sci_history Эрнест Лависс Альфред Рамбо Том 1. Время Наполеона. Часть первая. 1800-1815 ru fr Ольшевский А. А. kaiser09 FictionBook Editor Release 2.6 18 February 2011 kaiser09 AE779584-6DF4-405C-BD6A-00D44254BA92 1.0

Восьмитомник французских историков Лависса и Рамбо появился на свет в 1893-1901 гг., а в России последний раз издавался еще в 1938-1939 гг. Он отнюдь не устарел и выгодно отличается от отечественных книг подобного рода. Во-первых, это не «братская могила» с десятком авторов, занудно излагающих свои знания по тому или иному отдельно взятому вопросу, а вполне цельная книга, ориентированная на читателя. Во-вторых, авторы не стремятся компенсировать недостаток содержания надуманными схемами и общими теориями. Их стиль – описание событий, анализ побудительных мотивов, оценки. В-третьих, интересно познакомиться с французским взглядом на события XIX века, причем взглядом, сформированным еще в эпоху здравого смысла, до мировых войн, до диктатуры политкорректности. В раздаче приводится Второе дополненное и исправленное издание под редакцией академика (тогда профессора) Е. В. ТАРЛE.

Том 1. Время Наполеона. Часть первая. 1800-1815 ОГИЗ Москва 1938

ОТ РЕДАКТОРА

Из всех веков мировой истории, предшествовавших XX веку, XIX столетие занимает исключительное место. Именно в XIX веке развитие экономики и техники, точной науки и художественной литературы, музыкальных и изобразительных искусств пошло такими бурными, неслыханно быстрыми темпами, смена политических форм происходила так круто, революции и войны, изменившие облик всей государственной жизни и всех международных отношений на европейском континенте, а иногда и контуры границ, были так часты, как никогда до сих пор. Промышленная буржуазия в течение почти всего XIX столетия была преобладающей, ведущей частью буржуазного класса, и только в последней четверти столетия стал формироваться тот финансовый капитал, который окончательно сложился и укрепил свое господство в передовых капиталистических странах уже в XX столетии. XIX век подготовил все условия для перехода от старого капитализма к монополистическому капитализму, т. е. к высшей и последней стадии капитализма — к империализму.

Буржуазия в XIX веке вела борьбу разом на нескольких фронтах: 1) в первой половине XIX века в тех странах, где на пути ее развития стоял помещичье-дворянский класс, связанный в той или иной мере с былым феодальным землевладением, буржуазия вела с ним упорную борьбу и победила этот класс; 2) в тех странах, где к началу XIX века еще не было достигнуто государственное национальное объединение, буржуазия продолжала вести борьбу за это объединение. Создание крупных национальных государств, писал Энгельс, является единственным типом государственного устройства, нормальным для правящей европейской буржуазии. Потребности практического купца и промышленника настоятельно требовали устранения провинциального хлама (многообразие вексельного права, через каждые несколько миль новые условия занятия ремеслом, разнообразие местного законодательства, ограничение прав жительства, различные меры весов, разнообразие валют и т. д.), стеснявшего и ограничивающего торговые обороты. «Отсюда видно, что стремление к единому «отечеству» имело весьма материальную почву» (Энгельс, Роль насилия в истории, Партиздат, 1937, стр. 7), Войны, приведшие к образованию единой Италия (1848, 1859, 1860 и 1866 годы), к образованию Германской империи (1864, 1866, 1870–1871 годы), были проявлением этой «воли к объединению», охватившей прежде всего буржуазию названных стран. 3) Наконец, в течение всего XIX века, все обостряясь и обостряясь с каждым десятилетием, шла упорная борьба буржуазии за свое классовое господство против эксплуатируемых ею классов населения и прежде всего против промышленного пролетариата.

XIX век — век формирования рабочего класса, величайшей прогрессивной исторической силы нашей современности, призванной уничтожить паразитический капитализм и создать новый общественный строй — социализм, — за идеалы которого боролись и отдавали свою жизнь передовые люди XIX века.

Борьба пролетариата как класса со своими особыми, вполне осознанными экономическими и политическими целями определяет содержание всей истории XIX века. От первого пролетарского восстания в Лионе в ноябре 1831 года, от чартизма в Англии, через упорную. стачечную борьбу времен Луи-Филиппа к революционным боям 1848 года и от 1848 года к I Интернационалу и к Парижской Коммуне, затем от Парижской Коммуны к созданию профессиональных союзов и политических партий пролетариата и к первым годам II Интернационала — развертывается в разнообразных формах, с неодинаковой интенсивностью, с различными оттенками в отдельных странах эта упорная борьба пролетариата против буржуазии. В огне этой борьбы сгорали без остатка вое те политические «ценности», все те общечеловеческие блага, завоеванием которых так хвалилась в свое время буржуазия. Вывший «наиболее совершенным, передовым из буржуазных государств… тип парламентарной демократической республики…» (Ленин, Соч., т. XX, стр. 119) был выброшен буржуазией за борт без малейших колебаний, когда буржуазия сообразила после революции 1848 года, что ей более выгодно и безопасно заменить республику полусамодержавной империей Наполеона III. После революции 1848 года в Западной Европе буржуазия в массе своей перешла на сторону реакции и вступила в союз с бюрократами-монархистами, феодалами и церковью, владычестьо которых только что низвергла при помощи рабочего класса. Точно так же и по тем же соображениям германская и австрийская буржуазия примирялась очень быстро и охотно с установлением после 1848 года полуабсолютизма в Пруссии и возвращением полного абсолютизма в Австрии. Капиталистический класс всегда готов был там, где его господству грозила серьезная опасность, отречься от всяких «свобод» — даже от всех гражданских прав — в пользу такой диктатуры, которая обещала крутую, беспощадную расправу с революционным пролетариатом. Современный нам фашизм является наиболее зверской, наиболее бесстыдно гнусной, совсем неприкрыто варварской из всех форм буржуазной диктатуры, какие до сих пор успела занести на свои скрижали всемирная история. Никогда за весь XIX век капиталистический мир не чувствовал так своей обреченности и опасности своего положения, как в переживаемое нами время. И именно поэтому никогда в XIX веке, если не считать моментов особенно обострившейся. борьбы (как, например, во времена Парижской Коммуны), ни одна буржуазная диктатура не доходила до установления (притом на долгие годы) режима средневековых пыток, застенков, разнообразнейших издевательств над побежденным классом, до чего дошел и на чем (до поры до времени) утвердился современный фашизм. Далее читатель, изучающий культуру XIX века, заметит также, что в те моменты, когда буржуазия особенно остро чувствовала себя под угрозой со стороны революционного пролетариата, она и в области умственной жизни ударялась в крайнюю реакцию, забывала о своих вольтерианских традициях, о своем свободомыслии в области религиозных верований, о своем унаследованном от XVIII столетия философском скептицизме и бросалась вспять к церкви, к духовенству, ища союзников и защиты. «Наш враг не сельский священник, а социалистический школьный учитель!» — провозгласили напуганные громами революции 1848 года Тьер, Фаллу и другие представители некогда свободомыслящей буржуазии. Эта напуганность буржуазии, гнавшая ее на союз с клерикалами, не прошла до самого конца XIX столетия, когда популярнейший в то время (в девяностых годах) во Франции буржуазный беллетрист Поль Бурже и авторитетнейший тогда критик Фердинанд Брюнетьер провозгласили, что «наука обанкротилась» и что единственной опорой индивидуальной морали и общественного порядка может быть только религия.

Тем не менее и в данном случае за весь XIX век эта духовная реакция не осмелилась посягнуть на творцов естествознания, своими великими открытиями подкапывавших все основы религиозных суеверий. Дарвин, Лайель, Гексли, Менделеев, Сеченов, Гельмгольтц, Клод Бернар, Вертело, Мечников, Пастер делали свое великое дело. Только в наши дни озверелый фашизм и в этой области проявляет совсем паническую напуганность и стремится так или иначе погасить свет свободного научного исследования. При свете того, что сейчас творят Муссолини в Италии, Гитлеры, Геббельсы, Геринги и Розенберги в Германии, их усердные подражатели в Венгрии и других местах, становится ясно, что глава мировой духовной реакции папа Пий IX, который в 1864 году торжественно объявил «заблуждениями» все главные завоевания научной мысли человечества, в цастоящее время в фашистских странах нашел бы живой отклик и деятельную помощь в борьбе против этих «заблуждений» науки. Недаром нынешний Пий XI поспешил снять с муссолиниевской Италии проклятие, наложенное Пием IX на Италию конституционную в 1870 году!

Таким образом, мы видим, что уже в XIX веке намечалось в Европе и в области политической и в области духовной реакции многое, что пышным цветом расцвело только в наши дни. И это весьма понятно, потому что в конечном счете XIX век оказался преддверием к грядущей в мировом масштабе социалистической революции, и если звериная злоба современного фашизма вызвана страхом, то нужно признать, что все основания для этого страха бесспорно налицо. Во времена Маркса и Энгельса этот страх не мог быть, конечно, таким острым, таким паническим, таким постоянным, как во времена Ленина и Сталина.

XIX век был великой исторической школой борьбы рабочего класса, в процессе которой была выработана теория научного социализма, были выдвинуты формы экономической и политической организации пролетариата. В конце первой половины века появилось бессмертное учение Маркса— Энгельса, давшее ключ к пониманию всего прошлого и к предвидению будущего народов, идущих по пути капиталистического развития, «Манифест коммунистической партии» остался бы в истории европейской мысли навеки как одно из глубочайших проникновений в прошлое и прозрений в будущее, даже если бы его авторы не дали затем ряда гениальных исторических, экономических и философских работ по теории научного социализма. Существует теснейшая связь между «Манифестом коммунистической партии», «Капиталом» и целой серией работ и исследований Маркса и Энгельса по истории человечества, начиная с первобытного общества и кончая историей революционных движений 1848 года, государственного переворота 2 декабря, Крымской войны и Парижской Коммуны.

Научное творчество Маркса и Энгельса и их политическая деятельность наложили неизгладимую печать на умственную жизнь миллионов и миллионов людей и духовно мобилизовали целые поколения пролетариата и трудящихся на повторные штурмы угнетающего их эксплуататорского строя. Основание I Интернационала, вдохновляемого Марксом и Энгельсом при первых же шагах этой организации, явилось лишь яркой иллюстрацией к основной мысли «Манифеста», к идее объединения пролетариев для борьбы, в которой они должны сбросить с себя цепи и завоевать весь мир. Учение Маркса и Энгельса- не только осветило ярким светом всю историю и ближайшее будущее человечества, но оно оказалось и неиссякаемым источником моральной энергии для борющихся. Оно научило борцов за новый социальный строй понимать, что их поражения — явление временное, что опускать голову нет оснований, как бы ни был тяжел тот или иной постигший их удар. Когда 2 декабря 1851 года Луи-Наполеон Бонапарт задушил Вторую французскую республику, то этот разгром всех упований и всех революционных мечтаний, еще в 1848 году казавшихся такими близкими к осуществлению, поверг многих даже очень и очень сильных умом и духом мыслителей (вроде, например, Герцена) в совершенное уныние, им стало представляться, что дряхлый европейский мир осужден на распад и гибель, что уже навеки закрыты перспективы и пропала дорога, ведущая к лучшему будущему. А в это же самое время Маркс и Энгельс ни в малейшей степени, буквально ни на один день, не утрачивали ясности мысли и бодрости настроения и организовывали пролетариат на дальнейшие битвы.

И эту всегдашнюю бодрость духа творцы теории научного социализма не только сами почерпнули из своего учения, но и сумели вдохнуть ее в целые поколения бойцов, которые их учение восприняли.

Маркс в самые последние годы своей жизни с надеждой взирал на Россию и предвидел бурное развитие революционного движения на русской почве. За три года до смерти Маркс совместно с Энгельсом написал пророческие строки о революционном движении в России, которое «…после борьбы, — быть может, длительной и жестокой, — в конце концов должно неизбежно привести к созданию Российской Коммуны» (Маркс и Энгельс, Соч., т. XV, Стр. 552). Ни Маркс, ни Энгельс не дожили до великого пролетарского восстания и его торжества в России, но как хорошо они учат нас понимать, почему современную нам империалистическую буржуазию доводит до такого неслыханного озлобления и до такой паники именно тот факт, что на географическом месте царской России высится Советский Союз, что место «жандарма Европы» теперь занял друг и верный союзник эксплуатируемых на всем земном шаре!

Россия играла в XIX веке огромную роль в мировой политике. Начиная с периода наполеоновских войн, когда 1812 год положил начало долгой кровавой борьбе европейских народов против наполеоновского владычества, и кончая участием в китайских событиях 1899–1900 годов, Россия оказывала от начала до конца XIX века колоссальное влияние на судьбы человечества. Выступления царского правительства постоянно были направлены к удушению освободительных движений на Западе, и царской России суждено было в самом деле, по правильному определению основоположников революционного марксизма, играть роль «жандарма Европы». Правда, постепенно — сначала медленно, потом более ускоренным темпом, в России нарастали в течение XIX века враждебные царизму силы. От декабристов и Герцена до петрашевцев, от петрашевцев до Чернышевского, до революционеров 60-х и 70-х годов, от землевольцев и народовольцев до начала и распространения революционного марксизма, до молодого Ленина и его первых соратников в 90-х годах XIX века — борьба против самодержавия и эксплоа-таторского строя выдвигала бойцов за бойцами.

До конца XIX века самодержавие не было низвергнуто, по его былые основы, и социально-экономические и идеологические, оказались сильно расшатанными. «Жандарм Европы» уже должен был непрестанно думать о собственном спасении от гибели, а не о былых походах в Европу с целью спасения чужих «тронов и алтарей». Не за горами уже было то время, когда великий героизм русского народа, проявленный им во время всех войн XIX века, в которых участвовала Россия, должен был сказаться в вооруженной революционной борьбе против своих хищников и чужих интервентов.

Но не только в качестве «жандарма Европы» выступала Россия в XIX веке. Этот век был временем, когда русский народ властно занял одно из центральных, первенствующих мест в мировой культуре. «Древняя Греция дала Сократа, Аристотеля, Платона, Софокла, Эсхила, Фидия; Италия дала

Данте, Микель Анджело, Леонардо да Винчи; Франция — Вольтера, Руссо, Виктора Гюго; Германия — Гёте, Шиллера; Англия — Шекспира и Байрона; Россия пришла позже других, — потому что начала жить исторической жизнью позже других, — но она уже успела дать только за один XIX век Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского — четырех художественных титанов XIX столетия. Чего же нельзя ожидать от нее в будущем?» — так сказал в одной своей речи покойный видный французский публицист Марсель Самба. Мы знаем, что Россия в XIX веке дала миру не только этих «четырех титанов», но и целую галерею высоких талантов литературы, искусства и точной науки. Но Самба в своем кратком пересчете был намеренно очень скуп и, говоря о вечных вкладах отдельных стран в сокровищницу мировой культуры, останавливался, во-первых, почти только на гигантах литературы й искусства, а во-вторых, только на таких именно гигантах, которые, каждый в своей сфере, оказали могущественное влияние на все культурное человечество.

И по общему признанию XIX век был веком несравненного, все растущего мирового триумфа русской художественной литературы. Когда Проспер Мериме и первые переводчики открыли Европе Пушкина, когда Боденштедт «открыл» Лермонтова, когда знаменитый французский критик Сент-Бев заговорил о Гоголе, а Париж времен Второй империи бурными аплодисментами и несмолкаемым смехом встретил первое театральное представление «Ревизора», — то Есе это было лишь началом триумфального выступления великой русской литературы на мировой арене. Могущественное влияние прозы Тургенева на Флобера, Зола, Мопассана, Ауэрбаха, Шпильгагена тоже дало лишь первые намеки на то, чем суждено было стать к концу XIX века для Европы и Америки Льву Толстому и Достоевскому. Критики и беллетристы Запада единогласно признают, что после появления «Войны и мира», «Анны Карениной», «Воскресения», после «Преступления и наказания», «Записок из мертвого дома», «Карамазовых» требования к художественной литературе так неслыханно возросли, что стало просто невозможным писать «по-старине», и все читающее человечество почувствовало, что в словесном творчестве, в художественном психологическом анализе сделан новый огромный шаг по тому пути, который только начали прокладывать в начале и в середине XIX века такие большие художники, как Бальзак, Стендаль и Флобер, Диккенс и Теккерей. Великие русские творцы, чем больше их узнавали к концу XIX столетия, тем более и более могущественно влияли на все литературы Запада, и это могучее русское влияние XIX век полностью завещал XX веку. «После Шекспира свет не знал еще никогда в области художественного творчества такой всемирной славы, как слава Льва Толстого», — писали английские журналы, когда умер Толстой. «На Западе в художественной литературе по прежнему царит Достоевский», — правильно констатировал в 1926 году покойный Луначарский в одной из своих публичных лекций, сходясь в этом утверждении буквально со всеми ведущими критиками Англии, Франции, Германии, Скандинавских стран. «Русские Диоскуры XIX века, два великана художественного творчества», — так были названы эти два русских гения, Толстой и Достоевский, с трибуны парижской Сорбонны, обыкновенно такой скупой на похвалы иностранцам. XIX столетие дало миру таких великих мыслителей — революционных демократов, как Бэлинский, Добролюбов и Чернышевский.

Но если в области словесного творчества русский народ занял в XIX веке совсем исключительное, ни с кем несравнимое, непререкаемое первое место, то одно из первых мест он занял и в области живописи, выдвинув Сурикова, Репина, Верещагина, Серова, и в музыке, выдвинув Глинку, Мусоргского, Римского-Корсакова, Даргомыжского, Рахманинова, Чайковского, и в точной науке, дав величайшего математического гения «Эвклиду равного» Лобачевского, химика Менделеева, физика Лебедева, о котором великий Томсон (лорд Кельвин) заявил: «Лебедев заставил меня сдаться своими опытами», палеонтолога В. Ковалевского, о котором Дарвин сказал, что историю палеонтологической науки нужно делить на два периода: до Ковалевского и после Ковалевского. Русский читатель «Истории XIX века» никогда не должен забывать, что этот век именно и был временем, когда впервые обозначилось и ярко проявилось мировое значение русского народа, когда впервые русский народ дал понять, какие великие возможности и интеллектуальные и моральные силы таятся в нем и на какие новые пути он может перейти сам и в будущем повести за собою человечество.

* * *

Большое дело в области расширения и углубления исторических знаний в широкой массе советских читателей делает Огиз-Соцэкгиз, выпуская в свет восемь томов известного коллективного труда по истории XIX века, вышедшего под редакцией Лависса и Рамбо. Собственно, из всех больших европейских изданий, подводящих общие итоги результатам исторических исследований по истории XIX века, с трудом Лависса и Рамбо может быть сопоставлена по научной основательности одна только «Кембриджская новая история» («Cambridge modern history»), редакторы которой отвели пять томов (VII, IX, X, XI и XII) своей коллекции истории XIX века. Но Кембриджская история рассчитана больше на специалиста, чем на массового читателя, — и по своему объему, и по очень сухому изложению, и по характеру содержания, и по типу огромнейших библиографических приложений. Английское издание пригодно не столько для систематического чтения, сколько для наведения нужных справок при научно-исследовательской работе.

Совсем другое дело Лависс и Рамбо. Они дают не только живое, связное, литературно исполненное изложение всей громадной массы сложнейших политических событий XIX столетия во всех странах Европы, но и очень содержательную, при всей своей краткости, характеристику таких явлений мировой культуры, как литература, музыка, живопись, скульптура, архитектура, развитие научных знаний (математики, механики, астрономии, физики, химии, зоологии, физиологии, медицины и т. д.). Широта кругозора — совсем исключительная, и это одно делает русское издание Ларисса и Рамбо драгоценным подарком для нашей новой, огромной советской интеллигенции. Эти восемь томов дадут читателю ясное, отчетливое представление о таких именах и событиях, беглое, случайное упоминание о которых он встречает чуть не ежедневно в газетах и журналах, но справиться о которых ему бывает далеко не всегда удобно и возможно.

Но этими главами о литературе, об изобразительном искусстве, о науке не ограничивается полнота и разносторонность коллективного труда Лависса и Рамбо. Мы находим здесь специальные главы, посвященные истории таких стран, которые обыкновенно обходятся полным молчанием в общих трудах подобного типа: Швейцарии, Швеции, Норвегии, Голландии, Дании, Бельгии, Австрии, Испании, романских стран Южной и Центральной Америки, Индостана, Персии, Афганистана, Турции, Китая, Японии, Кореи, доминионов и значительных колоний европейских стран, вроде Австралии, Канады, Индии, Южной Африки, Египта, Индо-Китая, Алжира и т. д. История всех этих стран изложена кратко, но точно и очень содержательно. И изложена так, что эти главы можно с интересом читать страницу за страницей подряд, не отрываясь, а не только искать в них нужные фактические справки.

Нечего и говорить, что подобающее место отведено Соединенным Штатам.

При этом Лависс и Рамбо не совершили той капитальной ошибки, которая так портит «Кембриджскую новую историю»: английские редакторы выделили Соединенные Штаты в XIX веке в особый (седьмой) том, за которым идет восьмой, посвященный французской революции, а уж только с девятого начинается история Европы в XIX веке, но там уже, конечно, о Соединенных Штатах не говорится ничего. Получается то самое нарушение хронологической последовательности и несоответствие между синхронистическими фактами, что так портит всегда всякую историческую книгу и на что так справедливо указали в свое время товарищи Сталин, Киров, Жданов р своем памятном выступлении. Здесь, у Лависса и Рамбо, Соединенные Штаты поставлены на свое место, и их история переплетается, где должно, с историей европейских стран. Читатель не будет вынужден, знакомясь, например, с историей гражданской войны между Южными и Северными Штатами 1860–1865 годов, недоумевать, почему Англия и Франция заняли в это время такую, а не иную позицию, тогда как тот читатель, который знакомится с историей этой войны по Кембриджской коллекции, обязан будет для ответа на данный вопрос отложить в сторону седьмой том и искать удовлетворения своей любознательности в девятом томе.

Нарушение Хронологической связанности при изложении почти всегда вредит книге, и вот почему, например, в предшествующих русских изданиях Лависса и Рамбо совершенно напрасно была выделена вся часть изложения, посвященная истории России. Ни пропускать вовсе эту часть, как сделал в свое время Гранат, ни выносить ее в особый, дополнительный девятый том, как предполагалось в издании Соцэкгиза (1937), не было и нет никаких оснований.

О совсем неосновательном опущении русской истории в издании Граната нечего и говорить: читатель лишался глав, отсутствие которых нарушало полноту изложения. Но и прием, допущенный в издании 1937 года, тоже никак не может быть назван методологически правильным: мы повторяем мысль классиков марксизма-ленинизма о том, что царизм был «жандармом Европы», и мы же выводим этого жандарма за скобки, удаляем его прочь из истории Европы, на которую он так сильно и долго влиял. Допускать этого ни в каком случае нельзя.

Новое русское издание этого монументального труда восполняет ряд пропусков, допущенных в предыдущем издании.

Эти пропуски вредят плавности изложения и законченности содержания, а между тем ничем не могли быть сколько-нибудь основательно мотивированы.

Советский читатель 1938 года совсем не походит на читателя первых лет революции. Нынешний наш читатель, особенно тот, на которого рассчитано русское издание восьмитомника Лависса и Рамбо, вполне научился разбираться в предлагаемом ему материале. Он отлично поймет, что людей, близких нам по историческому и социально-политическому мировоззрению, среди сотрудников Лависса и Рамбо нет, если не считать Ромэна Роллана.

К счастью, Лависс и Рамбо и их сотрудники очень нечасто отваживаются воспарять ввысь и философствовать, а довольствуются живым, связным, конкретным изложением событий в их хронологической и непосредственно причинной связи. Нужно, с другой стороны, отдать им справедливость: и редакторы и авторы по мере сил стараются быть «объективными» и воздерживаются от полемических выпадов против неугодных им деятелей, партий, течений общественной мысли.

Составлялся этот коллективный труд до мировой войны и до пролетарской революции, и инстинкт классового самосохранения еще не оказывал такого кричаще явного и могущественного воздействия на буржуазную историографию, какое он оказывает в настоящее время. История церкви, например, излагается еще в духе традиционного буржуазно-вольтерианского свободомыслия, и тут нет и признаков того нарочитого, сознательно притворяющегося злобного ханжества, какое напускают на себя из ненависти и страха перед социализмом и коммунизмом такие пользующиеся шумным успехом нынешние фальсификаторы истории, как Луи Бертран или Гаксотт, или Мариюс Андре и т. д. Великие заслуги французской революции вполне признаются и отмечаются, в частности, также и там, где излагается история точных наук и организации научного преподавания. О деспотизме и необузданном, неистовом разгуле наполеоновского властолюбия и всегдашней его готовности к кровавым погромам и похождениям говорится с удивительным в подобном случае для французов беспристрастием. Переворот 2 декабря Луи Бонапарта определенно именуется беззаконием. Отмечается варварство усмирения побежденных рабочих в июне 1848 года. Даже при изложении истории Парижской Коммуны, — о чем вообще я буду говорить, когда перейду к недостаткам и неудачным страницам книги, — все-таки с определенным порицанием говорится о лютой репрессии, проведенной версальцами, о расстрелах без суда, о позорном (замалчиваемом большинством буржуазных историков) требовании, предъявленном Жюлем Фавром к иностранным правительствам, чтобы они выдавали бежавших из Франции коммунаров. Вообще у Лависса и Рамбо и их сотрудников нет и в помине того азартного, злобно-полемического тона, какой стал таким обычным в буржуазной исторической литературе за последние двадцать лет, не говоря уже, конечно, о тех фашистских памфлетах и пасквилях, которые выдаются за историю в нынешней Германии, Италии, Польше, Венгрии, Румынии. Спокойствие, деловитость, научная сдержанность тона и осмотрительность в выражениях составляют характерную особенность этого коллективного труда.

Одним из больших достоинств труда Лависса и Рамбо нужно признать также искусный и настойчиво проведенный показ тесной связанности между внутренней и внешней политикой каждой страны на любом этапе ее истории. Особенно наглядно и удачно это сделано на кратких, но очень содержательных страницах, посвященных державам Балканского полуострова — Сербии, Болгарии, Греции, Румынии. Советский читатель привык, что об этих странах ему вообще ровно ничего не рассказывается в общих книгах, посвященных XIX веку, а тут, у Лависса и Рамбо, он не только ознакомится с их положением, но и ясно уразумеет ту роль, которую этим странам суждено было сыграть в истории международных отношений XIX века, а это тем более интересно и существенно, что в настоящее время балканским странам угрожает агрессия со стороны германского и итальянского фашизма. Нечего и говорить, что тот же принцип показа тесной связанности внутренней политики с внешней проводится неуклонно и в изложении истории Англии, Франции, Германии.

К числу частных достоинств труда Лависса и Рамбо современный читатель, конечно, причислит очень обстоятельные, содержащие обильный фактический материал и очень хорошо изложенные главы, относящиеся к двум странам, от которых тоже другие коллективные общие труды отделываются наскоро несколькими страницами, если не строчками: мы имеем в виду Австрию и Испанию. Историю Австрии написал Луи Эйзенман, известный знаток истории «Центральной Европы», а история германской и австрийской революции 1848 года принадлежит перу учителя Луи Эйзенмана, первоклассного знатока- истории австрийских земель, Эрнеста Дени,

Сложная, очень запутанная и вместе с тем полная такого захватывающего интереса для современного читателя история Испании и всех испанских долголетних восстаний и революций, начиная с восстания против Наполеона, изложена так ясно, отчетливо и занимательно, что эти страницы бесспорно принадлежат к лучшим в коллективном труде Лависса и Рамбо, Очень удалась авторам история таких стран, как Бельгия, Голландия, Швеция, о которых либо ровно ничего, либо очень мало говорится даже в самых больших трудах по истории XIX века. В борьбе за новый передел мира, в начавшемся новом туре империалистических войн, организованных фашистскими странами при попустительстве Англии, вопрос о таких государствах, как Чехословакия, Бельгия, Голландия, Дания и т. д., в международных отношениях ближайших лет будет играть немалую роль. Советский читатель, интересующийся историей этих стран, найдет у Лависса и Рамбо ряд ценных фактических сведений. Как уже сказано, авторы стараются избежать упрека именно в национальных пристрастиях, и следует признать, что в подавляющем большинстве случаев, хотя и не везде, им это удается. Читатель не найдет здесь и признака того шовинистического угара, который так портит иной раз даже и ценные по своим материалам работы французских буржуазных историков. Достаточно взглянуть, например, на первые два тома, посвященные Наполеону и его времени. На 18 брюмера автор смотрит как на насилие их беззаконие, и притом «не оправдывавшееся никакой серьезной опасностью, ни внутренней, ни внешней». Это полное отсутствие восторженных славословий по адресу Наполеона — бесспорное достоинство страниц, посвященных 18 брюмера, хотя, как читатель увидит в своем месте, редакция расходится с французским автором в общей оценке исторического значения брюмерского переворота.

Мы не находим тут и упорного стремления, свойственного даже таким выдающимся историкам, как Сорель, Вандаль и. вся их школа, доказать вопреки рассудку и очевидности, что Наполеон вовсе не был агрессором, а его «вынуждали» европейские державы воевать без конца. Труд Лависса и Рамбо решительно отвергает эту точку зрения. «Возможность новой войны радовала Бонапарта. Война была для него личной потребностью, и он считал себя призванным воевать почти беспрерывно».

Мы находим тут и очень четкое противопоставление войск, революционных — наполеоновской армии, противопоставление, являющееся прямой иллюстрацией к известной мысли.

Ленина о превращении революционных войн в захватнические войны Наполеона. «Во время нашествия 1792 и 1793 годов, — читаем мы у Лависса и Рамбо, — армия, политически еще ничем не запятнанная, являлась в глазах народа как бы славным и непорочным символом Франции. В период Империи она принадлежит одному человеку, она ревностно исполняет все его предначертания и помимо согласия народа способствует поддержанию долгой смуты в Европе. Наполеон живет лишь войной и для войны».

Восстание Испании против Наполеона описывается с явным сочувствием к народу, восставшему против насильника, и с возмущением против грабительской агрессии Наполеона.

Развод Наполеона с Жозефиной характеризуется так: «Чтобы прикрыть все эти беззакония, Наполеон заставил Сенат санкционировать его развод особым указом, а так как Сенат не располагал ни судебной, ни законодательной властью, то и самое его вмешательство в это дело было беззаконием».

Еще легче, конечно, авторам, участвовавшим в составлении этих восьми томов, сохранить беспристрастие, когда они говорят о событиях и лицах, меньше затрагивающих «патриотическую» струну во французах, чем наполеоновская эпопея. Так, провокационное поведение французского правительства в 1870 году отмечено точно, и тон герцога Граммона, французского министра иностранных дел, в его речи 6 июля 1870 года назван «нелепо вызывающим». Очень беспристрастно описана геройская оборона русских в Севастополе в 1854–1855 годах.

Следует, кстати, отметить еще одну черту, очень выгодно отличающую труд Лависса и Рамбо от других подобных изданий: редакторы и отдельные авторы с серьезным вниманием относятся к истории военных действий, и читатель этого труда найдет здесь не те голые и ровно ничего не говорящие схемы и шаблонные характеристики, которыми так часто отделываются историки, но толковый, живой, ясный рассказ о битвах, об осадах, о стратегических (и даже тактических) маневрах. Наполеоновские войны, колониальные войны, Крымская война, франко-германская война 1870–1871 годов описаны очень полно и хорошо, им отведено подобающее место. Советский читатель, который, изучая и историю и современную политику, никогда не должен забывать — да никогда л не может забыть — слов И. В. Сталина о том окружении, в котором теперь мы живем, весьма естественно проявляет самый живой интерес к тому, как в недавнем прошлом подготовлялись и начинались войны, и к тому, как они велись, и к тому, какие причины приводили одни державы к победе, другие — к поражению. Розовая водица буржуазного пацифизма никого в нашу великую и грозную эпоху уже не удовлетворит, и наш советский читатель только пожмет плечами с досадливым недоумением и насмешкой, если начать ему проповедовать теорию покойной пропагандистки пацифизма Берты Зуттнер о том, что «историкам не следует описывать войны, а нужно поскорее стараться совсем о них забыть». Эта политика страуса, прячущего голову под крыло и думающего, что не видеть опасности — значит избавиться от опасности, — эта политика, свойственная либеральной буржуазии предвоенного периода, нисколько не пленила Лависса и Рамбо и их сотрудников. И их труд дает немало страниц по истории войн, которые советская молодежь прочтет, конечно, с жадным интересом. Особенно хорошо изложена война 1870–1871 годов. Автор этой главы Артюр Шюкэ приводит, между прочим, свидетельство генерала Федэрба, вполне подтверждающее отзыв Маркса и Энгельса о предательском поведении французской буржуазии перед лицом вторгшегося врага. Шюкэ пишет: «Федэрб свидетельствовал, что, вторгнись неприятель во Фландрию, всякий комендант крепости, который захотел бы обороняться до последней крайности, встретил бы сопротивление со стороны буржуазии, национальной гвардии и» мобилизованных».

Крайне содержательны последние два тома, посвященные «концу века» (1870–1900). Тут особенно полезной для советского читателя окажется статья об Италии, о которой на русском языке имеется так мало книг. Очень доказательно характеризуется всегдашняя нелепость, искусственность и вредоносность для интересов Италии «союза» с Германией, причем цитируются слова итальянского министра иностранных дел Робиланта, сказанные им по поводу уже четвертый год существовавшего тогда (1886) союза Италии с Германией: «Положительно, Италия утомлена этим бесплодным союзом, и я слишком глубоко чувствую, что он всегда будет бесполезен для нас». Вообще следует заметить, что умение редакторов и авторов приводить в их кратких очерках всегда очень кстати подлинные цитаты из документов необыкновенно оживляет изложение, не говоря уже о том, насколько эта манера цитировать первоисточники повышает научную ценность всего труда.

Одним из больших качеств труда Лависса и Рамбо является удивительное по ясности, точности и вместе с тем немногословности изложение истории сложнейших дипломатических конфликтов и «вопросов», имевших в истории XIX века огромное значение, и развитие которых так сказалось и продолжает сказываться и в XX веке. Тут прежде всего следует назвать «восточный» (турецкий) вопрос, балканские дела, вопрос о Конго и вообще вопрос о разделе африканского континента. Об этих вопросах и конфликтах и об их истории постоянно и очень настойчиво вспоминается и в общих трудах, и в монографиях, и в книгах, и в журналах, и даже в газетах, часто делаются при этом беглые намеки, а что означают эти намеки, в чем заключались главные черты развития этих сложнейших явлений, — читатель далеко не всегда знает и не всегда может даже сообразить, где ему искать нужные справки и сведения. У Лависса и Рамбо все это рассказано кратко, логически связно, живо и толково.

К числу недостатков восьмитомника Лависса и Рамбо относится прежде всего недостаточно глубокая и совершенно неправильная трактовка колониальной политики европейских держав. Правда, и тут редакторы и сотрудники воздерживаются от того откровенного тона сочувствия европейским хищникам и захватчикам, от того явного высокомерия и пренебрежения, которые так свойственны подавляющему большинству буржуазных историков, когда они пишут о «колониальных народах», т. е., иначе говоря, о народах, сделавшихся жертвой захватчиков. Лависс и Рамбо и их сотрудника и тут стараются соблюсти объективный взгляд. Но далеко не всегда это им удается. Особенно ясно проступает положительное отношение авторов к «успехам» колониальной агрессии там, где речь идет именно о французских захватах. Говоря, например, об опустошительной войне, которую повел генерал Вюжо против героя национального сопротивления арабов. Абд-эль-Кадера, автор этой главы (т. IV, гл. X) явно сочувствует Бюжо и похваливает его за «правильный» способ ведения войны, а герцога Омальского за молодецкое изрубление защитников ставки Абд-эль-Кадера прц взятии «смалы». И дальше, говоря о судьбах Алжира уже при Наполеоне III автор распространяется о «благодетельном влиянии цивилизации». Более справедливы отзывы авторов, когда они пишут не о французских, а об английских колониях. В статье об Индии, например, отмечаются и жестокость английских завоевателей и ужасающие постоянные голодовки нищенствующего населения. Но и тут, на страницах, посвященных восстанию сипаев, автор этой главы, следуя прочной английской историографической традиции, вместо того чтобы дать развернутую картину вопиющих безобразий и насилий английской Ост-Индской компании, останавливается на внешнем, случайном предлоге, вызвавшем первый взрыв, и по шаблону говорит о знаменитом сале, которым сипаев заставили смазывать ружья, чем, мол, возбудили их фанатическое чувство, и т. д. Правда, даются вскользь и другие указания на причины недовольства, но все-таки не очень ясно. Разумеется, и речи нет о том углубленном анализе положения Индии, который позволил Марксу еще за четыре года до восстания предвидеть его неизбежность. О неистовых жестокостях голландской колонизации Явы и других островов Индонезии не сказано ничего, хотя о внешних событиях, связанных с голландским захватом, дан довольно обстоятельный очерк.

Вообще же недостатком коллективного труда Лависса и Рамбо следует признать отсутствие серьезного интереса к участию «колониальных» народов, их роли в мировом историческом процессе. Авторы толково и обстоятельно следят за колониальной политикой европейских держав, но не за теми последствиями, которые проистекали из этой политики для пародов земного шара, подпадающих постепенно под власть европейского и американского капитала. В связи с этим должно отметить и отсутствие в соответствующем месте сколько-нибудь удовлетворительной общей характеристики положения негров в Северной Америке накануне начала гражданской войны 1861–1865 годов, а также во время и после этой войны, тогда как борьба партий и военные действия, связанные с эмансипацией негров, рассказаны очень хорошо, очень полно и живо. Точно так же читатель почти ничего не узнает о положении туземного населения в Индокитае во время завоевания его французами и в период, следовавший за этим завоеванием.

Главы о Китае производят двойственное впечатление. С одной стороны, Лависс и Рамбо первые в европейской общей историографии — это нужно поставить им в очень большую заслугу — посвятили Китаю в разных томах своей коллекции хронологически последовательные и очень дельные, написанные специалистами очерки, дающие в общем отчетливую характеристику событий китайской истории в ХIХ веке. Советский читатель, которому, естественно, так часто теперь хочется почитать о народе, упорно борющемся сейчас против истинно разбойничьей японской агрессии, найдет в труде Лависса и Рамбо достаточно надежного материала для исторических сближений и размышлений. Это очень большое достоинство данного труда. Но, с другой стороны, и тут авторы слишком чутко относятся к тому, что «положение иностранцев в Китае сделалось невыносимым и совершенно не соответствовало степени развития цивилизации, достигнутой в середине XIX века», и недостаточно подчеркивают, что ведь и положение китайцев становилось «совершенно невыносимым» именно вследствие насилий и захватов европейцев и японцев. Вопиющая по гнусности мотива война англичан с китайцами, начатая в 1840 году с целью насильственно навязать Китаю покупку привозимого из Индии опиума, излагается автором с эпическим спокойствием и без единого слова осуждения. Карательная экспедиция французов и англичан против Китая в 1860 году, окончившаяся взятием Пекина я разграблением как города, так и Летнего дворца, в конце концов сожженного дотла, описывается тоже больше с точки зрения воинских «подвигов» европейских войск, чем с точки зрения ущерба и переживаний китайского народа.

Гораздо меньше сказывается этот недостаток внимания к «нехристианским народам» в обстоятельных, — содержательных и очень хорошо с внешней стороны написанных главах, касающихся Турции с Египтом и Аравией. Тут чувствуется, что народы этих стран интересуют автора сами по себе, даже без всякого отношения к тем или иным европейским влияниям и европейским интригам. Читатель найдет здесь много фактов, о которых понятия не имеют составители других общих трудов по истории XIX века.

В упрек авторам можно поставить зато слишком уж беглое изложение событий, относящихся к Персии (Иран). При соблюдении масштаба, принятого относительно Турции, следовало бы Персии посвятить по крайней мере в три раза больше места, чем ей отвели здесь Лависс и Рамбо.

Ценность главы «Раздел Африки», дающей при всей сжатости изложения обильный и важный фактический материал, понижается опять-таки тем, что автор (известный знаток «Черного материка» Робер де Сент-Эймур) почти ничего не говорит о туземцах Конго и других африканских стран, о которых, однако, уже имеются (и давно имеются) интересные не только этнографические, но и исторические данные. Это тем более жаль, что по существу дела автор подкрепляет конкретными данными тезис Ленина о том, что к концу XIX столетия кончился период раздела земного шара между капиталистическими державами и наступило время передела, т. е. насильственных покушений одних соперников урвать у других их добычу. Вот что говорит Сент-Эймур: «Все материки были заняты, оставалась одна лишь Африка, и вот все европейские державы набросились на нее, и для этого материка, бывшего до сих пор в пренебрежении, внезапно наступил период раздела. По торопливой жадности соперников это соревнование напоминало растерзание добычи собаками. Не прошло и двадцати лет, как почти вся Африка была разобрана; теперь, если совладельцы захотят расширить свои владения, они смогут сделать это лишь за счет слабейших между ними, и, судя по некоторым предварительным признакам, этот новый период истории не очень далек». Эту совершенно правильную мысль так кстати было бы дополнить фактами, касающимися крупного ухудшения положения туземцев в этот начинающийся период передела. Но этих-то фактов о туземцах «Черного материка» мы и не находим.

Эта односторонность, узость кругозора при описании исторических событий, характеризующих колониальную политику, связана с тем главным недостатком труда Лависса и Рамбо, каким является скудость фактов, относящихся вообще как к экономике, так и к социальной борьбе, к истории основных классов капиталистического общества в XIX веке. Дело не только в том, что грандиозный переворот в исторической науке, связанный с именами Маркса и Энгельса, почти вовсе не отразился в разбираемом коллективном труде во всем своем значении. Никто и не требует и не может ждать от сановника Третьей французской республики Альфреда Рамбо и от фактического руководителя высшего исторического преподавания во Франции Эрнеста Лависса, чтобы они были очень близки к социально-политическим взглядам хотя бы их ближайшего сотрудника Ромэна Роллана. В труде Лависса и Рамбо мы, правда, находим главу, посвященную экономике Франции, но, во-первых, и эта глава слишком недостаточна, а во-вторых, об экономике других стран не говорится ничего-. Следует заметить, что редакторы не только в этом случае, но и в других случаях разрубили гордиев узел упрощенным способом, а именно путем изъятия той или иной темы: например, давая очерк истории изобразительных искусств и музыки во всех странах Европы, они почему-то систематическую историю литературы дают исключительно для одной Франции, довольствуясь для других стран лишь очень беглыми упоминаниями.

Слабый интерес редакторов к экономике, конечно, сказался наиболее вредно и больше всего при описании узловых событий истории классовой борьбы. Страницы, посвященные, например, июньским дням 1848 года или Парижской Коммуне 1871 года, не принадлежат к числу украшений восьмитомника Лависса и Рамбо. Конечно, как уже было отмечено, редакторы и авторы стараются проявить «объективность». Читатель не найдет на этих страницах и сколько-нибудь углубленного анализа тех социально-экономических условий, которые породили огромные движения эксплуатируемых против эксплуататоров. Да и нельзя о Коммуне и ее причинах сказать сколько-нибудь обстоятельно и отметить хотя бы самое главное, посвящая этому событию несколько беглых страниц. Следует заметить, что обойден молчанием и I Интернационал и начало II Интернационала, которое, однако, должно уже было бы хронологически войти в восьмой том. Правда, к счастью, у нас в СССР существует вполне доступная читателю русская и переводная литература и о Коммуне, и о июньских днях, и о I и II Интернационалах, которая прекрасно возместит все эти пропуски.

Новейшее французское издание Лависса и Рамбо, вышедшее в 1925 и следующих годах, в общем считается с приобретениями и открытиями исторической науки, сделанными до 1925 года, хотя и не всегда. Конечно, научная литература 1925–1938 годов кое-что прибавила к тому огромному багажу фактических знаний, которыми располагали авторы и редакторы последнего французского издания. Постараемся в самых кратких словах коснуться хотя бы некоторых мест коллективного труда Лависса и Рамбо, знакомство с которым особенно рекомендуется читателю пополнить самостоятельным чтением. Начать с того вопроса, по которому и до 1925 года существовала огромная литература, оставшаяся вне поля зрения редакторов. История рабочего класса, история I Интернационала, история II Интернационала, история утопического и научного социализма и все сопредельные темы — все это, конечно, так мало и так поверхностно затронуто у Лависса и Рамбо, что совершенно необходимо обратиться к самостоятельному чтению. Авторы и редакторы игнорируют всю огромную литературу по этим вопросам. Наконец, вне поля зрения редакторов и авторов остались произведения основоположников революционного марксизма. Огромный материал, заключающийся в трудах классиков марксизма, материалистическое мировоззрение и острота их мысли оказались недоступными той группе либеральных историков, которых, объединяет «История XIX века». Следовательно, новый этап в исторической науке, открытый «Манифестом коммунистической партии» Маркса и Энгельса, продолженный ими во всех последующих трудах и развитый в эпоху империализма Лениным и Сталиным, не нашел себе места у Лависса и Рамбо. Труды классиков марксизма-ленинизма оплодотворили науку, они дают возможность вскрыть многие сокровенные тайны исторических явлений.

Нечего и говорить, что вне поля зрения редакторов и авторов французского издания осталась, конечно, и вся огромная документация, выпущенная в свет советским правительством и до и после 1926 года. А в этой документации немало драгоценных данных по истории как внутренней, так и внешней политики России и Европы в XIX веке. Но тут читателю помогут ориентироваться как наши примечания к главам, касающимся России, так и приложенный к нашему изданию очерк революционного движения в России в XIX веке.

Отметим немногие примеры некоторой «отсталости» труда Лависса и Рамбо, вызванной и обилием новой документации и ростом монографической литературы, вышедшей уже за последние 12–13 лет, т. е. после появления новейшего издания Лависса и Рамбо.

По наполеоновской Европе и по времени Реставрации за годы, прошедшие после появления последнего французского издания, появились последние два тома труда Дрио «Napoleon et Еuгоре» (1927), труды Анри Сэ «Esquisse d'une histoire economique et sociale de la Prance depuis les origines jusqu'a la guerre mondiale» (1929), Дешана «Sur la legende de Napoleon» (1931), последние пять томов исследования Кирхейзена «Napoleon I», моя работа, подводящая итог исследованиям об этом времени (Е. В. Тарле, Наполеон, Соцэкгиз, 1938). Появилось в 1928 году мое исследование об экономике Италии при Наполеоне «Le blocus continental en Italie». Вышли за эти годы вновь найденные письма Наполеона к Марии-Луизе («Lettres inedites de Napoleon I к Marie-Louise»), три тома «Memoires» королевы Гортензии (1926–1927) и целый ряд книг, указания на которые читатель найдет в библиографических приложениях.

Теперь Лависс и Рамбо едва ли оставили бы в неприкосновенности свой отзыв о 18 брюмера, слишком розовую характеристику положения Италии при Наполеоне, слишком одностороннее воззрение на 1812 год и на обстоятельства падения Империи. Наука внесла за эти последние годы также поправки в концепцию Лависса и Рамбо о церковной политике Наполеона. Монографии Латрейля «Napoleon et le Saint-Siege» и «Le catechisme de 1806», вышедшие в последние два года, вносят значительные поправки в соответствующее изложение Лависса и Рамбо: строжайше утилитарное воззрение Наполеона на церковь, фактическое ее использование в чисто полицейских и пропагандистских целях может теперь считаться не только вполне доказанным, но и должно быть признано богато иллюстрированным конкретными фактами. Объединительный процесс, приведший к созданию Германской империи в 1871 году, и вся история «бисмарковской Германии» освещены в настоящее время публикациями, вышедшими и до и после появления последнего французского издания Лависса и Рамбо, гораздо обстоятельнее и имение поэтому правильнее, чем у Лависса и Рамбо. Новейших публикаций редакторы и авторы естественно не могли знать, а с некоторыми из вышедших до 1925 года они недостаточно считались. Они не могли, прежде всего, использовать ряд томов огромной германской публикации документов «Die grosse Politik der europaischen Kabinette», а также французских публикаций, предпринятых после мировой войны французским правительством и уже давших ценнейший материал. Эти и другие документы заставляют гораздо глубже всматриваться в историю подготовки и проведения Бисмарком тех войн, которые привели к созданию Германской империи и к ее успехам после 1871 года. Механика провоцирования войн германской дипломатией вскрыта теперь с несравненно' большей глубиной и основательностью, чем это сделано у Лависса и Рамбо. Фейт-Валентин и другие исследователи новейшей истории Германии уже могли осветить ряд вопросов^ оставшихся в тени в то время, когда составлялся труд Лависса и Рамбо. У новейших исследователей уже нет и слишком положительной, почти хвалебной характеристики внутренней политики бисмарковской и вильгельмовской Германии. Точна так же шагнула наука вперед и в деле разработки некоторых вопросов истории Франции. Появились специальные монографии о буланжизме, о Панаме, о деле Дрейфуса.

Лависс и Рамбо не дают по истории Соединенных Штатов, той отчетливой картины, которую могли бы дать, если бы знали, например, вышедшую в 1929 году капитальную работу Кларка по истории мануфактурной промышленности в Соединенных Штатах Америки (Clarke, History of the manufactures in the U. S. A. I860—1914, Washington) или Кэрмэна (Carman, Social and economic history of the U. S. А., первые два тома).

Вся ранняя история Соединенных Штатов и причины гражданской войны получили бы у Лависса и Рамбо более реальное и отчетливое освещение, и экономические причины описываемых явлений стали бы гораздо яснее читателю^

Вообще именно в последние годы (1930–1938) экономическая история XIX века разрабатывается на Западе гораздо усерднее, чем это имело место до войны и во время войны. Лависс и Рамбо (точнее, авторы, работавшие по подготовке их нового французского издания) не могли воспользоваться интереснейшим материалом, собранным Порьиром (Puryear-, International Economics and Diplomacy in the Near East, 1834–1853, London, 1935), много дающим для понимания экономических причин Крымской войны. Немало пришлось бы пересмотреть редакторам и авторам и вообще по ряду вопросов британской внешней политики, если бы они могли знать издания Гуча и Темперлея или книгу Алэви (Halevy, Histoire politique du peuple anglais au XIX sificle, четыре тома).

Теснейшая связь между агрессивностью британской внешней политики в XIX веке и растущими с каждым десятилетием планами и потребностями английского экспорта была, бы читателю яснее представлена, чем это сделано в труде Лависса и Рамбо. И тогда шовинизм Пальмерстона, о котором столько говорится, получил бы реальное объяснение.

При свете новейшей литературы и документации слишком положительной и даже отчасти слащавой является и характеристика роли и личности Виктора-Эммануила, первого короля воссоединенной Италии, и его министра, «великого политика» Кавура. Все, что мы теперь знаем, — хотя бы из документов, касающихся переговоров Кавура с Наполеоном III до и после Крымской войны, до и после покушения Орсини, перед войной и после войны 1859 года, — подтверждает не воззрение французского автора, а скорее взгляд нашего Добролюбова, который в своей статье (1861) «Жизнь и смерть графа Камилло Бензо Кавура» с истинно гениальной проницательностью, не располагая еще никакими документами, дал точный и яркий портрет этого тонкого и пронырливого политика, о котором метко было сказано, что он принадлежит к тем умеренным либералам, для которых более характерна умеренность, чем либерализм.

Много уточнений в историю Италии после 1871 года внесла появившаяся в 1929 году «История современной Италии» («Histoire de Tltalie contemporaine») Бенедетто Кроче. Этот автор дает совсем отсутствующий у Лависса и Рамбо анализ эволюции, через которую прошла итальянская монархия за последнее сорокалетие XIX века. Бенедетто Кроче дает также картину нарастания милитаристских тенденций и причину этого явления. Всего этого мы не находим у Лависса и Рамбо.

Точно так же неполно характеризуется и роль Наполеона III в деле воссоединения Италии. Назвать его в данном именно случае «коронованным мечтателем», как это сделано в труде Лависса и Рамбо, значит слишком мягко и, главное, слишком лестно отозваться о политическом деятеле, который ухитрился урвать у объединяющейся Италии две провинции {Савойю и Ниццу) и вопреки обещанному дать за это лишь половину того, что обещал. Тут редакторов и авторов следует упрекнуть в том, что они не использовали капитальный труд Поля Маттера «Cavoup>, вышедший незадолго до появления нового французского издания (1923).

Крайне неясно также, какую «демократию» имеет в виду автор, когда утверждает, что «во Франции демократия не могла понять, как Наполеон III, назвавший себя сыном великой революции, продолжает охранять своими солдатами авторов подобных теорий». Речь идет о неистовом мракобесии папы Пия IX, который держался в Риме исключительно поддержкой французского гарнизона. «Демократия», если ее представителями в тот момент считать, например, В. Гюго, Здгара Кинэ или эмигрантов, вроде Ледрю-Роллена, бежавших после 2 декабря из Франции, никогда и не думала признавать Наполеона III «сыном великой революции» и нисколько не удивлялась его дружбе с Пием IX. А французская крупная буржуазия ничего против этой дружбы не имела. Все это теперь в литературе последних лет выясняется вполне отчетливо, но и в некоторых трудах, бывших в распоряжении Лависса и Рамбо, данный вопрос был уже освещен в главном: взять хотя бы книгу Буржуа и Клермона «Рим и Наполеон III» («Rome et Napoleon III»).

По целому ряду вопросов международной политики авторами и редакторами мало использован знаменитый, так долго бывший под спудом третий том «Gedanken und Erin-nerungen» Бисмарка, и это сказалось на неполном освещении истории возникновения франко-русского союза. Теперь может быть признано, что отставка Бисмарка сыграла решающую роль в ускорении этого события мирового значения.

Редакция отмечает в примечаниях те места в изложении, которые уже успели в той или иной мере устареть. А прилагаемая библиография с особенным вниманием отмечает труды, явившиеся на свет после 1925 года.

Лависс и Рамбо и их сотрудники дают советскому читателю колоссальный, научно проверенный, стройно систематизированный материал. Читатель найдет здесь не все, но очень многое, что ему совершенно необходимо знать по истории человечества в XIX столетии.

Но, конечно, если овладеть материалом, усвоить фактическое содержание этих томов — значит положить прочное начало серьезному знакомству с историей XIX века, — то это вовсе не означает, что Лависсом и Рамбо можно свое историческое образование и закончить. Читателю захочется ознакомиться с историей тех стран и народов (большей частью внеевропейских), о которых у Лависса и Рамбо говорится слишком мало и бегло. Читатель пожелает узнать также подробности именно о тех узловых моментах социальной борьбы XIX века, о которых, как замечено выше, авторы этого труда говорят также слишком мало и бегло, а часто неправильно.

Наконец, советский читатель, любознательность которого именно и будет возбуждена обилием и яркостью предложенных его вниманию исторических фактов, пожелает изучить суждения классиков марксизма-ленинизма, так много, как известно, писавших именно по поводу событий XIX столетия. Кроме этих законнейших пожеланий, с которыми читатель вправе обратиться к редакции русского издания Лависса и Рамбо, есть еще одно не менее основательное требование: читатель должен получить указание хотя бы на самые главные труды по истории XIX века, вышедшие уже после появления последнего издания Лависса и Рамбо, как на Западе, так и у нас.

Словом, читатель, изучая Лависса и Рамбо, в этих же восьми томах найдет и указатель соответствующих каждой главе высказываний классиков марксизма-ленинизма и обстоятельнейшие библиографические указания главнейших произведений исторической литературы, касающейся XIX века, я при этом особое внимание обращено на новейшие труды, как на иностранных, так и на русском языках, с указанием не только на книги, но и на наиболее значительные статьи, появившиеся в наших журналах после революции. Наконец, новое издание пополнено указанием на вышедшие в России материалы, неизвестные Лависсу и Рамбо, на имеющиеся первоисточники. Библиографический отдел пополнен указаниями на книжные и брошюрные сокровища, касающиеся России и русской истории в XIX веке и хранящиеся в единственной в мире по своему богатству коллекции Ленинградской публичной библиотеки, носящей специальное латинское название «Россика».

Снабженное такими указаниями русское издание Лависса и Рамбо облегчит читателю необходимую работу пополнения всего того, отсутствие чего является недостатком монументального французского труда и с идеологической точки зрения и с точки зрения обстоятельности некоторых глав. Читатель, желающий получить серьезное историческое образование, начинающий научно работать студент или аспирант, преподаватель средней школы — все они должны найти в русском издании Лависса и Рамбо не только сокровищницу фактического материала, но и точные указания на то, как, отправляясь от Лависса и Рамбо, продолжать углублять свои знания по истории XIX века, обращаясь к классикам марксизма-ленинизма, к монографической литературе и, наконец, — при выборе истории как научной специальности, — к первоисточникам. В особенности важно было дать возможно полные указания именно к главам, относящимся к истории России в XIX веке. Написанные знатоком новой русской истории Альфредом Рамбо, они тем не менее покажутся, конечно, нашему читателю во многом наивными, неполнымиг однобокими, даже прямо неверными. Французский ученый, республиканец, буржуазный демократ, «постепеновец» и противник революции, Рамбо очень многого, явственно, не знает и очень многого не понимает и не учитывает при описании борьбы народных масс с самодержавным правительством, хотя вполне неодобрительно относится к русской реакции.

Вот почему внимание составителей библиографического обзора особенно было направлено именно на литературуг относящуюся к главам, где речь идет о России в XIX веке. Тут-то, между прочим, и пригодилась наша ценнейшая ленинградская коллекция «Россика», о которой только что было упомянуто. Библиография по русской истории доведена с особой полнотой и тщательностью вплоть до 1938 года. Эти библиографические указания помогут читателю пополнить свои сведения теми материалами, которых он не найдет у Лависса и Рамбо.

Редактор и издательство считали себя обязанными в ряде случаев дать свои примечания. Не забудем, что ведь дело не только в научных и политических воззрениях редакторов и авторов, но и в том, что наука успела шагнуть вперед за те годы, которые прошли со времени появления последнего французского издания (1924–1926) труда Лависса и Рамбо, и кое о чем мы имеем гораздо более обильные и точные сведения, чем те, которыми располагали авторы и редакторы этого коллективного труда, а поэтому примечания, конечно, были необходимы. Но слишком испещрять примечаниями русский перевод нам показалось совершенно излишним: довольно помнить о буржуазно-либеральном мировоззрении редакторов и авторов этого коллективного труда. Наш читатель сам сделает в ряде случаев необходимые мысленные поправки.

Наше издание дает читателю историко-географические карты, отсутствующие во французском издании, которые должны облегчить представление о переменах, постигших границы отдельных государств и их колоний в различные периоды истории XIX века.

Что касается перевода издания 1937 года, то следует сказать, что если в некоторых небольших частях он удовлетворителен, то в преобладающей части — откровенно плох.

Тугой, корявый, неряшливый язык, правда, не всех, но многих гранатовских переводчиков в неприкосновенности был сохранен в издании 1937 года. Систематическая проверка и исправление перевода обнаружили и совсем непозволительные пропуски, и обильнейшие фактические ошибки, обусловливаемые явственно недостаточным знанием как французского, так и русского языков, и плохим знанием истории, и небрежность, доходящую, например, до того, что вместо «Тьер» в ряде мест переводчики писали «Гизо». Легко представить себе, что получалось при столь свободном и независимом отношении к фамилиям политических деятелей. Для нового издания, рассчитанного на массового читателя, сделаны сверки строка за строкой русского перевода и исправлены все замеченные ошибки, неточности, небрежности и пропуски и, что гораздо труднее, основательно исправлен слог перевода.

Повторяем, есть главы, изложенные в русском переводе сравнительно гладко, литературно. Но есть и такие места, которым даже и никакое исправление не поможет и которые просто нужно было перевести заново. В некоторое оправдание русским переводчикам нужно сказать, что и во французском подлиннике не все изложение одинаково изящно и литературно и далеко не все авторы походят в этом отношении на своего товарища по труду Лависса и Рамбо — Ромэна Роллана. Есть авторы, пишущие довольно тяжело — веской французской прозой, умудряющиеся вкладывать чуть не целую печатную страницу в три истинно карамзинских периода, с бесчисленным количеством деепричастий и придаточных предложений. Немудрено, что в русском переводе язык оказывался местами сугубо суконным.

Эта труднейшая работа выправления слога была проделана для настоящего издания. Редакция стремилась, чтобы наш читатель получил книгу, читать которую было бы не только полезно, но и легко. Французские издания Лависса и Рамбо издавались для читательского коллектива в десять, двенадцать тысяч человек, а не в сто тысяч, как он издается у нас.

Инициатива партии и правительства в этом огромном научно-просветительном предприятии может и должна привести к серьезному повышению и интереса к истории и уровня исторического образования в советской читающей массе. Ведь в смысле оценки демократизации серьезных исторических знаний в СССР сравнительно с капиталистическими странами достаточно красноречив язык цифр и сравнение, например, нашего тиража Лависса и Рамбо с тиражом французским, в десять раз меньшим.

Но именно это налагало на нас обязанность сделать все зависящее, чтобы и в смысле научного оборудования наше издание было полнее и лучше французского, и в смысле доступности для читателя, в смысле легкости чтения и усвоения оно не только не уступало бы французскому, но, если возможно, даже превосходило его.

Пока у нас нет еще систематической, последовательно выдержанной с марксистско-ленинской точки зрения и вместе с тем не уступающей Лависсу и Рамбо в смысле обилия фактического материала книги по общей истории XIX столетия, — этот восьмитомный труд при всех своих недостатках может очень и очень пригодиться нашему жадному к историческому знанию советскому массовому читателю.

ВРЕМЯ НАПОЛЕОНА I. 1800–1815. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I. КОНСУЛЬСТВО. ВНУТРЕННЯЯ ИСТОРИЯ. 1799–1804

I. Временное консульство

Настроение общества после 18 брюмера (9 ноября). Франция с изумлением узнала о неожиданных событиях, совершившихся в Сен-Клу, — о насилии, произведенном над Законодательным корпусом, об упразднении Директории и учреждении Исполнительной консульской комиссии, составленной из Сийеса, Роже Дюко и Бонапарта. Это был государственный переворот, не оправдывавшийся никакой серьезной внутренней или внешней опасностью. Но с 1789 года было произведено столько переворотов народом или правителями, и еще в последнее время конституция III года[1] так часто грубо нарушалась, что незаконные акты 18 и 19 брюмера (9 и 10 ноября) вызывали скорее удивление, чем негодование. В Париже рабочее население предместий не встало на защиту демократических депутатов, ставших жертвами государственного переворота[2]. Со времени прериальских событий III года (май 1795 г.) роль народа в столице была сведена почти к пулю. В Париже более не существовало Якобинского клуба; демократическое общественное мнение уже не имело в нем своего центра и не располагало никакими средствами борьбы, а потому осталось инертным. Буржуазия, особенно представители крупной торговли, чувствовала себя спокойно. 17 брюмера (8 ноября) консолидированная рента шла по 11 франков 38 сантимов; 18-го она поднялась до 12 франков 88 сантимов; 19-го — до 14 франков 38 сантимов; 21-го — до 15 франков 63 сантимов; 24-го — до 20 франков. Но никто не радовался, за исключением роялистов, которые сначала имели наивность думать, что Бонапарт восстановит на престоле Людовика XVIII. Они издевались над республиканцами в своих песнях и театральных пьесах. Вскоре эта волна легитимного роялизма улеглась, и можно сказать, что в Париже общественное мнение оставалось холодным, равнодушным, почти апатичным перед фактом нового переворота. Не совсем так обстояло дело в департаментах. Там произошло несколько случаев формального противодействия. Многие чиновники из числа магистратов, избранных департаментами и кантонами, или комиссаров Директории заявили протест и отказывались зарегистрировать декреты 19 брюмера. Так поступил и председатель уголовного трибунала департамента Ионны. Это заставило временных консулов сместить довольно много должностных лиц. Гражданская администрация Юрского департамента даже не ограничилась одним протестом; она декретировала созыв вооруженной силы, чтобы двинуться против «тиранов-узурпаторов», но не встретила повиновения.

Протест заявили и многие клубы, особенно в Версале, Меце, Лионе и Клермон-Ферра'не. Тулузские якобинцы призывали (правда, безуспешно) граждан к оружию. Таким образом, в департаментах прозвучали голоса республиканской оппозиции, но это была оппозиция меньшинства членов клубов и меньшинства чиновников. Повидимому, она нигде не захватила народных масс, и новому правительству нигде не пришлось подавлять даже начатков восстания в защиту закона. Роялисты ликовали в провинции, как и в Париже, но кровавого столкновения между ними и республиканцами не произошло. Можно сказать, что в своей массе нация без особенного волнения выжидала дальнейших поступков Бонапарта, Сийеса и Роже Дюко, чтобы высказаться об этом новом перевороте[3].

Политика и образ действий временных консулов. Временные консулы выполняли свои обязанности с 20 брюмера по 3 нивоза VIII года (11 ноября — 24 декабря 1799 г.). В первом же их заседании было предложено избрать президента Консульства. Консулы решили не выбирать президента: обязанности его должен был выполнять поочередно каждый из них в течение одного дня, приобретая на этот срок лишь титул очередного консула. Случилось, что в силу алфавитного порядка имен Бонапарту пришлось председательствовать в первом заседании; во втором председателем был Еоже Дюко, в третьем — Сийес и т. д. Таким образом, Бонапарт официально не получил диктаторской власти на другой же день после переворота, и неправильно было бы сказать, что он фактически пользовался ею в то время. Если по военным делам он занял такое же первенствующее место, какое занимал Карно в Комитете общественного спасения, то невозможно указать ни одного подлинного случая, где бы он говорил или действовал как властелин до принятия конституции VIII года (1799), за исключением, впрочем, тех инцидентов, которыми сопровождалась самая выработка этой конституции. Политика правительства в эти первые недели была большею частью почти «анонимна», и Консульство представляло собой тогда не что иное, как Директорию в составе, сокращенном до трех человек, причем Бонапарт появлялся публично не иначе, как со своими двумя сотоварищами, конечно, не принижая себя и не стушевываясь, окруженный тем же законным почетом и облеченный тою же официальною властью, что и его коллеги.

Временное Консульство держалось умеренной и примирительной политики. Победители в предшествующих переворотах — 31 мая 1793 года, 9 термидора (27 июля 1794 г.), 18 фрюктидора (4 сентября 1797 г.) — неизменно хвастали тем, что разгромили заблуждения и порок во имя истины и добродетели. Новые спасители республики в брюмере VIII года были ловкие люди, пустившие в ход все средства, чтобы добраться до власти. Достигнув ее более насильственным путем, чем сами того желали, они стремились искупить свою дерзость, стараясь быть благоразумнее и удачливей своих предшественников. Это был союз популярного генерала с разочаровавшимся философом, которые задались целью не пересоздать общество, а лишь залечить его раны подходящими средствами. О военной диктатуре не было и речи: Бонапарт сменил свой генеральский мундир на штатский камзол (о чем оповестили газеты), и казалось, будто хотят установить гражданское правление.

Новые правители не ставили перед собой больших задач и не мечтали о новшествах; они хотели лишь действовать как можно лучше, задевая по возможности меньшее число людей. Они старались сплотить вокруг себя передовых республиканцев. Так как предлогом для переворота 18 брюмера послужила опасность со стороны якобинцев, то консульским постановлением 20 брюмера были изгнаны из пределов континентальной Франции 34 «якобинца», в том числе Дестрем, Арена и Феликс Лепелетье, а 19 других интернированы в Ла Рошели, между прочими Врио, Антоне ль, Тало, Дель-брель и др. Но это постановление было отменено 4 фримера (25 ноября) того же года; ограничились тем, что первые 34 были только временно отданы под надзор полиции, и, невидимому, до введения конституции VIII года ни одной действительной проскрипции не было произведено. Из 61 депутатов, исключенных 19 брюмера, некоторые примкнули к новому режиму. Генерал Журдан обменялся с Бонапартом вежливыми письмами. Один из уцелевших монтаньяров II года, Барер, особым письмом заявил о своем присоединении к новому порядку; это письмо было напечатано в Монитере (Мопйеиг) и наделало много шума. Даже бывшие республиканские депутаты, не признавшие нового правительства, как Дельбрель, Тало, Дестрем и Врио, понимая, что свобода погибла, воздержались от всяких оппозиционных действий. В общем можно сказать, что большинство республиканцев либо признало переворот, либо примирилось с ним. Консулы командировали в департаменты 24 делегата, в том числе трех бывших членов Конвента: Жар-Панвилье, Малларме и Пеньера, и эти новые эмиссары искусно «агитировали в пользу нового режима, успев окончательно успокоить республиканцев. Новая власть отрекалась от всякой солидарности с роялистами и делала вид, что поддерживает и возвеличивает республиканские формы. Министр внутренних дел Лаплас циркуляром 30 брюмера VIII года (21 ноября 1799 г.) предлагал департаментским властям «с величайшей точностью» соблюдать республиканский календарь и заявлял, «что реформы, произведенные 18 брюмера, так же мало пойдут на пользу суеверию, как и роялизму». Министр полиции Фуше в циркуляре 6 фримера того же года предал проклятию эмигрантов, которых отечество «навеки извергает из своего лона». Хотя террористические законы о заложниках и принудительном займе были теперь отменены, но республиканцы видели в этом не какое-либо проявление реакции, а естественное последствие дебатов, происходивших по этому поводу в обоих Советах еще до 18 брюмера.

Подготовление конституции VIII года. Возможно, что в это время Бонапарт одно мгновение мечтал о славе Вашингтона, возможно, что эта политика, на вид столь либеральная и примирительная, была с его стороны вполне искреннею. Но в тот самый момент, когда эта политика произвела действие, когда Бонапарт увидел, что республиканцы успокоились или покорились, когда он убедился, что ему ни с какой стороны не грозит сопротивление, несмотря на то, что печать пользовалась теперь свободою, какой она не знала и при Директории, в нем вновь проснулось личное честолюбие, и он воспользовался тем всеобщим доверием, которое внушила народу умеренность временного Консульства, чтобы добиться введения новой конституции, сделавшей его повелителем Франции.

19 брюмера, в день переворота, одновременно с учреждением временного Копсульства был издан декрет, в силу которого сессия Законодательного корпуса прерывалась и каждая из его двух палат (Совет старейшин и Совет пятисот) должна была избрать комиссию из 25 своих членов для выработки плана изменений, которые предполагалось внести в конституцию III года (1795). С этой целью каждая комиссия выделила из себя «секцию». В секцию Совета пятисот вошли: Шазаль, Люсьен Бонапарт, Дону, Мари-Жозеф Шенье, Вулэ (от деп. Мергы), Кабанис и Шабо; в секцию Совета старейшин вошли: Гара, Лосса, Лемерсье, Ленуар-Ларош и Ренье. Вначале эти секции решили, повидимому, принять за основание проект Сийеса; но этот проект еще не был окончательно составлен, и от знаменитого мыслителя ничего нельзя было добиться, кроме разговоров и черновых набросков. Насколько можно было судить, он хотел примирить монархическую идею с демократической. Признавая верховную власть принадлежащей народу, Сийес полагал, что народ не должен непосредственно осуществлять свой суверенитет, так как он недостаточно просвещен для этого. Необходимо, чтобы он «делегировал» (передал) осуществление его в другие руки. «Доверие» должно итти снизу, а «власть» — сверху. Понуждаемый высказаться яснее, Сийес в конце концов представил два запутанных наброска своей системы. В первом из них народ составляет списки именитых людей (нотаблей — notabilities), из числа которых так называемый провозглашателъ-избиратель (прокламатор-электор — proclamateur-electeur) выбирает должностных лиц. Правительственная власть вручается Государственному совету из пятидесяти членов. Народ избирает Законодательное собрание. Кроме того, учреждаются Трибунат, Конституционное жюри и Охранительный сенат, нечто вроде кассационной палаты по политическим делам. Этот Сенат и назначает упомянутого выше прокламатора-электора и «поглощает» его (т. е. лишает должности и превращает в простого сенатора), если он становится чрезмерно честолюбивым, как «поглощает» и слишком популярных трибунов. Эта система, говоря образно, представляла собою пирамиду, где основанием являлся народ, а вершиною — прокламаторэлекгпор. Бонапарт в этом проекте не нашел никакого места для удовлетворения своего честолюбия и острил над про-кламатором-электором, называя его свиньей, откармливаемой наубой. Сийес выработал второй проект, по которому исполнительная власть вверялась уже не Государственному совету, а двум консулам — консулу мира и консулу войны. Этим обеспечивалось место для Бонапарта; но и во втором проекте, как и в первом, Сийес обставил свободу всяческими гарантиями и устанавливал ряд предосторожностей против честолюбия Бонапарта. Секции склонялись к принятию второго проекта. Бонапарт искусно помешал его обсуждению и образовал у себя небольшой комитет из Сийеса, Редерера и Булэ (от деп. Мёрты). Он попробовал запугать «философа» и впервые заговорил как власть иму^ций. Сийес смолк, и о его проекте больше не было речи. Тогда обе секции выработали проект конституции, в основу которой был положен имущественный ценз (т. е. условия, обеспечивающие господство буржуазии), причем исполнительная власть была все же организована совершенно так же, как и в проекте Сийеса. Газеты встретили этот план холодно. Бонапарт пригрозил, что поручит первому встречйому создать конституцию и сам представит ее на утверждение народу. Тогда Дону составил проект, в котором под наименованиями Консульства, Сената и Трибуната воспроизводилась конституция III года, но демократизированная благодаря отмене ценза. Бонапарт отверг этот проект, грозивший разрушить его честолюбивые планы. Он решил сам продиктовать собиравшемуся у него на дому небольшому комитету тот проект конституции, который превратился затем в конституцию VIII года. Этот проект, выработанный в салоне Бонапарта, не был даже представлен на голосование Законодательных секций, члены которых подписали его поодиночке (22 фримера — 13 декабря). Он был властно навязан стране Бонапартом, и это был новый государственный переворот, притом несравненно более важный, чем переворот 18 и 19 брюмера, потому что прямым его результатом явилось установление единоличной власти.

Конституция VIII года. Эта конституция, представляющая собою подлинную карикатуру идей Сийеса и Дону, состояла из 95 статей, расположенных без всякого систематического порядка. Декларация прав в ней даже не упомянута, ни слова не сказано о свободе печати, и либеральный характер носили лишь статьи, гарантирующие личную безопасность (ст. 76–82). Самым существенным в этой конституции было то, что, признавая народ носителем суверенной власти, она тем не менее лишала его права выбирать депутатов и через их посредство издавать законы и устанавливать государственные доходы и расходы. Все французы в возрасте от 21 года, не находящиеся в личном услужении и живущие на одном и том же месте не менее года, признаются гражданами. Все граждане каждого «коммунального» округа сами выделяют из своего состава одну десятую часть; эта десятая часть составляет коммунальный или окружной список, из которого выбираются все должностные лица окружной администрации. Затем окружные списки каждого департамента также сокращаются в десять раз, и таким образом получается департаментский список, из которого избираются должностные лица департаментской администрации. Но конституция не дает ясных указаний, кто именно выбирает по этим спискам чиновников окружного и департаментского управлений. Правда, в статье 41, в длинном перечне полномочий первого консула, сказано, между прочим, что он назначает «чинов местного управления»; но это упомянуто лишь мимоходом, глухо и без подробных указаний, и никто не мог предвидеть, что по вступлении конституции в законную силу декретом 28 плювиоза VIII года (17 февраля 1800 г.) будут назначены по всей Франции волею первого консула префекты, супрефекты, члены генеральных и муниципальных советов, и что таким образом Франция утратит последние намеки областной и коммунальной свободы, существовавшие даже при старом порядке. Все департаментские списки должны были опять-таки тем же путем (т. е. внесенными в них лицами) быть сокращены до одной десятой: это и был национальный список тех, кто имел право быть избранным «на национальные государственные должности», т. е. в депутаты, трибуны и пр. Эти различные списки кандидатов составлялись раз навсегда; что касается вакантных мест, которые могли бы образоваться в силу смерти отдельных лиц, то они должны были замещаться лишь раз в три года. Наконец, составление списка кандидатов на государственные должности было отсрочено до IX года, а потому при первоначальном замещении различных общественных должностей выборщики не должны были принимать и действительно не приняли ни малейшего участия. Таким образом, пародией на систему Сийеса Бонапарт организовал у основания пирамиды то «доверие», которое являлось источником «власти», стоявшей на ее вершине.

Одним из органов этой власти, которому поручалась избирательная и охранительная функции, являлся Охранительный сенат из 60 членов, несменяемых и пожизненных, в возрасте не моложе 40 лет, причем число их, путем добавления в течение десяти лет двух новых сенаторов ежегодно, должно было быть доведено до 80. Возник этот Сенат чисто революционным[4], так сказать, путем, по диктаторскому произволу. Статья 24 конституции гласила: «Граждане Сийес и Роже Дюко, выходящие консулы, назначаются членами Охранительного сената; к ним присоединяются второй и третий консулы, назначенные настоящей конституцией. Эти четыре гражданина избирают большинство Сената, который затем сам пополняет свой состав и приступает к тем выборам, которые возлагаются на него». Впоследствии Сенат должен был сам замещать путем кооптации каждое вакантное место, выбирая нового сенатора из числа трех кандидатов, представляемых ему Законодательным корпусом, Трибунатом и первым консулом. Главными функциями Сената были: 1) избрание членов Законодательного корпуса, трибунов, консулов, членов кассационного суда и комиссаров государственного контроля; 2) утверждение или отмена актов, противоречащих конституции и обжалованных перед ним Трибунатом или правительством.

Что касается законодательной власти, то право вносить законопроекты принадлежало одному правительству. Вырабатывались они Государственным советом, являвшимся наиболее активным органом новой системы, и затем представлялись Трибунату и Законодательному корпусу. Трибунат состоял из 100 членов в возрасте не моложе 25 лет, назначаемых Сенатом на пять лет и могущих быть избираемыми вновь; состав его ежегодно обновлялся на одну пятую. Законодательный корпус состоял из 300 членов в возрасте не моложе 30 лет, избираемых и переизбираемых тем же порядком; в нем всегда должен был находиться по крайней мере один представитель от каждого департамента республики. Трибунат обсуждал законопроекты, принимал или отвергал их и посылал трех делегатов из своей среды в Законодательный корпус для изложения и защиты мотивов своих вотумов. Законодательный корпус выслушивал также и представителей правительства, государственных советников, и вотировал законопроекты тайной подачей голосов, без всяких прений. Сессия Законодательного корпуса длилась всего четыре месяца. Трибунат на время перерыва своих сессий избирал постоянную комиссию.

Исполнительная власть вверялась трем консулам, назначавшимся на десять лет и имевшим право переизбираться сколько угодно раз. Избирать их должен был Сенат, но на первый раз они были названы самой конституцией, а именно: первым консулом — Бонапарт, вторым — Камбасерес, третьим — Лебрён. Фактически вся власть находилась в руках первого консула, и она оказалась гораздо больше той власти, какой пользовался Людовик XVI по конституции 1791 года: «Первым консулом обыародуются законы; он назначает и сменяет, по своему усмотрению, членов Государственного совета, министров, послов и других важнейших агентов ведомства иностранных дел, офицеров армии и флота, членов местной администрации и правительственных комиссаров судебного ведомства. Он назначает всех судей уголовных и гражданских трибуналов, за исключением мировых судей и членов кассационного суда, но не может отрешать их от должности (ст. 41). Во всех остальных действиях правительства второй и третий консулы имеют совещательный голос; они подписывают протоколы, касающиеся этих актов, чтобы удостоверить свое присутствие, и при желании заносят в протокол свое особое мнение, после чего достаточно решения одного первого консула (ст. 42)». Таким образом, воля Бонапарта не встречала никаких законных преград. Правда, по статье 45 размер государственных доходов и расходов должен был ежегодно определяться законом; но закон этот вносился правительством, и Законодательный корпус мог лишь целиком, без всяких изменений, принять или отвергнуть его. Как бы в виде смехотворного воздания чести принципам политического либерализма, статья 55 гласила, что никакой правительственный акт не имеет законной силы, если он не подписан министром, и статья 72 — что министры ответственны. Но не существовало никакой ответственности ни для сенаторов, ни для членов Законодательного корпуса, ни для трибунов, ни для консулов и членов Государственного совета (ст. 69). Правительственные чиновники могли быть привлечены к суду за действия, связанные с их должностной деятельностью, лишь в силу соответствующего постановления Государственного совета (ст. 75). Таким образом, конституция не давала никакого средства для защиты против самовластия Бонапарта: это была диктатура, еще не признанная открыто и замаскированная фразами, но уже готовая действовать.

Плебисцит о новой конституции. Конституция VIII года должна была «немедленно быть представлена на утверждение французскому народу». Были пущены в ход все средства, чтобы обеспечить успех этого плебисцита. Вместо того чтобы созвать первичные собрания, на которых когда-то подавались голоса за конституцию 1793 года и конституцию III года (1795), их признали фактически упраздненными, опасаясь прений, которые могли бы возникнуть в них, и решили заставить граждан вотировать поодиночке, безмолвно, путем открытой письменной подачи голосов. В каждой коммуне были выставлепы списки для принимающих и не принимающих конституцию, и каждый гражданин вписывал здесь да или нет.

Так как подача голосов не всюду была произведена немедленно и не всюду одновременно (Париж голосовал в конце фримера, а департаменты — в течение всего нивоза), то Бонапарт имел время всякими способами обработать общественное мнение. Главным средством был новый государственный переворот, который еще более подчеркнул насильственный характер всего, что произошло после 18 брюмера; законом 3 нивоза (24 декабря 1799 г.), изданным задолго до окончания плебисцита, конституция была введена в действие, и консулы 4 нивоза (25 декабря) приступили к отправлению своих обязанностей. Таким образом, большинству избирателей пришлось высказаться относительно уже действовавшей конституции.

Таким путем пытались запугать народ, в то же время стараясь успокоить его искусной политикой. Франция жаждала внешнего и внутреннего мира. Бонапарт, как будет видно ниже, демонстративно предложил мир Англии и Австрии. В то же время он выставлял напоказ свое стремление залечить раны гражданской войны и примирить всех французов, оставшихся во Франции. Умиротворение Вандеи было начато уже Директорией, которая поручила генералу Эдувилю, бывшему начальнику штаба Гоша, добиться подчинения мятежных роялистов, обескураженных победами Врюна и Массена. Честь этого успеха выпала на долю Консульства, так как результаты переговоров обнаружились лишь после 18 брюмера. 23 фримера VIII года (14 декабря 1799 г.) д'Отишан, Фротте, Бурмон и другие подписали в Пуансе договор о перемирии. Оставалось еще заключить мир. Медлительность, с которой вел это дело Эдувиль, раздражала Бонапарта. Приказом 7 нивоза (28 декабря) он потребовал от инсургентов сдачи оружия в десятидневный срок под страхом быть объявленными «вне конституции». Ловкость Эду-виля уже принесла свои плоды: как раз в этот момент левый берег Луары изъявил покорность; несколько дней спустя его примеру последовал и правый берег. Один только

Фротте в Нормандии отказывался сложить оружие. Завидуя успеху Эдувиля, Бонапарт отозвал его и назначил на его место Брюна. Против Фротте был послан отряд в 6000 человек; Фротте заявил о своем подчинении, был взят в плен и расстрелян, несмотря на выданную ему охранную грамоту (29 плювиоза VIII — 18 февраля 1800 г.). Так — кончились восстание Вандеи и шуанская война. Убийство Фротте было совершено уже по окончании плебисцита, но умиротворение страны было обеспечено раньше, еще в то время, когда происходила подача голосов.

Религиозный вопрос продолжал вызывать возбуждение. Консульство проводило на практике принцип отделения церкви от государства с такой ловкостью и успехом, какими не могла похвастать Директория. Сохранив в угоду свободомыслящим празднование десятого дня декады и республиканский, календарь, новое правительство вместе с тем отменило наиболее резкие законы против священников, умерило рвение некоторых местных властей, позволявших открывать католические храмы лишь в последний день декады, снова провозгласило свободу культов и в общем как бы старалось сохранять равновесие между не присягнувшим, или ультрамон-танским, духовенством — с одной стороны, бывшим «конституционным» духовенством — с другой, и теофилантропами — с третьей[5].

В числе национальных празднеств было несколько торжеств, являвшихся «боевыми празднествами», например, годовщины 21 января[6], 9 термидора, 18 фрюктидора; из них сохранены были только два — годовщина взятия Бастилии и годовщина основания Республики.

Что касается эмигрантов, то попрежнему воспрещался въезд во Францию тем из них, которые покинули ее добровольно для того, чтобы поднять оружие против отечества. По отношению к другим французам, изгнанным, сосланным или подвергшимся разного рода проскрипциям, были приняты различные смягчающие их участь меры. Жертвы фрюк-тидорского переворота, в том числе и Карно, получили разрешение вернуться. Возвращены были также некоторые члены либеральной партии Учредительного собрания, как, например. Лафайет, Латур-Мобур, Ларошфуко-Лианкур, и некоторые крайние республиканцы, как Барер и Бадье. Из числа монархистов эта амнистия не была распространена на Пишегрю, из республиканцев — на Вильо-Варенна. Отменено было постановление 4 фримера (25 ноября), которым 34 республиканца взамен приговора 20 брюмера об изгнании их из пределов Франции были отданы под надзор полиции.

Таким образом, накануне или во время плебисцита правительство задобрило своей политикой все партии; произошло как бы общее разоружение всех лагерей, и при подсчете голосов, произведенном 18 плювиоза VIII года (7 февраля 1800 г.), оказалось, — если верить цифрам, приведенным в Bulletin des his, — что конституция была принята 3 011 007 голосами против 1562. В числе отвергших ее обращали на себя внимание имена бывших членов Конвента — Камюса и Лекуантра; среди высказавшихся за конституцию в парижских списках значилось множество артистов, ученых, литераторов, профессоров Естественно-исторического музея, Коллеж де Франс (College de France J и Медицинской школы, членов Института (в который входило пять академий) и пр., словом — весь цвет умственной аристократии. Здесь же фигурируют имена бывших членов Конвента: монтаньяров Мерлино, Лериса, Ле-киньо и Бреара, и еще более знаменательное имя бывшего военного министра Бушотта, убежденного республиканца.

II. «Десятилетнее» консульство

Введение в действие конституции VIII года. Первое заседание коллегии трех консулов, назначенных новой конституцией, состоялось 4 нивоза VIII года (25 декабря 1799 г.), т. е. за 44 дня до того, как сделалось известным о принятии конституции народом[7]. С первого же заседания прекратилась робкая политика временного Консульства: стремительная энергия Бонапарта, точно вихрь, увлекает его товарищей. Этот день 4 нивоза был отмечен знаменательными речами и актами. В прокламации первого консула к французам прозвучал новый тон: устойчивость правительства, сильная армия, твердый порядок, правосудие и умеренность — таковы были слова, сменившие собой революционные принципы и революционный язык. В этот же день было назначено семь министров: министр юстиции — Абриаль, иностранных дел — Талейран, военный — Бертье, внутренних дел — Люсьен Бонапарт, финансов — Годэн, флота и колоний — Форфэ, общей полиции — Фуше[8]. Назначен был государственный секретарь, который должен был состоять при консулах для ведения протоколов их заседаний и контрассигнирования правительственных актов; это был Г.-Б. Маре, будущий герцог Бассано. Государственный совет был создан и получил свою организацию еще накануне, 3 нивоза. Этот совет, на который было возложено редактирование законопроекта и предписаний центральной администрации, в спорных случаях подготовлял текст решений консулов. Он же решал вопросы о предании суду должностных лиц. Сверх того, ему была вверена неопределенная и опасная власть «истолковывать смысл законов» по требованию консулов. Государственный совет был главным орудием политики Бонапарта — орудием властвования; здесь он председательствовал и произносил речи, сначала — до победы при Маренго, сделавшей его деспотом, — склоняя советников к своим замыслам силою слова, потом подавляя и запугивая их часто грубым изъявлением своей воли. Протоколы этого Совета не сохранились, но у нас есть мемуары нескольких членов его: Тибодо, Редерера, Пеле (от департамента Лозеры), Мио де Мелитб. Вот каковы были вначале его организация и личный состав: военная секция — председатель Врюн, члены: Дежан, Лакюе, Мармон и Петье; секция флота — председатель Гантом, члены: Шампаньи, Флериё, Лескалье, Редон и Кафарелли; финансовая секция — председатель Дефермон, члены: Дюшатель (от департамента Жиронды), Девен, Дюбуа (от департамента Вогез), Жолливе, Ренье и Дюфрен; секция гражданского и уголовного законодательства — председатель Булэ (от департамента Мёрты), члены: Берлье, Моро де Сен-Мери, Эммери и Реаль; секция внутренних дел — председатель Редерер, члены: Бенезек, Крете, Шапталь, Реньо (из Сен-Жан д'Анжели) и Фуркруа. Генеральным секретарем Совета был Локре[9]. Этот Совет был сформирован к четырем часам дня того же 4 нивоза и тотчас же высказал мнение, что, по общему смыслу новой конституции, все законы, воспрещавшие бывшим дворянам и родственникам эмигрантов доступ к общественным должностям, должны быть признаны упраздненными. Это обстоятельство было чрезвычайно важно: Бонапарт с первой же минуты показывает, что в случае надобности он будет издавать законы только через Государственный совет, минуя Трибунат и Законодательный корпус[10].

Согласно конституции, Сийес, Роже Дюко, Камбасерес и Лебрён составили список граждан, которые должны были образовать большинство Охранительного сената. Они выбрали людей достойных, которые почти все оказали ценные услуги делу революции: Монжа, Вольнея, Гара, Гарран-Кулона, Келлермана, Кабаниса. Сийес и Роже Дюко вступили в Сенат по прямому указанию конституции; затем состав Сената был путем кооптации доведен до определенного законом числа — 60 членов. В эту вторую категорию попали большею частью люди менее известные; однако в их числе были Добантон, Лагранж и Франсуа (из Невшато). Сенат тотчас избрал 300 членов Законодательного корпуса и 100 членов Трибуната, не обнаружив в своем выборе ни партийной узости, ни раболепия. Напротив, в Законодательный корпус вошли почти исключительно наиболее выдающиеся из бывших членов различных революционных собраний с заметным предпочтением в пользу деятелей 1789 года, но не были исключены ни горячие республиканцы вроде Грегуара, Бреара и Флорана Гюйо, ни даже личные противники Бонапарта, как Дальфонс, который в Совете старейшин оказал резкое противодействие перевороту 18 брюмера. В состав Трибуната вошли люди, по характеру и прошлому своему подходившие для той роли конституционной оппозиции, ради которой, казалось, было создано это учреждение; сюда вошли Андриё, Байльёль, Мари-Жозеф Шенье, Бенжамен Констан, Жан де Бри, Деменье, Женгене, С.-Жирарден, Жар-Панвилье, Лалуа, Ларомигьер, Пеньер. Трибунат и Законодательный корпус твердо и толково выполняли свой долг, стойко борясь пробив нарождающегося деспотизма, и не раз отвергали реакционные законопроекты. Но эти два собрания, столь выдававшиеся по своему личному составу, не могли считаться национальным представительством; это не были даже те нотабли, которые предусмотрены были конституцией: избрание нотаблей было отсрочено до IX года. Поэтому их оппозиция оказалась бесплодной и бессильной, и Бонапарт сломил ее без труда.

Новый режим по делам печати. Пока периодическая печать была свободна, Бонапарт мог каждую минуту опасаться, что общественное мнение пробудится и обратится против него. Пользуясь терпимостью временного Консульства, часть газет не то чтобы проявляла резкую или даже только твердую оппозицию новому порядку, но все же осмеливалась отмечать некоторые недостатки конституции и первые злоупотребления деспотизма. Так, Gazette de France в номере 26 фримера (17 декабря) говорила: «24-го числа во всех округах Парижа оглашена конституция. Вот анекдот, свидетельствующий об остроумии парижан. Муниципальный чиновник читал текст конституции, и давка среди жаждавших слышать его была так велика, что никому не довелось услышать ни одной полной фразы. Одна женщина говорит своей соседке: — Я ничего не слыхала. — А я не проронила ни единого слова. — Ну, что же есть в этой конституции? — Бонапарт».

В таких насмешливых анекдотах проявлялась оппозиция некоторых газет. Бонапарт боялся, что эта оппозиция в союзе с оппозицией в Трибунате и Законодательном корпусе помешает ему стать властителем. Указом 27 нивоза VIII года (17 января 1800 г.) он приостановил на время войны все выходившие в Париже политические газеты, за исключением следующих тринадцати: Moniteur, Journal des Debate, Journal de Paris, Bien Informe, Publiciste, Ami des his, Chef du cabinet, Citoyen frangais, Gazette de France, Journal du soir des freres Chaigneau, Journal des defenseurs de la patrie, Decade philosophique, Journal des hommes libres. Несомненно, лучшие парижские газеты все-таки уцелели, в том числе даже оппозиционная Gazette de France; но Монитер, крупнейшая из тогдашних газет, с 7 нивоза сделался официальным органом, а остальным двенадцати было объявлено, что они будут немедленно закрыты, если станут помещать «статьи, способные подорвать уважение к «общественному согласию», к «суверенитету народа и к славе армии», или если дадут место на своих столбцах «нападкам на правительства и нации, находящиеся в дружбе или союзе с республикой, хотя бы такие статьи были заимствованы из иностранных периодических изданий». В общем прессе была воспрещена малейшая оппозиция; первый консул мог осуществлять свои честолюбивые планы безнаказанно и среди почти полного молчания общества. Действительно, постановлением 27 нивоза VIII года (17 января 1800 г.) открывается эра деспотизма.

Учреждение префектур и преобразование администрации. Деспотизм лежал уже в основании самой конституции VIII года, но в замаскированном виде, наполовину скрытый в ней под различными формулами, которые Бонапарт (как он сам позднее признался однажды, говоря об итальянской конституции) позаботился сделать в достаточной мере краткими и туманными. В тот самый день, когда стало очевидным, что конституция принята Францией, маска была сброшена, и первый консул представил Трибунату и Законодательному корпусу законопроект (ставший законом 28 плювиоза VIII — 17 февраля 1800 г.) о преобразовании администрации, устанавливавший безусловную централизацию и лишавший в пользу одного человека весь народ всякого участия в избрании какого бы то ни было должностного лица (от прежнего своего суверенитета народ сохранял лишь право прямого избрания мировых судей). По конституции территория республики должна была делиться на департаменты и коммунальные округа. Реформа сохранила прежнее деление на 88 департаментов с тем только отличием, что был уничтожен департамент Мон-Террибль, слившийся теперь с департаментом Верхнего Рейна. Что касается коммунальных округов, о которых конституция упоминала, не определяя их границ, то можно было думать, что это означало сохранение тех кантональных муниципалитетов, с помощью которых творцы конституции III года пытались создать истинное коммунальное самоуправление. Но именно эти достаточно жизнеспособные и дееспособные коммуны могли бы оказаться серьезным препятствием для деспотической централизации. Поэтому были восстановлены старые муниципалитеты в том виде, в каком их установило Учредительное собрание и в каком они существуют до сих пор, т. е. было восстановлено мелкое административное дробление, парализовавшее муниципальную жизнь. Под именем arrondissements были восстановлены, но только в уменьшенном числе, округа, упраздненные Конвентом. Что касается административного персонала, то хотя конституция позволяла думать, что он будет назначаться исполнительною властью, но из нее нельзя было заключить, что вся административная власть как в департаментах, так и в округах будет вверена одному лицу; между тем статья 3 закона 28 плювиоза гласит, что «административная власть вручается одному префекту». В каждом округе должен был находиться подчиненный ему супрефект. Это было восстановление интендантов с их субделегатами, какие правили Францией при старом порядке, с облечением их большею властью, потому что теперь их власть не ограничивалась никакими корпорациями, никакими учреждениями, никакой традицией. Мотивировка закона устанавливала в принципе, что «управлять должен один человек, а обсуждать— многие». «Суждения» могли быть двоякого рода: 1) суждения, относившиеся к распределению налогов, что было поручено генеральным советам, окружным советам и муниципальным податным агентам; 2) суждения по спорным делам административного характера; они были поручены советам префектуры. Генеральные и окружные советы, избиравшиеся на три года, заседали лишь пятнадцать дней в году и производили разверстку прямых налогов между округами и коммунами. Кроме того, Генеральный совет вотировал на покрытие департаментских расходов дополнительные сборы, так называемые «добавочные сантимы» (centimes addi-tionnels), которыми префект распоряжался по собственному усмотрению и раз в год давал отчет в их расходовании Генеральному совету, причем последний мог лишь «заслушать» этот отчет и выразить свое мнение о нуждах департамента. Права муниципальных советов были несколько шире: они могли не только выслушивать, но и обсуждать приходо-расходный отчет мэра, представляемый затем супрефекту, который и утверждал его окончательно; они обсуждали вопросы о займах, местных таможенных сборах и т. п. Ведение метрических книг, так же как и полицейский надзор, поручалось мэрам и их помощникам, но в городах с населением свыше 100 000 человек полиция находилась в руках правительства. Париж был подчинен особому режиму и имел своего префекта полиции. Префекты, супрефекты, члены генеральных и окружных советов, мэры, их помощники и муниципальные советники назначались первым консулом, а чиновники местной администрации — префектами. Для разбора спорных дел в каждом департаменте был учрежден трибунал, который под именем совета префектуры состоял, смотря по департаменту, из пяти, четырех или трех членов, назначаемых первым консулом; префект имел право председательствовать в этом трибунале и в случае разделения голосов его голос давал перевес. Таким образом, отделив сначала административную власть от судебной, творцы закона позднее смешали эти две компетенции в иптересах деспотизма.

Внесение этого законопроекта повергло в ужас Трибунат; либеральные члены Трибуната увидели в пем узаконенную систему тирании. Докладчик — это был Дону — подверг его жестокой критике, но в заключение высказался за его принятие на том единственном основании, что отвергнуть его было бы опасно. Печать безмолвствовала, и Трибунат чувствовал себя бессильным. Было произнесено несколько красноречивых речей против этого уничтожения всех вольностей, но в копце концов Трибунат принял законопроект большинством 71 голоса против 25, то же сделал Законодательный корпус большинством 217 против 68. Таким путем организовался деспотизм; но сначала он дал себя знать лишь благими последствиями благодаря искусному подбору префектов и супрефектов, сделанному Бонапартом[11], и благодаря тому, что вначале он мог быстро внести в администрацию всевозможные улучшения, подсказанные ему его гением. Администрация была проста, действовала быстро и нелицеприятно; говорили, что она «возбуждает зависть Европы». Лишь постепенно она стала грубою и тираническою, по мере того как сам диктатор из «доброго» деспота превращался в дурного деспота.

Новые нравы. Это превращение совершалось медленно, и современники плохо различали его последовательные стадии. В момент принятия конституции VIII года Бонапарт сохранял еще своего рода республиканскую простоту. Лишь 30 плювиоза (19 февраля 1800 г.) он водворился в Тюильри, как это предписывал ему закон. Консульского двора еще не существовало. Сначала Бонапарт пожелал окружить себя собранием статуй героев: он велел украсить парадную галерею Тюильри статуями Демосфена, Александра Великого, Ганнибала, Сципиона, Брута, Цицерона, Цезаря, Тюренна, Конде, Вашингтона, Фридриха Великого, Мирабо, Марсо и др. Бонапарт сохранил отчасти республиканский церемониал, и в обиходе попрежнему употреблялось исключительно обращение «гражданин»[12]. По получении известия о смерти Вашингтона был объявлен траур во имя идей свободы и равенства. Но наряду с республиканскими обычаями начинают уже сказываться новые нравы или, вернее, робко возвращаются нравы «старого порядка». Снова открываются костюмированные балы в Опере; здесь — частью из реакционных симпатий, частью ради насмешки — наряжаются монахами, советниками парламента. Блестящий бал, данный Талейраном 6 вантоза VIII года (25 февраля 1800 г.), обнаружил стремление первого консула окружить себя представителями как старого, так и нового порядка: здесь были де Куаньи, Дюма, Порталис, Сегюр-старший, Ларошфуко-Лианкур, де Крильон, г-жи де Верженн, де Кастеллан, д'Эгильон, де Ноайль. Во время переворота 18 брюмера и в период временного Консульства Бонапарт окружал себя почти исключительно деятелями 1789 года, либералами, членами Академии; теперь он начинает подбирать себе новых людей для своего будущего двора и подыскивает их среди представителей старого порядка, потому что, как выразился он однажды об аристократах, «только эти люди и умеют служить». Либералы, принимавшие всерьез свою роль трибунов или законодателей и уже пытавшиеся стать в оппозицию, раздражали Бонапарта, и он насмешливо называл их идеологами.

Влияние победы при Маренго на положение дел во Франции. Так как переговоры с Австрией сорвались, то Бонапарту представился случай приобрести на поле брани новые лавры, которые должны были содействовать укреплению его власти внутри государства. Конституция не предоставляла первому консулу права командования армией; главнокомандующим был назначен военный министр Бертье, уступивший свой портфель Карно. Таким образом, Бонапарт мог участвовать в кампании лишь как свидетель, но как свидетель, бывший действительным вождем армии. Приготовления к войне сопровождались в видах предосторожности различными ограничениями свободы. Три газеты были закрыты: Bien Informe, Journal des hommes libres и Journal des defenseurs de la pa trie.

Была восстановлена театральная цензура, и со сцены исчезла та комедия во вкусе Аристофана, свобода которой до сих пор была мало стесняема и которая уже более не воскресала. На время своего отсутствия, продолжавшегося с 16 флореаля по 12 мессидора VIII года (6 мая — 1 июля 1800 г.), Бонапарт не решился сохранить в своих руках осуществление исполнительной власти, и она была вверена согласно конституции второму консулу Камбасересу, который успешно справился со своими временными обязанностями. Было очевидно, что государственный механизм может действовать и без Бонапарта, и даже распространился слух, что временное правительство уже заранее определило порядок избрания преемника первому консулу на случай, если бы последний погиб на войне. Ввиду этого победитель при Маренго поспешил вернуться в Париж, даже не воспользовавшись всеми плодами своей блестящей и отважной победы. Он был встречен с почетом, но без пошлой лести, а Трибунат старался даже превозносить скорее героизм Дезэ. Но в крестьянской и рабочей массе возвращение Бонапарта вызвало взрыв энтузиазма, и народ начал верить в звезду первого консула, в его провиденциальную миссию[13]. Именно в этот момент Бонапарт, по-видимому, ясно и полностью осознал и сформулировал для себя свою честолюбивую мечту. Вслед затем заключение конкордата дало ему в руки самое действительное средство для ее достижения, а Люневильский и Амьенский мирные договоры, приобщив к его военной славе еще и славу миротворца, стали последней ступенью, через которую он достиг всемогущества.

Изгнание республиканцев. 3 нивоза IX года (24 декабря 1800 г.), когда Бонапарт на пути в Оперу проезжал в карете по улице Saint-Nicaise, один из роялистов, по имени Сен-Режан, сделал попытку убить его посредством взрыва бочонка с порохом, спрятанного в тележке. При этом было убито четыре человека и около шестидесяти ранено. Первый консул остался невредим. Гнев, вызванный в нем покушением, немедленно ассоциировался с его политическими интересами, и он приписал это преступление «якобинцам», т. е. тем республиканцам, которые остались верны республике. Прошло то время, когда он распинался перед ними, добиваясь их расположения, чтобы обеспечить успех плебисцита. Он ненавидел и боялся их больше какой-либо другой партии. Крики «впе закона», которыми они его преследовали в день 19 брюмера, все еще звучали в его ушах. Он поспешил воспользоваться удобным случаем, чтобы избавиться от некоторых из них и запугать остальных. Притом он хотел эффектным образом опровергнуть Питта, назвавшего его детищем и поборником якобинцев, и предстать перед Европой в роли охранителя порядка. Обнаружился целый ряд обстоятельств, доказывавших, что покушение на улице Сеи-Никез было делом рук роялистов; но несмотря на это Бонапарт упорно стремился нанести удар республиканцам. Так как Трибунат и Законодательный корпус не пропустили бы закона о проскрипции, то прибег-нули к исключительной мере: 14 нивоза (4 января 1801 г.) Государственным советом был составлен «правительственный акт», который был немедленно представлен Сенату, одобрен последним как «мера, необходимая в интересах охраны конституции», и опубликован 18 нивоза (8 января 1801 г.). Этим актом подвергались проскрипции, изгнанию, 130 республиканцев, которые должны были «быть отданы под особый надзор вне европейской территории республики»; они были осуждены уже не как сообщники Сен-Режана, а как участники сентябрьских убийств и анархисты, т. е. как представители оппозиции. Хотя эти республиканцы, к которым уже без постановления Сената добавили потом еще некоторых, были все одинаково невиновны, их подвергли, однако, очень неравным карам. Наиболее выдающиеся из них — Тало, Феликс Лепелетье, принц Гессенский, Шудье — избегли ссылки без сомнения благодаря двуличному образу действий министра полиции Фуше. Но бывший член Совета пятисот Дестрем, 19 брюмера в Сен-Клу бросивший в лицо Бонапарту слова сурового осуждения, был сослан в Гвиану и более не увидал Франции. Кроме него в Гвиану было сослано еще около сорока человек. Остальных, в том числе бывшего генерала Россиньоля, сослали на Махе, один из Сейшельских островов. Изложение одиссеи этих несчастных лежит за пределами нашего рассказа; из них осталось в живых лишь человек двадцать, вернувшихся во Францию в эпоху Реставрации.

Этим не ограничились меры, принятые Бонапартом против республиканцев. Постановлением 17 нивоза IX года (7 января 1801 г) были отданы под надзор полипии в пределах Франции, с запрещением жить в департаменте Сены и смежных с ним, 52 гражданина, известные своим демократическим образом мыслей: Антонель, Моисей Бэйль, Леньело, Лекуантр, Сержад и др. Несколько жен и вдов республиканцев, как вдовы Шометта, Марата и Бабефа, были без суда заключены в тюрьму. Были также и казни, несколько человек были беззаконно приговорепы к смерти. Пять человек — Шевалье, Вейсер, Метж, Эмбер и Шанель — были преданы военному суду по обвинению в принадлежности к воображаемому заговору, организованному в действительности полицией, и расстреляны в Гренельской долине. Четверо более видных республиканцев — Арена, Серакки, Топино-Лебрён и Демер-виль — были приговорены к смертной казни уголовным судом СенскогО департамента, хотя вся их вина заключалась только в неприязненных отзывах о Бонапарте или, самое большое, в платонических мечтаниях о заговоре; они были обезглавлены 10 плювиоза IX года. Виновники покушения на улице Сен-Никез, роялист Сен-Режан и его сообщник Карбон, были вполне уличены, осуждены на смерть и казнены 16 жерминаля (6 апреля 1801 г.).

Чрезвычайные суды. Вопреки утверждению некоторых историков, во Франции при Консульстве не был обеспечен материальный общественный порядок. Разбойничьи шайки роялистов задерживали дилижансы, как в эпоху Директории, убивали патриотов, грабили в деревнях дома лиц, приобретших национальные имущества. В начале IX года шайка шуа-нов захватила в плен сенатора Клемана де Ри, проживавшего в своем туренском замке; другая шайка убила «конституционного» епископа Одрена, объезжавшего свою епархию в департаменте Финистер. Жандармерия, летучие отряды и военные комиссии могли бы отлично положить конец этим бесчинствам; но Бонапарт воспользовался общественным негодованием, чтобы добиться учреждения чрезвычайных судов, при посредстве которых он мог избавиться, в случае надобности, не только от роялистских разбойников, но и от республиканской оппозиции. Закон 18 плювиоза IX года (7 февраля 1801 г.), прошедший в Трибунате и Законодательном корпусе лишь слабым большинством голосов, уполномочивал правительство учреждать в каждом департаменте, где оно найдет нужным, чрезвычайный трибунал, состоящий из председателя и двух членов уголовного суда и из назначаемых первым консулом трех военных и двух штатских лиц. Этот суд ведал почти всеми преступлениями, которые могли тревожить правительство, и приговоры его не подлежали ни апелляции, ни кассации, исключая вопрос о компетентности. Таким образом, Бонапарт мог по своему усмотрению устроить себе в каждом департаменте своего рода революционный трибунал для осуществления своей мести; и он действительно учредил такие суды в тридцати двух департаментах.

Чистка Трибуната и Законодательного корпуса. Либеральные группы Трибуната и Законодательного корпуса не были устрашены этими успехами Бонапарта на поприще деспотизма. Первые три раздела Гражданского уложения, составленные в Государственном совете при личном и руководящем участии первого консула, подверглись в Трибунате резкой критике как мало согласованные с принципами 1789 года и представляющие собою реакцию против старого проекта, частью уже принятого Конвентом. Первый раздел был отвергнут Трибунатом и Законодательным корпусом, второй, также отвергнутый Трибунатом, еще не успел дойти до Законодательного корпуса, как правительство с грубо оскорбительным заявлением взяло назад свой проект (нивоз X — январь 1802 г.). В это же время Законодательный корпус и Трибунат еще сильнее подчеркнули оппозиционный характер своей деятельности, избрав кандидатами на должность сенаторов нескольких идеологов вроде Дону. Когда Бонапарт вернулся из своей триумфальной поездки в Лион с титулом президента Итальянской республики и ореолом популярности, возбуждавшим в департаментах больше восторга, чем в Париже, он чувствовал себя уже достаточно сильным, чтобы покарать вождей оппозиции в обоих мнимо представительных собраниях и нанести им резкий удар. Приближался срок предписанного конституцией обновления одной пятой состава Трибуната и Законодательного корпуса. Вместо того чтобы жребием определить выходящих членов, первый консул, — говорят, по внушению Камбасереса, — приказал Сенату представить список тех членов того и другого собрания, которые должны были сохранить свои полномочия. И действительно, сенатским постановлением 27 вантоза X года (18 марта 1802 г.) было указано 240 членов Законодательного корпуса и 80 членов Трибуната, не подлежавших переизбранию, и таким путем устранены все вожди оппозиции, в том числе трибуны Дону, Байльёль, Иснар, Тибо и особенно Бенжамен Констан, уже начавший проявлять себя как оратор и парламентский тактик. Их заменили более сговорчивыми людьми; однако именно в это время вошел в Трибунат Карно. После такой чистки оба собрания сделались вполне покорными, но и теперь, как увидим дальше, они сохраняли еще некоторую независимость.

III. Пожизненное консульство

Сопротивление Трибуната и Сената установлению пожизненного консульства. Заключение конкордата и Амьенского мирного договора и исключительные военные и дипломатические успехи Бонапарта подготовили общественное мнение к антилиберальным переменам в конституции, уже и без того мало либеральной, но по крайней мере ограничивавшей власть первого консула десятилетним сроком. Люди, близко стоявшие к Бонапарту, видели, что если они не согласятся добровольно, он сумеет добиться и силой этих перемен. Второй консул, Камбасерес, дал понять Трибунату, что следовало бы по случаю заключения Амьенского мирного договора чем-нибудь наградить Бонапарта от лица всей нации. Трибунат сделал соответственное постановление (16 флореаля X — 6 мая 1802 г.), но депутация, посланная им по этому поводу к Бонапарту, заявила, что речь идет о чисто почетной награде. Между тем титул миротворца или отца народа не мог удовлетворить честолюбия первого консула. Он обратился к Сенату, на усмотрение которого было передано пожелание Трибуната, и сенаторов поодиночке уговаривали поднести Бонапарту титул пожизненного консула. У сенаторов хватило мужества отказать в этом, и они ограничились постановлением (18 флореаля — 8 мая), по которому Бонапарт заранее избирался в первые консулы на новый десятилетний срок. Бонапарт скрыл свою досаду, написал Сенату, что хочет обратиться к народу, чтобы узнать, должен ли он принять на себя ту «жертву», которую от него требуют в виде продления его службы, и уехал в Мальмезон, чтобы предоставить действовать своему товарищу Камбасересу, работавшему в его интересах с большой изобретательностью и смелостью. Камбасерес созвал Государственный совет (20 флореаля — 10 мая), чтобы установить, в связи с письмом первого консула, каким образом и о чем должен быть опрошен народ. Биго де Преаменё предложил «не стеснять изъявления народной воли рамками сенатского решения». Редерер заявил, что в интересах той самой «устойчивости» правительства, которую Сенат хотел, по его словам, обеспечить, необходимо предложить народу два вопроса, а именно: должен ли первый копсул быть утвержден в этом звании пожизненно и: предоставляется ли ему право назначить себе преемника? Мнение о необходимости формулировать плебисцит законодательным порядком было отвергнуто, и Государственный совет вопреки оппозиции меньшийства принял проект Редерера. По возвращении Бонапарт сделал вид, что сердится, бранил Редерера, письменно извинявшегося перед ним, собирался отменить постановление и в конце концов утвердил его, выбросив лишь статью о праве назначения себе преемника. Таким образом, плебисцит был решен па основапии простого заключения Государственного совета, и так как в конституции не было и памека на такой способ действий, то это был настоящий государственный переворот. Правительство ограничилось тем, что сообщило о своем решении Сенату, Законодательному корпусу и Трибунату, совсем не спрашивая их мнения. Раздраженный Сенат избрал комиссию для изыскания мер, которые следовало бы принять, но эта комиссия заявила (27 флореаля — 17 мая), что «в данную минуту» ничего нельзя сделать. Трибунат и Законодательный корпус преклонились перед совершившимся фактом. В тех списках, куда заносились личные вотумы членов этих двух коллегий об установлении пожизненного консульства (эти списки до сих пор не найдены), оказалось, по словам Фориеля, лишь четыре отрицательных голоса — один в Трибунате (голос Карпо) и три в Законодательном корпусе. Но, представляя первому консулу результаты этого голосования (24 флореаля — 14 мая), Законодательный корпус выразил похожее на иронию пожелание, чтобы он правил посредством свободы, а речь члена Трибуната Шабо (от департамента Алье) представляла собою косвенную, но очень едкую сатиру на честолюбие Бонапарта.

Плебисцит о пожизненном консульстве. Этот плебисцит, как и предшествовавший, был произведен путем открытой подачи голосов. Честь подсчета его результатов выпала на долю Сената 14 термидора X года (2 августа 1802 г.) было объявлено, что за пожизненное консульство подано 3 568 885 голосов, против 8374; и Сенат издал следующий декрет: «Пункт 1. Французский народ назначает и Сенат провозглашает Наполеона Бонапарта пожизненным первым консулом. Пункт 2. Статуя Мира, с победным лавром в одной руке и воспроизведением настоящего декрета в другой, будет свидетельствовать пред лицом потомства о признательности нации. Пункт 3. Сенат передает первому консулу выражение чувств доверия, любви и восхищения, одушевляющих французский народ». На этот раз утвердительных голосов было на полмиллиона больше, чем в VIII году, и это обстоятельство нельзя объяснить одним только давлением со стороны префектов: оно объясняется, несомненно, прежде всего тем, что народ был глубоко обрадован Амьенским миром, который, казалось, навсегда завершил тяжелый период десятилетней войны. С другой стороны, многие роялисты, воздержавшиеся от голосования в VIII году, на этот раз вотировали за Бонапарта в благодарность за сенатский указ 6 флореаля X года (26 апреля 1802 г.), даровавший условную амнистию эмигрантам[14], а также потому, что учреждение пожизненного консульства, казалось, вело к восстановлению если не Бурбонов, то по крайней мере монархических учреждений. В этот момент множество роялистов складывает оружие и примиряется с новым порядком, к великому огорчению Людовика XVIII, от которого Бонапарт тщетно пытается добиться отречения. Притом папистское духовенство, осчастливленное конкордатом, оказалось помимо всего прекрасным агентом по выборам. Таким образом, большинство, высказавшееся за пожизненное консульство, вышло, повидимому, из правого лагеря. На этот раз большинство участников революции воздержалось от голосования, и в парижских списках мы не находим почти ни одного из тех бывших членов Учредительного собрания и Конвента, ученых, членов Академии, деятелей 89 и 93 годов, которые подали голоса за конституцию VIII года. Что касается 8374 граждан, вотировавших прошив, то при нынешних французских избирательных нравах и при тайном голосовании это число значило бы мало; но оно имело большое значение для той эпохи, при открытом голосовании и в сравнении с 1500 вотировавшими прошив при плебисците VIII года. Большая часть этих отрицательных голосов была подана в армии. Из 300 голосов, поданных гарнизоном Аяччио, отрицательных оказалось (по свидетельству Мио де Мелито) 66, а в одной роте, состоявшей из 50 человек, нашлось 38 противников пожизненного консульства. Много шума наделал отрицательный вотум Лафайета. Он послал его Бонапарту при письме, где говорил, что 18 брюмера спасло Францию, что диктатура была ее исцелением, но что он не хочет под конец увенчать революцию установлением произвола. Плебисцит о пожизненном консульстве знаменует собою разрыв Бонапарта с людьми 89 года, с теми идеологами, которые так наивно помогли ему низвергнуть конституцию III года и которые, по выражению одного бывшего члена Конвента, сохраненному г-жою де Сталь, обманувшись в своих надеждах получить свободу от законов, возмечтали получить ее от одного человека.

Конституция X года. Как только Бонапарт убедился, что пожизненное консульство ему обеспечено, он решил присвоить себе и то, от чего раньше отказался, а именно — право назначить себе преемника. Для этого надо было внести важное изменение в конституцию VIII года, и он воспользовался этим для переделки всей конституции так основательно, что получилась почти новая конституция, часто называемая историками конституцией X года, хотя акт 16 термидора X года (4 августа 1802 г.), санкционировавший эти перемены, назван просто органическим сенатус-консультом конституции[15]. Это было целиком личным произведением самого Бонапарта, который продиктовал его своему секретарю Бурьенну и затем собственноручно исправил. (Редерер видел и скопировал этот документ.) Властно проведенный через Государственный совет, который принужден был вотировать его почти без прений, этот акт был затем представлен Сенату, противозаконно обращенному для этой цели в Учредительное собрание. Сенат, терроризированный популярностью Бонапарта и, как уверяют, окруженный гренадерами, не допустил прений, голосовал посредством да и нет и принял проект «абсолютным большинством».

Если эта новая конституция, по счету пятая с 1789 года, фактически уничтожала республику, сохранив лишь одно ее название и некоторые из ее форм, то все же не следует думать, что она прямо и непосредственно организовала диктатуру одного человека, а если она и сделала это, то лишь с довольно крупными уступками общественному мнению.

Вот что выигрывала при этом власть Бонапарта. Прежде всего он укреплял свое положение своего рода наследственностью: первому консулу дано было право представить Сенату того гражданина, который должен был наследовать ему после смерти; если бы Сенат отверг этого кандидата, первый консул должен был представить другого и, в случае нового отказа, третьего, который уже непременно утверждался. Бонапарт проявил даже известную умеренность, обставив кое-какими ограничениями свое право назначить себе преемника, потому что многие тысячи избирателей при плебисците по вопросу о пожизненном консульстве добровольно приписали вслед за своим да слова: с правом назнанить себе преемника. Сенат был лишен всякой независимости; он должен был попрежнему замещать своих выбывающих членов путем кооптации, но уже из числа трех кандидатов, указываемых первым консулом и избираемых им по списку, представленному департаментскими коллегиями. Как раз в данный момент было 14 вакансий, так как в Сенате все еще было 66 членов вместо требуемых конституцией 80. Кроме того, первый консул был уполномочен назначить собственной властью еще 40 сенаторов и тем довести число членов Сената до 120. Таким образом, ему заранее было обеспечено большинство. Наконец, он же и председательствовал в Сенате лично или через посредство второго или третьего консулов.

Поставив Сенат в такую полную зависимость от себя, Бонапарт в то же время расширил его компетенцию: отныне Сенат уже не только истолковывал конституцию, но и устанавливал «все, что не предусмотрено конституцией и что необходимо для ее правильного действия». Ему было предоставлено право распускать Законодательный корпус и Трибунат. Сенат становился всемогущ, но лишь через посредство Бонапарта и в его интересах. Государственный совет не без сопротивления утвердил деспотические меры, принятые без его спроса; возможность такой оппозиции в будущем была предупреждена учреждением Тайного совета, члены которого назначались первым консулом и который подготовлял проект органических сенатских указов. Число членов Трибуната должно было с XIII года сократиться до 50. Народ утратил и последнюю крупицу принадлежавшего ему ранее права прямого избрания, которая уцелела в конституции VIII года: избиратели теперь уже не выбирали мировых судей, а лишь указывали двух кандидатов на каждую такую вакансию. Первому консулу было предоставлено право ратифицировать мирные договоры и договоры о союзах на основании простого заключения Тайного совета, без всякого вмешательства Трибуната и Законодательного корпуса. Для обнародования этих договоров ему было достаточно только «довести их до сведения Сената». Наконец, ему предоставлено было королевское право помилования.

А вот какие уступки сделал Бонапарт взамен этих преимуществ. То обстоятельство, что второй и третий консулы стали подобно ему пожизненными консулами, мало заинтересовало общественное мнение. Но живейшим сочувствием были встречены те меры, которыми до известной степени восстанавливалось осуществление народного суверенитета. Система избрания «именитых людей» была упразднена, и, вместо нескольких сот или тысяч кандидатов на разные должности, избиратели должны были намечать теперь для каждой должности лишь по два кандидата, выбор между которыми делался Сенатом или исполнительной властью. С этой целью учреждены были кантональные собрания, окружные избирательные коллегии и департаментские избирательные коллегии. Кантональные собрания, состоящие из всех граждан, намечали двух кандидатов на должность мировых судей, а в городах с населением не меньше 5000 человек также и по два кандидата на каждое место в муниципальном совете (обновляемом наполовину каждые десять лет) из числа «ста крупнейших податных плательщиков кантона». Наконец, кантональные собрания намечали членов окружной избирательной коллегии, — причем право быть избираемым в это звание не было ограничено никаким цензом, — и членов департаментской избирательной коллегии, но уже избирая их только из среды шестисот крупнейших плательщиков. (Таким образом, по новой конституции демократический строй был введен в рамки цензитарной системы.) Окружные коллегии должны были насчитывать не менее 120 и не более 200 членов, департаментские — не менее 200 и не более 300. Первый консул имел право назначать сверх комплекта 10 членов в окружную и 20 в департаментскую коллегии. Члены обеих коллегий назначались пожизненно, и выборы для замещения образующихся вследствие смерти вакансий могли быть произведены лишь по освобождении двух третей мест.

Таким образом, первые выборы, произведенные под благоприятным впечатлением Амьенского мирного договора, послужили Консульству и Империи на все время их существования. Окружные коллегии представляли по два кандидата на каждое вакантное место в окружном совете и вносили также двух граждан в число кандидатов, из которых выбирались члены Трибуната. Департаментские коллегии таким же порядком назначали кандидатов на вакантные места в генеральный совет и участвовали в составлении списка кандидатов, из которых выбирались члены Сената. Как окружные, так и департаментские коллегии выбирали каждая по два кандидата в члены Законодательного корпуса. Таким образом, снова существовали избиратели^ выборы и избранники; общество было так довольно этим возвращением к принципам и приемам революции, что без противодействия приняло и те ограничения, которые сводили к нулю это выборное право, и расширение личной власти Бонапарта, узаконенное остальными статьями сенатского указа.

Консульский двор. Став пожизненным консулом, Бонапарт более не считал нужным разыгрывать из себя президента республики на американский лад, каким держал себя до сих пор. В сенатском указе, провозгласившем его пожизненным консулом, он был назвап уже не «гражданином Бонапартом», а «Наполеоном Бонапартом»; так впервые появилось это звучное имя, которому суждено было стать именем императора. Начала появляться нелепая лесть: Газета защитников отечества серьезно разъясняла, что имя Наполеон по своим греческим корням означает Львиная долина. Министр внутренних дел циркуляром 16 термидора X года (4 августа 1802 г.) предложил префектам праздновать 27 термидора (15 августа) — день рождения первого консула. В этот день в Париже была блестящая иллюминация и всюду красовались инициалы NB. На одном из быков Нового моста была воздвигнута та статуя Мира, которая, по мысли Сената, должна была служить советом и предостережением; но она оставалась здесь лишь один день. Вскоре Бонапарт потребовал себе цивильный лист в 6 миллионов, который министр финансов Годэн внес в бндает XI года (вместо 500 ООО франков, составлявших жалование первого консула по конституции VIII года). Квартира Бонапарта в Тюильри, вначале довольно скромная, со времени победы при Маренго и особенно после заключения мира обставляется роскошно, по-королевски. Появился «губернатор дворца» Дюрок и префекты дворца. Четыре фрейлины были приставлены к г-же Бонапарт, а именно: г-жи де Люсэ, де Лористон, де Талуэ и де Ремюза. Этот двор, вначале чисто военный и грубоватый, постепенно изменился под влиянием Жозефины, да и по воле Бонапарта, желавшего, чтобы его окружение не было ни исключительно военным, ни исключительно гражданским. Сначала при дворе носили кафтаны при сабле и высоких сапогах, что вызывало усмешки. Но на параде 25 мессидора X года (14 июля 1802 г.) Бонапарт появился в костюме из красного лионского шелка без обшлагов и с черным галстуком. По введении пожизненного консульства сабля и сапоги были вытеснены шпагой и шелковыми чулками. Вопрос о костюме стал важным вопросом. Кто хотел угодить первому консулу, тот носил волосы в сетке и пудрился, как это делал, например, министр финансов Годэн. Сам Бонапарт не пудрился и носил волосы как раньше; но он поощрял эти мелочи, все это обезьянье подражание старому порядку, вообще все, что могло превратить его сановников и генералов в придворных, разъединенных между собою и занятых пустяками. Характерной чертой этого нового двора и его главным отличием от старого было то, что хотя женщины и составляли его украшение, но они не имели в нем никакого политического влияния или являлись лишь орудиями политики Бопапарта, который один властвовал в своем дворце, как и во всей Франции.

Почетный легион. Из всех мер, осуществленных Бонапартом в эпоху Консульства, наиболее монархической после конкордата казалось современникам учреждение Почетного легиона (29 флореаля X — 19 мая 1802 г.). Этот легион, шефом которого являлся первый консул, состоял из главного административного совета и пятнадцати когорт; в каждой когорте— семь высших офицеров с жалованием в 5000 франков, двадцать майоров с жалованием в 2000 франков, тридцать офицеров с жалованием в 1000 франков и триста пятьдесят легионеров с жалованием в 250 франков, все — пожизненные. Каждой когорте была отчислена «часть национальных иму-ществ с суммой дохода в 200 ООО франков». Каждая когорта должна была иметь свой приют для призрения немощных легионеров. Члены Почетного легиона выбирались главным административным советом, в котором председательствовал первый консул, из числа военных, «оказавших значительные услуги государству в войне за свободу» (получившие почетное оружие по праву входили в состав легиона), «и из числа граждан, которые своими знаниями, талантами и добродетелями содействовали установлению и защите республиканских начал или внушали любовь и уважение к правосудию или к государственной власти». Каждый гражданин, вошедший в состав Почетного легиона, должен был «честью поклясться, что посвятит свои силы на служение республике, на сохранение в целости ее территории, на защиту ее правительства, законов и освященной ими собственности; что он будет всеми средствами в пределах справедливости, разума и законов противодействовать всякой попытке, направленной к восстановлению феодального строя и связанных с ним привилегий и прав; наконец, что он всеми силами будет содействовать сохранению свободы и равенства». Несмотря на эту республиканскую фразеологию, проект учреждения Почетного легиона встретил сильное противодействие в Государственном совете. В Трибунате ораторы с горечью критиковали проект за его контрреволюционный характер. Он прошел здесь лишь большинством 56 голосов против 38, а в Законодательном корпусе — 170 голосами против 110.

Личное правление Бонапарта. Внутреннюю историю Консульства за время с 1802 по 1804 год можно резюмировать в трех словах: личное правление Бонапарта. С той минуты, как расторгнут был Амьенский мирный договор, общественное мнение, все органы которого находились в руках первого консула, было, повидимому, всецело поглощено войной с Англией, Булонским лагерем и мечтами о военной славе. Внутри страны оппозиционные элементы смирились или на время скрылись. Г-жа де Сталь, чей салон был средоточием недовольных либералов, подверглась изгнанию. Бывший якобинец Фуше, которого Бонапарт подозревал в заигрывании со всеми партиями, был вынужден покинуть пост министра полиции и перейти в Сенат.

Но если вся Франция безмолвствовала, то все же были республиканцы, не желавшие примириться с деспотизмом, хотя бы он при помощи искусной администрации и вернул стране благосостояние. Наибольшее число противников Бонапарт встретил в армии. Моро не участвовал в заговорах, но самый факт, что этот знаменитый республиканский генерал жил в отставке и независимости, являлся протестом против диктатора. Бернадотт, главнокомандующий западной армии, не скрывал своего недовольства. Правда ли, что он организовал в Ренне заговор против первого консула? Во всяком случае, начальник его штаба Симон и его адъютант Марбо были арестованы. Было и еще несколько военных заговоров, имевших целью покончить с первым консулом путем убийства или насильно навязанной ему дуэли. Важнейшим из них был заговор, в котором приняли участие генералы Донадьё и Дельма, полковник Фурнье и другие офицеры. Дельма спасся, а остальные были арестованы. Но Бонапарт старался скрыть от общества все эти покушения, которые стали известны лишь позднее. Европа могла думать, что молчание Франции свидетельствует о всеобщем и безусловном одобрении народом политики гениального человека, прокладывавшего себе путь к престолу. Законодательный корпус и Трибунат, лишенные всякой силы, без оппозиции вотировали как бюджет, так и рекрутские наборы, вызванные возобновлением войны, а их сессии XI и XII годов были без всяких громких инцидентов посвящены обсуждению и вотированию таких, например, законов, как законы о регламентации врачебного дела, об организации нотариата, об учреждении совещательных палат по делам мануфактур, промыслов и ремесл, об упорядочении лесного ведомства, о юридических факультетах и о Гражданском кодексе, который и был теперь закончен. Бесследно исчезла оппозиция и в Сенате, который Бонапарт задобрил учреждением (14 нивоза XII — б января 1804 г.) особых сенаторских должностей (senatoreries) «по одной на каждый округ апелляционного суда». Каждая такая должность предоставлялась пожизненно и сопровождалась назначением в бесплатное пользование дома и ежегодной ренты в 25 ООО франков из доходов национальных имуществ», причем единственной обязанностью сенатора было проживать в данном месте не менее трех месяцев в году. Эти доходные синекуры раздавались первым консулом по его выбору одному из трех кандидатов, указываемых Сенатом. С этого времени преданность Сената превратилась в рвение по службе. В угоду Бонапарту Сенат согласился еще более ограничить и без того ничтожные прерогативы Законодательного корпуса: сенатским указом от 28 фримера XII года (20 декабря 1803 г.). Законодательный корпус лишен был права избирать себе председателя; отныне он мог только представлять пять кандидатов на этот пост, выбор между которыми делался первым консулом. Бонапарт избрал Фонтана. 3 жерминаля XII года (24 марта 1804 г.) Законодательный корпус постановил воздвигнуть в зале своих заседаний бюст Бонапарта из белого мрамора.

Кадудаль; Пишегрю и Моро; герцог Энгиенский. Те из эмигрантов, которые группировались в Англии вокруг графа д'Артуа, герцога Беррийского и принца Конде, пытались после расторжения Амьенского мирного договора составить заговор против личности Бонапарта. Пишегрю был близок им, и они хотели свести его с Моро. Консульская полиция не была чужда этому предприятию, имея целью погубить победителя при Гогенлиндене, единственного соперника Бонапарта по военной славе. Моро согласился помириться с Пишегрю, но отказывался примкнуть к заговору; тем не менее заговор был составлен по наущению одного из агентов французского правительства, Mere де Латуша. Генерал Лажолэ, друг Пишегрю, уверил эмигрантов, что Моро примкнул к делу роялистов. Жорж Кадудаль и несколько шуанских вождей тайно прибыли в Париж; они надеялись вызвать при содействии Моро военный мятеж в самой столице. Убедившись в неосуществимости этого плана, они решили напасть на первого консула на улице с отрядом, количественно равным его свите. Пишегрю, маркиз де Ривьер и оба Полиньяка присоединились к Кадудалю (январь 1804 г.); граф д'Артуа и герцог Беррийский, в случае удачи покушения, должны были высадиться во Франции. Консульская полиция знала все и до поры до времени не мешала заговорщикам. Надеялись, что Моро, наконец, скомпрометирует себя; надеялись также довести дело до того, чтобы граф д'Артуа явился во Францию, т. е. выдал себя. Наконец, решено было допросить нескольких шуанов, участвовавших в заговоре и арестованных раньше. Один из них, Буве де Лозье, показал, что они рассчитывали на Моро, но что тот отказался помогать им. Хотя это показание и обеляло Моро, Бонапарт немедленно велел арестовать его (15 февраля 1804 г.) как соумышленника убийц-шуанов и в своих газетах осыпал его клеветой. Пишегрю также был арестован несколько дней спустя, как и Кадудаль, оба Полиньяка и маркиз де Ривьер. Граф д'Артуа и герцог Беррийский не высадились во Франции, и Бонапарт, лишенпый возможности захватить их в свои руки, обратил свою месть на другого принца дома Бурбонов, непричастного к заговору, на герцога Энгиенского, который уже два года жил в Эттенгейме, на баденской территории. Нарушая неприкосновенность государственных границ, драгунский отряд, вторгшись в пределы Бадена, захватил молодого герцога (15 марта 1804 г.). Его бумаги с полной очевидностью обнаружили его невиновность в деле о покушении на жизнь Бонапарта; несмотря на это, он был приговорен к смерти комиссией, составленной из полковников парижского гарнизона, и тотчас расстрелян во рву Венсеян-ского замка (21 марта). Это убийство вызвало во всей Европе чувство ужаса и тревоги. Вскоре затем сделалось известным (апрель 1804 г.), что генерал Пишегрю удавился в тюрьме, но никто не поверил, чтобц он действительно сам покончил с собою. Многие из современников утверждали, что смерть Пишегрю была делом рук Бонапарта, боявшегося впечатления, какое могла произвести публичная защита обвиняемого в предстоявшем процессе.

Установление Империи. Открытие заговора Жоржа Кадудаля вызвало такой порыв поклонения перед Бонапартом, что он решил воспользоваться этой минутой, чтобы увенчать, наконец, свою честолюбивую мечту. В нескольких в той или иной мере добровольно составленных адресах было выражено пожелание, чтобы консульство стало наследственным в семье Бонапарта. 6 жерминаля XII года (27 марта 1804 г.) Сенат, по предложению Фуше, обратился с просьбой к «великому человеку», чтобы он теперь же «завершил свое дело, сделав его таким же бессмертным, как и его слава», т. е. сделал свою власть наследственной. Но слово империя при этом не было произнесено, и пожелание Сената оставалось неопределенным. Государственный совет, которому был сделан запрос по поводу пожелания Сената, посвятил дебатам четыре заседания, но не пришел ни к какому соглашению; семь советников высказались даже за отсрочку вопроса. Напрасно Люсьен Бонапарт грозил колебавшимся (а колебались почти все) обратиться к армии, которая-де единодушно провозгласит первого консула императором; даже сам Камбасерес боялся империи. Интриги и колебания заняли несколько недель, и только 23 апреля 1804 года один член Трибуната, некий Кюре, внес предложение о том, «чтобы Наполеон Бонапарт, ныне первый консул, был провозглашен императором французов и чтобы императорское достоинство было объявлено наследственным в его семье». Тогда Бонапарт пригласил Сенат «изложить ему все, что Сенат думает по этому поводу». Сенат избрал комиссию, которая стала выжидать решения Трибуната. Последний 10 флореаля (30 апреля) начал обсуждать предложение Кюре; оно было поддержано всеми ораторами, кроме Каряо, который 11 флореаля объявил «искусственным» движение в пользу «наследственной монархии», так как печать более не свободна, и, не отрицая, что 18 брюмера и абсолютная власть «отвели государство от края бездны», тем не менее утверждал, что диктатуре должен быть положен конец. «Неужели, — говорил он, — свободу показали человеку для того, чтобы он никогда не мог пользоваться ею? Неужели его беспрестанно манили ею как запретным плодом, к которому нельзя протянуть руку под страхом смерти? Значит, природа, вложившая в нас такую непреодолимую потребность в свободе, поступила с нами, как мачеха? Нет, я не могу видеть простую иллюзию в этом благе, которое всюду предпочитается всем прочим, без которого все прочие блага обращаются в ничто: мое сердце говорит мне, что свобода возможна, что управление, основанное на ней, легче и устойчивее всякой произвольной власти, всякой олигархии». Тем не менее он изъявил готовность подчиниться тем мерам, против которых он возражал 1 мая. Этот умеренный и в общем лестный для Бонапарта протест не нашел отклика в Трибунате. Была избрана комиссия, от имени которой бывший член Конвента Жар-Панвилье представил 13 флореаля XII года (3 мая 1804 г.) доклад в благоприятном смысле, приблизительно такого содержания: «Общее желание высказано за то, чтобы власть была сосредоточена в руках одного лица и сделана наследственной. Франция вправе ожидать от семьи Бонапарта, более чем от какой-либо другой, сохранения прав и свободы избирающего его народа и всех учреждений, которые могут права и свободы гарантировать. Эта династия настолько же заинтересована в сохранении всех благ, добытых революцией, как старая была бы заинтересована в их уничтожении». Ввиду этого Трибунат высказал пожелание, согласное с предложением Кюре, и сообщил его Сенату, который в особом послании к первому консулу выразил свою полную солидарность с Трибунатом. В Законодательном корпусе как раз был перерыв сессии; по предложению его президента Фонтана члены, оказавшиеся в Париже, вотировали адрес, согласный с пожеланиями Трибуната и Сената. Но все это были еще только пожелания. 26 флореаля (16 мая) Порта лис от имени Государственного совета внес в Сенат, где председательствовал Камбасерес, проект сенатского указа. Выла избрана специальная комиссия из десяти членов, и по предложению ее докладчика Ласепеда проект был принят 28 флореаля (18 мая 1804 г.). Этот сенатский указ и является имперской конституцией, которую мы рассмотрим ниже. Эта конституция должна была быть подвергнута плебисциту, но Наполеону уже в тот же день был поднесен и был им принят титул императора французов. Наименование республики не было упразднено и еще некоторое время оставалось в употреблении.

ГЛАВА II. КОНСУЛЬСТВО. ДИПЛОМАТИЯ И ВОЙНЫ. 1799–1804

I. Война с Австрией

Неизбежность новой войны против Австрии и Англии. Директория столько же боялась возвращения Бонапарта из Египта, сколько и желала этого. Она была права в своих опасениях, так как Бонапарт действительно захватил власть после 18 брюмера. Но она была права и в своих надеждах, ибо Бонапарту удалось уничтожить вторую коалицию. После славного отступления Суворова перед Массена, Павел I, отозвав свои войска, решил больше не оказывать никакой поддержки своим недавним союзникам[16]. Царю не было никакого интереса содействовать тому, чтобы Австрия овладела Италией, а Англия — голландским побережьем. Но, несмотря на его выход из коалиции, последняя все еще оставалась грозным противником для Франции. Император Франц II готовился перебросить свои две большие победоносные армии через Альпы и Рейн на территорию ненавистной республики, которую он надеялся теперь вскоре уничтожить. Англия держала Мальту и Египет в тесной блокаде и щедро тратила золото на континенте, чтобы вконец сломить свою соперницу. Неаполитанский и сардинский короли, Бавария, Вюртемберг и Майнц прислали свои контингента войск. Франция должна была купить мир ценою новых битв.

Бонапарт желал продолжения войны, так» как только она могла обеспечить ему в будущем державную власть во Франции. Но он знал, что народ страстно жаждет мира, и ему хотелось публично доказать, что и он искренно стремится к миру. Он обратился к английскому королю и к Францу II с письмами, составленными почти в одинаковых выражениях. Английскому королю он писал 25 декабря 1799 года: «Неужели же эта война, которая уже восемь лет разоряет все четыре части света, никогда не должна кончиться? Как могут две самые просвещенные европейские нации приносить в жертву суетному честолюбию интересы торговли, внутреннее благосостояние и счастье семейств? В этом моем обращении Ваше величество, без сомнения, не усмотрит ничего другого, кроме моего искреннего желания во второй раз? содействовать восстановлению общего мира быстрым способом, основанным исключительно на доверии и свободным от тех формальностей, которые, быть может, неизбежны там, где необходимо замаскировать зависимость слабого государства, но в сильных государствах обнаруживают лишь стремление взаимно обмануть друг друга». Австрия ответила, что не желает вести переговоры отдельно от своих союзников. Гренвиль, отвечавший от имени своего короля, которому обычай запрещал отвечать лично, поставил условием мира восстановление Бурбонов. Теперь война становилась национальным делом. Бонапарт достиг своей цели: опубликовав сделанные им предложения, он сумел выставить в выгодном свете свою умеренность. Особым законом в его распоряжение было предоставлено 200 000 рекрутов. Он призвал еще под свои знамена 30 000 ветеранов. Нужные ему для побед средства были в его руках.

Летняя кампания (1800). Австрия выставила две большие армии, по 120 000 человек в каждой. Первая была сосредоточена в Швабии под начальством Края, преемника эрцгерцога Карла; она должна была прикрывать рейнскую долину от Страсбурга до Шафгаузейа. Держась в оборонительной позиции, она в то же время с одинаковой легкостью могла быть переброшена й в Эльзас и в Швейцарию. Другая, под начальством барона Меласа, была предназначена для наступательных действий. Она должна была прогнать из Лигурии остатки злополучной италийской армии французов, перейти Вар, поднять Прованс и взять Тулон при содействии 20 000 английских солдат, которые сосредоточивались на Минорке. Силам коалиции Бонапарт противопоставил две очень неравные количественно армии. Одна, в 110 000 человек, под начальством Моро, была двинута против швабской армии, чтобы грозить ее коммуникационным линиям и отбросить ее в Баварию. Другая, состоявшая всего из 25 000 человек, под командой Массена, должна была только возможно долее удерживать австрийский корпус барона Me-ласа на генуэзском побережье. Таким образом, в центре неприятельской линии должен был образоваться разрыв. Первый консул намеревался перебросить через Альпы резервную армию, существовавшую, правда, еще только на бумаге; он хотел сам стать во главе ее и с нею вернуть утраченную Италию. Однако он не открывал этого плана своим помощникам в полном объеме. Ему еще необходимо было оставаться в Париже для упрочения своей власти. В конституции VIII года не было ни одного слова о том, вправе ли первый консул лично принимать начальство над войском. Моро отрицал за ним это право и давал понять, что не намерен служить под начальством Бонапарта. Последний ограничился обращением к патриотизму обоих своих помощников, не объясняя вполне, какую роль предназначено играть резервной армии.

Моро и Край в Германии; Парсдорфское перемирие. Задача Моро заключалась в том, чтобы ни в каком случае не допустить швабскую армию оказать помощь армии, действовавшей в Италии. Хитрой уловкой он привлек главные силы Края к Кельскому мосту и Адской долине, а сам тем временем перешел Рейн через Брейзахский, Базельский и Шаф-гаузенский мосты. Французская армия вся целиком оказалась на правом берегу Рейна. Комбинированные операции на пространстве в сорок миль были выполнены с такой точностью, словно на поле маневров. 3 мая 1800 года разыгралось двойное сражение: Лекурб у Штоккаха и Моро при содействии Гувион-Сен-Сира у Энгена обратили в бегство австрийцев. Край оставил в руках неприятеля 7000 пленных и около двадцати пушек. Он отступал к Дунаю, имея на фланге победоносную французскую армию: каждый раз, когда Край пытался ударить по французам, его неизменно постигало поражение. В Мёскирхе, несмотря на бездействие Гувион-Сен-Сира, который утверждал, что не видел адъютантов, посланных к нему главнокомандующим, Моро захватил большие склады провианта (5 мая). У Бибераха Гувион-Сен-Сир искупил свою ошибку бешеной атакой, доставившей ему блестящую победу. Край попытался достигнуть Форарльберга через Мем-минген, но был отброшен Лекурбом к Ульму. Если бы Моро получил в этот момент те подкрепления, которые были предназначены для италийской армии, он мог бы обложить Ульм и принудить швабскую армию к капитуляции, как это сделал Бонапарт в 1805 году. Между тем ему самому пришлось отрядить в Италию из своей армии 18 ООО человек, весь бывший корпус Лекурба, перешедший теперь под команду Монсея, для образования левого крыла италийской армии. Моро снова приходилось работать для доставления славы сопернику, но он уже заранее примирился с мыслью, что ему придется играть зависимую и выжидательную роль. Ослабив себя таким образом, он затем в продолжение целого месяца маневрировал перед Ульмом в надежде выманить Края из его укрепленного лагеря. Боясь быть отрезанным от пути на Вену, Край пытался занять сначала линию Леха, затем линию Изара, но, теснимый своим осторожным и энергичным противником, он был последовательно разбит при Гохштедте, Нейбурге и Обергаузене[17] и принужден просить перемирия, которое и было заключено в Парсдорфе (15 июля 1800 г.). Вся Бавария к западу от Изара, до Мюнхена и Регенсбурга, находилась в руках французов. Блестящие операции Моро были как бы прологом победы при Маренго.

Массена в Генуе. Не менее успешно действовал и Массена. На него была возложена неблагодарная задача реорганизовать жалкие остатки столько раз терпевшей поражения италийской армии. Не получая жалования, лишенное обмундирования и провианта, его войско, напоминавшее скорее шайку разбойников, чем регулярную армию, массами переходило обратно границу. Массена, в котором героизм и гений неизменно пробуждались в виду грандиозной ответственности, собрал всех этих беглецов, напомнил им их славное прошлое, заключил контракты о снабжении их одеждой и провиантом, и уже спустя несколько недель был в состоянии двинуть на врага крепкую армию, незначительную по количеству, но сильную дисциплиной и жаждой побед. И какие тяжелые испытания еще предстояли этому доблестному войску! С 25 000 человек Массена должен был защищать все побережье Лигурии. Ему пришлось разбросать их на протяжении от Ниццы до Специи. Me лас не устоял против искушения разрезать надвое эту тонкую цепь войск. Форсировав переход через Кадибон, он отбросил Сульта к Генуе и Сютс к Вару. Массена тщетно пытался соединиться с Сюше; он принужден был запереться в Генуе, но твердо решил защищаться до последней крайности. Началась та памятная осада, во время которой Массена парализовал более 50 000 австрийцев, приковал к месту английскую эскадру адмирала Кейта и в своих стремительных, почти ежедневных, вылазках перебил около 15 000 неприятельских солдат, т. е. столько же, сколько у него самого было войска. Вскоре обнаружился голод, производивший в городе страшные опустошения. В последние дни осады единственной пищей было черное клейкое тесто из овса, крахмала, бобов и какао, именовавшееся хлебом. Военнопленные австрийцы, которых Кейт отказался кормить, питались кожей своих ранцев, и к ним перестали присылать караульных, опасаясь, что последние будут съедены. И все-таки среди двенадцатитысячной массы генуэзцев, в большинстве враждебных французам и принужденных питаться кореньями и нечистыми животными, ни разу не обнаружилось ни одной попытки произвести бунт: так сильны были страх и уважение, внушаемые твердостью Массена и его гордым поведением! И когда, наконец, пришлось сдаться после целого месяца таких ужасных страданий, после того как от гарнизона осталась лишь половина, а население было доведено почти до голодной смерти, Массена добился почетной капитуляции. Он потребовал, чтобы за французскими ранеными был установлен хороший уход, чтобы ни один дружественный французам генуэзец не подвергался преследованиям, и грозил проложить себе путь штыками через ряды австрийцев. Он знал, что Массена способен сдержать свое обещание; притом его спешно отзывал Мелас на борьбу с армией Бонапарта; когда начались переговоры о капитуляции, Отт сам собирался снять осаду. Героическая оборона Массена (25 апреля — 4 июня 1800 г.) дает ему не меньше прав на славу, чем его победа при Цюрихе[18].

Резервная армия. В то время как Моро и Массена таким образом отвлекали обе австрийские армии и освобождали от неприятеля пути на Турин и Милан, Бонапарт под покровом строжайшей тайны организовал резервную армию. Он громогласно заявлял, что она формируется в Дижоне; но присланные сюда шпионы коалиции нашли здесь лишь штаб с несколькими инвалидами; из этого они опрометчиво заключили, что такой армии вовсе нет, и венский Hofkriegsrat (придворный военный совет)[19] предписал Меласу не принимать ее в расчет. По этому поводу распространялись всевозможные карикатуры; на одной из них был изображен двенадцати летний мальчик и рядом с ним инвалид на деревянной ноге, а внизу подпись: «Резервная армия Бонапарта». В конце концов, однако, коалиция догадалась, какое истинное значение имело это дижонское сборище. Но она могла думать, что формируемые войска предназначены для подкрепления рейнской армии, правое крыло которой упиралось в Швейцарию. Первый консул старательно поддерживал это заблуждение, а сам тем временем сформировал и заботливо распределил по разным местам множество мелких отрядов, составивших в совокупности семь пехотных дивизий. Эта армия должна была собраться у Женевы; правое крыло ее, под начальством Тюро, должно было перейти через Мон-Сени; левое, под начальством Монсея, представлявшее собой отряд, взятый из корпуса Моро, должно было перейти через Сен-Готард. Эту воинскую массу в 60 000 хороших солдат Бонапарт хотел перебросить в Италию, чтобы обойти Меласа и быстрым, смелым натиском снова захватить всю ту территорию, на занятие которой австрийцы потратили столько месяцев. Сам он продолжал заметать свои следы: из Парижа он уехал сначала в Дижон принимать парад, затем отправился к армии, главнокомандующим которой был назначен Бертье, следить за ее операциями. Он не хотел открыто идти вразрез с духом конституции, которая признавала консульство гражданской магистратурой, несовместимой с фактическим командованием армией. Но на самом деле им был выработан план всей кампании, он руководил ее ходом, наметил ее путь и ее этапы.

Переход через большой Сен-Бернар. Наполеон решил вести главную часть армии через большой Сен-Бернар. Переход начался 15 мая; солдатам приходилось преодолевать большие трудности, но бодрое настроение не покидало их. Им сказали, что «Ганнибал некогда прошел этой же дорогой со слонами». Инженер Мареско наскоро разведал путь; по мысли Мармона, пушки и гаубицы были заделаны в выдолбленные обрубки деревьев; каждую из них тащили с большими усилиями и часто сменяясь по 100 человек. Бонапарт, ехавший верхом на муле (а не на ретивом коне, как изобразил его Давид) и сопровождаемый местным горцем, указывавшим дорогу, воодушевлял всех своим присутствием. На вершине перевала добрые монахи, заранее предупрежденные, раскинули столы, и солдаты подкрепились пищей. Шорники привели в порядок упряжь. В Сен-Реми, где начинается проезжая дорога на итальянском склоне, ждал отряд мастеровых с походными кузнечными горнами, чтобы собрать артиллерийские повозки и снова поставить пушки на лафеты. Но спуск оказался труднее подъема. Одно неожиданное препятствие едва не остановило всего дела: форт Бард преграждал дорогу; пришлось опять снять пушки с лафетов, обернуть их соломой и тащить вручную вдоль крепостной стены в ночной темноте и глубоком безмолвии.

Этот спуск французской армии по альпийским ледникам в цветущие равнины Италии поразил врага так, как если бы она упала с неба. Это было, в самом деле, похоже на какой-то театральный эффект. В то время как Meлас еще ждал французов со стороны Генуи, Бонапарт уже победителем вступал в Милан при восторженных кликах населения, в котором «австрийская палка» быстро изгладила память о французских цепях. Он постарался всюду разгласить об этих манифестациях, которые поражали воображение и содействовали укреплению его авторитета.

Ломбардия была снова в руках французов. Бонапарт мог бы теперь двинуться прямо к Генуе, сжать разбросанные корпуса Меласа между своим свежим шестидесятитысячным войском и храбрыми ветеранами Сюше и Массена и тем спасти генуэзских героев от унижения капитуляции. Но он предпочел умалить славу Массена для увеличения своей славы. Между тем как Массена капитулировал в Генуе, Бонапарт готовился дать Меласу сражение, которое должно было решить участь Италии, — сражение, в котором должна была погибнуть та или другая армия. Он, как игрок, ставил на карту судьбу Франции, и счастье едва не изменило ему.

Монтебелло; Маренго (14 июня 1800 г.). Действительно, французской армии пришлось раздробить свои силы, чтобы по всем направлениям сдерживать натиск австрийцев. Дюшен занял линию Адды, Монсей охранял линию Тичино, Ланн и Мюрат расположились в Пьяченце и охраняли линию По, Таким образом, Мелас был совершенно окружен. Но вследствие такого дробления сил Бонапарт располагал теперь для атаки лишь 30 000 человек, тогда как Мелас, поспешно призвавший к себе на подмогу Отта из Генуи и Эльсница из Чевы, куда его в беспорядке отбросил Сюше, мог выставить 50 000 человек и прорвать окружавшую его армию в любом пункте по своему выбору. Шансы выигрыша в предстоявшей игре были явно на стороне Меласа. 10 июня Отт с 20 000 человек сделал попытку пробиться через теснины Страделлы, но наткнулся на французский авангард; Ланну, располагавшему всего 8000 человек, удалось опрокинуть австрийцев в блестящем сражении при Монтебелло. Наконец, 14 июня Бонапарт дал врагу решительный бой перед Маренго, недалеко от Александрии. Сражение едва не было проиграно. Трижды Ланн на дороге в Кастель Чериоло, Виктор на дороге к Сан-Джу-лиано и сам Бонапарт у Маренго принуждены были отступать перед австрийцами. В три часа дня поле битвы, казалось, осталось в руках неприятеля: Мелас, вступив в Александрию, уже рассылал во все стороны гонцов с вестью о своей победе, а начальнику его штаба, Заху, было приказано преследовать побежденных. Но Дезэ, вернувшийся из Египта и накануне посланный Бонапартом к Нови, чтобы предупредить обходное движение австрийцев, услыхал грохот пушек и поспешил на выручку своему начальнику. «Первое сражение потеряно, — воскликнул он, — но у нас есть время выиграть второе!» Австрийская колонна, занимавшая поле битвы, стояла без прикрытия. Мармон, выдвинув на позицию несколько свободных орудий, стал осыпать ее картечью; Келлерман, сын победителя при Вальми, двинул на нее своих драгун и опрокинул ее. Отряды Ланна, Виктора и консульская гвардия снова пошли в атаку, и час спустя поле сражения, потерянное в восьмичасовом бою, снова было в руках французов. К несчастью, виновник победы, Дезэ, пал одним из первых во главе атакующей колонны. «Ах, как прекрасен был бы этот день, если бы я мог обнять Дезэ после битвы!» — воскликнул Бонапарт вечером после этого достопамятного боя[20]. Сражение при Маренго, хотя и случайно выигранное, все же имело огромные последствия. На следующий же день Мелас подписал в Александрии перемирие, в силу которого военные действия приостанавливались на пять месяцев и австрийцы обязывались очистить Италию до Минчио (14–15 июня).

Зимняя кампания; перемирия в Тревизо и Фолипьо. По истечении срока перемирия кампания в Италии возобновилась. Главнокомандующим по всем данным должен был быть Массена, но он проявил некоторую оппозицию 18 брюмера, да сверх того грешил излишней жадностью по отношению к побежденным. Под тем предлогом, чтобы не дать ему возможности грабить, Бонапарт поручил командование армией Брюну, устроителю Гельветической республики и победителю при Бергене. Позиция австрийцев в Италии все еще была очень сильна. Маршал Бельгард, преемник Меласа, сильно укрепился между Минчио и Адидже (Эч), заняв все четыре крепости четырехугольника. Корпус Лаудона, занимавший высокую долину Адидже (Эч), соединял его с Гиллером, охранявшим верхнее течение Инна. Брюн решил атаковать его в этой неприступной позиции и ждал лишь подкреплений, которые должен был привести к нему Макдональд из Швейцарии. Выйдя из Кура с 12 000 человек, Макдональд в зимнюю стужу двинулся через покрытые снегом перевалы Сплюгена, рискуя десятки раз погибнуть под лавинами или в пропастях. Несмотря на невозможность снабжать провиантом своих храбрецов, он в конце концов благодаря своей энергии и смелости обманул бдительность Гиллера, спустился в Вальтелину и укрепился в Триенте. Брюн форсировал переправы через Минчио у Поц-цоло и Мозембано и через Адидже (Эч) у Буссоленго, взял Верону, соединился с Макдональдом и, преследуя по пятам Бельгарда за Баккилионе и Бренту, заставил его подписать в Тревизо перемирие (16 января 1801 г.), согласно условиям которого австрийцы были отброшены за Тальяменто. Австрийцы должны были отдать французам те три крепости четырехугольника, которые еще держались, а именно: Ман-тую, Пескиеру и Леньяно. Еще до этого генерал Миоллис, командовавший правым крылом французской армии, разбил в Тоскане, у Сиенны, небольшую неаполитанскую армию, спешившую на выручку к австрийцам. Мюрат, приведший на помощь корпусу Миоллиса сильные подкрепления, совершил военную прогулку вплоть до южной Италии. Вместо того чтобы восстановить в Риме и Неаполе республики, он вернул власть прежним их властителям и только принудил неаполитанского короля подписать в Фолиньо перемирие, в силу которого неаполитанские порты должны были быть закрыты для англичан, а Тарент передан французам впредь до заключения общего мира. Вся Италия снова была во власти французов.

Моро у Гогенлиндена (2 декабря 1800 г.). Главное сражение этой зимней кампании произошло на германской территории. Моро командовал прекрасной дунайской армией, сильной как своим патриотизмом и верностью республике, так и дисциплиной и боевыми качествами. В своих операциях Моро не зависел теперь от самовластного начальника, каким был Бонапарт, и потому он мог полностью показать всю силу своей энергии и своего высокого таланта. Все время перемирия он использовал на то, чтобы реорганизовать свою армию и обучить ее путем постоянных маневров, а главное на то, чтобы ознакомиться с местностью. Своему личному, точному знанию топографии Гогенлинденского леса он всего более был обязан этой блестящей победой. Австрийская армия насчитывала 150 ООО человек, из них 20 ООО на правом крыле под начальством Кленау были растянуты от Регенсбурга до Ашаффенбурга, а 30 ООО на левом крыле, под командой Гиллера, охраняли Тироль. Главная, центральная часть армии в 100 ООО человек находилась под начальством эрцгерцога Иоанна, самонадеянного девятнадцатилетнего юноши, который приписывал все предшествовавшие неудачи австрийских генералов их чрезмерной осторожности, мечтал о смелых операциях и сосредоточении больших войсковых масс по примеру французских военачальников. Имея перед собой такого противника, как Моро, он должен был быть вдвойне осторожным. Моро мог противопоставить ему лишь 120 ООО человек, но это были превосходные войска, беззаветно преданные своему начальнику. Кампанию открыл его помощник Ожеро, оттеснив Кленау от Ашаффенбурга к Вюрцбургу, Нюрнбергу и Инголыптадту. Моро отрядил сюда для поддержания связи дивизию Сент-Сюзанна, а сам двинулся к Инну, между Мюльдорфом и Розенгеймом. Тогда эрцгерцог Иоанн составил дерзкий план атаковать Моро между Инном и Изаром, между тем как его помощник Кинмайер должен был с севера отрезать армии Моро связь с Мюнхеном.

1 декабря 1800 года Гренье, атакованный эрцгерцогом перед Мюльдорфом, у Ампфинга, удержал позицию до прибытия дивизии Гранжана, что позволило ему отступить в полном порядке. Исход сражения при Ампфинге, показавшегося австрийцам великой победой, довел их самоуверенность до апогея; они не понимали, что Моро умышленно завлекает их на поляну в глубине Эберсбергского леса, перерезанную лощинами, ручьями и густыми порослями. Он остановился у деревни Гогенлинден, в местности, прекрасно выбранной для того, чтобы не дать развернуться превосходной австрийской коннице. Одно узкое, замкнутое между двумя возвышенностями шоссе ведет через деревню Маттенбет из Мюльдорфа в Мюнхен. Эрцгерцог Иоанн смело двинулся по нему, вопреки справедливым представлениям своего ментора, старого генерала Лауера. Кинмайер должен был с севера грозить левому флангу Моро, но дивизии Леграна и- Ластуля сумели одни остановить его; с юга же генерал Риш должен был обойти правое крыло французов проселочными дорогами, ведущими к Эберсбергу. Хладнокровие Моро, искусный расчет операций и строгая точность в исполнении его приказов обеспечили французам полный успех. В то время как главные силы австрийской армии бесконечной колонной тянулись по мат-тенбетскому шоссе — пехота во главе, артиллерия в центре, конница в хвосте, — в то время как Гренье; Ней и Груши стойко выдерживали атаку эрцгерцога, Ришпанс и Декан, быстро пройдя тропинками, о существовании которых знал Моро, врезались между Ришем и главной колонной, чтобы зайти ей в тыл. Действительно, Декан задержал Риша и не дал ему послать подкрепления своему командующему. Войска эрцгерцога внезапно дрогнули и пришли в замешательство. Моро с радостью услыхал сильную канонаду в тылу австрийцев. Он немедленно двинул Нея против австрийской колонны и навстречу Ришпансу, бешено атаковавшему ее с тыла. Австрийское войско смешалось, как в водовороте, ряды расстроились, и солдаты разбегались по лесу, куда глаза глядят, карабкаясь на высоты или устремляясь в овраги. Вскоре маттенбетское шоссе было усеяно грудами трупов и раненых, лошадьми без всадников, разбитыми повозками, брошенными орудиями и артиллерийскими ящиками. 20 ООО убитых или взятых в плен австрийцев, около сотни орудий и огромное количество снаряжения — таковы были трофеи этой блестящей победы. Побежденные едва спасались под прикрытием ночи и снега (2–3 декабря 1800 г.).

Победа при Гогенлиндене была последней республиканской победой. Никогда больше Франция не видела такой скромности в своих военачальниках, такой сердечной к ним почтительности со стороны солдат, таких трогательных проявлений патриотизма, как объятия двух соратников, Нея и Ришпанса, на поле битвы, после того как они соединились, прорвав с двух сторон австрийскую армию. Моро и в голову не приходило раздуть свою победу хвастливыми рапортами: он донес о ней поразительно скромным письмом, заключавшим в себе всего несколько строк. Бонапарт сообщил о ней Законодательному корпусу, как об одной из величайших побед, когда-либо одержанных, и написал Моро, что он превзошел себя. Но позднее он взял назад свои похвалы. Он утверждал, что эта победа была результатом чистой случайности и что операции эрцгерцога Иоанна далеко превосходили операции его противника. Странно видеть такую мелочность со стороны величайшего военного гения, какого знает история. Но в глазах Бонапарта всякая похвала, достававшаяся другому, являлась ущербом его собственной славе.

Штейерское перемирие. Австрийская монархия находилась на краю гибели. Моро гнал перед собой жалкие остатки армии эрцгерцога на Инн, Зальц, Траун и Энпс. Каждый день был для него новым триумфом. Император поспешно призвал эрцгерцога Карла, у которого гофкригсрат отбил вкус к командованию, и назначил его на место его брата эрцгерцога Иоанна; это был единственный австрийский полководец, способный предотвратить дальнейшие поражения. Но когда он увидал, как расстроена армия, он посоветовал своему брату просить мира. Моро мог бы победителем вступить в Вену. Его помощники советовали ему предпринять этот поход, не представлявший теперь ни малейшей опасности, чтобы добиться от императора более выгодных условий мира. Но Моро решил остановиться по дороге к Эннсу, не желая доводить австрийцев до отчаяния. «Я предпочитаю, — сказал он, — завоевать мир»; прекрасный и редко случающийся образец военного бескорыстия. В силу штейерского перемирия (25 декабря) не сдавшиеся еще баварские и тирольские крепости должны были быть переданы французам, и Австрия, вопреки ранее принятым ею на себя обязательствам, должна была заключить с Францией отдельный от Англии договор.

Люневильсвий мир (9 февраля 1801 г.). Немедленно были начаты переговоры о мире. Барон Тугут передал руководство иностранными делами графу Кобенцлю, который лично отправился в Люневиль для переговоров с Жозефом Бонапартом. Первый консул в послании к Законодательному корпусу 2 января 1801 года указал, что непременным условием мира должно быть признание Рейна границей Французской республики, а Адидже (Эч) — границей Цизальпинской республики. Кобенцль безуспешно прилагал все усилия, чтобы добиться возвращения Тосканы эрцгерцогу Фердинанду; он принужден был согласиться на все условия победителя. В основу Люневильского мира был положен Кампо-Формийский договор с включением двух новых пунктов, не выгодных для Австрии: 1) были признаны две новые «братские» республики — Ватавская и Гельветическая[21]; 2) Франц II должен был гарантировать договор не только от лица своей наследственной державы как австрийский государь, но и в качестве главы так называемой «священной Римской империи германской нации»: Бонапарт не желал иметь дело с новым Раштадтским конгрессом. Тоскана, отнятая у австрийского эрцгерцога Фердинанда, была превращена в королевство Этрурию и отдана сыну герцога пармского, женатому на испанской принцессе. Первый консул очень благоразумно отказался от мысли восстановить Римскую и Партенопейскую республики. Папе были возвращены его владения в том объеме, какой они имели в конце 1797 года, т. е. без Романьи и легатств. С неаполитанскими Бурбонами был заключен во Флоренции отдельный договор для утверждения условий перемирия, заключенного в Фолиньо, и Сульт с 10 ООО человек занял Отранто, Тарент и Бриндизи.

Люневильский договор это — мир на континенте; он знаменовал окончательный упадок Австрии. Отныне Габсбурги больше не могут домогаться той гегемонии в Европе, мысль о которой непрерывно дразнила их воображение с XV века. Австрия могла бы еще играть видную роль, если бы позаботилась о своем внутреннем сплочении, если бы захотела стать посредницей между Западом и Востоком и просветительницей полуварварских народов Восточной Европы. Но вместо этого она думала лишь о гибели своего верховенства в Германии. «Моя монархия потеряла столько людей и денег, — писал Франц II, — что она не в состоянии занимать в системе европейского равновесия подобающего ей места; вместе с тем я утратил все мои политические связи и в этом тяжелом положении не могу рассчитывать ни на одного искреннего союзника».

II. Война с Англией

Морская тирания Англии. Люневильский договор утвердил первенство Франции на континенте. Но Англия оставалась неуязвимой на своем острове. Владея Мартиникой, Санта-Лючией, пятью французскими городами в Индии, Гвианой, Капской землей и Цейлоном, отнятыми ею у голландцев, Миноркой и Тринидадом, завоеванными у Испании, она блокировала все порты Франции и ее союзников; она господствовала на всех морях, и ее владычество переходило в тиранию; она обогащалась захватами торговых судов, и не только французских, но даже принадлежавших нейтральным государствам. Напрасно Бонапарт, став первым консулом, заклинал английского короля дать свету мир. Ответ Гренвиля Талейрану привел к тому, что война стала еще более ожесточенною. Англичане решили завладеть Мальтою и Египтом, окончательно разгромить испанские и голландские колонии и уничтожить французский флот.

Потеря Мальты (б сентября 1800 г.). В Мальту был прислан совершенно недостаточный гарнизон в 4000 человек под начальством Вобуа. Вильнёв привел туда корабли, ускользнувшие от гибели при Абукире. Мальтийцы, очень дорожившие своей независимостью и крайне раздраженные ограблением церквей рыцарей Мальтийского ордена, подняли знамя восстания. Вобуа принужден был укрыться в крепости Лавалетте и здесь был осажден с суши мальтийцами под начальством каноника Кармана и одного нотариуса, Витал я. Со стороны моря его блокировали соединенные эскадры Англии, Португалии и Неаполя. Правда, крепость считалась неприступной, и для защиты ее было достаточно небольшого гарнизона, но как бороться с недостатком припасов и голодом? Уже с первых дней блокады нехватало дров; чтобы печь хлеб, приходилось ломать старые корабли. Цинга производила страшные опустошения: 660 человек, более восьмой части всего наличного состава, умерло в госпитале. Паек скоро был ограничен хлебом и растительным маслом, а вино и водку давали лишь раз в пять дней. Рис берегли для госпиталя. Осажденные развлекались фехтованием, танцами, театром. По временам распространялся слух, что англичане разбиты, что идут на выручку подкрепления, и т. п.; такими невинными выдумками Вобуа поддерживал бодрое настроение своих войск. Между тем командор Белл и португальский адмирал Ницца прислали полученные из Франции письма, которые не оставляли никакой надежды: попытка Бонапарта прислать вспомогательное войско потерпела неудачу. К началу сентября 1800 года, после 26-месячной блокады, в крепости осталось продовольствия только на восемь дней. Пришлось сдаться. Условия капитуляции были таковы: гарнизон выйдет из крепости с оружием в руках и будет отправлен в Марсель на английских кораблях. Остров Мальта останется в руках англичан до заключения общего мира; затем он будет передан или рыцарям ордена иоаннитов, или русскому царю, или неаполитанскому королю. Но англичане сумели навсегда удержать в своих руках этот ценный залог.

Перемена в политике Павла I; вторая лига нейтральных держав. Захват Мальты усилил раздражение императора Павла I против его союзников. Уже прежде он справедливо ставил в вину Австрии поражение Корсакова и Суворова. Он требовал отставки Тугута и реставрации итальянских князей в их владениях, отобранных у французов. Поводом к окончательному разрыву с Австрией послужило оскорбление, нанесенное русскому флагу в анконском порту. Со времени поражения при Бергене Павел I имел основания обвинять Англию в такой же измене общим интересам коалиции, как и Австрию. Отказ англичан вернуть Мальту ордену, гроссмейстером которого согласился стать Павел I, был для русского царя личным оскорблением. Павел I не ограничился выходом из коалиции, но еще образовал совместно с Пруссией, Швецией и Данией вторую лигу нейтральных государств по образцу лиги 1780 года, с целью общими силами организовать противодействие морской тирании Англии и закрыть для нее континент. В ту эпоху английский флот мог успешно бороться с соединенными морскими силами всего света. «Так как каждая война, предпринимаемая какой-либо континентальной державой, в итоге приводила к устранению какого-нибудь ее конкурента на мировом рынке и отдавала в ее руки флот и колонии ее противников, то в конце концов она стала смотреть на миллиарды своих займов и субсидий, как на издержки, необходимые для развития ее собственных ресурсов» (Ланфрэ). Как только английский кабинет узнал о союзе четырех нейтральных государств, он отдал приказ захватывать принадлежащие им суда. В продолжение нескольких недель было захвачено до четырехсот судов; англичане угрожали также датским колониям. В ответ на эти враждебные действия датский корпус занял Гамбург, главный передаточный пункт английской торговли с Германией, и закрыл англичанам доступ в Эльбу. Пруссаки вторглись в Ганновер и закрыли им доступ в Везер и Эмс.

Первый франко-русский союз. Таким образом, первый консул получил неожиданную помощь в борьбе с Англией. Он знал, что русский царь питает к нему расположение как к мстителю за вероломство австрийцев и славному победителю, водворившему во Франции порядок и готовящемуся восстановить в ней монархию. Бонапарт без труда мог привлечь к союзу с Францией русского царя при его фантастическом уме и «рыцарском» характере. Он вернул ему без выкупа заново обмундированных и вооруженных на французские средства русских пленников, оставшиеся в руках французов после сражения при Цюрихе. Он обещал вернуть Пьемонт сардинскому королю, восстановить папу в его правах, признать за русским царем титул гроссмейстера Мальтийского ордена и право собственности на Мальту. Эта ловкая предупредительность обольстила Павла. Начались переговоры в Париже. Русский посол Колычев предложил Бонапарту от имени своего государя принять титул короля с правом наследственной короны, «дабы искоренить революционные начала, вооружившие против Франции всю Европу». Этим поощрялись все честолюбивые замыслы первого консула. Русский царь, соглашаясь признать за Францией ее естественные границы, т. е. Альпы и Рейн, в то же время взял на себя роль защитника законной монархии в Италии и Германии и требовал, чтобы вопрос о вознаграждении, обещанном немецким князьям за отнятые у них земли, был разрешен при его посредничестве. В доказательство своего возрастающего восторженного настроения по отношению к Бонапарту Павел I резко потребовал от Людовика XVIII и его маленького двора, состоявшего из эмигрантов, чтобы они оставили Митаву. Он велел повесить в своем дворце портреты первого консула и публично пил за его здоровье.

А так как у обоих властелинов был один и тот же непримиримый враг, то естественно напрашивалась мысль о более тесном сближении между ними ради совместной борьбы с этим врагом, чтобы окончательно сокрушить индийскую державу Англии — главный источник ее богатства и мощи. Так возник тот великий план, первая мысль о котором, без сомнения, принадлежала Бонапарту, а средства к исполнению были изучены и предложены царем. Но трагическая смерть Павла в ночь с 23 на 24 марта 1801 года разом оборвала все начатые переговоры. Новый царь Александр I написал Георгу III примирительное письмо, велел выпустить из портов задержанные английские суда и освободить пленных матросов. Таков был конец первой попытки соглашения между Францией и Россией[22].

Бомбардировка Копенгагена (2 апреля 1801 г.). Таким образом, лига нейтральных государств начала распадаться. Чтобы нанести ей последний удар, новый английский министр Аддингтон обратился к Дании с высокомерной нотой, в которой требовал немедленного открытия датских портов для английских кораблей. Наследный принц датский ответил, что сумеет отразить силу силой. Нельсон с радостью отплыл громить датский флот. Нельсон был подчинен старому адмиралу Паркеру, который смертельно боялся темных ночей и льдов Балтийского моря. Фактически всем руководил Нельсон. Он прошел через Зунд, держась вблизи не укрепленного шведского побережья, и появился перед Копенгагеном. Датчапе, которые по недостатку средств не могли построить себе новый военный флот взамен погибшего, установили свои плавучие батареи на непригодных к строю судах. Порт был хорошо защищен фортом Трех Корон, и доступ в него был возможен лишь с южной стороны через Королевский проход. Нельсон выпросил у Паркера двенадцать судов, вошел в этот проход почти борт о борт с плавучими батареями и, как всегда, бешено атаковал неприятеля. Два его корабля, Ресселъ и Беллопа, сели на мель, а 70 орудий форта Трех Корон и 800 датских пушек осыпали англичан картечью. Паркер уже велел поднять на мачте своего корабля сигнал о прекращении битвы. «Прекратить бой! — воскликнул Нельсон, — будь я проклят, если я подчинюсь приказу!» и, приставив подзорную трубку к своему слепому глазу, сказал своему помощнику: «Уверяю вас, я не вижу никакого сигнала», и приказал продолжать бой во-всю. Вскоре плавучие батареи датчан были приведены почти в полную негодность. Одной из них приходилось выдерживать натиск четырех английских кораблей; ее командир, потерявший из 600 своих артиллеристов 500, покинул ее лишь тогда, когда она была охвачена пламенем, и перешел на другую продолжать бой. Но и огонь датских батарей грозил большой опасностью английской эскадре. Нельсон снова нашел смелый выход из тяжелого положения: под гром пушек он составил обращение «к братьям англичан, храбрым датчанам»: «Если пальба из города будет продолжаться, адмирал окажется вынужденным предать огню захваченные им суда и даже не будет иметь возможности спасти жизнь храбрецов, которые так доблестно их защищали. Храбрые датчане — наши братья и не должны бы никогда поступать с нами как враги». Наследный принц велел прекратить огонь. Нельсон, которому и без того пришлось бы прекратить сражение, удовольствовался тем, что потребовал приостановки военных действий на четырнадцать недель, что было для него равносильно фактическому выходу Дании из лиги нейтральных держав; датское правительство, только что узнавшее об умерщвлении Павла, поспешило заключить перемирие.

Окончание египетской экспедиции; Клебер. Победы при Маренго и Гогенлиндене, равно как последовавшие за ними заключение Люневильского мира и распадение антибританской коалиции, расположили английское правительство к миру. Не менее умиротворяющее действие произвели и на первого консула смерть императора Павла и распадение лиги нейтральных держав. Но мир мог быть заключен не раньше окончательного разрешения египетского вопроса. Все дело было в том, удержатся ли французы там или они будут вынуждены очистить Египет. Покидая Египет, Бонапарт передал командование достойнейшему из своих помощников — Клеберу. Последний пользовался величайшим престижем среди солдат: его высокий рост, открытое, выразительное лицо, ласковый голос, приобретавший в пылу сражения мощь громового раската, его истинно республиканская простота и превосходный послужной список — стяжали ему заслуженную популярность. Он умел привлекать к себе феллахов. «Скажите народу, — писал он улемам в своей первой прокламации, — что Французская республика, вверяя мне управление Египтом, особенно поручила мне заботиться о благоденствии египетского народа. Из всех полномочий главнокомандующего это всего ближе моему сердцу». Он интересовался ходом работ Египетского института и вел переговоры с командирами английских крейсеров, испрашивая у них свободный пропуск для ученых. Особенно он ненавидел лесть во всех ее видах. Для иллюминации, устраиваемой по поводу одного национального праздника, ему представили проект вензеля с такой надписью из огненных букв: «Клебер — наш общий отец»; на это он сказал: «Мое имя нигде не должно фигурировать; лучше написать что-нибудь вроде «Отечество заботится о нас».

Эль-Аришское соглашение. Несмотря на свою кажущуюся уверенность, Клебер чувствовал себя в Египте пленником. Он был убежден, что и самые победы ослабляют его, так как зоркая бдительность' английских крейсеров лишала его возможности получать пополнения для его армии морским путем. Поэтому он стремился к миру, ясно понимая, что с сильной армией в руках добьется более выгодных условий, чем тогда, когда от нее ничего не останется. Не таков был взгляд Даву, с большой силой доказывавшего необходимость отстоять Египет во что бы то ни стало. Но Клебер был подвержен припадкам уныния, и такой припадок был вызван в его обычно столь твердой душе отъездом Бонапарта. В конце концов он послал Дезэ и Пуссиельга к английскому коммодору Сиднею Смиту договориться об условиях эвакуации. В Эль-Арише было заключено соглашение, в силу которого Египет должен был быть очищен французами и возвращен оттоманским властям, а французское войско перевезено на почетных условиях во Францию на английских судах (24 января 1800 г.). Клебер уже эвакуировал Каир и собирался честно выполнить все условия договора; но адмирал Кейт отказался ратифицировать соглашение, подписанное его помощником в Эль-Арише, под тем предлогом, что последний присвоил себе не принадлежащие ему права. Он потребовал, чтобы французы сдались ему в качестве военнопленных. «Солдаты, — писал Клебер в прокламации, которая заслуженно приобрела славу, — на такую наглость можно отвечать только победами; готовьтесь к бою».

Гелиополис; убийство Клебера. 70 000 турок и египтян наступали вверх по дельте под начальством великого везира Юсуфа. Клебер, располагавший всего 12 000 человек, дал им сражение при Гелиополисе, и они были отброшены в полном замешательстве к Бельбеису. Каир восстал; Клебер вступил в него победителем после десятидневной сечи на улицах. Его мягкость в отношении побежденных окончательно покорила ему все сердца. Рыцарственный Мурадбей, самый грозный из мамелюкских вождей, обязался отныне служить Франции; Клебер отдал ему в управление весь Верхний Египет, и с тех пор у Франции не было более верного союзника, чем Мурад. Клебер волей-неволей должен был признать оккупацию Египта окончательной. Он принял ряд превосходных мер для упрочения здесь французского владычества; он опирался на мамелюков, формировал полки из сирийцев, коптов и кордофанских черных рабов, следил за аккуратным поступлением всех налогов и поощрял всякое полезное предприятие. Это был самый блестящий период французской оккупации. Но он оказался непродолжительным. Клебер пал в своем каирском дворце под кинжалом фанатика-мусульманина, некоего Сулеймана, в тот самый день, когда Дезэ был убит в сражении при Марепго (14 июня). Оба они умерли молодыми, и их слава не была ничем запятнана. С их смертью Бонапарт освободился от двух соперников, которые могли бы стать неудобными для него.

Мену; Александрийский договор. По смерти Клебера командование перешло к Мену. Солдаты предпочли бы более молодого, более пылкого и более даровитого Рейнье; но за Мену было старшинство в чине. Он считался хорошим администратором; в действительности это был болтун, сварливый человек, любитель канцелярской переписки. Он поставил вверх дном всю администрацию Бонапарта и Клебера, навязав феллахам французские лесоохранительные законы, таможни и сборы на городских заставах. Он перешел в ислам, был женат на египтянке и подписывался Абдалла-Мену, но это не мешало ему бесцеремонно нарушать исконные туземные обычаи и даже вмешиваться в вопросы национального костюма. Его печатные и рукописные приказы составляют три толстых фолианта! Между тем французам грозила большая опасность: готовилась высадка 20 000 англичан под начальством Аберкромби, из Сирии шло 40 000 турок и в Красное море вошли суда с 10 000 сипаев. Французам грозило быть раздавленными этими тремя армиями. Следовало сосредоточить все наличные силы и поодиночке разбить каждую из трех наступающих армий; а Мену вместо того раздробил свои силы. Оставив Беллиара в Каире, он двинулся с 8000 человек навстречу Аберкромби, только что высадившемуся в Абукире. Недалеко отсюда, у Канона, произошло ожесточенное сражение. Аберкромби был убит, но Мену принужден был отступить (21 марта). Возобнови он сражение при поддержке Беллиара, он несомненно одержал бы верх; но он предпочел засесть в Александрии. А Беллиар, осажденный в Каире 45 тысячами англичан и турок и имея в своем распоряжении только гарнизон в 6000–8000 человек, истощенный усталостью, недостатком продовольствия и чумой, принужден был капитулировать на условиях Эль-Аришского соглашения. Мену после мужественной обороны сдал Александрию на тех же условиях (30 августа 1801 г.). Египет был потерян. Войско было перевезено во Францию на английских судах; знамена, оружие и багаж были ему оставлены, т. е. оно добилось тех почетных условий, в которых англичане несправедливо отказали Клеберу.

Эвакуация Египта. Бонапарт тщетно пытался подать помощь своим египетским соратникам. Бдительный надзор английских крейсеров обрек на неудачу попытки Гантома выйти в море из Бреста и Тулона и попытку Брюи отплыть из Рошфора. Победа, одержанная контр-адмиралом Линуа при Алже-зирасе, не принесла никакой пользы. Фантастический египетский поход, как и предсказывали все дальновидные наблюдатели, окончился почти полным истреблением неизменно победоносной армии. Но память о французской оккупации не изгладилась; эти воспоминания способствовали возрождению Египта в эпоху Мехмеда-Али и упрочению навсегда престижа французского имени на берегах Нила.

Общие переговоры. С Англией уже были начаты серьезные переговоры о мире. Бонапарт отбил у нее всех ее бывших союзников. Португалия, под угрозой испанского нашествия, которое готовилась поддержать французская армия под командой Леклерка и Бернадотта, скрепя сердце заключила Бадахосский договор (6 июня 1801 г.). Португальские порты закрылись для англичан. Договор, заключенный в С.-Ильдефонсе с испанским королем, вернул Франции ее владения в Луизиане, уступленные в 1763 году. Морфонтенским договором (1 октября) Соединенные Штаты Америки признали права нейтральных держав. Новый русский царь Александр, несмотря на то, что был окружен советниками, симпатизировавшими Англии, подписал Парижский договор (10 октября), по которому, согласно видам Павла I, ему предоставлялось посредничество в разрешении итальянского и германского вопросов и в деле восстановления добрых отношений между первым консулом и султаном. Таким образом, все континентальные державы заключили договоры с Францией.

Первый Булонский лагерь. Англия чувствовала себя изолированной и изнемогала под тяжестью колоссального долга в двенадцать миллиардов. Притом ей грозило прямое нападение на ее собственную территорию. Дело в том, что Бонапарт готовил множество мелких судов и транспортных кораблей, чтобы перекинуть за Ла-Манш армию Булоиского лагеря. Одного благоприятного тумана, одного попутного ветра было бы довольно, чтобы высадка удалась. Две атаки стремительного Нельсона на флотилию ореховых скорлуп потерпели полную неудачу. Континентальные державы отвергали золото, которое им предлагали англичане для возобновления войны. Общественное мнение Англии настойчиво требовало мира. Ожесточенный противник Франции Вильям Питт должен был покинуть министерство из-за ирландских дел, а его преемник Аддингтон не был в такой степени связан прошлым и мог сделать большие уступки. Прелиминарный мир был подписан в Лондоне французским уполномоченным Отто и лордом Гауксбери (1 октября 1801 г.). В Амьене собрался конгресс, где лорд Корнуэльс в течение пяти месяцев обсуждал условия окончательного мира с Жозефом Бонапартом, которого поддерживал своими советами Талейран.

Амьенский мирный договор. Амьенский мирный договор (27 марта 1802 г.) был заключен между Францией, Испанией и Батавской республикой, с одной стороны, и Англией — с другой. Англия отказалась от всех своих завоеваний, кроме Цейлона и Тринидада. Капштадт был признан порто-франко. Эвакуация Египта французами была санкционирована, и он возвращен Оттоманской Порте. Ионические острова были обращены в «Республику семи островов» под общим суверенитетом Порты и России. Англия обязалась вернуть Мальту и Гоццо иерусалимским рыцарям иоаннитам. Наконец, она обязалась отнюдь не вмешиваться во внутренние дела Батавии, Германии, Гельвеции и итальянских республик. В общем это было равносильно установлению принципа, что отныне Англии нет никакого дела до того, что происходит в Европе. Король Георг III отказался от лилий в своем гербе и от титула французского короля, который его предшественники продолжали носить со времени Столетней войны. Таким образом, Франция, казалось, смирила свою соперницу, как и всех остальных своих врагов.

Эти два договора — Люневильский и Амьенский — были встречены единодушной радостью. Все с уверенностью смотрели на будущее. Казалось, что для всего человечества начинается новая эра согласия и благоденствия. Казалось, что Бонапарт, подобно Генриху IV, окончательно «повенчал Францию и мир». Он сделался героем мира, как раньше был героем войны. Все сердца устремлялись к нему, невольно и наивно подкупленные его блестящими заслугами и очарованные тем обаянием, которое исходит от гения. Счастливая эпоха, но — увы! — она не имела будущего! Умри Бонапарт в это время, его слава осталась бы не омраченной и не было бы пятен на солнце!

III. Расторжение Амьенского мирного договора

Ненадежность Амьенского мирного договора. Амьенский мир оказался лишь кратким перемирием. Заключая договор, обе стороны действовали неискренно. Мир мог состояться только потому, что обе они избегали затрагивать щекотливые вопросы. Пользуясь продолжительностью переговоров, Бонапарт снова серьезно нарушил независимость Голландии, Швейцарии и Пьемонта. Английский министр Аддингтон, сильно желавший мира, добровольно закрывал глаза, чтобы ничего не видеть. Бонапарт заставил его волей-неволей склониться пред совершившимся фактом. С своей стороны, Англия во что бы то ни стало решила сохранить за собой Мальту и Александрию, Горею, Капскую землю и французские города в Индии, т. е. все, что она обязалась возвратить. Несмотря на кажущуюся молчаливую уступчивость, она, однако, вовсе не была склонна отречься от всякого влияния на континенте, а с другой стороны, Бонапарт был твердо намерен вернуть Франции ее законную долю во владычестве над морем и колониями. Он хвалился тем, что запер храм Януса, а сам прилагал все усилия, чтобы снова открыть его. Притязания обоих противников были непримиримы; только война могла решить спор. Предстояла новая схватка в том трагическом единоборстве, которое началось в 1688 и окончательно прекратилось только в 1815 году.

Колониальные компенсации; Леклерк в Сан-Доминго. После неудачной попытки завоевать Египет Бонапарт стал обдумывать план приобретения новых колоний на Западе. Еще до этого он добился от Испании через посредство посланного им в Мадрид Бертье (1 октября 1800 г.) уступки Луизианы; взамен этой прекрасной американской колонии Бонапарт обещал создать из Тосканы королевство и отдать его зятю Карла IV. В основе задуманной Бонапартом комбинации лежала мысль об упрочении французского владычества на Сан-Доминго. Он надеялся отбить у Соединенных Штатов торговлю богатого бассейна Миссисипи и предоставить Франции возможность наживаться на всех торговых сношениях с быстро растущей Америкой. Для этого он должен был избегать войны с Соединенными Штатами и заключил с Ними Морфонтенский договор (30 сентября 1800 г.). Ему нужен был также мир с Англией, и это явилось одной из причин, приведших к заключению Амьенского мира. Наконец, было необходимо подавить попытки туземцев добиться независимости. Негр Туссэн-Лувертюр, покорив под свое железное иго враждебные друг другу группы населения — белых (как плантаторов, так и «маленьких» людей), мулатов и негров, — устроил нечто вроде республики и присвоил себе диктаторскую власть. Благодаря его твердости в стране водворился порядок, и снова стало воцаряться прежнее благоденствие. Но он хотел дать Сан-Доминго конституцию, которая должна была почти совершенно освободить его от суверенитета Франции. Бонапарт отказался признать эту конституцию и тотчас после ратификации лондонского прелиминарного мира стал организовывать большую колониальную экспедицию, руководство которой поручил своему шурину, генералу Леклерку. 35 000 человек, высадившиеся в Сан-Доминго, сначала успешно подавили сопротивление туземцев. Через два месяца (март — апрель 1802 г.) во всей колонии был восстановлен порядок. Туссэн-Лувертюр был взят в плен и умер пленником во Франции, в крепости Жу. Однако две трети экспедиционного корпуса погибли от желтой лихорадки. Генерал Леклерк и пятнадцать генералов также пали жертвой этого ужасного бича. Негры, которым угрожало восстановление рабства, поднялись под начальством бывших помощников Туссэн-Лувертюра. Остатки французской армии были вынуждены отплыть назад во Францию. Остров остался в руках негров, и верховную власть там захватил жестокий Дес-салин. Таким образом, эта колониальная экспедиция кончилась полной неудачей (1801–1803). Замыслам первого консула относительно Луизианы не было суждено осуществиться, и он продал (30 апреля 1803 г.) эту прекрасную французскую колонию Соединенным Штатам за 80 миллионов.

Посольство Себастиани на Восток. Между тем Бонапарт не переставал думать и о Востоке; он еще не отчаялся снова овладеть Египтом. В сентябре 1802 года он послал в Левант Себастиани в качестве торгового агента. Этот своеобразный «агент» должен был отправиться из Триполи в Египет и Сирию, тщательно изучить состояние портов и запасы арсеналов, посетить главных каирских шейхов и уверить их в благожелательстве Франции, предложить посредничество Бонапарта в споре между пашой и беями и снять планы укреплений Яффы, Иерусалима и Сен-Жан д' Акра. Эта миссия недолго оставалась тайной. Бонапарт опубликовал донесение Себастиани в Монитере 30 января 1803 года. Оно заключало в себе ответ на все упомянутые вопросы, а также точные сведения об английских и турецких силах в Леванте, и кончалось следующим угрожающим миру заявлением: «В настоящее время достаточно 6000 французов, чтобы снова завоевать Египет». Для всякого было ясно, что Бонапарт намерен возобновить экспедицию при первом удобном случае.

Декан в Индии и на Иль-де-Франсе. Владычеству англичан в Индии снова грозила опасность. Правда, со смертью Павла I грандиозный план сухопутного вторжения в Индию сам собою рухнул, но ничего не стоило в каждую данную минуту вызвать там восстание. Тотчас после битвы при Гогенлиндене генерал Декан обратился к первому консулу с просьбой командировать его в Индию; он хвастал, что превосходит всех французов в ненависти к англичанам. Декан покинул Францию всего месяц спустя после подписания Амьенского мира; это доказывает, что первый консул не был намерен долго соблюдать его. Официально ему было поручено принять от английских комиссаров те пять французских городов, которые в силу Амьенского договора должны были быть возвращены Франции; секретная же инструкция предписывала ему склонить к союзу всех местных властителей, настроенных враждебно против англичан. Отплыв из Бреста с 1800 человек на шести судах (1803), он только показался перед Пондишери, где командир английского крейсерского отряда едва не захватил его в плен со всей его маленькой эскадрой. Но ему удалось добраться до Иль-де-Франса, который он и привел в оборонительное состояние на случай нападения со стороны англичан. В продолжение восьми лет (1803–1811) он непрерывно высылал на каперство все новые суда, причинявшие большой ущерб британской торговле.

Он утверждал, что, имей он в своем распоряжении несколько миллионов франков и несколько тысяч человек, он без труда низверг бы владычество англичан в Индии; но для достижения этой цели была нужна еще поддержка сильного военного флота.

Новые захваты французов:

1) В Голландии. Напротив, на континенте воля Бонапарта не знала преград, а вопрос о законности его действий нимало не смущал его. На всех границах Франции Директория организовала республики наподобие французской. Теперь Франция быстрыми шагами приближалась к монархическому устройству. Бонапарт хотел преобразовать в монархическом духе шаткую организацию из этих буферных государств. Наиболее послушным из них была Батавская республика. После штатгальтерской реакции в 1787 году побежденные патриоты образовали «французскую» партию, готовую слепо следовать всякому внушению со стороны Франции. Этим объясняются легкие успехи Дюмурье в 1793 и Пишегрю в 1795 годах. В Голландии последовательно сменили друг друга: Генеральные штаты, представлявшие собою копию французского Учредительного собрания, Конвент, подобный французскому, и Директория по образцу французской же. Эта Директория привела к монархии, предварительно пройдя через Консульство, в котором Шиммельпенинк сыграл, так сказать, роль Бонапарта. Новая конституция умалила власть собраний, ослабила влияние народа и страшно усилила исполнительную власть, сосредоточенную в руках регентства. Президентом последнего был Шиммельпенинк.

2) В Италии; лионская консульта; присоединение Пьемонта. 25 января 1802 года на лионской консулъте, где собрались виднейшие деятели Ломбардии, Бонапарт сумел добиться своего избрания в президенты Цизальпинской республики. В Генуе под его влиянием был избран президентом Лигурийской республики Жером Дураццо, одна из его креатур. Он организовал в Пьемонте, правда, временное управление, которое, однако, вскоре должно было сделаться постоянным: Пьемонт был разделен на шесть департаментов, устроенных наподобие французских (21 сентября 1802 г.). Чтобы удовлетворить русского царя, сардинскому королю было обещано вознаграждение. Но дело затянулось. Сначала Бонапарт предложил в обмен Парму и Пьяченцу, но потом раздумал и отдал их одному испанскому инфанту. Впоследствии он предложил сардинскому королю только Сиенну, Орбителло и пенсию в 500 000 ливров. Требования русского царя в пользу Карла-Эммануила удивляли Бонапарта. «Казалось бы, — сказал он однажды, — это дело должно интересовать императора Александра ровно столько же, сколько меня, первого консула, интересуют персидские дела».

Остров Эльба в целом ряде петиций, разумеется вовсе не добровольных, ходатайствовал о своем присоединении к Французской республике. Бонапарт поспешил узаконить это новое присоединение. Наконец, ввиду неизбежного возобновления войны с Англией, Гувион-Сен-Сир был послан для занятия Отранта, Тарента и Бриндизи. Это было прямым нарушением прав одного из итальянских государств, состоявших под покровительством России.

3) Посредничество в швейцарских делах. В Швейцарии продолжалась борьба между аристократами и демократами. Французские представители не только не старались умиротворять эти раздоры, но еще разжигали их, опираясь на то влияние, какое давало им присутствие французской оккупационной армии. Под предлогом восстановления порядка, нарушенного соперничеством двух ландамманов, Дольдера и Мюллинена, Бонапарт навязал Швейцарии свое посредничество. При содействии федералистской партии он присвоил себе под титулом посредника верховную роль в центральном управлении, предоставив влияние в кантонах швейцарским патриотам. Тем не менее он позволил избрать президента Гельветической конфедерации; но это был послушный ставленник Франции. «Европой признано, — сказал он швейцарским делегатам, — что Италия, Голландия и Швейцария стоят под властью Франции… Я никогда не потерплю в Швейцарии иного влияния, кроме своего, хотя бы это мне стоило 100 000 человек». Таков был его неизменный прием: выставлять в виде последнего аргумента острие своего меча.

4) Имперский протокол и секуляризация. Вслед за Швейцарией наступила очередь Германии. По Люневильскому договору князьям, лишенным своих владений, должно было быть выдано вознаграждение при совместном посредничестве Франции и России. Главная роль в разрешении этой сложной задачи естественно выпадала на долю Франции. Дело было улажено в Париже: немецкие князья самых знатных родов высиживали в приемных первого, консула или заискивали перед Талейраном, лаская его собачку и умышленно забывая на его письменном столе табакерки, наполненные золотом, чтобы тем придать больше веса своим ходатайствам. Напротив, к представителю России Моркову никто не обращался; его влияние было сведено к нулю. Здесь разыгрался печальный фарс: бессильные жалобы обездоленных светских и духовных князей сливались с ликующими голосами наиболее могущественных, которым удалось еще увеличить свои владения. Немецкие историки говорят «с краской на — лице» об этих днях унижения, ознаменованных столь постыдным торгом. Проект секуляризации, предложенный Францией, был обращен решением имперской депутации, собравшейся 25 февраля 1803 года, в имперский рецесс (протокол), принятый сеймом 24 марта, и, наконец, санкционирован императором Францем II 27 апреля 1803 года.

Уже в основной перекройке территории намечалась та форма, которую Бонапарт намерен был придать Германии. Уцелело только одно большое церковное княжество, именно Регенсбургское архиепископство, где был водворен Дальберг, архиепископ майнцский, в котором Бонапарт угадал своего клеврета. Из вольных городов только шесть сохранили автономию: Бремен, Гамбург, Любек, Франкфурт-на-Майне, Аугс-бург и Нюрнберг. Утрата самостоятельности целым рядом церковных княжеств и вольных городов лишила Австрию всей ее клиентелы, беззаветно преданной ей в течение стольких веков. Напротив, Пруссия увеличилась и окрепла: она потеряла 127 000 подданных на левом берегу Рейна, но взамен приобрела 500 000 в Вестфалии и Тюрингии со сплошной территорией и более удобными границами. Баденский, гессенский, дармштадтский, вюртембергский и баварский дома, находившиеся в родственных связях с русским царем, также приобрели обширные владения. Этими уступками Бонапарт старался угодить императору Александру; в то же время он хотел вознаградить всех этих государей за верность союзу с Францией. Всего более в выигрыше осталась Бавария. Взамен Юлиха, Цвейбрюкена, Рейнского Пфальца и других раскиданных в разных местах земель она получила епископства верхнего Майна, церковные земли и вольные города на баварском Дунае, благодаря чему ее владения образовали одну сплошную территорию и народонаселение увеличилось на 300 000 человек. Первенствовавшие на севере Гогенцоллерны и на юге Виттельсбахи могли теперь надеяться на осуществление своих самых смелых надежд. Еще в 1789 году Мирабо сказал: «Отдельные немецкие государства различаются между собою не больше, чем французские провинции». Рецесс 1803 года внес огромные упрощения: достаточно вспомнить, что в XVIII веке в так называемой «священной Римской империи германской нации» было от 1800 до 1900 автономных государств, а в Германском союзе 1815 года из них уцелело только 39. Этой коренной ломкой территории старой империи Бонапарт несокрушимо упрочил идею германского единства. Ошибкой с его стороны было то, что позднее он испугался этой идеи и стал бороться против нее. Сурово бичуя Германию, Наполеон пробудил в немцах сознание единства их отечества. Европа в конце концов уступила бы Франции рейнскую границу, а протест Англии остался бы одиноким и бесплодным, если бы не продолжались беспрерывные вызовы и нашествия Наполеона.

В итоге Бонапарт беспрестанно нарушал мир. Франция постепенно накладывала руку на все соседние государства. Под давлением Годоя, которого Бонапарт сумел терроризировать, слабый Карл IV подчинил политику Испании политике первого консула. Судьба Германии властно решалась в Париже постановлениями французских министров. Голландия, Швейцария и Италия стали в полную, лишь слегка замаскированную, зависимость от Франции. Немецкий публицист Гентц так формулировал это положение дел: «Франция больше не имеет границ, потому что все прилегающие к ней государства фактически, если еще и не юридически, составляют уже ее достояние или должны стать ее собственностью при первом удобном случае». Английский посланник лорд Витворт протестовал против действий Бонапарта, ссылаясь на договоры. «Очевидно, — отвечал ему Бонапарт, — вы хотите говорить о Пьемонте и Швейцарии. Это пустяки! Это надо было предвидеть во время переговоров». Возможность новой войны радовала Бонапарта. Война была для него личной потребностью, и он считал себя «призванным воевать почти беспрерывно».

Нарушение Англией Амьенского мирного договора. Англичане не меньше Наполеона жаждали сокрушить соперника, ставшего более опасным, чем когда-либо. Они также не постеснялись нарушить Амьенский мирный договор: Аддингтон очень ловко поставил вопрос об эвакуации Мальты в зависимость от принятия на себя европейскими державами той гарантии, которая требовалась от них по договору; он знал, что некоторые державы, и в том числе Россия, собирались отказать в этой гарантии. Под этим предлогом эвакуация бесконечно откладывалась, между тем как Бонапарт однажды в обычном припадке раздражения воскликнул, что «предпочел бы видеть англичан в Сент-Антуанском предместье, чем на Мальте». Англичане продолжали занимать Александрию, и Себастиани в одном из своих донесений обвинял генерала Стюарта в попытке организовать покушение на его жизнь. Вместо того чтобы вернуть Декану французские города в Индии, английские комиссары взяли в плен генерал-адъютанта Бино, которому было поручено восстановить в Пондишери французское владычество, вместе с его отрядом в 1600 человек (сентябрь 1803 г.). Кроме того, Англия дала приют у себя французским эмигрантам и их вождю графу д'Артуа, всем уцелевшим деятелям вандейского восстания и шуанской войны, а также заведомым заговорщикам, вроде Жоржа Кадудаля. Их заговоры устраивались на английские деньги, и английские суда перевозили их во Францию. Англия поддерживала контрреволюцию всеми своими средствами. Питт неизменно ставил реставрацию Бурбонов условием мира. Восстановить во Франции традиционную монархию, наделенную лишь более либеральными учреждениями, и сократить французскую территорию до прежних ее пределов, лишив ее всех завоеваний, сделанных республикой, — таково было желание всякого английского патриота. Однако экономическая политика первого консула сделала войну неизбежной. Он старался развить французскую промышленность и потому отказывался заключить какой-либо торговый договор с Англией. Он принял суровые меры, почти совершенно закрывшие продуктам британской промышленности доступ в порты Франции и ее союзников. Он явно начинал континентальную блокаду, насколько это было возможно при существовании того неискреннего мира, каким формально регулировались отношения обоих государств. Такое нарушение интересов британской торговли было непростительным преступлением в глазах этого купеческого народа. Война становилась неизбежной в ближайшем будущем.

Агитация печати. Она началась кампанией английской печати, возбудившей сильнейший гнев в первом консуле. Этот человек, перед которым, по выражению Фонтана, замолкла вселенная, с возрастающим раздражение смотрел на свободную английскую печать, изо дня в день изобличавшую его захваты и комментировавшую вызовы, которые он бросал Европе. Ему прислали из Англии брошюру, кончавшуюся следующими словами: «умерщвлять не значит убивать». Бонапарт отвечал резкой бранью и прямыми угрозами против английского народа и его правительства. В ноте, составленной Талейраном для французского посла в Лондоне Отто, Бонапарт велел написать, что если Англии удастся привлечь новых союзников, то это приведет лишь к тому, что «заставит французов покорить Европу… Ему только тридцать три года… До сих пор ему приходилось разрушать только второстепенные государства. Как знать, много ли времени потребуется ему, чтобы совершенно изменить физиономию Европы и восстановить Западную империю?» (23 октября 1802 г.).

Расторжение Амьенского мирного договора (май 1803 г.). Разрыв становился неизбежным. Георг III в своем послании к палате общин (8 марта 1803 г.) заявлял, что Франция угрожает безопасности Англии и что он «рассчитывает на содействие своей верной палаты, дабы приняты были все возможные меры к защите чести и интересов английского народа». Как только это послание стало известно в Париже, первый консул в присутствии всех послов обратился к лорду Витворту с крайне резким запросом: «Итак, вы, очевидно, решили объявить нам войну?» — «Нет, мы очень дорожим благами мира». — «Вы уже раз заставили нас вести войну в продолжение десяти лет. Теперь вы хотите вести ее еще пятнадцать лет; вы меня принуждаете к этому!» Затем, обернувшись к прочим послам, он сказал: «Англичане желают войны; но если они первые обнажат меч, я последним вложу его в ножны. Англия не уважает договоров; ну, что же! завесим их черным покрывалом!..» Английский посол покинул Париж 12 мая 1803 года. Апглия тотчас открыла враждебные действия морским разбоем, по образцу всех больших войн, какие она вела в XVIII веке. 1200 французских и голландских торговых кораблей, мирно продолжавших свои рейсы под эгидой договоров, без объявления войны были взяты в плен и обращены в призы, доставившие Англии свыше 200 миллионов франков. В ответ на это Бонапарт велел арестовать всех английских подданных, находившихся на территории Французской республики> и запретил покупать или продавать какие-либо английские товары (май 1803 г.). Мортье с войском занял Ганновер; громадная армия для действий против Англии, насчитывавшая около 120 000 человек, была расположена шестью большими укрепленными лагерями на протяжении от Голландии до Бреста. В соседних с Булонью портах шли приготовления к новому вторжению в Англию. Снова начиналась ожесточенная борьба. Но первый консул ловко воспользовался ненавистью к Англии, чтобы объявить себя императором. Действительно, новая война началась уже при Империи.

ГЛАВА III. ИМПЕРИЯ. ТРЕТЬЯ И ЧЕТВЕРТАЯ КОАЛИЦИИ 1804—1807

I. Организация войска в эпоху Империи

Наполеоновсвая армия. В эпоху Империи армия еще гораздо более, чем в эпоху Консульства, утрачивает свой национальный характер и становится императорской, цезарианской (cesarienne). Во время нашествий 1792 и 1793 годов армия, еще не запятнанная политическими компромиссами, являлась в глазах народа как бы славным и непорочным «символом Франции. В период Империи она принадлежит одному человеку; она ревностно исполняет все его предначертания и помимо согласия народа способствует поддержанию долгой смуты в Европе. Наполеон живет лишь войной и для войны. Армия — его орудие, его вещь. Не раз высказывалась мысль, что это изменение в характере армии было роковым последствием той преобладающей роли, которую приобрел военный элемент во Франции, благодаря победам революционной эпохи, и что оно произошло бы и при всяком другом полководце. Но никоим образом нельзя утвер-ждать, что Гош, Моро или Жубер стали бы диктаторами. Если история знает Бонапартов, то она знает и таких людей, как Вашингтон. Между тем неоспоримо, что именно Бонапарт побудил Директорию образовать в Италии и Швейцарии первые братские республики; и он же, став самодержцем, задумал подчинить Французской империи всю Германию, всю Италию и всю Испанию. Франция была бы непобедима, если бы после Базельского мира решила, несмотря ни на какие новые нападения, удовольствоваться своими естественными границами.

Преобразования в рекрутской системе. Императорская армия уже не составляет органической части народа. В эпоху Конвента, благодаря господствовавшей тогда системе поголовного ополчения, все французы были равны в отношении военной службы. Еще закон Журдана, установивший в 1798 году рекрутчину, определял, что в случае войны один или несколько наборов могут быть целиком призываемы к оружию и удержаны под знаменами до заключения мира. В глазах Наполеона цену имеет лишь тот солдат, который провел много лет на службе, т. е. для которого военная дисциплина стала как бы второй натурой. В 1800 году он установил в качестве поправки к закону о рекрутском наборе заместительство, а в 1804 году — жеребьевку. Отныне ни один призыв не мог быть взят на службу в полном составе, а стало быть, и целиком истреблен в неудачной войне. Призывается на службу лишь тот, на кого падет жребий; если он предпочитает гражданскую жизнь военной и располагает некоторыми средствами, он может дешево нанять за себя заместителя. Буржуазия с удовольствием приветствовала установление этого денежного выкупа вместо налога кровью.

В обществе крепко коренилось предубеждение против вербованных солдат при старом порядке; молодые люди из приличных семейств, добровольно вступавшие в военную службу, считались вертопрахами; на военного смотрели как на человека особого рода, непременно с дурными манерами. Поэтому буржуазные семьи предпочитали нанимать заместителей за своих сыновей. Между тем никогда не было недостатка в старых солдатах, которые, отбыв срок своей службы и убедившись в своей непригодности к чему-либо другому, кроме военного дела, искали случая снова поступить на службу. Они составляли большой процент в молодых полках; из них же вырабатывались эти удивительные ветераны императорской гвардии, это образцовое ядро французской армии. Военная служба все более и более становилась карьерой; она прекращалась лишь в случае неспособности продолжать ее или вследствие смерти. Главную массу армии составляли народные низы. Большую часть офицерского персонала составляли отпрыски дворянских фамилий, признавших новый порядок; такие люди пользовались расположением Наполеона. До того момента, когда счастье начало изменять Наполеону, наполеоновская армия представляла собою замкнутую касту, в совершенстве тренированную для беспрерывной войны.

Беззаконные рекрутские наборы. Великая армия составилась путем слияния италийской, дунайской и рейнской армий, из которых каждая раньше жила самостоятельной жизнью и имела свой особый характер. С 1805 года Сенат уполномочивает императора декретом призывать рекрутов на службу и организовать национальную гвардию. С этих пор наборы быстро следуют друг за другом, я Империя пожирает ужасающее количество людей. В 1800 году к навербованным раньше 250 000 присоединяется 100 000 рекрутов. В 1806 году, после сражения при Иене, оказывается недостаточным уже и целый призыв: приходится наперед забрать 80 000 человек призыва 1807 года. В 1808 году было взято на службу 160 000 человек призывов 1809 и 1810 годов.

В следующем году Наполеон забирает наперед два призыва и снова призывает на службу три уже выслуживших срок. В 1813 году ему приходится напрячь все силы страны для сформирования новой армии; он призывает под ружье всех рекрутов: 100 000 не взятых или освобожденных в призывы 1809–1812 годов, 240 000 призыва 1814 года и 10 000 человек почетной гвардии, экипированных на собственный счет. Наконец, призывается на службу и национальная гвардия, разделенная сенатским указом от 13 марта 1812 года на три разряда (от 20 лет до 26, от 27 до 40 и от 41 до 60). 180 000 ратников национальной гвардии первого разряда, точно чудом спасшиеся от зачисления в регулярную армию, потому ли, что были опорой своих семейств, или вследствие слабости телосложения, были переданы в распоряжение военного министра. Эти-то слабосильные юноши в блузе и сабо, прозванные потом за свою женственную наружность «Мари-Луизами», возбудили позднее восхищение русского царя своим образцовым поведением при Фэр-Шампенуазе. Вычислено, что при Наполеоне, с 1800 по 1815 год, было призвано на военную службу во Франции 3 153 000 французов, не считая такого же количества солдат, входивших в состав вспомогательных и иностранных корпусов. «Раз вступив на военную службу, человек живым не выходил из нее». Со времени 1808 года каждый из этих угрюмых и ворчливых ветеранов твердо знает, что ему суждено умереть от ядра, от пули или на госпитальной койке. Они утешаются грабежом, пьянством и кутежами. Кишечные болезни делают страшные опустошения в их рядах. Бруссэ предложил в виде профилактического средства употреблять в питье одну чистую воду; легко представить себе успех этого совета! В десятилетний период Империи процент смертности на поле битвы от ран и болезней был страшно велик. Д'Аржанвилье, начальник рекрутского управления при Наполеоне, официально определял цифру павших, притом исключительно французов, в 1 750 ООО человек. Естественно, что все, кто мог откупиться деньгами от военной службы, старались во что бы то ни стало избегнуть ее. Иные откупались до трех раз и все-таки, истратив тысяч двадцать франков, в конце концов должны были участвовать в кампаниях 1813 и 1814 годов. Но и раньше Наполеон уже забрал часть из них на службу силою. 3 декабря 1808 года[23] он приказал Фуше составить список пятидесяти парижских и десяти на каждый департамент «старинных и богатых фамилий, изъятых из рекрутской системы»; их сыновья в возрасте от 16 до 18 лет должны были быть насильно отданы в Сен-Сирскую школу. «Если кто-нибудь станет протестовать, — писал император, — надлежит отвечать просто, что такова моя воля». С этих пор начинается охота уже не только на уклоняющихся от службы, но и на будущих офицеров; чиновники и жандармы действуют в этом отношении с беспощадной строгостью, которая все усиливается по мере того, как в обществе возрастает отвращение к военной службе. «Кара за уклонение от службы, постигавшая до сих пор лишь самого уклонившегося, с 1811 года распространяется и на его отца, мать, братьев, сестер и зятьев, — словом, на всю его семью, на всякого, у кого несчастный беглец, изнуренный голодом, холодом и нуждой, ел, пил, работал или спал, наконец — и на всю его коммуну» (А. Дониоль).

Состав армии: императорская гвардия. Состав армии был чрезвычайно сложен. Она заключала в себе множество разнородных элементов. Наполеон старался возбудить соревнование в каждом отделении, в каждом полку, в каждой армейской единице. Тут шла непрерывная борьба за первенство: слава понималась исключительно как похвала со стороны Наполеона или как данное им отличие. Забота о том, чтобы наилучше исполнить национальный долг, заменилась стремлением преуспеть и затмить соперника. Наполеон вернул полубригадам их старое наименование полков и возвел в ранг армейских корпусов каждую группу из двух или трех дивизий. Цвет войска — императорская гвардия — по заслугам пользовалась блестящей репутацией. Все разнообразные роды оружия были представлены в ней своими наиболее заслуженными бойцами.

Императорская гвардия является точной миниатюрой всей армии; с 7000 человек, составлявших консульскую гвардию, она в первые же годы Империи доводится до 50 000, а в 1813 году — до 92 000 человек. С 1807 года, после Эйлауской бойни, рядом со старой гвардией становится молодая гвардия, стремящаяся сравняться с нею. Гвардия всюду сопровождает императора, сражается только на его глазах и обыкновенно-лишь в качестве резерва, чтобы решить участь сражения. Гвардейская пехота состоит из 4 гренадерских пехотных полков под командою несравненного Дорсеяна, 3 пехотных егерских, 1 гренадерского фузилерного, 1 егерского фузилерного, 1 гренадерского фланкерного, 13 стрелковых и 13 волтижерных, не считая воспитанников и ветеранов гвардии. Артиллерия, состоящая под начальством Друо, заключает в себе 1 конный и 2 пехотных полка. Кавалерию составляют ионные гренадеры, сформированные при Консульстве из бывшей гвардии Директории, — первая часть армии, признавшая новый режим. В 1806 году она составляла один полк в четыре эскадрона, приблизительно 1000 сабель. Своей синей формой и своими медвежьими шапками эта кавалерия напоминала прежних гренадеров королевской гвардии. Ее первым командиром был Вессьер, затем последовательно Орде-нер, Вальтер и Ггсйо. Граф Лепик, типичный ветеран наполеоновской гвардии, был в ней майором. С 15 апреля 1806 года к ней присоединился отряд драгунов императрицы, которым последовательно командовали два корсиканца, двоюродные братья императора, Арриги и Орпано.

Тем же указом был учрежден гвардейский отряд конных егерей или флигельманов, несших разведочную службу. Они-та и были ближайшими сподвижниками Наполеона; они следовали за ним всюду, от Арколе и Пирамид до Ватерлоо; они носили форму зеленого цвета, который был цветом императорской ливреи. У них был сформирован превосходный оркестр. У них было всего два командира, также близкие родственники Наполеона: его пасынок принц Евгений и двоюродный брат последнего Лефевр-Деяуэтт[24].

Здесь были собраны лучшие представители лучших частей конницы. «Это — отряд храбрецов, перед которым ни разу не устояла неприятельская конница», — однажды сказал о них Наполеон. Наконец, к гвардии были причислены и бесстрашные мамелюки, которые первоначально вербовались из сирийских и коптских добровольцев, а потом приняли в свой состав и немалое число французов. Мамелюки сохранили cвои зеленые чалмы и свои бунчуки с конскими хвостами, среди которых развевалось французское знамя. Их организовал Рапп; главная квартира их была в Марселе, и, несмотря на их исключительное боевое прошлое, они были здесь перебиты в 1815 году фанатической чернью.

Новые роды оружия. Организация пехоты, хорошо проведенная уже в эпоху революции, была мало изменена. Наполеон вербовал в гренадеры отборных людей. Из наиболее малорослых (не выше 4 футов 11 дюймов) он сформировал роты волтижеров, стрелков, вооруженных легкими ружьями и снабженных легкой амуницией; Наполеон имел в виду прикомандировать их к полкам легкой конницы, за которыми они могли бы следовать беглым шагом, не отставая от «сапога всадника» или от «хвоста лошади». Позднее (императорский декрет от 19 сентября 1805 г.) ограничились тем, что сформировали при каждом батальоне роту стрелков, ружья которых, драгунского образца, были несколько легче обыкновенных. К коннице они не были прикомандированы. Другая попытка имела целью приучить часть драгун к пешему бою, сообразно их первоначальному назначению; но после поражения спешенных драгун при Вертингене этот опыт был оставлен. В 1809 году Наполеон сформировал волтижерские полки; в 1814 году число их доходило до 19. Они представляли собою легкую пехоту. Рассадниками пехотных офицеров были лицеи, военный пританей в Ла Флеше и Фонтенеблоская военная школа, с 1808 года перенесенная в Сен-Сир. Из пехоты выходило наибольшее число офицеров армии, в среднем 70 %.

Напротив, конница нуждалась в коренном преобразовании. Она играла довольно бледную роль в войнах революции. Конницу в один день не создашь, а конница старой королевской армии была совершенно расстроена эмиграцией почти всех своих офицеров. Притом не было и лошадей, так как конские заводы были упразднены; лошадей добывали теперь лишь путем реквизиции. Наполеон в 1807 году снова открыл конские заводы, а в 1809 году организовал большие депо конского запаса под управлением кавалерийских генералов. «Для нужд армии, — сказал однажды Наполеон, — требуется четыре вида конницы: разведчики, легкая кавалерия, драгуны и кирасиры». Разведчиками являлись конные егеря императорской гвардии, а в одном из иностранных корпусов — польский легкоконный полк. Легкую кавалерию по преимуществу представляли собою гусары; это была наиболее по-лулярная в армии часть конницы благодаря пестроте их формы, их щегольскому виду и залихватским манерам. С 1803 но 1810 год было создано десять гусарских полков, которые отличались друг от друга цветом доломана, рейтуз и жилета или, по крайней мере, обшлагов и отворотов, но все обладали одинаковой гусарской выправкой[25], т. е. были смелы, бравы на вид и отважны. 26 полков конных егерей делили с гусарами разведочную службу и в случае надобности шли вместе с ними в атаку — сабли наголо. Ими командовали лучшие военачальники Великой армии: Кюрели, Марбо, Сегюр, Монбрён, Лассаль, Мюрат; все — кавалеристы по призванию, все — «люди инстинкта», сумасброды и забубённые головы, подчас немного пустые, но умевшие, не щадя ни людей, ни коней, творить чудеса и как будто служившие подтверждением старинного девиза Жака Кера: «А coeurs vaillants rien impossible» (для смелых нет ничего невозможного).

Драгуны являлись линейной кавалерией. С самого начала Империи их было 21 полк; некоторые из этих полков были позднее преобразованы в гусарские, другие — в уланские; последние были вооружены и обучены по тем же принципам, как и польский легкоконный полк. Подобно Монтекукули и Морицу Саксонскому, Наполеон считал пику специальным оружием линейной конницы. Тяжелую кавалерию составляли кирасиры и карабинеры. Кирасиры носили двойную кирасу, защищавшую грудь и спину; под двойным нагрудником, заменившим простую кирасу, всадник чувствовал себя в большей безопасности, и это служило сильной нравственной поддержкой. Карабинеры — единственная часть бывшей королевской гвардии, уцелевшая в водовороте революции, — носили каску с гребнем из красной синели, кирасу с золотым солнцем, как во времена Людовика XIV, и белый с синим мундир Марии-Луизы. Из числа командиров кирасирских полков наиболее прославились Келлерман и Мильо. Ко-ленкур вышел из карабинеров. Наполеон не принял этого корпуса в состав своей гвардии и командиром его назначил своего брата Луи, коннетабля, вспомнив, может быть, что при Людовике XVI шефом карабинеров был граф Прованский. В новейших армиях конница составляет обыкновенно пятую часть общей массы; Наполеон полагал, что кавалерия должна составлять во Фландрии и Германии четвертую часть пехоты, в Альпах и Пиренеях — двадцатую, в Италии и Испании — шестую.

Артиллерия и инженерная часть подверглись лишь незначительным преобразованиям. Со времени графа Сен-Жермена и Грибоваля французская артиллерия была первой в Европе, а со времени Фридриха II французские инженерные офицеры нарасхват приглашались во все иностранные армии. Наполеон предъявлял большие требования к обоим этим корпусам. Наиболее крупные его сражения — при Эйлау и Фридланде, при Эсслинге, Ваграме и Бородине — сопровождались жесточайшей канонадой. Осада Гаэты, Данцига, Кенигсберга, Сарагоссы, Инсбрука и укрепления острова Лобау дали возможность инженерному корпусу многократно отличиться. Имена Мармона, Сонжи, Друо и Лористона среди артиллеристов, Мареско, Шассел и Эбле из числа инженеров заслуженно приобрели почетную известность. При Наполеоне был сформирован обозный отряд. К отдельным корпусам были прикомандированы команды пекарей, кузнецов и молотобойцев. Ларрей, изобретший в 1792 году систему походных госпиталей, заведывал хирургической частью, Деженетт — «медицинской» (терапевтической). Армия должна была стать полным организмом, способным жить самостоятельной жизнью и собственными средствами. Наполеон думал обо всем, всюду вносил свою инициативу и своим поразительным организаторским талантом пробуждал во всех отраслях военного ведомства невиданное до тех пор оживление.

Вспомогательные и иностранные корпуса. Рекрутский набор распространялся на всех взрослых жителей Франции, разросшейся до Альп и Рейна. Но в состав Великой армии входили также вспомогательные войска, вербовавшиеся в вассальных землях: итальянцы, швейцарцы, немцы из Рейнского союза, поляки и пр., и иностранные корпуса, выставляемые союзными государствами. Так, в рядах французской армии находилось: 16 000 швейцарцев, предоставленных в распоряжение Франции на основании договора 1803 года, ганноверский легион, сформированный в этом же году генералом Мортье, легионы северный и вислинский, шесть хорватских пехотных полков, шесть иллирийских стрелковых полков, затем саксонский отряд Репье, баварский — Деруа, испанский — маркиза Ла Романа, итальянский — принца Евгения, отряд мамелюков и польская легкая конница Понятовского. Последняя заслуживает того, чтобы сказать о ней несколько слов отдельно.

При вступлении Наполеона в Польшу к нему добровольно стали являться польские кавалеристы, предлагая свои услуги. 2 марта 1807 года он издал указ о сформировании одного полка легкой кавалерии в четыре эскадрона. Здесь бок о бок, без различия чинов, служили в качестве добровольцев рядовые и офицеры — все шляхетского происхождения. Ни следа дисциплины, никакой выучки, но необыкновенное усердие и отвага, не знающая границ. В эпическом штурме при Сомо-Сиерра поляки, в числе 248 сабель под начальством Монбрёна, выдержали огонь 13 000 испанцев и 16 орудий и овладели позицией. При Ваграме они захватили пики австрийских драгун, чтобы тем скорее привести их в расстройство и разбить. После этого Наполеон вооружил их пикою, которая к тому же была их национальным оружием. В последних кампаниях наполеоновского периода они прославились рядом героических подвигов.

Все возраставшая нужда в людях заставляла Наполеона беспрестанно увеличивать число иностранных корпусов в Великой армии. Наполеон сформировал даже семиостровной батальон, набранный на Ионических островах, батальон греческих стрелков, албанский полк и татарский эскадрон. В 1809 году он потребовал от России подкреплений против австрийцев, а в 1812 — прусский и австрийский контингенты для борьбы с Россией.

С 1809 года французская армия была как бы денационализирована: в ней говорили на всевозможных языках. Иностранные корпуса оставались верны Франции до 1812 года. Неудача похода в Воссию побудила почти всех их отложиться.

Таким образом, наполеоновская армия представляла собой необыкновенно пеструю толпу, в которой мелькали всевозможные костюмы. Что за неимоверная смесь киверов, касок и меховых шапок, камзолов, туник, доломанов, чепраков, попон и накидок; смесь аксельбантов, нашивок, султанов и помпонов, галунов и позументов, начиная с «бонапартовских гусаров», прозванных канарейками, потому что в блестящих мундирах, в которые одел их Бертье, преобладал его любимый цвет — желтый, и кончая карабинерами в медвежьих шапках при синем национальном мундире с высоким воротником и красными эполетами, обшитыми серебряным галуном! Тамбур-мажор Сено, гигант ростом в 1 метр 90 сантиметров, с султаном, возвышавшимся над его медвежьей шапкой, достигал 2,5 метра. Великий князь Константин в Тильзите выпросил у Наполеона одного из этих великанов в инструкторы русским барабанщикам. Все эти яркие формы были тесны, тяжелы и неудобны. Огромные сапоги, кирасы и каски ужасающего веса, затянутые мундиры, как бы предназначенные удерживать тело в той позе, какую имеет солдат на параде, изнурительная тяжесть ранца, бивуачных принадлежностей, ружья, штыка, сабли и палаша — должны были, казалось, совершенно парализовать движения этих железных людей. Осмотрев Музей Инвалидов или какую-нибудь богатую частную коллекцию, или даже просто полный набор тогдашних доспехов, начинаешь лучше понимать эпопею Империи. Это поколение было сильнее закалено для житейской борьбы и битв, чем какое-либо из следовавших за ним. Впрочем, слабые скоро погибали: естественный отбор совершался быстро.

Отсутствие технического прогресса в вооружении. Вооружение было еще очень несовершенно. Ученые революционной эпохи изобрели новые способы фабрикации бронзы и стали и добывания селитры, а за все время существования Империи в системе вооружения не было произведено никакого технического усовершенствования. В употреблении было почти исключительно кремневое ружье образца 1777 года — оружие в общем весьма неудовлетворительное. Оно заряжалось в двенадцать приемов, и когда затравка была смочена дождем, ружье давало осенки. Именно этим обстоятельством было обусловлено поражение Макдональда при Кацбахе. Артиллерия пользовалась пушкою с гладким стволом, образца 1765 года. Для походов наиболее употребительны были 12-и 6-фунтовые орудия, и при них — мортиры, бившие на 250–600 метров. Ничем не улучшив артиллерию, Наполеон значительно увеличил ее количественно; он считал необходимым держаться пропорции — четыре пушки на каждую тысячу человек, и часто эта пропорция еще повышалась. У него были как артиллерийские, так и кавалерийские громадные резервы. Известно, какую гигантскую батарею в 100 орудий воздвиг Друо, чтобы заставить австрийцев покинуть Ваграмскую возвышенность. Наполеон держался того взгляда, что артиллерия и конница должны взаимно дополнять друг друга: артиллерия в желаемом пункте прорывает неприятельскую линию, а конница, представляющая собой как бы живую картечь, расширяет эту брешь, пролагая путь пехоте, которая одна обеспечивает выигрыш сражения.

Раздвоение военного министерства. Наполеон понимал все значение подготовки к кампании. Он неустанно пользовался мирным временем, чтобы готовиться к войне. Значительная часть его переписки посвящена подробностям военного дела; он часто предпринимает поездки с целью осмотра войсковых частей. Он пробует солдатскую пищу и велит на свой счет кормить солдат белым хлебом вместо черного. Он приказывает удлинить постели гренадеров своей гвардии, найдя их слишком короткими. Он собственноручно раздает сабли и почетное оружие; в период Консульства он приглашает к своему столу удостоившихся такого отличия и не делает разницы между простым рядовым и офицерами любого ранга; позднее он раздает ордена Почетного легиона и часто снимает с себя орден, чтобы украсить им грудь храбреца, которого ему указали как наиболее достойного. 15 августа 1809 года он учреждает орден Тройного золотого руна, предназначенный исключительно для военных, а два года спустя устанавливает форму мундира, которую должны носить получившие этот знак отличия. Однако этот орден никогда никому не был пожалован.

Чтобы ускорить передвижение войск, Наполеон часто забирает под людей багажный обоз; в 1809 году часть гвардии была на почтовых лошадях доставлена из глубины Испании в Баварию. Обучение рекрутов производится непрерывно и с величайшей энергией. Даже во время похода, в промежутки переходов и сражений, производится строевое учение, что постоянно поддерживает в войске боевой дух и охраняет' его от опасностей продолжительного бездействия. Военным сотрудникам Наполеона приходится страшно много работать. Поэтому он разграничивает отдельные отрасли военного дела. В 1802 году военное министерство раздваивается: в ведении военного министра (которым до 1807 года был Бёртье, потом Кларк) остаются производства и военные операции, а главноуправляющий по военным делам — так называемый ministre directeur de radministration de la guerre — заведует набором рекрутов и интендантством. Этот второй министр — лицо штатское: Деясан (1802), Лакюе (1810); он изготовляет орудие войны, а военный министр приводит это орудие в действие. С 1806 года существовал даже особый заведывающий смотрами — directeur general des revues. Сам Наполеон оставался верховным министром, душою всех реформ и операций.

Приготовления. Подготовляя кампанию, император заботился с величайшей тщательностью не только об обучении солдат, но и особенно о заготовке всего того, что требуется для боя и походной жизни. Оружие, амуниция, одежда и бивуачные принадлежности заготовлялись в громадных количествах. Наполеон до мельчайшей детали был осведомлено местонахождении каждой части сухопутных и морских военных сил, о состоянии их, о ресурсах арсеналов и военных складов. Продовольствию войска он посвящал меньше внимания. «Я сделал при Империи восемь кампаний, — сказал Брак, — неизменно на аванпостах, и ни разу за все время не видел ни одного военного комиссара и не получил ни одного пайка из военных складов». «С минуты выступления в поход армия лишь изредка получала продовольствие, и каждый кормился на месте, как мог» (Сегюр). Марбо также рассказывает о сделке, которую он заключил в 1812 году с иезуитами одного монастыря близ Вильны: он в изобилии доставлял им для их винокурен зерно, награбленное его егерями, а иезуиты взамен снабжали его хлебом и водкою Так, несмотря на удивительный организаторский талант Наполеона, Великой армии все время приходилось жить либо реквизициями, либо грабежом. Он даже как будто в принципе полагал, что война должна кормить войну: «Бросьте, запасные гурты быков, — писал он из Испании Дежану, — мне провиант не нужен, у меня все есть в изобилии. Нехватает только фур, военных транспортов, шинелей и сапог; я еще не видел страны, где бы армия могла так хорошо кормиться». Реквизиции даже заранее учитывались на случай позднейших нужд. Побежденные облагались громадными контрибуциями. Их с неумолимой строгостью взыскивал главный казначей Великой армии Дарю, честно и предусмотрительно заведовавший этими суммами. После Тильзитского мира в военной кассе находилось 350 миллионов франков. Наполеон старался поставить дело так, чтобы иметь возможность воевать пять лет, не прибегая ни к займам, ни к установлению новых налогов.

Командование армией; генеральный штаб; главные военные сотрудники Наполеона. Его помощниками, вождями его армий, была целая плеяда молодых генералов, прошедших боевую школу в титанических войнах революции. При своем воцарении он сразу назначил 14 маршалов Франции и 4 почетных маршалов, и ни один из этих избранников не оказался недостойным этой чести. Многие другие его соратники тоже заслужили и позднее получили это высокое звание.

Он выбирал своих помощников без различия из всех слоев общества. Если Даву, Макдональд, Мармон, Груши и Кларк принадлежали к старому дворянству, то Монсей, Вернадотт, Сульт, Мортье, Гувион, Сюше, Брюн, Жюно происходили из простых буржуазных фамилий, а Журдан, Массена, Ожеро, Мюрат, Бессьер, Ней, Ланн, Виктор, Удино, Лекурб, и Друо были по происхождению простолюдины. Последних в общем было всего больше. Однако Наполеон всегда предпочитал людей дворянского происхождения, считая их более покорными, более изящными и более представительными. Некоторых из них он очень быстро возвысил, например Сегюра или Флаго. Для других он основал пажеское училище и кавалерийскую школу в Сен-Жермен-ан-Лэ, и там должны были в короткий срок готовить офицеров, первое — для пехоты, вторая — для кавалерии. Затем он последовательно основал два корпуса: велитов[26], в числе 800 человек, и вестовых жандармов императора (сентябрь 1806 г.), пользовавшихся почти теми же привилегиями, как бывшая лейб-гвардия, и, наконец, в 1813 году — четыре полка почетной гвардии: это были почти заложники, ручавшиеся за верность высших классов общества, уже начинавших колебаться. Каждый юноша, вступавший в один из этих корпусов, существование которых, впрочем, было непродолжительно, должен был располагать личным доходом не менее 300 франков и на свой счет приобретать экипировку и коня; начальниками их были обыкновенно командиры, состоявшие уже в чине полковника и выше.

Наряду со стремлением Наполеона видеть в числе своих офицеров представителей самых громких имен французской знати, необходимо отметить и его вполне разумную заботу о возможно быстром пополнении офицерских кадров. Наполеон принес в жертву войне невероятное количество офицеров, а уцелевшие быстро теряли силы, несмотря на то, что большинство из них — даже состоявшие в высоких чинах — были по летам очень молоды. Притом необходимо было подстрекать наиболее преданных и наиболее даровитых надеждою на выдвижение, соразмерное с их заслугами. Таким образом Наполеон готовил людей на смену своим генералам и маршалам. Те из его военных сотрудников, которых он считал неспособными достигнуть звания маршала Франции, получили чин генерал-полковника, как Жюно и Барагэ д' Ил лье; другие становились комендантами крепостей, членами Сената или Государственного совета, иногда даже гражданскими чиновниками, например префектами или податными директорами. Иные получали отставку. В 1813 году одна только кавалерия насчитывала уже 41 отставного генерала, и все моложе 50 лет. Наполеон хотел иметь молодую армию и во главе ее — молодых вождей. Да и неудачи его последних лет в значительной степени объясняются его собственной усталостью и утомленностью некоторых из лучших его полководцев. Но всех своих сотрудников он берег по мере сил, осыпая их милостями и денежными наградами.

Награды; Почетный легион. Наиболее прославленных своих соратников Наполеон сделал князьями, как Бертье, Массена, Даву, Нея, Бернадотта; Ланн не получил этого титула, потому что умер слишком рано. Другие стали герцогами, графами или баронами. С каждым таким титулом были связаны денежные дотации, выплачиваемые отчасти французской казною, отчасти из пятнадцатипроцентного фонда с доходов той территории, по которой был получен данный титул. К жалованию, возраставшему с каждым чином, присоединялась пенсия, назначаемая различным кавалерам ордена Почетного легиона. Бертье получал до 1 354 945 франков годового дохода, Массена — более миллиона, Даву — 910 000, Ней — 628 000, Дюрок — 270 000, которые после его смерти перешли к его дочери, Савари —162 000, Себастиани — 120 000, Рапп — 110000, остальные — в таких же размерах. В вечер дня битвы при Эйлау каждый из приглашенных к императорскому столу нашел под своей салфеткою билет в 1 000 франков. Наполеон много требовал с каждого, но умел и щедро оплачивать преданность себе. И все-таки он пожал одну только неблагодарность, потому что все эти маршалы, герцоги и графы, так хорошо обеспеченные денежно, получившие все и уже больше ничего не желавшие, в конце концов потеряли охоту рисковать своей жизнью: в 1814 году они жадно ухватились за представившийся случай оставить поля сражений.

Личное влияние Наполеона на армию. Если большинство высших военных чинов покинули Наполеона в дни несчастья, то офицеры низших рангов и солдаты сохранили непоколебимую верность ему. Он умел, как никто, проникать словом в сердца своих сподвижников и возбуждать в них энтузиазм; никому не приносили столько жертв до самого конца, как ему. Он был для них как бы живым богом войны, непогрешимым и всеведущим гением, одно присутствие которого обеспечивало победу. Его прокламации и бюллетени Великой армии справедливо считаются идеальными образцами военного красноречия. Он умел отличать смиреннейших за подвиг, часто награждая их на самом поле битвы, иногда снимая с себя для этого орден и прикрепляя его к груди солдата; иной раз он покроет своим плащом раненого, дрожащего в лихорадке, или не потревожит сон молодого барабанщика, прикорнувшего у печки до прихода императора.

Он заранее узнавал имена солдат, с которыми хотел говорить, чтобы с первого слова называть их по имени, вследствие чего они были уверены, что император лично знает каждого из них. Часто он после победы производил в офицеры старых неграмотных сержантов, которым вслед затем скоро давали отставку, пока они еще не успели обнаружить своей неспособности[27]. Непрестанно заботясь о поддержании бодрого настроения в своих войсках, он не менее радел и об их питании и здоровье. Он обходит бивуаки, пробует солдатскую похлебку, дружески треплет солдат по щеке или шутя дерет за ухо. Его прогулка по лагерю и иллюминация последнего накануне Аустерлица много раз описаны. Казалось, никакая усталость, никакая рана не могли сломить этих железных людей. Ко времени возвращения из Египта Рапп имел уже двадцать две раны, Удино — тридцать шрамов, его тело походило «на решето», но он умер восьмидесяти лет. Марбо за шестнадцать лет службы получил с дюжину ран, в том числе несколько тяжелых, но они не искалечили его и не пошатнули его железного здоровья. После сражения при Сомо-Сиерра Сегюр, признанный неизлечимым лейб-хирургом императора Юваном, думал только о том, чтобы умереть с достоинством. За исключением нескольких высших военачальников, в наполеоновской армии вплоть до Ватерлоо нерушимо царили благороднейшие из военных добродетелей: самоотречение и готовность принести жизнь в жертву долгу.

Дисциплина наполеоновской армии. Однако в этой полной азарта жизни, где беззаботное веселье сменялось ужаснейшими лишениями, дурные страсти разгорались не менее хороших. Дисциплина в Великой армии быстро ослабела. «Что можно сделать, — пишет граф Сегюр, — против течения, увлекающего всех? Известно, что непрерывные победы портят всех — от солдата до генерала, что слишком частые форсированные переходы расшатывают дисциплину; что в этих случаях раздражение, вызванное голодом и усталостью, а также неисправность в раздаче пайков, обусловленная спешкой, поощряют всяческие излишества: каждый вечер солдаты принуждены разбегаться, чтобы добыть все, что им нужно для жизни, и так как они никогда ничего не получают из казны, то у них развивается привычка все брать самим. После чудес Иены и Фридланда нашим солдатам пришлось беглым шагом пройти 500 миль и тотчас по прибытии на место драться. Их жизнь представляла собою как бы одно сверхъестественное усилие преодолеть утомление и опасность, после чего грабеж, как один из результатов победы, казался им их законным правом. Слишком стеснять их в этом отношении значило бы обескуражить их. Да и то сказать: требуя от человека многого, надо кое-что и простить ему».

Впрочем, пример шел сверху. Все выскочки нового режима были одержимы ненасытным сребролюбием; в их среде царили грубость нравов и то презрение к закону, которое свойственно людям, привыкшим видеть неизменное торжество силы над правом. Тьебо чистосердечно рассказывает, как он провозил контрабанду под носом у таможенных чиновников, как саблей ударил по руке несчастного сборщика таможни, осмелившегося заглянуть в его карету, и как был за взятку оправдан военным судом. В начале континентальной блокады Массена в несколько месяцев нажил продажей пропускных свидетельств 6 миллионов франков; правда, Наполеон конфисковал эти бесчестно нажитые деньги, и Массена не посмел жаловаться. Сульт вынудил у монахов богатого аббатства Санкт-Пёльтен крупную военную контрибуцию и, чтобы замаскировать это лихоимство, не постеснялся загубить целую дивизию изнурительным форсированным переходом, во время которого отставшие и больные сотнями падали по дороге. Позднее, во время своего проконсульства в Андалузии, он награбил множество драгоценных произведений искусства, как, например, ту картину Мурильо, которую он, будучи уже министром, продал Луврскому музею за баснословную цену. Мюрат был только безобидно смешон; он наряжался, как красивая женщина: за время одного только прусского дохода он выписал из Парижа перьев на 27 000 франков.

Несмотря на эти темные пятна, Великая армия в высокой степени обладала отвагой, преданностью и чувством чести — качествами, присущими французской расе. Наполеон на некоторое время возвысил француза над средним человеком. Он насытил Францию военной славой. Поэзия войны — это поэзия обездоленных[28], поэтому-то наполеоновская эпопея до сих пор дорога народу. Но если Наполеон рисуется воображению молодым богом войны, то не следует забывать и того, что это был бог смертоносный, разрушавший все, к чему прикасался. Он принес в жертву своему честолюбию целое поколение людей, шесть-семь миллионов человеческих жизней, из которых четвертая часть — французы, и, что важнее всего, он внушил иностранцам ненависть к прекрасному имени Франции и вызвал ту страшную жажду мести, от которой она страдает еще и поныне.

II. Третья коалиция: Австрия и Россия (1805)

Честолюбие Наполеона; присоединение Генуи (1805). Превращение Французской республики в Империю являлось угрозой для Европы. Говорили, что Наполеон выбрал титул императора, не желая встревожить Францию именем короля. «Никто не принял бы умиротворения, предложенного от имени короля… Соображаясь с настроением нации, Наполеон и принял титул императора» (герцогиня д'Абрантес). Он сделал это скорее для того, чтобы, опираясь на титул императора, извлечь из него то широкое толкование понятия власти, которое заключено в нем: в глазах Европы со словом «империя» связывалось представление о римской державе, господствовавшей над всем миром. Именно такое историческое представление об империи имел Наполеон, и это представление он пытался осуществить на деле, став императором. Он заставил папу помазать себя на царство, того самого папу, у которого он впоследствии отнял Рим. Он владел Ахеном и иногда избирал его своею резиденциею, подражая Карлу Великому. Сюда он заставил Франца II австрийского прислать письмо, в котором тот признавал новую французскую Империю. Подобно Карлу Великому он уже видел у своих ног, кроме Франции, расширенной до Рейна, западную Германию и северную Италию. Ему недоставало еще Генуи; между тем он торжественно обязался перед державами более не увеличивать французской империи. 4 июня 1805 года императорским декретом было провозглашено присоединение Генуи и Лигурии. Европа справедливо опасалась честолюбия нового императора. Россия и Швеция отказались признать его.

Сопротивление Англии; второй Булонский лагерь. Еще до этого началась война с Англией. Мортье с одним корпусом занял Ганновер почти без единого выстрела. Наполеон не обольщал себя надеждой, так жестоко обманувшей Людовика XV, что оккупация Ганновера заставит англичан еложить оружие. Но это была новая добыча, которую можно было бросить кому-нибудь из дружественных князей, обнаруживших готовность поддержать новый режим во Франции. Притом Наполеон готовил Англии более прямой удар. Подобно Цезарю и Вильгельму Завоевателю он хотел высадить свои войска в самой Англии, чтобы осилить своих непримиримых врагов на их собственном острове. Как и перед Амьенским миром, во всех бухтах Па-де-Кале были собраны эскадры транспортных судов. В портах Сангатта, Виссана, Амблетёзы, Булони, Этапля и Вимёре кипела необычайная деятельность. Множество инженеров, кораблестроителей, арматоров и лоцманов работали над оборудованием доков и устройством пристаней, строили, переделывали и вооружали по-военному шлюпки, большие рыболовные суда и другие корабли, годные для перевозки армии в тихую погоду с одного берега пролива на другой.

Спустя несколько недель 2343 судна всякого рода были готовы выйти в море. Адмирал Латуш-Тревиль, руководивший работами, ручался за успех. Семь армейских корпусов были отправлены к берегам Северного моря и Ла-Манша. Даву в Амблетёзе, Сульт в Булони, Ней в Монтрейле, Ланн в Аррасе и Мюрат с сильным кавалерийским резервом производили маневры, имея под своим начальством превосходные войска численностью в 120 000 человек. Мармон в Утрехте и Ожеро на берегах Бретани составляли крайние фланги этой «английской армии».

Наполеон внимательно наблюдал за всеми приготовлениями и торопил их со страстным нетерпением. Чтобы вызвать воодушевление в своей армии и поразить воображение солдат, Наполеон задумал устроить торжественную раздачу орденов Почетного легиона 15 августа 1804 года. Это было как бы торжественным освящением Булонского лагеря. Эстрада была воздвигнута недалеко от моря, у подножия естественного амфитеатра. Ее окружали 60 ООО человек. Наполеон предстал перед войском на троне, носившем название «кресла короля Дагобера»; у его ног лежал «щит Франциска I». Над его головой возвышались героические трофеи — изорванные ядрами и обагренные славною кровью знамена. На ступенях трона стояли, обнажив головы, пэры этого нового Карла Великого — двадцать четыре старших офицера Почетного легиона. Наполеон брал из «Баярдова шлема» кресты и красные ленты и с улыбкой на устах раздавал их наиболее храбрым и преданным своим соратникам, всем тем, которые уже заслужили почетные сабли и почетные пистолеты. «С такими людьми я могу победить весь мир!»— воскликнул он. И это не были пустые слова. Поражение Англии представлялось ему только прелюдией к владычеству над миром.

Крушение морских предприятий Наполеона. Несмотря на энергичную деятельность, кипевшую во всех французских арсеналах и на шестидесяти шести военных судах, готовившихся к середине 1805 года выйти в море, — все же у Напог леона не было флота, и он не мог дать своим матросам и офицерам той многолетней привычки к морю, которая обусловливала превосходство английских эскадр. Он назначил сначала начальником флота адмирала Латуш-Тревиля, человека неукротимой энергии. Но тот умер в Тулоне, изнуренный непосильным трудом. Его преемником был вице-адмирал Вильнёв, спасший при Абукире остатки французской эскадры и стойко защищавший Мальту. Но это был человек нерешительный, избегавший всякого шага, связанного с большой ответственностью, «трусливый умом, а не сердцем», который из-за своих постоянных колебаний вечно упускал благоприятный случай. Французские порты были вплотную блокированы английскими крейсерами. Наполеон приказал Вильнёву, обманув бдительность Нельсона, соединиться в Кадиксе с испанским флотом адмирала Гравина и направиться к Антильским островам. Там он должен был дождаться Миссиесси и Гантома и вернуться с ними в Ла-Манш для прикрытия десанта на берегах Англии. Вильнёву действительно удалось (29 марта 1805 г.) незаметно для Нельсона выйти из Тулона. Но он прибыл к Антильским островам слишком поздно. Миссиесси уже успел вернуться оттуда, предварительно опустошив английские владения. Гантому не удалось прорвать блокаду адмирала Корнуэльса. Нельсон тщетно искал Вильнёва у берегов Сардинии, Мальты и Гибралтара, потом у Антильских островов и вернулся к Кадиксу, чтобы здесь дождаться его. В то же время французский флот, сообразно последним распоряжениям Наполеона, вернулся в Феррольский рейд, где Наполеон собрал эскадру из пятнадцати французских и испанских судов.

Имея теперь в своем распоряжении тридцать пять военных-кораблей, Вильнёв мог отправиться в Брест, обратить в бегство или уничтожить эскадру Корнуэльса и войти, наконец, в Ла-Манш. Но английский морской штаб, предупрежденный катером «Любопытный», присланным от эскадры Нельсона, доставил подкрепление адмиралу Кольдеру, и последний, несмотря на численное превосходство неприятельских сил (двадцать кораблей и семь фрегатов против пятнадцати кораблей), атаковал Вильнёва близ мыса Финистер. Победа осталась нерешенного. До сих пор Вильнёв выполнил все полученные им предписания, но к нему не присоединились ни Миссиесси, ни Гантом; а грозная эскадра Корнуэльса вплотную блокировала Брест и охраняла вход в Ла-Манш. Вильнёв, кроме того, потерпел тяжелые аварии, а главное, он не имел доверия к своим силам: «у нас плохие мачты, плохие паруса, плохой такелаж, плохие офицеры, плохие матросы», — писал он своему другу, морскому министру Декрэ. Впрочем, это была правда: его помощник Гравина, человек более смелый, разделял его опасения. Вильнёв вышел из Феррольского рейда 17 августа, еще намереваясь итти к Бресту, но ветер внезапно повернул на юг; в то же время какой-то торговый корабль принес известие, оказавшееся впоследствии ложным, q приближении английского флота из двадцати пяти судов. Вильнёв впал в свою обычную нерешительность и, боясь потерять вверенный ему флот, повернул от Бреста, направляясь к Кадиксу. План Наполеона, уже уверенного в победе над Англией и принимавшего свои желания за действительность, был основан на том неверном расчете, что англичане сделают все возможные ошибки, а французские военачальники — ни одной. Наполеон, подобно Ксерксу желавший повелевать стихиями, всю вину в неудаче своих морских планов свалил на Вильнёва. Между тем один знаток дела признает Вильнёва «менее виновным, чем это вообще принято считать». Действительно, его неудача предотвратила опасность экспедиции, столь фантастической по своему замыслу, что невольно возникает вопрос, не хотел ли Наполеон просто напугать Англию угрозой мнимой высадки? В Сан-Доминго французское войско было истреблено неграми; в Египте другая армия вынуждена была сдаться, потому что англичане, владея морем, не позволили доставить подкрепления; можно ли думать, что хоть одному солдату Великой армии удалось бы уйти живым с британской территории?

Уничтожение французского флота при Трафальгаре. Наполеон блестяще вознаградил себя на континенте за свои ошибки на море, но флот, на который он возлагал такие безрассудные надежды, постигла самая плачевная участь. Получив формальный приказ покинуть Кадикс, крейсировать в неаполитанских водах и немедленно атаковать врага, если встретит его в меньших силах, Вильнёв вышел из Кадикса

20 октября 1805 года с тридцатью тремя кораблями и как раз наткнулся на Нельсона, имевшего на шесть судов меньше. На высоте Трафальгарского мыса завязался 21 октября 1805 года ожесточенный бой. Вильнёв был вынужден растянуть свои корабли в одну линию на протяжении мили. Напротив, Нельсон шел на французскую линию двумя колоннами, которые направлялись к ней под прямым углом, чтобы отрезать центр и арьергард от остального флота и тем сравнять число боевых единиц. Коллингвуд должен был атаковать арьергард. Нельсон оставил себе центр. Начальники обеих враждебных эскадр значительно разнились и по таланту и по счастью, но отличались одинаковым мужеством. «Капитан, не находящийся в огне, не находится на своем посту», — говорил Вильнёв. А Нельсон закончил свои распоряжения следующими словами, обнаруживающими тот же дух: «Командир, не могущий разглядеть сигналы, всегда прав, если поставит свой корабль борт о борт с неприятельским судном». Несмотря на ожесточение, с которым сражались французы и испанцы, победа осталась за англичанами. Двадцать союзных кораблей были потоплены или взяты в плен; только тринадцать смогли вернуться в Кадикс. Нельсон пал на своем посту, получив смертельную рану. Незадачливый Вильнёв был взят в плен и затем освобожден. Преданный императором военному суду, он покончил с собой в тюрьме. После боя при Трафальгаре

21 октября за Англией осталось неоспоримое владычество на море. Она не прекратила своей ожесточенной борьбы с Наполеоном и, отличаясь большей выдержкой, чем Пруссия, большим постоянством, чем Россия, и большим избытком материальных средств, чем Австрия, продолжала играть видную роль. Именно Англия и одолела в конце концов гений Наполеона.

Третья коалиция. Грозные приготовления Булонского лагеря кончились жалкой неудачей. Наполеон не хотел оставаться мишенью для насмешек. Ему нужно было восстановить свой престиж и направить свою армию, совершеннее и опытнее которой еще не видел мир, на новые завоевания. По свойственной ему привычке всегда иметь липший выход про запас, чтобы никогда не попасть впросак, он уже давно предусмотрел тот случай, когда ему придется перебросить свою превосходную армию в среднюю Европу, чтобы заставить вооружившуюся Австрию прекратить приготовления к войне. И вот 13 августа, в четвертом часу утра, он диктует в Булони тот знаменитый план будущей кампании, который так ошеломил его секретаря Дарю. Этот план был, очевидно, плодом долгого и всестороннего размышления; не в меньшей степени проявилось в нем и гениальное воображение Наполеона, так как за два месяца вперед он установил здесь порядок переходов и место соединения колонн, дни переправы через Дунай и вступления в Мюнхен и Вену. «Два месяца, триста миль и более 200 000 врагов отделяли замысел от его осуществления, а гений императора преодолел все: время, пространство и всевозможные препятствия, предусмотрел все, что должно было случиться в будущем. При своей способности прозревать будущее с той же безошибочностью, какой отличалась его память, он уже в Булони предвидел главные события предполагаемой войны, их даты и конечные последствия, словно ему приходилось писать воспоминания через месяц после этих событий» (Сегюр).

Между тем коалиция уже составилась. Австрия, Россия, Швеция и король неаполитанский присоединились к Англии под предлогом необходимости защитить независимость Итальянской, Швейцарской и Голландской республик, с которыми Наполеон обращался как с собственностью Франции. Нужно было по крайней мере заставить его соблюдать Люневильский и Амьенский договоры. Питт, снова вступивший в министерство, не жалел денег. Он истратил более б миллионов фунтов стерлингов на субсидии коалиции. Австрия мобилизовала три армии: под начальством эрцгерцога Фердинанда и Мака (90 000 человек на Инне) и эрцгерцога Иоанна (40 ООО человек в верхней Италии). Затем следовали четыре русские армии: император Александр вступал на арену борьбы. При ожидавшемся содействии Пруссии союзники рассчитывали сосредоточить в своих руках почти полумиллионное войско, предназначенное сокрушить Наполеона.

Наполеон в свою очередь располагал 80 миллионами франков, уплаченными ему Соединенными Штатами за уступку Луизианы. Он рассчитывал как на союзников на государей Гессен-Дармштадтского, Баденского, Вюртембергского и Баварского, щедро одаренных им при разделе Германии. Маре, посланный с тайной миссией к курфюрсту Баварскому, склонил его к заключению союзного договора, подав ему надежду на получение королевского титула, который был также обещан, вместе с новым территориальным расширением за счет Австрии, герцогу Вюртембергскому. Дюрок в Берлине предлагал прусскому королю, если он примкнет к союзу с Францией, Ганновер. Но ему не удалось вывести короля из той нерешительности, которая парализовала Пруссию до конца кампании 1805 года. Нейтралитет Пруссии обеспечил победу Наполеону.

Концентрация Великой армии; капитуляция Ульма (20 октября). Наступление австрийцев началось 9 сентября 1805 года. Они вторглись в Баварию, принудили курфюрста бежать в Вюрцбург, завладели Ульмом и стали поджидать французскую армию в ущельях Шварцвальда. Наполеон решил ограничиваться в Италии обороной и сосредоточить все свои усилия на дунайской армии. Моро в 1800 году обошел левый фланг Края посредством ловких диверсий в ущельях Шварцвальда; Наполеон отрезал отступление Маку, двинувшись в обход его правого фланга дорогами, ведущими от Майна к Дунаю. Это были симметричные и друг друга дополняющие операции. С 9 по 24 сентября семь корпусов Великой армии, расположенные между Ганновером и Брестом и составлявшие в общем контингент в 200 ООО человек, прошли форсированным маршем до берегов Рейна и Майна: Бернадотт шел из Ганновера к Вюрцбургу, Мармон из Утрехта к Франкфурту, Даву из Брюгге к Мангейму, Сульт из Сент-Омера к Шпейеру, Ланн и Ней из Арраса и Монтрейля к Карлсруэ, Ожеро из Бреста к Страсбургу. Как только пришло известие от Мюрата, что Мак изолирован в Ульме, Наполеон отправился в Страсбург и предпринял ряд демонстративных кавалерийских атак с целью внушить Маку уверенность, что главный удар французов будет направлен на его левый фланг, как в 1800 году. Но в то же время он приказал своим войскам, занимавшим линию Страсбург — Мангейм — Вюрцбург, сделать вместе с корпусом Нея, принятым как бы за центр оси, громадный поворот направо; он с изумительной безошибочностью установил все подробности этой диверсии, которую его помощники со столь же удивительной точностью привели в исполнение. Таким образом, левый фланг (Бернадотт и Мармон) перешел через Дунай у Ингольштадта и занял Мюнхен, чтобы задержать русских. Центр (Даву и Сульт) расположился в Аугсбурге. Правый фланг (Ланн и Ней) поднялся вдоль правого берега Дуная и отрезал Мака от его помощника Кинмайера, который отступил к Инну. Тогда Мак, слишком поздно узнав, что путь в Вену ему отрезан, сделал попытку ускользнуть от неприятеля. Он двинулся сначала правым берегом Дуная, но был остановлен сражением при Вертингене (8 октября); затем он устремился на юг, но здесь натолкнулся на корпус Сульта у Меммин-гена. Только его помощнику Елачичу удалось достигнуть Форарльберга, где немного спустя Ожеро заставил его сложить оружие. Наконец, Мак решил двинуться на север от Дуная. Здесь военные действия развернулись энергичнее всего. По совету Мюрата Наполеон приказал Нею сжать кольцо блокады и для этого овладеть Гюнцбургом, который и был взят. Но Ней принужден был против воли увести почти все войска с левого берега, оставив там только дивизию Дюпона. Последний располагал в Альбеке всего 6000 человек; подвергшись атаке со стороны эрцгерцога Фердинанда, у которого было в три раза больше войска, он оказал героическое сопротивление, но был отрезан от Нея. Сам Ней после ожесточенной битвы, в которой Ланн по собственному почину пришел к нему на помощь, овладел укрепленной позицией при Эльхингене и штурмом взял укрепления у Михельсберга. Этим Маку был нанесен смертельный удар; тесно оцепленный в Ульме, терпя недостаток в продовольствии, он имел только слабую надежду на прибытие русских; 17 октября он обещал сдать крепость через неделю, если до тех пор русские не придут к нему на выручку. Но когда Мак узнал, что эрцгерцог Фердинанд, пробивший себе путь на север через колонны дивизии Дюпона, подвергся преследованию со стороны конницы Мюрата и, будучи настигнут ею в Нересгейме, добрался до Чехии только с несколькими сотнями кавалеристов, что французы находятся в Мюнхене и что русские не прошли еще Линца, — он потерял голову и тотчас сдался с 33 000 человек, 60 пушками и 40 знаменами (20 октября 1806 г.). Таким образом, стотысячная армия австрийцев была рассеяна в три недели. По всему боевому фронту, развернувшемуся более чем на триста миль, французами не было сделано ни одной ошибки, не упущено ни одной выгодной комбинации. «Император разбил врага нашими ногами», — говорили шутя солдаты.

Первый акт великой драмы кончился: австрийцы были разбиты в Баварии; теперь нужно было одолеть в Австрии русских. Стремительно пронеслась французская армия через изумленную и порабощенную Германию. Она двинулась форсированным маршем на правый берег Дуная в погоню за Кин-майером и русскими. «Крутые ущелья, разрушенные мосты, изрытые дороги, притоки Дуная, утомительные переходы по десять, пятнадцать миль в сутки — ничто не могло остановить наших колонн. В Штейере карабинеры Даву гуськом перешли Эннс по бревну под градом пуль и картечи, собрались на противоположном берегу и, выбив врага из позиции, захватили в плен больше народу, чем было самих атакующих» (Сегюр). Однако и дисциплина значительно пострадала: солдаты, не получая исправно продовольствия, вынуждены были пробавляться мародерством и не повиновались начальникам. Однажды на глазах Наполеона артиллерийский капитан за дерзость рассек саблею голову одному из своих солдат. Тьебо был вынужден стрелять по мародерам, пытавшимся увлечь за собою его бригаду. Солдаты усвоили себе привычку бить крестьян, чтобы вынудить у них деньги. «Враг, — говорили солдаты, — точно сноп хлеба: чем больше его бьешь, тем больше получишь». Необходимо было примерною карою положить конец этой нарождающейся анархии, которую сам Наполеон признавал «неизбежным злом и невольным последствием быстрых и внезапных переходов». 7 ноября 10 000 таких грабителей были заперты в Браунау, где их подвергли позорному обыску, отобрали у них добычу и передали их для телесного наказания собственным товарищам.

Первая встреча с русскими произошла у Амштеттена; сначала русские опрокинули несколько французских кавалерийских эскадронов, необдуманно выдвинутых в лес. Кавалеристам Мюрата и гренадерам Удино пришлось несколько раз повторять упорные атаки, прежде чем они справились с отчаянною храбростью русских солдат, о которой французы не имели представления. Раненые, безоружные, опрокинутые на землю, русские продолжали нападать и сдавались только под ударами штыка или ружейного приклада. Наполеон надеялся принудить Кутузова к решительному сражению между богатым Мёлькским аббатством и Санкт-Пёльтеном. Но русский полководец ускользнул от него, перейдя Дунай по Кремсскому мосту, который затем разрушил за собой. Эта непредвиденная диверсия грозила серьезной опасностью корпусу Мортье, изолированному на левом берегу широкой реки. Увидав русских прямо перед собою, Мортье быстро оттеснил их к Штейну, но, подавленный вчетверо большим количеством врагов, принужден был отступить на две мили до Дирн-штейна, где ночью был окружен в ущелье неприятельским войском в тридцать с лишним тысяч человек. Он находился в критическом положении, а Наполеон, отделенный от него Дунаем, не мог подать ему никакой помощи. К счастью для французов, на выручку Мортье как раз во-время подоспела отставшая дивизия Дюпона. Плодом этого жаркого дня, когда военное счастье склонялось то на ту, то на другую сторону, был захват 1500 русских.

Поход на Вену. Теперь Наполеон решил притти раньше русских к Вене и овладеть там переправой через Дунай. Император Франц II покинул свою столицу; там царило страшное смятение. Вена открыла свои ворота, даже не пытаясь оказать сопротивление. Ланн и Мюрат стремглав бросились к мосту через Дунай, и, в то время как один из их офицеров вырывал фитиль у австрийского командира, пытавшегося взорвать мост, оба маршала уверили князя Ауэроперга, что предстоит заключение перемирия. В это время подоспели французские гренадеры и оттеснили австрийцев. Драгоценный мост оказался в руках французов раньше, чем ошеломленный князь опомнился и сообразил, что случилось.

Несколько дней спустя русские отплатили французам тою же монетою. Багратион с небольшим отрядом должен был прикрывать отступление Кутузова к северу. Мюрат, стоявший ф в Голлабрунне с 50 000 человек, мог бы смести русский отряд. Но он поддался обману и бездействовал 24 часа, поверив извещению Багратиона о будто бы заключенном перемирии. Выведенный из заблуждения Ланном, Мюрат оттеснил от Голлабрунна весь русский арьергард. Но тем временем Кутузов успел прибыть в Брюнн (18 ноября).

Битва при Аустерлице (2 декабря). Наполеон недолго оставался в Вене. Он знал, что Пруссия ждет первой победы русских, чтобы присоединиться к коалиции. Оба императора снова начинали надеяться. Со своей соединенной австрийско-русской армией в 90 000 человек они рассчитывали отрезать Наполеона от Вены и, соединившись с эрцгерцогом Карлом, совершенно закрыть ему выход на юг; а эрцгерцог Фердинанд, подкрепленный 70 000 пруссаков, должен был отрезать ему отступление к северу. Таким образом, Наполеон должен был бы капитулировать подобно Маку. Вступив вместе с Мю-ратом в Моравию, Наполеон поручил Бернадотту следить за эрцгерцогом Фердинандом, Даву — наблюдать за венграми, Мортье — охранять Вену, Мармону — удержать эрцгерцога Карла в Штирии. Он сделал все, чтобы возбудить смелость своих врагов.

Наполеон двинулся вперед к Вишау, принуждая русских отступить к Ольмюцу. После небольшого сражения на аванпостах он, притворившись побежденным, очистил эту позицию, чтобы тем вернее заманить неприятеля в невыгодную для него местность. Действительно, австрийско-русские войска заняли Праценское плоскогорье между Гольдбахом и Литта-вой; их главная квартира была перенесена в деревню Аустерлиц. Наполеон расположил свою армию, численностью в 68 ООО человек, перед Брюнном в углу, который образуют дороги, ведущие из этого города к Вене и Ольмюцу. На левом фланге, на Сантонской возвышенности, он поставил Ланна и конницу Мюрата лицом к Багратиону и Лихтенштейну; в центре Сульт и Вандамм имели перед собою Праценское плоскогорье; на правом фланге Даву стоял перед Сокольниц-ким, Зачанским и Меницким прудами; Бернадотт был во второй линии, позади главного корпуса, предназначенного для атаки; Удино, Бессьер и Рапп с гвардией — в резерве под непосредственным начальством Наполеона. План императора очень хорошо резюмирован Сегюром: «В то время как наши левый и особенно правый фланги, отодвинутые к заднему углу долины, по которой все глубже наступает на них неприятель, стойко держатся, — в центре, на вершине плоскогорья, где союзная армия, растянувшись влево, подставляет нам ослабленный фронт, мы обрушиваемся на нее стремительной атакой. Благодаря этому маневру оба неприятельские фланга внезапно окажутся отрезанными друг от друга. Тогда один из них, атакуемый с фронта и расстроенный нашей победой в центре, должен будет отступить, между тем как другой, слишком выдвинувшийся вперед, обойденный, парализованный той же победой в центре и запертый среди прудов в той ловушке, куда мы его заманили, будет частью уничтожен, частью взят в плен».

Все это произошло совершенно так, как предвидел император. Буксгевден, стоявший на левом фланге русского корпуса, спустился с Праценской возвышенности к Тельницу и Меницу, в Гольдбахскую долину, где Даву, медленно отступая, заманивал его все дальше. Наполеон, дождавшись, пока возвышенность была достаточно обнажена, двинул туда Сульта, который опрокинул Коловрата и отрезал его от Букс-гевдена. Бернадотт был отозван к Гиршковицу, чтобы занять место Сульта и, в случае надобности, подать ему помощь. На левом фланге Ланн и Мюрат рядом блестящих атак помешали Багратиону и Лихтенштейну взойти на Праценскую возвышенность и отбросили их к Ольмюцу. Бессьер и Рапп, преследуя по пятам доблестных кавалергардов, предводимых князем Репниным, отбросили их к Аустерлицу. «Заставим плакать петербургских дам!» — восклицали они. Наконец, Даву, смело перейдя в наступление, окружил Буксгевдена. Наполеон со своей гвардией принудил русских скучиться на замерзших прудах, пушечными выстрелами проломил лед и потопил таким образом несколько тысяч солдат. Таков был этот решительный бой при Аустерлице (2 декабря 1805 г.), в котором союзники потеряли 15 ООО человек убитыми и ранеными, 20 ООО пленными, 45 знамен и 146 орудий. «Солдаты, — писал Наполеон на другой день после сражения в своем приказе по войскам, — я вами доволен. В великий день Аустерлица вы оправдали надежды, которые я возлагал на вашу храбрость… Когда я приведу вас обратно во Францию, мой народ с ликованием встретит вас, и достаточно будет вам сказать: «Я участвовал в Аустерлицком сражении», чтобы услышать ответ: «Вот храбрец!»

Блестящая победа при Аустерлице изгладила впечатление, произведенное поражением при Трафальгаре. Весть о триумфе Наполеона потрясла Вильяма Питта почти до потери рассудка и была причиною его смерти, последовавшей несколько недель спустя. Он умер, неотступно преследуемый, словно призраком, мыслью об Аустерлице. Представитель прусского короля Гаугвиц, присланный для того, чтобы подготовить вступление своего государя в коалицию, с лицемерием настоящего политического Януса поспешил принять все условия победителя. Австрийский император поторопился вымолить перемирие, которое и было заключено в Уршице. Русские могли удалиться беспрепятственно.

Действия италийской армии. Столь же неблагоприятны для Австрии были и действия италийской армии. Массена прогнал из Вероны эрцгерцога Карла, заставил его покинуть укрепленную позицию у Кальдиеро и, преследуя до Тальяменто, отбросил его к Лайбаху, между тем как Гувион-Сен-Сир блокировал Венецию. Эрцгерцог Иоанн, который и не пытался подать помощь Маку, ускользнул от Нея, перейдя через Бреннер и затем через Тоблахский перевал, и соединился с эрцгерцогом Карлом. Но корпус Елачича, ускользнувший из Ульма и по пятам преследуемый Ожеро, капитулировал в Фюссене. Венгерские драгуны Бланкенштейна и принц Роган, отказавшиеся капитулировать, должны были сдаться Гувиону-Сен-Сиру после битвы при Кастель-Франко. Эрцгерцогам Иоанну и Карлу, правда, удалось встретиться в глубине Штирии, в Цилли, но так как Мармон не спускал с них глаз, они не могли ни соединиться с русскими, ни достигнуть Вены. Они были отброшены к Раабу, где Массена держал их под постоянной угрозой нападения. Итак, Австрии не оставалось другого исхода, как подчиниться условиям победителя.

Пресбургский договор (26 декабря 1805 г., ратифицирован 1 января 1806- г.). Пресбургский договор, при заключении которого представителем Франции был Талейран, Австрии — Гиулай и Лихтенштейн, послужил для Наполеона первым шагом на пути к мировому владычеству. Франция удерживала за собою итальянские области, уже вошедшие в состав Империи, затем Пьемонт, Геную, Парму и Пьяченцу. Австрия уступала Итальянскому королевству Венецианскую область, Истрию без Триеста, Далмацию, — словом, все, что она приобрела по Кампо-Формийскому договору. Австрийский император признавал Наполеона королем Италии и обязывался добиться подобного признания прочими державами — пункт чрезвычайно важный, ввиду исконных притязаний германских императоров на верховную власть над Италией. Австрия уступала Баварии Тироль, Форарльберг, епископства Вриксенское, Триентское, Пассауское и Аугсбургское, что удваивало территорию этого королевства, а Вюртембергу и Бадену — австрийскую Швабию, Констанц, Брейсгау и Ортенау. Взамен она приобретала Зальцбург и гроссмейстерство Тевтонского ордена для эрцгерцога Антона. Зальцбургский курфюрст, которым в данный момент был не кто иной, как эрцгерцог Фердинанд, брат императора Франца II и бывший великий герцог Тосканский, переводился в Вюрцбург, переименованный в курфюршество. В заключительной статье договора, походившей на жестокую иронию, Наполеон гарантировал австрийской империи неприкосновенность оставшихся за нею владений. Напрасно Талейран советовал императору быть умеренным, напрасно предлагал ему дать Австрии солидное территориальное вознаграждение в долине нижнего Дуная — Валахию, Молдавию и Бессарабию, чтобы навсегда поссорить Австрию с Россией и отдалить ее от Англии; Наполеон остался непреклонным по отношению к своему разгромленному противнику[29]. Фактически Австрия была вытеснена из Италии и Германии. Это было смертным приговором для так называемой древней «Римской империи германской нации». Неудивительно, что теперь ее глава торжественно отказался от титула германского императора, освободив всех членов империи от обязанностей, налагаемых на них имперской конституцией. Франц II, император германский, отныне удовольствовался более скромным титулом Франца I, наследственного императора австрийского.

Рейнский союз. Наполеон тотчас разделил ризы побежденного между своими родственниками, товарищами по оружию и союзниками. Под предлогом реорганизации Германии он основал Рейнский союз, присвоив себе председательство в нем. В него вошло шестнадцать князей, между прочим, герцоги Баварский и Вюртембергский, провозглашенные теперь королями, и герцог Баденский, провозглашенный великим герцогом. Наполеон думал, что привяжет их к себе, разделив между ними Тироль и Швабию, отнятые у Австрии, и вступив с ними в родственные связи. Его пасынок принц Евгений женился на принцессе Баварской; брат Жером — на принцессе Вюртембергской; наследник великого герцога Баденского — на девице Богарнэ, кузине императрицы Жозефины. Его шурин Мюрат стал великим герцогом Бергским, его друг Бертье — князем Невшательским. Тотчас по заключении Пресбургского договора Наполеон объявил неаполитанских Бурбонов низложенными ввиду недостойного поведения королевы Каролины, приятельницы Нельсона, и англичан. Предстояло совершить новое завоевание, что было поручено Массена и Гувиону-Сен-Сиру. Сопротивление оказала только одна Гаэта, которая сдалась лишь после пятимесячной блокады, стоившей ей 2000 человек. Жозеф, старший из Бонапартов, созданный скорее для праздной неги прекрасного Морфонтена, чем для забот, связанных с возлагаемой на него теперь короной, должен был переселиться в Неаполь, чтобы вступить в управление народом, который принимал его скрепя сердце. Он носил титул короля Обеих Сицилии, хотя фактически ему никогда не удалось подчинить себе Сицилию, где англичане хорошо охраняли низложенных Бурбонов. Одна из сестер Наполеона, Элиза Баччиоки, стала принцессой Луккской и Пьомбинской, а вскоре затем и великой герцогиней Тосканской. Другая, красавица Полина Боргезе, восхитительная модель Кановы, сделалась принцессой Гва-стальской. И север и юг Италии были в руках Наполеона. Один папа в центре ее оставался независимым. На севере Империи Наполеон уничтожил Батавскую республику, чтобы на ее месте основать Голландское королевство, королем которого стал предпоследний из его братьев, Луи Бонапарт.

Новая каролингская империя. Таким образом возникла новая «каролингская империя», и Наполеон, подобно Карлу Великому, выкраивал из нее королевства и княжества для своих родственников. Но он требовал от своей семьи безусловного подчинения. Его брат Люсьен, отказавшийся разойтись с подругой юных лет, чтобы жениться на принцессе, и согласившийся принять корону лишь на известных условиях, был удален от двора, несмотря на услугу, которую он оказал Наполеону 18 брюмера. Мать императора никогда не была провозглашена принцессою и удостоилась только чести носить имя «Madame Меге», потому что она приняла сторону Люсьена в его столкновении с Наполеоном. Когда Луи Бонапарт уезжал в Голландию, чтобы вступить в управление ею, Наполеон дал ему инструкцию, в которой его обязанности были перечислены в следующем порядке: 1) обязанности по отношению к императору, 2) к Франции, 3) к Голландии. Пожалуй, этот порядок шел вразрез с требованиями честности. Итак, все эти принцы — родственники и союзники — в сущности были вассалами императора. Через их посредство он управлял Голландией, Германией и Италией. Наполеон заставил официально признать за собою титул Великого (1806). Национальное празднование основания Империи было приурочено к 15 августа, дню его рождения. Этот день сделался как бы «днем святого Наполеона», апофеозом императора. Культ императоров в Риме никогда не порождал более пылкого поклонения, чем то, которым был окружен Наполеон.

III. Четвертая коалиция: Пруссия и Россия (1806–1807)

Нерешительность Пруссии. Если Рейнский союз окончательно дискредитировал Австрию в глазах Германии, то он набросил тень также и на Пруссию. В последней войне эта держава придерживалась выжидательной политики, которая делала ей мало чести. Нерешительный король Фридрих-Вильгельм III, у которого хватало энергии только на противодействие, сначала хорошо принял императора Александра: во время трогательного свидания, состоявшегося в полночь в Потсдаме у могилы Фридриха II, прусский король торжественно обещал русскому царю поддержку прусских войск, если Наполеон отклонит его посредничество. Но прусский министр Гаугвиц убедил короля подождать с предложением этого посредничества, пока военное счастье не даст решительного перевеса французам или их врагам. Гаугвиц встретился с Наполеоном после Аустерлица и, ошеломленный этой блестящей победой, обратился к императору не с высокомерным требованием, как ему было поручено, а с самым смиренным поздравлением. «Вот комплимент, — отвечал ему Наполеон, — направленный судьбою не по указанному адресу». Тем не менее император решил воспользоваться этим вынужденным благожелательством. По договору, заключенному им с Гаугвицем в Шёнбруннском замке, он добился от Пруссии уступки нескольких небольших областей, вклинивавшихся в чужие владения, — Берга, Клеве и Везеля на Рейне, Ансбаха и Байрейта в Баварии, Невшателя в Швейцарии; взамен он дал Пруссии значительную компенсацию, именно отнятый у Англии Ганновер. Наполеон надеялся благодаря этой комбинации посеять смертельную вражду между Англией и Пруссией. Наконец, он предложил Фридриху-Вильгельму III образовать по образцу Рейнского союза союз северо-германских княжеств, в котором гегемония принадлежала бы Пруссии.

Ганноверский вопрос. Казалось, Пруссии суждено было стать в центре Европы тем опорным пунктом, в котором нуждалась Французская империя. Но Наполеон не счел нужным привлечь ее на свою сторону предупредительным отношением. Предлагая королю образовать Северный союз, он в то же время запретил мелким германским князьям входить в него. Сверх того, ввиду предпринятых новым министром Георга III Фоксом шагов в пользу мира между Францией и Англией, он объявил, что, если Ганновер является единственным препятствием к заключению прочной дружбы между обеими великими нациями, он с такой же легкостью отнимет у Пруссии Ганновер, с какой отдал ей его. Англия ловко использовала эту двуличность императора. Пруссаки приняли Ганновер лишь скрепя сердце и отчасти с чувством стыда, так как он был платой за мало почетный нейтралитет или, вернее, за настоящую измену по отношению к их бывшим союзникам. Общественное мнение в Пруссии было крайне раздражено против Наполеона. Королева Луиза-Амалия, принц Людвиг, племянник короля, и министр Гарденберг горячо настаивали на объявлении войны Франции. Офицеры воображали, что все обстоит так же, как во времена Семилетней войны. Они ручались, что сокрушат эту так называемую Великую армию, которая сумела пока победить только австрийцев и русских, С каждым днем партия войны становилась многочисленнее и наглее. Гаугвиц подвергся оскорблениям в театре как виновник позорного мирного договора. Прусские гвардейские офицеры вызывающе точили свои сабли о ступени здания французского посольства в Берлине.

Прусско-русский союз. Англия по обыкновению предложила Пруссии и России денежную субсидию. Несмотря на то что Наполеон отпустил без выкупа множество русских пленных, Александр I не мог ему простить Аустерлицкого. поражения. Как и после битвы при Цюрихе, он обвинял австрийцев в бездарности, а его ближайшие советники Долгоруков и Ростопчин подозревали их даже в предательстве, утверждая, что план атаки был сообщен Наполеону за двое суток до сражения. Русский царь не подписал мирного договора с императором: соглашение, принятое в Париже д'Убри, не было ратифицировано. Вопреки представлениям министра ипостраняых дел князя Чарторыйского, предвидевшего, что России в недалеком будущем придется начать двойную войну — с Турцией и Персией, Александр приказал произвести новый набор, обратился с воззванием к студентам и молодым дворянам[30], обещая им офицерский чин за шестимесячную службу, и предписал духовенству проповедовать «отечественную войну». Англия ссудила шесть миллионов фунтов; Пруссия двинула свои войска; Швеция примкнула к союзникам. Так образовалась четвертая коалиция (15 сентября 1806 г.).

Прусская армия и настроение умов в Пруссии. Прусский король обратился к Наполеону с высокомерным ультиматумом, в котором предписывал ему очистить всю Германию и отказаться от Рейнского союза. Берлин был охвачен небывалым энтузиазмом. Только и было разговоров, что о необходимости освободить Германию и ввести Францию в ее прежние границы. Народ восторженно приветствовал королеву Луизу, которая верхом делала смотр войскам. «Это была Армида, сама поджигающая свой дворец», — резко выразился Мопитер, а Наполеон тотчас написал Бертье: «Нас вызывают к барьеру на 8 октября; от такого вызова французы никогда не уклоняются». Объявление войны Пруссией произошло слишком поздно, так как Австрия потерпела поражение, а с другой стороны, оно оказалось преждевременным, так как Россия еще не была готова. Вопреки похвальбе своих полководцев и политиков, Пруссия 1806 года была уже не та, что при Фридрихе II; после его смерти Пруссия как бы впала в летаргический сон. Прусская армия по прежнему была великолепна на параде, но и только на параде. Как и раньше, она в значительной мере состояла из иноземцев; солдата насильно держали на службе до полного истощения его сил, после чего ему вместо пенсии давали билет на право нищенства. Единственной связью между солдатами была железная дисциплина, главной основой последней — битье палками за малейший проступок. Солдат получал неудовлетворительное продовольствие и не мог выслужиться выше чина унтер-офицера. Командир был хозяином своей роты, в которой все — солдаты, лошади, форменная одежда и оружие — являлось его безусловной собственностью. Офицерский персонал служил усердно, но производство обусловливалось исключительно старшинством, почему высшие офицерские чины доставались обыкновенно людям, фактически уже непригодным для службы. Довольно было одного дня, чтобы сорвать эту пышную декорацию выродившейся Пруссии. «Наполеон дунул на Пруссию, и ее не стало», — говорит Генрих Гейне.

Тюрингенская кампания; Пена и Ауэрштедт (14 октября). Все войны Наполеона имеют сходство между собою и отличаются как бы архитектурной симметричностью. Прусская кампания 1806 года — почти копия австрийской 1805 года. Сперва Наполеон разбивает прусскую армию в Тюрингии; затем он бросаемся на русских в Польше и Пруссии: это — новый Ульм и новый Аустерлиц; разница лишь в том, что русские признают себя побежденными только через полгода. Как всегда, Наполеон ошеломил врага и быстротою своих операций и точностью своих ударов. Пруссаки готовились к наступательной войне, они надеялись застигнуть врасплох Великую армию, расквартированную частями от Майна до Дуная. «Они бурно устремились вперед, словно долго сдерживаемая и, наконец, освобожденная от оков страсть» (Сегюр). Чтобы продлить это заблуждение и внушить неприятелю беспечность, Наполеон с умыслом задержался в Париже и даже сделал притворную демонстрацию в сторону Везеля. Он дал время обеим прусским армиям обнаружить свое движение к Гессену. Главная из них, которою командовал сам король совместно со старым герцогом Брауншвейгским и герцогом Саксен-Веймарским, продвинулась до Эйзенаха, оставив свою главную квартиру в Эрфурте. Вторая, более слабая армия, под командою князя Гогеялоэ, растянулась от Иены до Шлейца, имея авангард в Заальфельде. Прусские войска насчитывали в общем до 150 ООО человек.

Наполеон быстро сосредоточил шесть корпусов между Вюрцбургом и Бамбергом; с включением резервной конницы Мюрата и гвардии он располагал 175 ООО бойцов. Пруссаки ждали его на северо-западе, у Эйзенахского прохода; но он обошел их с юго-востока тремя ущельями Франкенвальда: от Байрейта к Гофу (Сульт и Ней с правым крылом), от Кро-паха к Шлейцу, откуда вытеснил Тауэнципа (Бернадотт, Даву и Мюрат с центром), от Кобурга к Заальфельду (Ланн и Ожеро с левым крылом). Выиграв сражение при Заальфельде, где пал принц Людвиг Прусский, один из подстрекателей к войне, Ланн укрепился за Заале в хорошей оборонительной позиции. Наполеон повторил тот маневр, к которому прибегал под Маренго и Ульмом; но на этот раз он обошел пруссаков с левого фланга и, грозя отрезать от Берлина, заставил их перейти к оборонительной тактике, к которой они не готовились. Прусский король поспешно отступил от Эйзенаха к Веймару, чтобы прикрыть, пока это было не поздно, сообщение со своей столицей.

14 октября разыгрались два решительных сражения. Наполеон, прочно утвердившийся на Заале, у Иены, думал, что перед ним главная прусская армия. Князь Гогенлоэ впал в обратную ошибку: он полагал, что имеет дело только с той частью французской армии, которая выиграла сражение у Заальфельда; поэтому он не выработал никакой диспозиции для боя и, пренебрегая противником, даже на следующий день только в 9 часов утра стал во главе своего войска. Напротив, Наполеон хорошо использовал ночь с 13 на 14 октября: по его приказу гренадеры Ланна за ночь вскарабкались на крутые склоны плоскогорья Ландграфенберг, господствующего над Заале[31]. Утром Ланн под прикрытием густого тумана отбросил прусские аванпосты и поспешно занял плоскогорье своей пехотой и артиллерией, между тем как Ожеро на левом фланге наступал по единственной дороге, ведущей на Веймар вверх по склонам Мюленталя. Когда туман рассеялся, пруссаки с изумлением увидели, что французы спускаются по скатам Ландграфенберга. Ланн атаковал их с фронта. Сульт отрезал им путь на Дорнбург; Ней, пройдя между Ланном и Ожеро, прорвал прусский центр и овладел важной позицией при Фирценгейлигене. В этот момент правое прусское крыло под начальством Рюхеля подоспело из Веймара с намерением возобновить битву. Наполеон приказал произвести общее наступление. Мюрат бросил свою конницу на дрогнувшие неприятельские войска и превратил их отступление в бегство.

Корпус Гогенлоэ, разбитый Наполеоном при Иене, составлял лишь меньшую часть прусской армии. Главные же силы последней, под начальством герцога Брауншвейгского, поспешно шли от Веймара к Наумбургу через Ауэрштедт с целью вновь овладеть линиями Заале и Эльстера. Накануне битвы при Иене Наполеон, будучи уверен, что ему предстоит бой со всей прусской армией, послал Даву и Бернадотта к Наумбургу, предписав им перейти Заале и зайти в тыл пруссакам. В ночь с 13-го на 14-е Даву прочно утвердился в Кезенском ущелье. На следующий день Блюхер сделал попытку выбить его оттуда, но без успеха. Приближалась вся прусская армия в количестве 54 000 человек, а Даву мог противопоставить ей только 26 000. Тщетно звал он на помощь Бернадотта, предлагая даже стать под его команду; Бернадотт, не любивший делить славу с другими и не желая связываться с противником, слишком превосходящим его по численности, сослался на приказ императора и отступил к Дорнбургу, где и остался бездеятельным и бесполезным между двух боевых арен. Даву, полагаясь только на свое мужество и мастерски поддерживаемый своими тремя дивизионными командирами, храбрейшими из храбрых — Гюдэном, Фрианом и Мораном, постепенно ввел в бой свои дивизии, все время находясь под прикрытием благодаря ущелью. Корпус Гюдэна, выстроенный в карре, продвинулся до Гассенгаузена. Фриан, заняв его правый фланг, сдерживал Вартенслебена; наконец, когда противник благодаря своему численному перевесу грозил сломить левое крыло французов, подоспел Даву с дивизией Морана и довершил победу в знаменитом отныне местечке Ауэрштедте. Наиболее опытные из прусских военачальников, герцог Брауншвейгский и Шметтау, были смертельно ранены, принц Вильгельм выведен из строя, Моллендорф убит на месте. Даву, который «ничего не забывал и все делал кстати», думал не только о победе, но и о том, чтобы использовать ее, и отбросил пруссаков на императора. Прусский король, потеряв голову, велел отступить к Веймару, и здесь беглецы из-под Ауэрштедта встретились с беглецами из-под Иены. Это был ужасающий хаос: люди, лошади и фуры сбились в одно стадо, охваченное смятением, без предводителей. 22 000 убитых и раненых, 18 000 военнопленных, 200 орудий и 60 знамен — таковы были трофеи этой двойной победы, стоившей французам 12 000 человек ранеными и убитыми.

Наполеон в Берлине. Прусской армии, которая должна была все сокрушить на своем пути, больше не существовало. Ее жалкие остатки сдались спустя несколько дней: Гогенлоэ, преследуемый Данном и Мюратом, сложил оружие в Пренц-лау; Блюхер, настигнутый в Мекленбурге Сультом и Бернадоттом, капитулировал в Любеке. Крепости сдались без сопротивления: Магдебург открыл свои ворота Нею; Штеттин сдался, как только завидел кавалеристов Лассаля, которые наверное не могли бы прорваться через его укрепления. Один французский отряд достиг берегов Одера напротив цитадели Кюстрина, но за отсутствием лодок не мог переправиться через реку;, комендант крепости любезно предоставил в распоряжение французских командиров нужное количество лодок чтобы французы могли скорее вступить в крепость. «Города сдавались один за другим. Это было похоже на сон: словно сам бог бросал их в лоно победителя» (герцогипя д'Абрантес). Вену Наполеон не захотел оскорбить триумфальным въездом, но теперь он относился к побежденным уже не столь снисходительно. Победоносная армия продефилировала по улицам Берлина, и во главе ее Наполеон поставил Даву, чтобы вознаградить за его блестящую победу при Ауэрштедте; а сзади армии, как в античных триумфах, шли безоружные военнопленные кавалергарды короля, в наказание за их похвальбу. Берлин был совершенно лишен гражданского чувства и патриотизма; здесь царил полнейший нравственный маразм, которым и объясняется катастрофа 1806 года. После Иены почти все берлинское население и вся печать обнаруживают полнейший индиферентизм[32]. Притом Наполеон приласкал буржуазию, которая противилась войне: «Добрый берлинский народ, — сказал он, — является жертвой войны, тогда как ее виновники спаслись. Но я настолько унижу эту дворцовую знать, что ей придется протягивать руку за подаянием».

Военный режим в Германии. Однако Наполеон не пощадил побежденных. Лично себе он взял в добычу только шпагу Фридриха Великого; он отослал ее, как и отнятые у пруссаков 340 знамен, в Париж с депутацией от Сената, приехавшей поздравить его с победами. Но он наложил на Пруссию огромную военную контрибуцию. Главный казначей Великой армии Дарю взимал ее с неукоснительной строгостью. Император назначил в главные города аудиторов своего Государственного совета, которым и была вверена администрация; таким образом, он без обиняков занял место изгнанных хозяев страны, чтобы для себя использовать все ее ресурсы. Все взимаемые суммы стекались к Биньону, французскому резиденту в Берлине. Таким образом, Пруссия, разоренная мародерством французских войск, громадными реквизициями и контрибуцией, должна была еще платить подать своему победителю, чтобы тем продлить его владычество. И эта система была распространена на всю Германию: Жером и Вандамм занимали всю линию верхнего Одера, Бреславль, Франкфурт и Кюстрин; голландский король Людовик обирал Вестфалию и Ганновер; Мортье прогнал герцогов Нассауского, Гессен-Кассельского и Брауншвейгского из их княжеств, потому что они обнаружили равнодушие или даже враждебность по отношению к императору и, значит, не заслужили, чтобы он оставил им власть. Дело в том, что здесь нужно было сколотить несколько немецких княжеств, чтобы составилось приличное королевство для Жерома, единственного из послушных братьев Наполеона, который до сих пор не получил удела. Чума всемирной монархии повсюду производила свои опустошения. Пощажены были только князья саксонские, потому что при дворе одного из них — герцога Саксен-Веймарского — жили величайшие умы тогдашней Германии: Гёте, Виланд, Шиллер, Иоганн фон Мюллер. Наполеон старался не ссориться с поэтами и историками. Он заботился о славе и надеялся водить пером истории.

Упорное сопротивление России; польская кампания. Пруссия была сокрушена; но это была лишь одна и притом более легкая часть дела. Теперь нужно было одолеть русских, громадные полчища которых, медленно передвигаясь, уже показались на границе Польши. Приходилось начинать против них зимнюю кампанию в стране, усеянной озерами и болотами. Положение Великой армии становилось более опасным. 28 ноября Мюрат вступил в Варшаву. Наполеон прибыл сюда 19 декабря и был встречен восторженными кликами поляков: при виде французских орлов они мгновенно уверовали в скорое освобождение Польши. Но Наполеон ничего не хотел сделать для нее, раньше чем справится с русскими.

Военные действия начались тотчас по прибытии императора. Русская армия, которою командовали Каменский и Веннигсен, была расположена на Нареве, от Чарново до Остро-леяки. Ланну удалось перейти Вкру после ночного сражения при Чарново, где свет костров из сырой соломы, зажженных по приказу императора, помог французам привести в расстройство неприятельское войско. 26 декабря общая атака была увенчана тройным успехом. На левом фланге Ней оттеснил от Зольдау прусский корпус Лестока, единственный, который мог бы соединиться с русскими; на правом Ланн после ожесточенного боя прогнал русских от Пултуска[33] и отбросил их к Остроленке; в центре Ожеро и Даву овладели Голымином. Русские, исполняя боевые приказы, шли на увечья и сме ть без единого стона. «Казалась, — говорит Марбо, — что мы деремся с призраками». Земля была покрыта белым снежным покровом, но оттепель на этой глинистой почве оказалась еще гораздо хуже. «Для Польши, — сказал Наполеон, — господь создал пятую стихию — грязь». Поэтому решено было дождаться более благоприятного времени года для возобновления операций. Наполеон расположил свои войска на завоеванной территории, от Варшавы и Модлина до Остроленки, а сам сосредоточил все свои усилия на осаде Данцига.

Эйлау (8 февраля). В то время как французская армия отдыхала в своих зимних квартирах, Беннигсен решил разрезать ее надвое. Он внезапно кинулся между корпусами Нея и Бернадотта, рассчитывая окружить последнего и опрокинуть его войска в море. Стойкое сопротивление Бернадотта у Морунгена расстроило план русского генерала. Узнав об этом, Наполеон поспешил сюда сам, собираясь обойти левое крыло Беннигсена, отрезать ему отступление и принудить его к сдаче. Депеша Наполеона к Бернадотту, перехваченная русскими, открыла Беннигсену грозившую ему опасность и побудила его двинуться назад к Кенигсбергу. Наполеон погнался за ним, и при Эйлау произошло большое сражение (8 февраля 1807 г.).

Наполеон готовился дать бой лишь на следующий день, так как хотел укрепиться на Цигельгофской возвышенности и здесь дождаться прибытия Нея и Даву, которые должны были прикрывать оба его фланга. Но русские напали на фурьеров Наполеона, стоявших в селе Эйлау; корпус Сульта отбросил их, и схватка превратилась в общее сражение. Поле битвы было покрыто снегом; противники, сами того не зная, дрались на прудах, покрытых таким толстым льдом, что даже пушки не проломили его, — иначе здесь произошла бы такая же катастрофа, как при Аустерлице. Вначале положение Наполеона было чрезвычайно опасным. Русская армия охватила французов полукругом от Серпаллена до Шмодиттена; русская артиллерия, став впереди всех трех боевых линий, производила страшные опустошения. Брошенный к Серпаллену корпус Ожеро был ослеплен снежной метелью и почти весь истреблен. Русская конница достигла эйлауского кладбища и едва не захватила Наполеона. Тогда Мюрат во весь опор ринулся со своими 90 эскадронами на поле битвы; перед этим страшным вихрем людей и коней ничто не могло устоять; все три русские линии были опрокинуты, и Мюрат вторично перерезал их пополам, прокладывая себе обратный путь. Наконец, успешная диверсия Даву на правом фланге и прибытие Нея на левом заставили русских отступить. С наступлением ночи они очистили поле битвы, где на залитом кровью снегу лежали грудами 30 ооо русских и 10 ооо французов, убитых и раненых. «Что за бойня, — воскликнул Ней, — и без всякой пользы!» Сражение-при Эйлау действительно было едва ли победой, вернее — ужасной резней.

При известии об этой битве сильно встревожилась вся Европа. Казалось, Наполеон уже не непобедим и счастье оставило его. Беннигсен служил благодарственные молебны. Прусский король и русский император заключили в Бартенштейне (25 апреля 1807 г.) новый союзный договор, взаимно обязавшись не вступать в переговоры с Наполеоном раньше, чем Франция не будет оттеснена за Рейн; таким образом, условия 1813 года были выставлены уже в 1807 году. Они обратились с настойчивыми воззваниями ко всей Европе, призывая ее встать против Наполеона. Но у Австрии уже не было ни войска, ни денег, да она была и не прочь, чтобы Пруссия поплатилась за свою измену в 1805 году. Швеция была бессильна. Англия отказалась гарантировать русский заем в 150 миллионов. Себастиани, посланный со специальной миссией в Константинополь, склонил султана Селима III объявить войну царю и привел Дарданелы в оборонительное состояние на случай внезапного нападения английского флота. Вообще Наполеон пользовался Турцией то как пугалом, то как приманкой. В то же время, однако, он старался успокоить общественное мнение; в своей новой главной квартире, в Остероде, он для отвода глаз занимался всевозможными делами, не имеющими ничего общего с текущей войной: газетами, академией, оперой, недвижимостями, пожалованными ордену Почетного легиона. Тем временем была произведена реорганизация армии; Массена привел из Италии 36 000 человек. Шасселу-Лоба и Ларибуазьер принудили Данциг к сдаче, вследствие чего освободился сорокатысячный корпус маршала Лефевра. Наконец, генерал Гардан, отнюдь, впрочем, не отличавшийся ловкостью дипломата, был послан в Персию, чтобы подстрекнуть шаха к диверсии против русских. Мортье заставил Швецию вступить в переговоры с Францией. Вандамм овладел Бреславлем и покорил всю Силезию. Все было подготовлено для решительной кампании.

Фридланд (14 июня). Русские также получили подкрепления: 10 000 солдат и 6000 казаков. Беннигсен, располагавший приблизительно 100 000 человек, начал военные действия. Ней первым подвергся нападению, но Наполеон в ожесточенной битве при Гейльсберге принудил русских отступить к Фридланду. Здесь Беннигсен, желая сохранить за собою дорогу на Кенигсберг, перешел Алле и сбил свое войско в кучу в узкой лощине на левом берегу этой реки, так что в случае неудачи оно могло спастись только через фридландские мосты. «Не каждый день поймаешь неприятеля па такой ошибке!» — воскликнул Наполеон. В ночь, предшествующую сражению, Ланн сильно укрепился на возвышенности Постенен, чем дал время Мортье утвердиться в Герихсдорфе. Сражение началось в три часа утра. Это была годовщина битвы при Маренго — доброе предзнаменование, как полагали французы. Наполеон заявил, что русские в его руках. Ланн с 26 ООО человек в течение тринадцати часов сопротивлялся 82 ООО русских. В четыре часа дня, начиная уже слабеть, он понял по замешательству русских, что Нею удалось обойти их. Ней, клином врезавшись в гущу русских и сначала бесстрашно выдерживая град их картечи, а затем, сам открыв по ним убийственный огонь из своих орудий на расстоянии полутораста шагов, обошел левое русское крыло, предводимое Багратионом, перешел Алле, разрушил мосты, обеспечивавшие отступление русских, и занял в их тылу замок Фридланд. С этой минуты русскими, несмотря на их стойкость перед лицом смерти, овладело полное смятение. Они потеряли 25 000 человек и 80 орудий. Французы вступили в Кенигсберг. Русская армия была совсем расстроена.

Тильзитское свидание и мир. Тильзитский мир (7 июля 1807 г.) положил конец существованию четвертой коалиции. Пруссия не захотела пойти навстречу предложениям Наполеона: он сокрушил ее и решил сделать своей точкой опоры Россию. В основе всякого политического союза лежит общность вражды двух договаривающихся держав против третьей: Александр I не мог простить Англии, что она смотрела на коалицию лишь как на орудие для защиты своих собственных интересов; с другой стороны, Наполеон только что знаменитым берлинским декретом организовал против нее континентальную блокаду. И вот Александр и Наполеон соединяются в своей общей ненависти к Англии. Союз был быстро заключен. Они впервые увиделись'(25 июня) на закрепленном среди Немана плоту, который был нарочно построен для их встречи. Затем они уже часто виделись в городе Тильзите. Они взаимно осыпали друг друга знаками самой задушевной дружбы. Александр был очарован Наполеоном как существом, которое превосходит всякое понимание и не поддается разгадке, а Наполеон пускал в ход все обольщения, чтобы пленить восторженного царя. Они делили между собою Европу. Наполеон посулил царю территориальное обогащение в Финляндии за счет Швеции и в румынских княжествах (Молдавии и Валахии) за счет Турции; взамен царь согласился признать все завоевания Французской империи и все королевства, созданные Наполеоном. По тайному пункту он обязался соблюдать блокаду, т. е. строжайше закрыть свои порты англичанам. Итак, царь отрекся от своей недавней союзницы, Англии, а Франция — от своих старых союзниц, Швеции и Турции.

С Пруссией Наполеон поступил беспощадно. У прусского орла были отрублены оба крыла: с одной стороны, король Фридрих-Вильгельм должен был уступить провинции, отнятые у Польши: они образовали теперь великое герцогство Варшавское, за исключением Данцига, объявленного вольным городом; с другой стороны, он принужден был отказаться от всех своих владений и к западу от Эльбы, от Магдебурга, который не спасли и слезы прекрасной прусской королевы. Эта последняя территория, вместе с Гессен-Касселем, Браун-швейгом и частью Ганновера, составила королевство Вестфалию, отданное Жерому Бонапарту. Великое герцогство Варшавское было предоставлено саксонскому курфюрсту, которого Наполеон произвел в короли. Эти два королевства с двух боков охватывали Пруссию, готовые ежеминутно проглотить ее жалкие остатки. В угоду русскому царю Наполеон возвратил королю четыре провинции: Силезию, Бран-денбург, Померанию и Пруссию, которые одни и должны были отныне составлять Прусское королевство. Фридрих-Вильгельм обещал закрыть свои порты английским товарам, признать все территориальные перекройки, произведенные Наполеоном, и уплатить военную контрибуцию в 100 миллионов. Эвакуация французскими войскамц провинций, возвращаемых прусскому королю, была поставлена в зависимость от уплаты этой контрибуции. Этим способом Наполеон обеспечив себе возможность еще надолго продлить мучения Пруссии.

Отныне Италия, Германия, Австрия, Пруссия и Польша всецело были подвластны Наполеону; он разделял с русским царем владычество над миром. Вскоре он пожелал уже один властвовать над Европой; но его мирные договоры отныне превратились лишь в кратковременные передышки в непрерывной войне.

ГЛАВА IV. ФРАНКО-РУССКИЙ СОЮЗ ОТ ТИЛЬЗИТСКОГО СВИДАНИЯ ДО ОБРАЗОВАНИЯ ПЯТОЙ КОАЛИЦИИ. 1807–1809

Политика Наполеона после Тильзитского свидания. При Эйлау счастье Наполеона пошатнулось; сражение при Фридланде снова его укрепило, а Тильзитское свидание, повидимому, упрочило его окончательно. Никогда еще человек не поднимался так высоко. Менее чем в два года Наполеон сокрушил в Европе две большие военные монархии, а третью, победив, склонил затем содействовать своим замыслам. Он впервые располагал теперь крупным союзником; это предотвращало возможность образования новых коалиций и позволяло ему всецело посвятить свое внимание морской войне и завершению своего грандиозного предприятия. Именно этот избыток счастья и погубил его. Обеспечив себя на время со стороны России, он уже считал себя в силах на все дерзать, все предпринять и всего достигнуть. Упорно преследуя свою постоянную цель — ослабление Англии, он с течением времени все более утрачивал чутье реального и возможного. Провозгласив своим берлинским декретом от 21 ноября 1806 года блокаду Британских островов, он был уверен, что ему и в самом деле удастся осуществить этот способ ведения войны, который должен был привести к системе постоянных нашествий и всеобщего угнетения. Он хотел, чтобы все европейские порты фактически были закрыты для английских судов. Вслед затем он применил эту меру и к судам нейтральных государств (миланский декрет 1807 г.), ввиду того что англичане позволяли этим судам совершать рейсы только с своего согласия и за известную плату. Таким образом, он пытался совершенно запретить Европе морскую торговлю и приостановить экономическую жизнь ста миллионов человек. В то же время он хотел забрать в свои руки все живые силы приморских государств, чтобы затем распоряжаться ими по своему усмотрению: те из государств, которые оказываются непокорными его велениям, он принуждает силой или экспроприирует, занимает их территорию, конфискует их провинции, низлагает их правительства и в конце концов доводит дело до того, что вызывает против себя единодушный взрыв национальных восстаний, перед которыми не в силах устоять и его гений. Таким образом, от Тильзитского соглашения тянется непрерывная нить событий, ряд заблуждений и все учащающихся ошибок, которые в пять лет приводят его к поражениям. Тильзитское свидание толкнуло его на путь гибели, внушив ему желание невозможного и дав средства дерзать на это.

Возвращение в Париж; пребывание в Фонтенебло. Дав инструкцию полякам в Варшаве и саксонскому двору, он Еернулся в Париж 27 июля 1807 года. Здесь Сенат и Государственный совет старались превзойти друг друга раболепством поздравлений. Общество приветствовало не столько победу, сколько мир: последние две кампании слишком истощили и утомили Францию, чтобы она могла наслаждаться своей славой; тильзитское чудо — превращение вчерашнего врага в друга — предвещало, казалось, эру отдыха и покоя. Это вызвало в Париже энтузиазм, проявившийся во время празднеств 15 августа; никогда народное ликование не обнаруживалось так свободно и бурно. «Сегодняшний праздник, — гласил один из полицейских рапортов, — был поистине национальным праздником».

На некоторое время Наполеон, казалось, погрузился в дела внутреннего управления, которых он никогда не упускал из виду. Он употреблял все старания, чтобы оживить промышленность и торговлю, создать народное благосостояние, развить и усовершенствовать те важные установления, которые он желал сделать опорами трона. Именно в это время он отпраздновал женитьбу своего брата Жерома на принцессе Екатерине Вюртембергской (23 августа) и, отняв у Талей-рана портфель министра иностранных дел, даровал ему звание великого вице-электора (vice-grand-electeur)\ тем не менее он оставил Талейрана министром-консультантом при государственном секретаре или, скорее, над государственным секретарем, которым в то время был граф Шампаньи. 22 сентября он переехал со своим двором в Фонтенебло. Здесь непрерывно сменялись блестящие приемы, празднества, охота, театральные представления; в продолжение девяти недель гости императора веселились по приказанию, что многим казалось невыносимым. Для охоты даже дамы должны были надевать установленную форму, впрочем, удобную и изящную. Здесь разыгрывались и семейные сцены, романы и интриги, но их теневая сторона терялась в блеске, которым был окружен император. Немецкие князья, раболепствуя, являлись к нему на поклон; постепенно он привык видеть себя окруженным государями в качестве царедворцев. Можно было подумать, что он, наконец, почил на лоне своего всемогущества и своей славы; между тем он работал неутомимо, составлял сложные проекты и обдумывал всеобъемлющий план новых предприятий.

Действия Наполеона в Италии; экспедиция против Португалии. Его замысел состоял в том, чтобы сплотить весь континент, поднять его против Англии и мобилизовать его для морской войны на оба фронта — со стороны Средиземного моря и со стороны океана. На Средиземном море Наполеон укрепляет свои позиции и увеличивает их число. Согласно Тильзитскому договору он захватывает Корфу и Каттаро с его обширным рейдом и приводит их в оборонительное состояние; эти две военно-морские базы обеспечивали ему возможность давить на Турцию и в случае надобности — урезать ее. В силу конвенции, подписанной в октябре 1807 года, он возвращает Австрии Браунау, оставленный в залог впредь до возвращения Каттаро, и тем улаживает спор с этим двором, но тут же навязывает ему размежевание границ, выгодное для Итальянского королевства, а потом заставляет высказаться против Англии и закрыть для нее Триест. В Италии, где он предписывает Евгению преследовать товары подозрительного происхождения и при содействии Жозефа подготовляет поход против Сицилиег, его внимание привлекают два непокорные государства: Рим и Тоскана. Пий VII как глава мирной религии не считал для себя возможным участвовать в мероприятиях, имевших репрессивный и военный характер[34]. Его владения, омывавшиеся двумя морями, с двух сторон были доступны для ввоза продуктов английской промышленности, Помимо претензий в области церковной политики[35], Наполеон вменял папе в вину этот нейтралитет и заявлял, что больше не потерпит его. Папе Пию VII было предложено уступить в континентальную лигу, закрыть свои порты и допустить в Священную коллегию двадцать четыре французских кардинала. В противном случае легатства Урбинское, Маче-ратское и Анконское будут присоединены к Империи; Ро-манья была уже занята. Еще меньше церемонился Наполеон с Тосканой. Так как англичане устроили в Ливорно складочное место для товаров, то он отправил туда Миоллиса с 4000 солдат и наложил секвестр на королевство Этрурию, причем очень неопределенно обещал королеве-регентше компенсацию по ту сторону Пиренеев.

Действительно, Пиренейский полуостров представлялся ему удобной ареной для обширных предприятий. Он хотел начать о одной из его оконечностей, именно с юго-западной, где Португалия дала превратить себя в британскую колонию. В Тильзите было у словлено, что Португалии должно быть предписано закрыть свои порты для врагов Франции. По возвращении в Париж Наполеон обратился к Португалии с соответствующей нотой, а затем, не обращая внимания на лживые уверения Браганцского дома и его лицемерные уступки, сформировал в Байонне сорокатысячную армию под командой Жюно и предписал ему, перейдя Пиренеи, итти прямо на Лиссабон. Мадридский двор должен был прислать вспомогательный корпус и дать пропуск французскому войску. Независимо от своей прямой выгодности, португальская экспедиция давала императору возможность ввести свои войска в Испанию[36].

Династия Бурбонов в Мадриде дряхлела и загнивала. Жалкий король, гнусная королева, фаворит, ненавидимый народом, правительство, лишенное престижа и силы, легко идущее на любую низость и способное на всевозможные вероломства, — вот какой представлялась Наполеону эта Испания, которая рассыпалась перед ним в изъявлениях преданности и чуть не изменила ему накануне сражения при Иене. Между тем в последние времена монархии Испания была самым постоянным и самым ценным союзником Франции против Англии: она удвоила морские силы французов своим флотом, своими матросами, своими складами; она представляла собой как бы запасный арсенал Франции. И теперь еще в портах Пиренейского полуострова стояли в бездействии остатки внушительного военного флота. Пустить в оборот эту даром пропадающую силу, вернуться к политике, намеченной «семейным» договором[37], — такова была мысль, которою, по-видимому, руководствовался Наполеон, предпринимая испанскую экспедицию. Он хотел прежде всего сделать союз с Испанией и прочным и активным, «расшевелить это королевство, от которого он не имеет никакой пользы для всеобщей войны». Каким же способом он достигнет этого? Отнимет ли он у Испании ее северные провинции, вознаградив ее за это владениями в Португалии, чтобы таким образом упрочить за собой постоянный доступ в Испанию и обеспечить себе свободный проход через Пиренеи? Выдаст ли одну из своих племянниц замуж за наследника престола, чтобы омолодить династию, подлив свежей крови в ее вены? Или же он воспользуется, напротив, любым поводом, какой нетрудно было создать, чтобы низвергнуть эту расшатанную династию? Отбросит ли он пинком эту гниль и посадит в Мадриде одного из своих братьев, стремясь повсюду заменить Бурбонов Бонапартами? Один за другим развертывались в его уме эти разнообразные планы, попеременно одерживая верх. Но пока он держал их в тайне; явно же он занимался Испанией лишь постольку, поскольку она могла оказать поддержку его предприятию против португальской монархии.

Военные операции на севере. Из-за южных дел он, однако, не забывал и о северной Европе. Все побережье океана, Ла-Манша и других северных морей он хотел превратить в одну громадную боевую линию для окружения и нападения на Англию. С этой целью он реорганизует свои эскадры — лорианскую, рошфорскую, брестскую — и свою булояскую флотилию, заводит одну эскадру в Антверпене и другую — в Текселе. В Германии, обеспечив себе путем присоединения Везеля и Келя постоянные предмостные укрепления по ту сторону Рейна, организовав Вестфальское королевство, он придвигает к морскому берегу несколько корпусов, чтобы сильнее воздействовать на ганзейские города и запереть Везер и Эльбу. Наконец, через голову Пруссии, еще занятой его войсками, он обращает свое внимание и на Балтийское море. Он требует от Дании, чтобы она отказалась от нейтралитета и предоставила в распоряжение французов свои двадцать линейных кораблей с их опытным и храбрым экипажем. Швеция, король которой питал яростную ненависть к революционной Франции, не поддавалась увещаниям.

Наполеон снова открывает против нее военные действия, и по его приказанию маршал Брюн осаждает и берет Штральзунд (июль 1807 г.). Однако действительно запереть Балтийское море и превратить его в базу французских военных действий можно было бы только в том случае, если бы главная из прибалтийских держав, Россия, сама выступила на боевую арену, объявила себя против Англии, увлекла за собою Данию и оказала давление на Швецию. Во всех других местах для Наполеона было достаточно, чтобы Россия ему не мешала, но на севере она должна была помогать ему. Поэтому он немедля стал хлопотать о том, чтобы союз стал активно действовать.

Посольство Савари. Тотчас по заключении Тильзитского договора Наполеон в знак своей признательности царю назначил своим представителем при нем одного из своих адъютантов, генерала Савари. Отправив Савари в Петербург в качестве временного посла, Наполеон хотел поддерживать через него связь с императором Александром впредь до восстановления посольств и правильных дипломатических сношений. Савари должен был на месте ознакомиться с намерениями императора и его двора, а также с настроением общества и настоять на исполнении взятых на себя Россией обязательств против Англии. Он был превосходно принят императором, холодно — императрицею-матерью, пользовавшейся большой силой, и очень дурно — обществом. В то время как император Александр приглашал его к своему столу по нескольку раз в неделю и относился к нему с дружеской фамильярностью, все сановники отказывались принимать его, — ему не посылали ответных визитных карточек. Это было демонстративным отчуждением от «палача герцога Энгиенского». Одушевленная страстной ненавистью к революции, петербургская аристократия отказывалась признать Тильзитский договор, и эта светская оппозиция представлялась первой опасностью, грозившей союзу, так как русское самодержавие, несмотря на неограниченную власть, имело обыкновение считаться с мнением высших классов. Отсюда вытекала своеобразная форма правления: деспотизм, ограниченный салонами.

Сверх того, Россию связывали с Англией материальные интересы. В продолжение предшествовавшего века Англия приобрела фактическую монополию торговли с Россией. Еще и в то время, о котором идет речь, из 1200 судов, входивших ежегодно в Неву, более 600 шли под английским флагом. Русские землевладельцы вывозили из своих поместий на Британские острова хлеб и лес, получая взамен, кроме значительных барьшей, всевозможные предметы потребления. Разрыв с Лондоном был бы для России бедствием, грозившим нарушить привычные экономические связи и многих разорить.

Ввиду всех этих обстоятельств в первые месяцы по заключении Тильзитского договора общественное мнение энергично выражало свое недовольство новой политикой императора Александра. Говорили даже о заговоре и о революции и вызывали зловещие воспоминания: 1807 год представлял собой странную аналогию с 1801 годом, и невольно возникал вопрос, не закончится ли настоящий кризис такой же развязкой, как кризис, завершившийся убийством Павла I. Маршал Сульт, командовавший войсками в Берлине, предупредил Александра через Савари, что какой-то прусский офицер задумал покушение на его жизнь в расчете на содействие недовольных русских. Однако, несмотря на многочисленные затруднения и препятствия, Савари не падал духом. Благодаря своей настойчивости и смелости он сумел пробить брешь в петербургском обществе, втереться в некоторые дома и зондировал почву с целью расположить в'свою пользу или по крайней мере нейтрализовать знать. Он добился доступа к любовнице императора Александра Нарышкиной и через ее посредство доводил до императора конфиденциальные советы: он умолял Александра проявить твердую волю, поступить, как подобает самодержцу, предупредить протест недовольных, а не ждать его, словом — «пронзить тучу мечом». Наполеон поддерживал своего представителя постоянными точнейшими инструкциями и всякими другими средствами. Он посылал Нарышкиной парижские наряды и драгоценности, которые сам выбирал. «Вы знаете, — писал он Савари, — что я смыслю в дамских туалетах». Неистощимая предупредительность и бесчисленные мелкие услуги постепенно смягчали царю горечь военных неудач; меч Наполеона можно было сравнить с копьем Ахиллеса, которое обладало чудесным свойством исцелять причиненные им раны. Между обоими монархами завязалась непосредственная переписка, и Наполеон пользовался ею, чтобы поддерживать на расстоянии интимные отношения, установившиеся между ними во время Тильзитского свидания; напоминал русскому императору о великих планах, которые должны возвеличить его царствование и покрыть его славой, старался воздействовать на его воображение и сердце. Но еще лучшую службу срслу-жили в это время Наполеону грубость и насильственность английской политики.

Бомбардировка Копенгагена. Отношения между лондонским и петербургским правительствами охладели еще до заключения Тильзитского договора. В продолжение последней войны преемники Питта ни разу не оказали своим союзникам существенной помощи. Вместо того чтобы высадить войска в Данциге и Кенигсберге, они рассеяли их по всем частям земного шара: они атаковали или угрожали Константинополю, Египту, Буэнос-Айресу, Монтевидео, словно Англия хотела овладеть миром, пока Наполеон покорял Европу. Поэтому Тильзитский мир поразил Англию меньше, чем полагали; она мало удивилась заслуженной измене со стороны России. Новый английский кабинет, в котором министром иностранных дел был Джордж Каннинг, понимал, что под миром, заключенным между обоими императорами, скрывалось какое-то другое тайное соглашение. В ответ на предложение посредничества со стороны России английское правительство потребовало, чтобы ему сообщили секретные статьи договора. Правда, проницательность его не простиралась до того, чтобы догадаться об условиях Тильзитского договора во всем их объеме: в Лондоне не могли предполагать, что кроткий Александр изменил свой образ действий резче и более беззастенчиво, чем запальчивый Павел I. По аналогии с 1801 годом, там воображали, что Россия обещала только вступить, заодно с другими прибалтийскими государствами, в лигу вооруженного нейтралитета. В этом случае самым деятельным членом союза должна была бы стать Дания, расположенная на передовом посту и обладавшая сильным флотом; поэтому англичане полагали, что, нанося удар Копенгагену, они сразу расстроят и обезоружат северную лигу.

В конце июля 1807. года сильная английская эскадра под начальством адмирала Гэмбира, с десантным войском, без объявления войны переплыла Зунд и появилась перед Копенгагеном. Датскому принцу-регенту, находившемуся в Киле, было внезапно предъявлено требование о сдаче крепости Кроненборг, господствующей над Зундом, копенгагенского порта и всего флота. Англичане обещали вести себя в занятых пунктах как друзья и платить за взятое продовольствие. «Какое же вознаграждение вы думаете уплатить за нашу честь?» — отвечал принц и прекратил всякие, переговоры. Тогда английские войска под командой генерала Каткэрта высадились с северной и южной сторон Копенгагена и окружили его батареями. 2 сентября началась бомбардировка. В продолжение пяти дней огненный дождь ядер осыпал город, который с достоинством и мужественно выдерживал это испытание. Сильно разрушенный, он капитулировал 5 сентября. Англичане ворвались в него, захватили шестнадцать кораблей и большое число легких судов, опустошили арсенал, забрали даже запасные снасти и такелаж и затем поспешно, как воры, удалились со своей добычей, показав миру пример неслыханного нарушения международного права. Однако не следует забывать, что Наполеон не более Великобритании был склонен щадить нейтралитет Дании: раньше он требовал, чтобы она присоединилась к нему, теперь он собирался принудить ее к этому. Англичане только заблаговременно сломали оружие, которое он готовился направить против них; но их образ действий представлял собою такое ужасающее сочетание двуличности, бесстыдства и насилия, что Европа была потрясена и возмущена.

Разрыв Александра I с Англией. В первую минуту изумление и ярость овладели и Наполеоном; но очень скоро он сообразил, что это страшное преступление дает ему превосходное средство совершенно изолировать англичан и поставить их вне охраны международного права. Теперь уже Дания умоляла его о заключении союза, и Наполеон согласился на него. По его предложению Австрия, скрепя сердце, согласилась отозвать из Лондона своего посла и официально примкнула к блокаде, втайне дав знать королю Георгу и его министрам, что ее симпатии остаются на стороне англичан. В Петербурге французская дипломатия удвоила свои усилия, чтобы добиться разрыва России с Англией раньше срока, определенного Тильзитским договором. «Стыдно было бы России, — писал Наполеон, — остаться в стороне после события, так близко ее касающегося».

Александр принял к сердцу оскорбление, которому подверглась Дания — друг, всегда бывший под покровительством дома Романовых. Прибывший в Петербург тайный эмиссар Каннинга, полковник Вильсон, пытался представить объяснения, предлагал сделку относительно Балтийского моря и большие преимущества на Востоке, но Александр остался непреклонным, потому что ждал от Наполеона большей поживы. Его честолюбивые мечты о новых приобретениях на Востоке в это время были подогреты его новым министром иностранных дел, престарелым графом Румянцевым, сменившим Будберга, «который каждый раз ждал приказания, чтобы думать». Румянцев, напротив, имел самостоятельные политические взгляды и лелеял смелые замыслы. Сын блестящего генерала, добывшего себе военную славу при Екатерине II в борьбе с турками, оц только ц мечтал о завоеваниях в Турции и видел в этом столько же семейную традицию, сколько исполнение национальной миссии. Надеясь осуществить свою мечту при помощи союза с Францией, он убеждал императора, что необходимо дать быстрое и полное удовлетворение Наполеону в его борьбе с Англией, чтобы вынудить у него на Востоке все те уступки, на которые, по-видимому, позволяли надеяться тильзитские переговоры. С приближением зимы, когда уже нечего было бояться нападения англичан на Кронштадт и русская средиземная эскадра была в безопасности, Александр принял решение, несмотря на ропот общества, подстрекаемого Вильсоном. 7 ноября он в громовой ноте выразил неодобрение своему послу в Англии, который позволил вовлечь себя как бы в моральное соучастие по копенгагенскому делу; он протестовал против бомбардировки, напоминал о принципах морского права, провозглашенных его бабкой, и объявлял войну Великобритании. Наряду с этим его восточная политика приняла более решительный характер. Согласно статьям Тильзитского договора в Слободзее, при посредстве французского офицера Гилье-мзшо было заключено перемирие с турками, в силу которого дунайские княжества должны были быть эвакуированы русскими. Александр отказался ратифицировать этот акт и оставил свои войска в Молдво-Валахии, не возобновляя пока военных действий, а в половине ноября, спустя восемь дней после разрыва с Англией, он сообщил Савари о своем желании удержать дунайские княжества, включив их в состав своих владений, и просил согласия Наполеона на этот проект.

Попытка соглашения за счет Турции и Пруссии. Наполеон все более и более втягивался в свои южные предприятия. Сорокатысячный корпус Жюно достиг Лиссабона, и дом Браганца бежал в Бразилию. 27 октября в Фонтенебло был заключен договор с Испанией о разделе Португалии; ее разрубили на три куска: северный решено было отдать королеве Этрурии взамен Тосканы, из южного образовать для Годоя Альгарвское княжество, а центр должен был остаться в распоряжении императора, которому он мог пригодиться для обмена при его сделках с Испанией. Таким образом, он продолжал вести переговоры с Бурбонами и не отвергал мысли о такой комбинации, которая поставила бы Бурбонов в полную зависимость от него, хотя еще более желал их окончательного низложения.

Испания, казалось, сама добивалась его вмешательства: король Карл IV и королева, по наущению Годоя, обвинили в заговоре собственного сына Фердинанда; инфант прибег к Наполеону, выпрашивая у него поддержку. Таким образом, в королевском доме воцарилось междоусобие, государство разлагалось, и Наполеон во время путешествия, которое он совершал по Италии в течение ноября и декабря, сказал своему брату Люсьену по поводу Испании: «Не правда ли, это королевство само падает мне в руки?»

Предвидя грядущие события, он отправил на Пиренейский полуостров вторую армию под предлогом усиления оккупационного корпуса в Португалии и придвинул к границе другие войска. Чтобы приобрести свободу действий в Испании и возможность поступать сообразно обстоятельствам, он стремился окончательно обеспечить себе дружбу императора Александра, «на чем-нибудь покончить» с ним и упрочить союз. Поэтому он не отказывался уступить русскому царю дунайские княжества, но соглашался на эту уступку только под тем условием, чтобы ему самому была предоставлена прямая и соответственная выгода. В счете, который оба императора открыли друг другу, Наполеон не заносил в сбой актив ни возможных приобретений по ту сторону Пиренеев, ни своих аннексий в Италии. Ему нужна была такая компенсация, которая могла бы непосредственно уравновесить рост могущества России. Он мог бы получить такую компенсацию в Турции, взяв себе Боснию и Албанию; но это было бы началом раздела Турции, о чем уже была речь в Тильзите, а император в настоящее время был склонен отсрочить это грандиозное предприятие, главным образом из страха, чтобы англичане, как хозяева на море, не захватили лучшую часть добычи — Египет и острова. Теперь он предпочел бы часть Пруссии. Он раскаивался, что пренебрег в Тильзите принципом Фридриха Великого: «никогда не обижать противника наполовину», т. е. что отнял у Пруссии слишком много, чтобы она могла забыть свои потери, не лишив ее, однако, навсегда возможности снова подняться. Чтобы подавить в ней всякую мысль о восстании, он продолжал занимать Пруссию войсками, обусловив ее эвакуацию полным расчетом по уплате военной контрибуции, и в то же время замедлял срок расчета своими все возраставшими требованиями. Словом, он всячески увертывался от выполнения Тильзитского договора, а теперь просьбы императора Александра, казалось, давали ему для этого удобный предлог. Так как Александр хочет во что бы то ни стало удержать за собой дунайские княжества, тогда как по Тильзитскому договору ему лишь условно была обеспечена какая-нибудь часть Турции, то станет ли он препятствовать тому, чтобы Наполеон и со своей стороны превысил условия, навязанные Пруссии, и причинил ей новое увечье, отрезав у нее Силезию? Силезия за дунайские княжества — таков должен был быть предмет новой сделки; оба императора взаимно уступят друг другу чужую собственность, и этот двойной грабеж сохранит равновесие между ними.

Коленкур и Толстой. Как раз в это время Савари был отозван, и на пост посла в Петербурге назначен генерал Коленкур, который в 1808 году стал герцогом Виченцским. Для начала дела ему было поручено предложить обмен дунайских княжеств на Силезию. Это был безупречный слуга, не боявшийся говорить правду своему господину и никогда не крививший душой ради карьеры; при высоких душевных качествах он производил впечатление своей благовоспитанностью и изящными манерами. В Петербурге ему был оказан торжественный и блестящий прием. Его барская пышность ослепила столичные круги — дамы относились к нему не так сурово, как к Савари. «Я танцевал с наиболее упорными, — писал он, — а остальное сделает время». Александр сразу допустил его в свой интимный круг и старался проявить над ним всю силу своей чарующей любезности. Тем не менее, при первом слове посла относительно турецко-прусской комбинации царь мягко выказал свою неподатливость: он отказывался дать согласие на новое расчленение Пруссии, но продолжал с горячностью требовать дунайские княжества.

Как можно было при таких условиях удовлетворить Россию, не предоставляя ей преимущественных перед Францией выгод? В продолжение нескольких недель Наполеон оставлял вопрос открытым, а сам продолжал оккупацию Пруссии, затягивал переговоры с нею о контрибуции и успокаивал турок, неопределенно обещая в то же время царю раздел Оттоманской империи. Вместо того чтобы удовлетворить требования Александра по существу, он отделывался мелкими услугами и любезностями: посылал ему драгоценные вещи — дорогой фарфор, необыкновенный севрский сервиз, отдельные части которого представляли египетские памятники времен фараонов и который до сих пор хранится в московской Оружейной палате. Александр сердечно благодарил, но предпочел бы кусок Турции. Иногда он жаловался, что призрак восточного раздела, появившийся в Тильзите, ушел в туманное будущее, и Наполеон отвечал, что в договоре все обусловлено поведением турок, а они дерясатся весьма миролюбиво. «Говорят, — писал он, — что я уклонился от тильзит-ской мелодии; я признаю только мелодии, положенные на ноты, т. е. текст договора».

Другим препятствием, тормозившим правильное функционирование союза, была личность русского посла в Париже, графа Толстого. Как военный человек он скорбел о русских поражениях; кроме того, он был насквозь пропитан страстями русской аристократии. Выть настороже против Наполеона казалось ему первым и последним словом мудрости. Восточный мираж, возможность территориального обогащения вместе с Францией, на равных условиях с нею, мало его соблазняли; он видел одну Пруссию, он хотел во что бы то ни стало добиться ее освобождения и тем восстановить ее как необходимую преграду между Францией и Россией. На этого человека, полного предрассудков и лишенного воображения, Наполеон ничем не мог влиять. Напрасно он предоставил ему один из лучших особняков в Париже, напрасно отличал его при всяком случае: русский посол оставался бесчувственным ко всем этим знакам внимания. Он оживлялся только в салонах Сен-Жерменского предместья, среди фрондирующей знати. Он вздумал затеять военный и политический спор с Неем, «который столько же знает о моих планах, — говорил император, — сколько последний барабанщик в армии». Спор перешел в ссору и едва не привел к дуэли. Донесения Толстого, вместо того чтобы вселять доверие, возбуждали в Петербурге беспокойство: этот высокомерный человек менее чем кто-либо был способен рассеять подозрения и содействовать процветанию союза.

Рим, Испания и Швеция. Между тем Наполеон более чем когда-либо чувствовал необходимость вполне овладеть императором Александром, приручить и пленить его блестящими перспективами, потому что он сам в это время загребал обеими руками. Несмотря на то, что папа удовлетворил большую часть его требований, он занял войсками Анкону и Урбино, точно хотел окончательно вывести римскую курию из терпения и получить повод к захвату Рима. «Папа — римский епископ, — говорил он, — а я — римский император». Действительно, раздраженный Пий VII в конце концов взял назад свои уступки; тогда Миоллис в феврале 1808 года занял Рим и установил в нем французское управление. Таким образом, папские владения были фактически присоединены к Франции. В Испании французские войска продолжали подвигаться вперед, проникли в Наварру и Каталонию и обманным способом овладели крепостями; они надвигались со всех сторон, властно охватывая полуостров, чтобы Бурбонам не оставалось другого выхода, как либо подчиниться вполне, либо совсем устраниться.

Было очевидно, что царь только в том случае примирится с этим непрерывным ростом французского могущества, если ему самому будет открыт простор для завоеваний. Наполеон пытался сначала обратить его честолюбие на Финляндию, принадлежавшую еще Швеции, и отвлечь его этим завоеванием. Если Россия стремится расширить свои границы, почему бы не обратиться ей против Швеции, преданной анафеме Тильзитским договором! Александр последовал этому совету: пока он обольщал шведского представителя ложными уверениями, его войска внезапно перешли границу и вступили в Финляндию (февраль 1808 г.). После такого насилия над почти беззащитным соседом он уже не мог жаловаться на то, что Наполеон точно так же поступает с Испанией. Наполеон говорил позднее: «Я продал Финляндию за Испанию». Но Испания была не единственным объектом, от которого следовало отвлечь внимание царя; нужно было также сделать его глухим к жалобам Пруссии и Германии, занятых французскими войсками. Притом Наполеон понимал, что Александр и Румянцев смотрят на захват Финляндии лишь как на задаток в счет будущих барышей и что только крупное приобретение на Востоке заставит их все забыть и все перетерпеть. Поэтому он мало-помалу возвращался к мысли поделить Турцию со своими союзниками и открыть им бесконечные перспективы.

Большое нашествие на юго-восток казалось Наполеону вполне совместимым с захватом Испании на неопределенный срок; он думал, что это последнее предприятие потребует не столько силы, сколько хитрости и, быть может, времени, и займет лишь часть его войск. Со своими италийскими и далматским корпусами, с войсками нового, только что произведенного им набора, с 420 ООО человек, находившихся под ружьем, император рассчитывал сокрушить Турцию, бросить армию на Константинополь, здесь соединиться с русскими и затем двинуться в глубь Азии. Наполеона снова соблазняла мысль предпринять при содействии России и Персии нападение или по крайней мере демонстрацию против английской Индии и нанести здесь англичанам смертельный удар. Он давно лелеял эту заветную мечту; теперь она приняла в его уме определенные очертания[38]. Наполеон стал готовиться к нападению на Турцию; собрал на Корфу большие запасы оружия и провианта и перебросил свои морские силы в Средиземное море, готовясь лишить англичан их первенства на этом море, захватить Сицилию и обратить ее в этапный пункт по пути к Египту. Талейран предупредил Австрию, что она, вероятно, будет приглашена к участию в дележе добычи. Однако Наполеон еще колебался, еще медлил принять окончательное решение, ожидая, чтобы непримиримость Англии обнаружилась воочию. В этот момент малейший шаг к примирению со стороны лондонского кабинета остановил бы ту грозную машину, которую собирался пустить в ход Наполеон.

Раздел мира. В самом конце января Наполеон узнал, что английский кабинет в тронной речи короля категорически высказался против примирения и, казалось, решил начать борьбу не на жизнь, а на смерть. При этом известии сразу вспыхнули все завоевательные и разрушительные замыслы, бурлившие в уме императора. Им овладело теперь одно желание: перевернуть все, что еще оставалось от старой Европы, чтобы под обломками ее похоронить Англию. Он решил столковаться с Александром I по всем вопросам. Надо устроить новое свидание и на нем формально разрешить Александру продолжать завоевания в Швеции, а также выработать план раздела Оттоманской империи, который должен быть осуществлен при первой возможности и одновременно с движением франко-русской армии в сторону Индии. Этой ценой он рассчитывал заранее обеспечить себе согласие царя на все свои мероприятия в Испании и приобрести возможность оккупировать Пруссию еще на неопределенное время. Таким образом, раздел Востока фактически должен был сделаться разделом мира, причем львиная доля доставалась Наполеону.

2 февраля 1808 года он написал царю письмо, полное увлекательного красноречия, — своеобразное магическое заклинание, обращенное к духу предприимчивости и завоеваний: «Армия в 50 000 человек, наполовину русская, наполовину французская, частью, может быть, даже австрийская, направившись через Константинополь в Азию, еще не дойдя до Евфрата, заставит дрожать Англию и поставит ее на колени перед континентом. Я могу начать действовать в Далмации, Ваше величество — на Дунае. Спустя месяц после нашего соглашения армия может быть на Босфоре. Этот удар отзовется в Индии, и Англия подчинится. Я согласен на всякий: предварительный уговор, необходимый для достижения этой великой цели. Но взаимные интересы обоих наших государств должны быть тщательно согласованы и уравновешены. Все может быть подписано и решено до 15 марта. К 1 мая наши войска могут быть в Азии и войска Вашего величества — в Стокгольме; тогда англичане, находясь под угрозой й Индии и изгнанные из Леванта, будут подавлены тяжестью событий, которыми будет насыщена атмосфера. Ваше величество и я предпочли бы наслаждаться миром и проводить жизнь среди наших обширных империй, оживляя их и водворяя в них благоденствие посредством развития искусств и благодетельного управления, но враги всего света не позволяют нам этого. Мы должны увеличивать наши владения вопреки нашей воле. Мудрость и политическое сознание велят делать то, что предписывает судьба — итти туда, куда влечет нас неудержимый ход событий… В этих кратких строках я вполне раскрываю перед Вашим величеством мою душу. Тильзитский договор должен регулировать судьбы мира. Быть может, при некотором малодушии Ваше величество и я предпочли бы верное и наличное благо лучшему и более совершенному состоянию, но так как англичане решительно противятся этому, то признаем, что настал час великих событий и великих перемен».

Тот же курьер привез Коленкуру полномочия начать предварительные переговоры об условиях раздела. Сейчас имелось в виду наметить лишь общие основания договора, окончательные же условия должны были быть выработаны лично обоими императорами. Относительно места и времени свидания Наполеон предоставлял себя в полное распоряжение своего союзника: «Если император Александр может приехать в Париж, он доставит мне этим большое удовольствие. Если он пожелает остановиться лишь на полдороге, отмерьте циркулем на карте середину пути между Петербургом и Парижем. Вы можете дать согласие по этому вопросу, не дожидаясь ответа от меня: я неукоснительно явлюсь на место свидания в условленный день».

Раздел Востока между Францией и Россией. Читая письмо от 2 февраля, Александр просиял: восторг изобразился в его чертах. Коленкур и Румянцев тотчас приступили к выработке предварительных условий. Это были переговоры, не имеющие прецедента в истории. Среди дружеской беседы посол и министр перекраивают карту мира; они оспаривают друг у друга и уступают один другому столько городов, областей и государств, сколько никогда еще не приходилось распределять ни одному торжественно заседающему конгрессу. «Вам, — говорит Коленкур, — Молдавия, Валахия и Болгария; нам — Босния, Албания и Греция, а для Австрии мы выкроим промежуточное владение». Трудности начались, когда дошла очередь до центральных частей Турции и особенно до Константинополя, который по своему господствующему положению не имел себе равных. Александр сперва предложил сделать его вольным городом; затем, уступая советам своего министра, более честолюбивого, чем он сам, потребовал его для себя и заупрямился на этом. Коленкур не оспаривал у него Константинополя, но желал уравновесить эту крупную уступку приобретением для Франции Дарданел; Александр и Румянцев отвечали, что получить Константинополь без Дарданел — все равно, что приобрести дом, не имея ключа к нему. За Дарданелы с Босфором, за этот «кошачий язык», как выражался Румянцев, намекая на форму полуострова Галлиполи, они предлагали Наполеону целую империю: Египет, Сирию и малоазиатские порты. Соглашения так и не удалось достигнуть; было составлено два проекта дележа — французский и русский. Александр написал Наполеону письмо с выражением пылких чувств и признательности, но обусловил свидание предварительным принятием русского проекта в его главных чертах.

Отсрочка свидания. Коленкур ждал окончания этих необыкновенных переговоров, чтобы сообщить своему господину их результаты, — шесть недель Наполеон не получал никаких известий из России. В начале этого промежутка времени он делил свое внимание между Испанией, где его войска находились на пути к Мадриду, и Турцией, которую он изучал с точки зрения удобств нашествия. В марте произошло событие, отдавшее в его руки Испанию и ускорившее его решение: 18 марта вспыхнула дворцовая революция в Аранхуэце[39], противопоставившая Фердинанда Карлу IV. Наполеон воспользовался ею, чтобы отстранить одного при помощи другого и захватить испанскую корону. В эту минуту, если верить показаниям некоторых свидетелей, английский кабинет, чувствуя свою изолированность, был более склонен идти на мировую, чем позволяли думать его публичные заявления; но захват Испании устранил всякую возможность примирения, даже временного, и заставил Наполеона вести непрерывную войну[40].

Император возвестил испанцам о своем близком приезде и приготовился ехать к Пиренеям; но как можно было соединить эту отлучку со свиданием в Германии, столь категорически предложенным царю? При своей необыкновенной быстроте передвижений он надеялся в короткий срок совершить обе поездки, но он не знал, с которой ему придется начать, так как Александр мог воспользоваться его предложением, и выехать тотчас по получении письма от 2 февраля. 31 марта он, наконец, получил русский ответ, развязавший ему руки: Александр отсрочивал свидание, соглашаясь на него лишь условно и ставя его в зависимость от новых переговоров. Наполеон счел себя вправе продлить отсрочку и, решив сначала покончить с Испанией, а затем уже придти к окончательному соглашению с Россией, выехал из Парижа в Байонну.

Состояние союза во время байоннских событий. В то время как Карл IV, королева, Фердинанд и Годой собрались в Байонне и попали в ловушку, Коленкуру было велено подготовить Александра I к развязке этого дела. Из Байонны Наполеон писал в Петербург письмо за письмом, излагая и по-своему комментируя события. «Испанские дела сильно запутываются… Отец жалуется на сына, сын на отца. Они очень раздражены друг против друга. Разлад между ними дошел до крайней степени. Все это легко может окончиться сменой династии». Когда узурпация совершилась, когда Бурбоны подписали свое отречение и Жозеф после комедии-изъявления воли представителями народа был провозглашен королем, император утверждал, что он ничего этого не подстраивал заранее, что ко всему этому принудили его обстоятельства; притом он-де не оставляет за собой «ни одной деревушки». «В действительности Испания будет теперь более независима от меня, чем когда-либо».

Россия беспрепятственно дала совершиться этому большому нарушению монархического права: ее материальные силы были заняты в Швеции, а ее мечты поглощала Турция. В Финляндии, где русские войска взяли Свеаборг и заняли большую часть края, ей приходилось теперь отражать новое наступление неприятеля. Наполеон обещал поддержать ее посредством франко-датской диверсии в Скании — путем высадки войск на южном берегу Швеции; но Бернадотт, которому он вверил руководство этой операцией, пройдя со своим отрядом в Голштинию и заняв позицию поблизости датских островов, не решался переправиться через Бельт. Бернадотт ссылался на недостаточность своих сил; но более вероятно, что его удерживала полученная им инструкция. Александр огорчался этой задержкой и видел в ней нарушение данного слова; однако он мало жаловался и терпеливо ждал, поглощенный своей мечтой о Востоке, зачарованный мыслью о Константинополе.

В первые дни мая Наполеон считал, что Испания в его руках: Жозеф пустился в путь к Мадриду, Фердинанд уехал в Баланса, Карл IV — в Компьень. Все еще оставаясь в Байонне, император отныне сосредоточивает свое внимание главным образом на России, на Востоке, на тех грандиозных предприятиях, которые должны сокрушить англичан, если подчинение Испании окажется недостаточным, чтобы сломить их упорство. Он возобновляет прерванные на время переговоры с императором Александром и снова требует свидания, но отклоняет всякое предварительное соглашение об условиях раздела; дело-де слишком важно и слишком щекотливо, чтобы можно было улаживать его издали и письменно: «Основная трудность ьсе еще в вопросе о том, кому должен достаться Константинополь». При личном свидании, в беседе с глазу на глаз, они легко столкуются: их дружба совершит это чудо.

Когда Александр I, наконец, согласился на свидание без предварительных условий, решено было устроить его в сен~ тябре в Эрфурте, и Наполеон был уверен, что ему снова, как в Тильзите, удастся одержать моральную победу над царем, т. е. подчинить его своей воле. Ввиду этого предстоящего соглашения он удваивает свою энергию, делает колоссальные приготовления, без устали работает над размещением своих эскадр, десантных войск и наступательных средств во всевозможных пунктах береговой линии. В течение всего лета, по его плану, необходимо было тревожить англичан бесчисленными ложными атаками и диверсиями от Текселя до южной оконечности Италии: «Мы их загоняем до полусмерти». Осенью, после свидания, в то время как он, Наполеон, из Италии будет руководить разделом, несколько эскадр выйдут из французских портов и рассеются по морям: одна из них перебросит 20 ООО человек в Египет, две другие обогнут Африку, чтобы грозить Индии, к которой в то же время через разбитую Оттоманскую империю отправится сухопутная франко-русская армия. Эта грозная последовательность наступательных действий приведет в ужас Англию, и, охваченная вихрем губительных для нее событий, она откажется от борьбы и покорно склонит голову. Наполеон, наконец, почувствовал себя в силах закончить и увенчать дело своих рук, как вдруг в этой колоссальной постройке раздался страшный треск, поколебавший ее от основания до вершины.

Влияние байленсвой капитуляции на положение дел в Европе. Наполеону ни разу не приходила в голову мысль о возможности национального сопротивления в Испании; он ждал здесь только каких-нибудь местных вспышек и некоторого волнения в городах. Это была одна из его главных и наиболее гибельных ошибок. Испанская корона сдалась, но народ не пожелал подчиниться и в страстном порыве поднялся против узурпатора. 2 мая вспыхнуло восстание в Мадриде, и Мюрат был вынужден картечью обстреливать народ на улицах. Картагена, Севилья, Сарагосса, Бадахос и Гренада последовали примеру Мадрида; всюду возникли инсуррекционные комитеты «хунты»; регулярные войска высказались за Фердинанда и смешались с отрядами повстанцев открывшими партизанскую войну против французских войск.

Сначала Наполеон отнесся к этому возмущению с высокомерным пренебрежением; ему казалось, что для усмирения его нужны не войска, а полицейские средства. Но видя, что движение разрастается, он решил принять серьезные меры: приказал Дюпону двинуться с войсками к Севилье и сформировал на севере Испании другую армию под начальством Вессьера.14 июля Бессьер одержал блестящую победу при Медина де Рио-Секо. Император протрубил об этом успехе на весь мир и еще раз возвестил, что в Испании все кончено. Вдруг, на обратном пути из Байонны в Париж, он получил в Бордо известие о происшествии неслыханном, неправдоподобном, противоречащем всякому вероятию и, однако, вполне реальном: испанские банды, — эта презренная чернь, — разбили одну из французских армий и заставили ее капитулировать в открытом поле. Действительно, Дюпон дал окружить себя в Андалузии, близ Байлена, и, не сумев ни выбраться, ни разбить врага, в конце концов сдался: 18 000 французов со своими знаменами, орудиями и обозом капитулировали на позорных условиях, должны были «пройти под каудинским игом»[41].

Байленская капитуляция (20–23 июля) была одним из важнейших событий этого периода и всей императорской эпохи. Ее материальные и моральные последствия, как прямые, так и косвенные, были громадны. На Пиренейском полуострове ее результатом была немедленная и почти полная потеря-французами Испании, где французские войска вместе с Жозефом принуждены были отступить на северную сторону Эбро, и потеря Португалии, где изолированному и подвергшемуся нападению англичан Жюно не оставалось ничего другого, как капитулировать. Во Франции общество было глубоко потрясено, народная совесть глухо возмущалась против наглой политики, уже не оправдываемой даже успехом; в известных кругах снова начали предсказывать крушение императорского режима, и наиболее ловкие и осторожные люди уже помышляли о том, чтобы обеспечить себе будущее предусмотрительной изменой. В Германии и особенно в Пруссии, где национальное чувство пробуждалось и распалялось под гнетом иноземной оккупации, где тайные общества начали пламенную пропаганду против французов, люди встрепенулись, и родилось влечение к восстанию: прусский министр Штейн в письмах своих предлагал князю Сайн-Витгенштейну поддерживать в Вестфалии волнения и противодействие. На Балтийском море испанский контингент Ла Романа, включений в состав армии Бернадотта, дезертировал и бежал на английские корабли; это обстоятельство окончательно расстроило обещанную русским диверсию в Скании, и разочарование естественно возбудило недовольство императора Александра.

Но всего сильнее испанская катастрофа отозвалась в Австрии. В низложении испанских Бурбонов австрийский дом увидел предостережение всем законным династиям и угрозу самому себе; поэтому он тотчас стал с лихорадочной энергией ускорять начатое уже раньше преобразование своих военных сил. Император Франц II издает один за другим указы о сформировании резерва действующей армии, об организации ландвера (Landwehr), наконец, о всеобщей мобилизации. Известие о катастрофе при Байлене внушило австрийцам мысль воспользоваться затруднительным положением Наполеона и самим перейти в наступление. До сих пор они вооружались из страха, теперь продолжали вооружаться из жажды реванша. Еще не решаясь на новую войну, правительство вело себя вызывающе, уступая внушениям партии, стоявшей за войну. Таким образом, Наполеон, только что готовившийся к широкой наступательной кампании, видел себя теперь вынужденным защищать свои южные границы против Испании и против английской высадки, а за Рейном и Альпами вставала, угрожая, Австрия. Все его планы были разрушены, все комбинации уничтожены, его престиж подорван, Англия спасена, а сам он снова вовлечен в эти континентальные войны, которые ни к каким окончательным результатам не приводили; таковы были для него последствия катастрофы при Вайлене.

Новые планы Наполеона. Гнев и горе Наполеона не имели границ. «У меня здесь пятно», — сказал он, указывая на свой сюртук. Он писал Даву: «Когда вы узнаете об этом, у вас волосы дыбом станут на голове». Тем не менее он не терял надежды исправить и даже отчасти предотвратить последствия катастрофы. С присущей ему подвижностью ума он менял и перекраивал свои планы. Для того чтобы снова завоевать Испанию и отомстить за поруганную честь своего оружия, он неизбежно должен был перебросить на юг значительную часть своей германской армии. Принуждаемый необходимостью к жертве, Наполеон мгновенно решился: он очистит Пруссию, но обратит это в собственную заслугу перед императором Александром, чтобы тем крепче привязать его к себе. Александру прежде всего он и сообщает свое решение письмом из Рошфора в Петербург, причем с тонкой хитростью помечает свoe письмо задним числом, чтобы царь подумал, будто оно было написано до получения известий из Испании, и чтобы возмещаемая в нем мера имела вид бескорыстного одолжения. Этим Наполеон рассчитывал понудить царя нажать на Австрию и помешать ее выступлению, Восточные дела, писал Наполеон, они уладят на предстоящем свидании: так как необходимость предпринять поход в Испанию лишает его возможности предложить царю как наиболее ценный дар раздел Турции, то он найдет другой способ удовлетворить его и в случае надобности отдаст ему дунайские княжества без всякой территориальной компенсации для Франции, если со своей стороны царь согласится держать в узде Германию. Таким образом, союз с Россией остается базисом всех комбинаций Наполеона, но теперь он хочет дать ему новое назначение: до сих пор он видел в этом союзе прежде всего орудие наступления, теперь же стремится обратить его в орудие обороны и репрессии. Отныне это будет руководящей идеей его политики.

Сначала император Александр, казалось, был готов пойти навстречу его желаниям. Он с радостью принял известие о намерении Наполеона эвакуировать Пруссию, признал Жозефа испанским королем, выразил сожаление по поводу несчастья, постигшего Дюпона, и даже дал легкое предостережение Австрии. Затем он отправился в Эрфурт, горя нетерпением: только что происшедшая в Константинополе новая революция, во время которой бывший султан Селим III погиб, Мустафа IV был низвергнут и на престол возведен его брат Махмуд[42], должна была, по-видимому, облегчить ему достижение его дели. Тем не менее он остановился в Кенигсберге, чтобы повидаться с прусской королевской четой. Тем временем Наполеон вернулся в Париж. 15 августа у него был бурный разговор с австрийским послом Меттернихом, причем он старался доказать последнему, что объявление войны Австрией будет для нее равносильно самоубийству. 8 сентября он заключил с принцем Вильгельмом Прусским соглашение об эвакуации: военная контрибуция была окончательно определена в 140 миллионов; крепости на Одере — Штеттин, Кюстрин и Глогау — он удерживал в качестве залога, и максимальный состав прусской армии устанавливался в 42 000 человек. Приняв эти меры предосторожности, Наполеон затем уже думает только о свидании с императором Александром. Он хотел пленить, заинтересовать, поразить, ослепить русского царя; он привез с собою все, что было у него наиболее замечательного во всех отраслях: Талейрана и Тальма, весь женский персонал Французской комедии, гвардейские команды и придворный штат, — словом, полный набор великолепных декораций; гениальный режиссер, он превратил старый немецкий город в пышную сцену для одной из тех удивительных комедий, какие он умел ставить так мастерски.

Свидание в Эрфурте. 27 сентября оба самодержца встретились, не доезжая города, и затем торжественно вступили в него под гул орудий и звон колоколов, приветствуемые кликами войска: «Да здравствуют императоры'» Первый разговор их был посвящен обмену любезностями, согласно этикету: они осведомлялись друг у друга о здоровье императриц и принцев. «Если бы хватило времени при первом визите, — ехидно писал Талейран, — вероятно, было бы замолвлено словечко и о здоровье кардинала Феша». В следовавшие затем дни близость между императорами как бы восстановилась и окрепла. Они были неразлучны. Наполеон оставлял в своем распоряжении только утренние часы, которые употреблял на беседы с Гёте и другими немецкими мыслителями и поэтами; он старался очаровать их и очень дорожил этой победой. Днем императоры катались верхом, присутствовали на маневрах, делали смотры; они называли друг друга братьями, подчеркивая это, и обменялись шпагами. Вечером они снова встречались в театре, где Тальма играл трагедии перед партером, полным королей. Короли баварский, саксонский, вюртембергский и королева вестфальская прибыли в Эрфурт изъявить свою преданность императору; маленький город был полон немецких князьков, именитых гостей и любопытных, и в эту расшитую золотом международную толпу проскользнуло несколько членов немецких тайных обществ — людей, доведенных до отчаяния унижением своей родины. Один юный студент поклялся заколоть Наполеона, но в решительную минуту у него не хватило мужества.

Князья и сановники соперничали друг с другом в низком раболепстве. «Я не видел, — сказал Талейран, — чтобы хоть одна рука с достоинством погладила гриву льва». Пример лести подавал сам Александр; известно, как он подчеркнул стих Вольтера: «Дружба великого человека — благодеяние богов». Царь называл Наполеона не только величайшим, но и лучшим из людей. Его брат Константин восхищался красотою французского войска и играл в солдатики: он зазывал в свою комнату часового, стоявшего у его дверей, и приказывал ему стрелять, как на ученье, рискуя убить вюртембергского короля, жившего напротив. Однажды на параде, проходя с комендантом города Удино позади шеренги, Константин приподнял ранец одного из французских гренадеров. «Кто меня тронул?» — возмущенно спросил ветеран, обернувшись. — «Я!» — находчиво отвечал Удино.

Эрфуртская жизнь была прервана поездкою в Веймар, герцогская династия которого была в родстве с русским императорским домом. Здесь Наполеон снова увиделся с Гёте, пригласил к себе Виланда и долго беседовал с ними на разные темы из области литературы, философии и истории, причем, между прочим, защищал римских цезарей против Тацита; он неустанно старался примирить с собою Германию в лице ее славнейших представителей. На следующий день он устроил апофеоз своей победы над военными силами Германии: объехал со своими гостями поле битвы при Иене, объясняя на месте ход сражения. Затем все общество вернулось в Эрфурт, где по-прежнему без передышки начались непрерывные банкеты, смотры и театральные представления.

Переговоры; Эрфуртское соглашение. Внешнее согласие между императорами прикрывало собою очень серьезные разногласия и довольно острые трения. Однако насчет Востока удалось столковаться: раздел Турции был отсрочен на неопределенное время, и Наполеон, делавший сначала оговорки и искавший лазеек, в конце концов согласился немедленно и безусловно уступить России дунайские княжества в виде задатка под ее будущую долю в турецком наследии. В награду он требовал, чтобы Александр тотчас сделал строгое внушение Австрии и сосредоточил войска на границе Галиции, словом — «показал зубы»; это было единственным средством сохранить мир на континенте, так как Австрия, конечно, не осмелилась бы напасть одновременно на Францию и Россию и смирилась бы перед демонстрацией, обнаруживающей их тесную связь. Однако Александр противился этому, выставляя всяческие возражения. Это противодействие удивляло Наполеона: он не узнавал того Александра, которого знал в Тильзите; кто же подменил его? Теперь история в состоянии ответить на этот вопрос, так как закулисная сторона Эрфуртского свидания раскрыта. Несомненно, что недоверчивость Александра невольно усилилась под влиянием последних событий, а сверх того ее поддерживал и обосновывал аргументами на тайных совещаниях Талейран. Он был привезен для того, чтобы способствовать осуществлению планов своего господина; вместо этого он тайком противодействовал им. Желая отделить свою судьбу от судьбы Наполеона, которую Талейран все более и более начинал считать подверженной серьезному риску, он старался подготовить себе лично путь к примирению с Европой. Талейран настойчиво советовал царю не грозить Австрии. Этим он начал, вернее возобновил, длинный ряд своих вероломств, которые дали ему возмояшость в 1814 году торжественно встретить союзников в завоеванном Париже. В своих мемуарах, написанных в эпоху Реставрации, он ставит себе в заслугу свое поведение в Эрфурте и прикрывает его именем разумного расчета, но история должна назвать это предательством.

Наполеон настаивал и раздражался, Александр продолжал ускользать от него. Однажды, когда они спорили, расхаживая рядом в кабинете Наполеона, последний жестом, свойственным ему в минуту гнева, бросил на пол свою шляпу и в бешенстве растоптал ее. «Вы вспыльчивы, — спокойно сказал Александр, — а я упрям. Значит, гневом со мною ничего нельзя сделать. Будем беседовать, будем обсуждать вопрос, иначе я уезжаю», — и он направился к выходу. Наполеон принужден был успокоиться и в конце концов отступить от своих требований. Он только отказался исполнить просьбу Александра о возвращении прусскому королю крепостей на Одере, но согласился сбавить Фридриху-Вильгельму часть контрибуции, — дал «милостыню» в 20 миллионов. Письмо Штейна к Витгенштейну, перехваченное его полицией, воскресило в Наполеоне всю его прежнюю ненависть к Пруссии.

12 октября оба императора подписали соглашение о возобновлении их союза и условились десять лет держать его в тайне. Они обязывались прежде всего торжественно предложить мир Англии на условии uti possidetis[43]: мирный договор должен был формально признать перемену династии в Испании и присоединение к русской империи Финляндии и дунайских княжеств. Относительно последних в акт была внесена особая статья, которая, по настоянию императора Александра и Румянцева, была формулирована так ясно и категорически, что не оставляла никакого места сомнениям: по отношению к Наполеону они считали необходимым принять все возможные меры предосторожности. «Его величество император Наполеон, — говорилось там, — соглашается на то, чтобы русский император владел на правах полной собственности Валахией и Молдавией, считая границей Дунай, и с этого же момента признает их включенными в состав Русской империи». С другой стороны, если Австрия объявит войну одной из союзных империй, последние должны действовать сообща и оказывать друг другу вооруженную помощь; но о том, чтобы сейчас произвести совместно дипломатическое давление на венский двор и заставить его прекратить военные приготовления, не было и речи. Александр даже весьма благосклонно отнесся к барону Винценту, присланному императором Францем в Эрфурт. В общем Наполеон не достиг своей главной цели, состоявшей в том, чтобы парализовать Австрию при помощи России и предотвратить новую войну, в Германии: дипломатическое единоборство, разыгравшееся в Эрфурте, кончилось для него лишь половинным успехом — почти поражением.

Вопрос о браке Наполеона. На совещании двух императоров был затронут еще один вопрос. Уже год Наполеон серьезно помышлял о разводе. В 1807 году смерть унесла старшего сына его брата Луи, не по летам умного мальчика, о котором он иногда любил думать как о своем преемнике. В это же время одна из его фавориток родила ему сына; это внушило ему уверенность в том, что он способен браком обеспечить будущность своей династии. Зимою 1807–1808 года он едва не развелся с Жозефиной, и распространился слух о его женитьбе на русской княжне. В Эрфурте он желал, чтобы Александр заранее обещал ему одну из великих кня-жен на тот случай, если он решится на развод. Будучи предупрежден об этом, Александр повел речь о своей младшей сестре, великой княжне Анне, которой не было еще пятнадцати лет, и намекнул императору на возможность этого брака, однако, при условии, если на это согласится ее мать, так как ей-де принадлежит право распоряжаться своими дочерьми и устраивать их судьбу. Эту увертку если не придумал, то одобрил Талейран, избранный Наполеоном в главные посредники по данному делу. «Признаюсь, — писал Талейран, — меня испугала мысль о еще одной новой связи между Францией и Россией. На мой взгляд, необходимо было настолько одобрить план этого брака, чтобы удовлетворить Наполеона, и в то же время выставить такие оговорки, которые сделали бы его труд по осуществимым». Он не уладил брака своего господина, как ему было поручено; зато благодаря посредничеству признательного ему Александра I он женил своего племянника на курляндской принцессе, будущей герцогине Дипо: это была награда за вероломство.

Переговоры с Англией; отъезд Наполеона из Испании. 14 октября императоры после нежного прощания расстались; им суждено было увидеться снова лишь сквозь дым орудий. Не зная, каково будет окончательное решение Австрии, Наполеон решил, что во всяком случае успеет лично двинуться в Испанию и усмирить ее; по его расчету, для этого достаточно было трех месяцев. Он лишь проездом посетил Париж, куда привез и водворил Румянцева, уполномоченного вместе с Шампаньи руководить мирными переговорами, к участию в которых была приглашена Англия. Переговоры действительно начались, но ни одна из сторон не относилась к ним серьезно: к Англии вернулось все ее высокомерие, с тех пор как она снова приобрела союзников в Европе в лице восставшей Испании и вооружавшейся Австрии, а Наполеон желал прежде всего сломить мятеж за Пиренеями и поставить Англию перед совершившимся фактом. Император явился в Испанию в начале ноября; оп и его сподвижники отметили свое движение рядом побед: при Бургосе, Тудепе, Эгпиносе. Штурм Сомо-Сиерры открыл ему путь в Мадрид. Наполеон не удостоил посещением Мадрида и ограничился тем, что восстановил в нем власть своего брата (4 декабря), а затем направился в северо-западную часть полуострова против английской армии, высадившейся здесь под начальством генерала Мура. Он едва не взял ее в плен: она ускользнула от него, но он захватил ее отставших солдат и обозы с запасами. Наполеон шел за ней по пятам в галисийских горах и бешено гнал ее к побережью, рассчитывая опрокинуть ее в море; но в первых числах января 1809 года он вдруг приостановил преследование и отступил от Асторги к Бенавенте, а затем к Вальядолиду: уже несколько дней «курьер за курьером привозили ему тревожные известия, которые и заставили его оставить Испанию, чтобы дать отпор другим врагам.

После Эрфуртского свидания Австрией овладела ложная самоуверенность, ускорившая ее решение. В беседах с Меттернихом Талейран выдал этому двору, на который он смотрел как на своего личного союзника, тайну разногласия, возникшего между обоими императорами, причем выразил убеждение, что «Александра уже не удастся вовлечь в войну против Австрии». Тон русской колонии в Вене, кружка интриганов обоего пола, фанатически ненавидевших Францию, подтверждал это мнение. Считая несомненным, что Александр не нападет с тыла и не станет ей поперек дороги, Австрия все более и более увлекалась своими враждебными замыслами. В декабре 1808 года в Вене в принципе решили начать войну; предполагалось перейти в наступление весною 1809 года, и был тайно выработан договор с Англией о субсидиях. Уже теперь усиленные приготовления, передвижения войск, оживленная деятельность австрийской дипломатии, открыто начавшей кампанию, и целый ряд интриг, о которых отовсюду извещали французские агенты, указывали на близость войны.

В то же время Наполеон узнал о факте более странном — об интриге, возникшей в самом Париже, центре его могущества. Талейран и Фуше возобновили игру, которую они начинали каждый раз, когда им казалось, что жизнь или судьба Наполеона подвергается особенной опасности: в этих случаях они начинали изыскивать средства к тому, чтобы самим заместить его или заменить другим лицом или, в случае надобности, ускорить его гибель с целью самим спастись при крушении Империи. В этот раз они спекулировали на возможной гибели Наполеона в Испании от пули фанатика и на опасности новой войны в Германии, которая, как можно было думать, поколеблет и окончательно настроит против него общественное мнение. И они организуют за кулисами новое правительство па смену Наполеону и собираются вывести его на сцену, лишь только обстоятельства позволят это. Во главе правительства, конечно, должны стать они оба, а наверху этого наспех сколоченного строения нужно водрузить Мюрата, как султан на шлем. Меттерних узнал кое-что об этом заговоре и дал знать своему правительству. Перехваченные на почте письма отчасти открыли Наполеону секрет, не осведомив его, однако, о той тайной связи, какая существовала между заговорщиками внутри страны и внешним врагом.

Наполеон почувствовал, что ему необходимо немедленно вернуться в Париж, чтобы личным присутствием упрочить свое положение и в то же время принять меры предосторожности против Австрии. Он сел на коня, во весь опор примчался из Вальядолида в Бургос и отсюда в шесть дней достиг Парияса. 23 января он явился в Париж, точно упав с неба. В знаменитой сцене, которую он 28 января устроил Талейрану, он дал волю своему гневу: он осыпал его оскорблениями и бранью, ставя ему в упрек даже участие в убийстве герцога Энгиенского и в испанской катастрофе. Талейран выдержал грозу с невозмутимым хладнокровием; говорят, после этого свидания он заметил только: «Как жаль, что такой великий человек так дурно воспитан!» На следующий день император велел отнять у Талейрана оберкамергерский ключ и временно удалил его от своей особы, но тем и ограничил наказание; быть может, он боялся слишком взволновать общественное мнение при столь критических обстоятельствах. Следовавшие затем месяцы, т. е. февраль и март, Наполеон, не покидая Парижа, употребил на то, чтобы передвинуть часть своих военных сил к Рейну и Верхнему Дунаю, отрядить Даву к Бамбергу, Удино к Аугсбургу и Массена к Ульму и мобилизовать контингента Рейнского союза, Варшавского герцогства и Италии, словом — по всей линии выставил войска против Австрии. Свою ярость против последней он изливал в неистовых словах: «Какие доводы приводит Австрия? Что ей грозит опасность? Или она в своем образе действий следует басне о волке и ягненке? Любопытно было бы видеть, как она докажет мне, что я ягненок, и как сама будет силиться стать волком». Он грозил, что тотчас пойдет против нее, разорвет ее на части и сотрет в порошок.

Австрийское нападение. Но готовясь вести эту войну со страстностью, с яростью, он все-таки смотрит на нее с отвращением: она ему ненавистна, так как он чувствует, что даже в случае удачного исхода она будет иметь пагубные последствия и повлечет за собою нескончаемые беспокойства. В частности он рисковал из-за нее поссориться с Россией. В случае раздела Австрии Галиция, связанная с Польшей и племенным родством и симпатиями, вероятно, в неодолимом и естественном порыве сольется с Варшавским герцогством; расширение последнего встревожит Россию, которая в этом факте будет склонна видеть начало восстановления Польши, и между обеими империями возникнет спор, с трудом поддающийся разрешению. А в существовании союза с Россией, который едва ли пережил бы новый европейский кризис, Наполеон все еще видел естественное средство предотвратить самый кризис. Достаточно, если бы Александр решился, наконец, повысить тон, заговорить ясно и определенно, открыто объявить себя союзником Франции; тогда иллюзии, которые питала Австрия, рассеялись бы, и она отказалась бы от войны. Наполеон судорожно, неутомимо хватался за мысль обуздать и сдержать Австрию при помощи России.

Перед своим отъездом из Вальядолида он опять обратился к царю с горячим призывом: повторяя свои эрфуртские доводы, он предлагал сообща сделать предостережение Австрии, чтобы заставить ее отменить свои враждебные мероприятия. Застав в Париже Румянцева, он задержал его здесь на некоторое время и старался пленить его, настроить в желательном ему смысле, привить ему свое страстное убеждение. В доказательство своего миролюбия он предлагал, чтобы Александр гарантировал Австрии ее территориальную целостность, если венское правительство согласится разоружиться.

Но Александр упорно отказывался понять его и следовать за ним. Не то, чтобы он желал сейчас новой войны в Германии; напротив, он хотел бы на время обеспечить европейский мир; но веря Австрии больше, чем Наполеону, он считал слух о воинственных замыслах императора Франца и его министров выдумкой, приписывал их взволнованность законным опасениям и полагал, что лучшее средство успокоить их — не скупиться на успокаивающие слова. Поэтому он ограничился тем, что через посредство Шварценберга, присланного к нему в качестве чрезвычайного посла, рекомендовал австрийцам спокойствие и терпение, не закрывая им, однакоже, видов на будущее и не осуждая их на вечное смирение. Но его заявления оказали как раз противоположное действие: стараясь удержать австрийцев от войны, он только еще больше подстрекнул их, и дальнейшие события застигли его врасплох. 10 апреля главная австрийская армия под начальством эрцгерцога Карла перешла без предварительного объявления войны границу, вторглась в союзную с Францией Баварию и открыла военные действия[44].

Состояние Европы в 1809 году. Европа представляла тогда следующую картину. 310 000 австрийцев шли войною на Рейнский союз и Итальянское королевство, охваченные неведомыми ранее побуждениями: до сих пор в Австрии правительство распоряжалось конгломератом народностей; теперь оно пыталось спаять эти народности общим патриотизмом и «превратить себя в нацию». Наполеон мог противопоставить ей лишь наскоро сформированную армию, составленную из неравных по качеству элементов, из горсти ветеранов и большого числа новобранцев, в общем уступавшую тем несравненным армиям, которые дрались при Аустерлице, при Эйлау и Фридланде. За спиною он оставлял во все возрастающем беспокойстве Францию, утомленную войной, изнуренную и обуреваемую опасениями.

В Германии, где ему предстояло отражать удар, почва дрожала под его ногами: на юге Тироль восстал против баварского владычества и звал назад своих старых владык; на севере прусский двор, колеблясь между ненавистью и страхом, то замышлял заговоры, то повергался ниц, а часть прусской армии готова была по собственному желанию взяться за оружие и примкнуть к отрядам Шилля, Дёраберга и Врауншвейг-Эльса. В Италии, где Тоскана и Рим уже были окончательно присоединены к Франции (30 мая 1808 г. и 17 мая 1809 г.), возрастало недовольство, а грубый арест папы (6 июля 1809 г.), произведенный без формального приказания императора, чрезвычайно раздражил религиозные чувства католиков.

В Испании снова сформировались инсуррекционные войска; гверильи всюду тревожили французские колонны и истребляли их по частям; героическое и свирепое сопротивление Сарагоссы показало, как опасна эта испапская война.

Турция ускользала из-под влияния Наполеона: видя, что в Тильзите и Эрфурте ее принесли в жертву, потрясаемая периодически смутами, она сблизилась с Апглией и заключила с нею договор о Дарданелах (5 января 1809 г.), который положил конец разногласиям между этими двумя государствами и воскресил британское влияние в Константинополе[45]. Набег боснийцев грозил опасностью французским владениям в Иллирии.

Всюду поддерживая врагов Франции своими субсидиями, Англия возвещала грандиозную высадку на французском побережье и намечала для этого Антверпен. Словом, Англия,

Испания и Австрия составили новую коалицию, счетом пятую; кроме того, образовался тайный союз между этими державами, с одной стороны, и Пруссией, германскими народностями и всеми европейскими аристократиями — с другой. Еще ни разу Империи не грозило такое яростное нападение.

Отложение России. Наполеону представлялся случай испытать боевую ценность союза с Россией, который он рассчитывал сделать своей главной опорой. Александр не сумел предупредить войну; примет ли он по крайней мере открытое участие в ней? Если Россия возьмется за оружие, если Александр выполнит обязательства, принятые им на себя в Эрфурте, — это сократит войну и несомненно приведет ее к выгодному для Франции окончанию. Правда, Россия была занята борьбою со Швецией: в Финляндии и на Ботническом заливе еще продолжались военные действия; но как раз в это время в Стокгольме вспыхнула революция (13 марта 1809 г.)[46]; Густав IV был низложен, и на престол возведен безвольный Карл XIII. Этот переворот ускорил заключение мира; последний был заключен в Фридрихсгаме и санкционировал присоединение Финляндии и Аландских островов к России (17 сентября 1809 г.). Кроме того, Россия все еще воевала с Персией и Турцией: на Дунае ее войска возобновили военные действия, прерванные в предыдущем году, и старались вынудить у Порты уступку дунайских княжеств соответственно Эрфуртскому соглашению. Тем не менее Россия располагала достаточными силами, чтобы оказать французам в высшей степени существенную помощь: диверсия в Галиции или Венгрии, поставив Австрию между двух огней, отвлекла бы ее назад к востоку и парализовала бы ее стремление к Рейну.

Но двинется ли Россия? Наполеон прилагал все усилия, чтобы склонить ее к этому. Его недавно найденная переписка с Коленкуром проливает яркий свет на этот период; она свидетельствует о том, что сначала Наполеон совершенно искренно старался избежать войны, и показывает, как остро он в момент взрыва ощущал нужду в посторонней помощи и какое большое значение придавал содействию России. Эта переписка — не что иное, как ряд настойчивых, упорных, горячих призывов. В пламенных выражениях он заклинает царя отозвать своего посла из Вены и двинуть свои войска в пределы Галиции; он назначает ему свидание под стенами Вены и предлагает ему долю в своей славе. «Неужели император (Александр) захочет, чтобы его союз оказался бессильным и бесполезным для общего дела? Вы хорошо знаете, что я не боюсь ничего. Но я в праве ожидать, что Россия для блага союза и спокойствия мира будет действовать решительно», — писал Наполеон Коленкуру.

Для достижения этой цели он рад обещать все, взять на себя всякое обязательство: он предлагает теперь me заключить соглашение с Россией, которым были бы подробно определены и ограничены результаты войны; он готов сузить свои притязания; он ничего не возьмет себе при разделе Австрии. «Можно будет разъединить три короны Австрийской империи… Когда это государство будет таким образом разделено, мы сможем уменьшить численность наших войск; заменить эти всеобщие наборы ставящие под ружье чуть не женщин, небольшим числом регулярных войск и упразднить таким путем систему больших армий, введенную покойным прусским королем (Фридрихом II). Казармы превратятся в дома призрения, и рекруты останутся у сохи… Если желательно будет и после победы гарантировать неприкосновенность австрийской монархии, я дам согласие на это, лишь бы только она была вполне разоружена». Во всяком случае, можно заключить соглашение по вопросу о будущей судьбе австрийской Польши.

Александр не потребовал ни одного из этих обязательств, обещал Наполеону самое широкое содействие, но решил помогать ему только для вида и вести с Австрией чисто фиктивную войну. Он не постеснялся даже предупредить австрийцев о своих намерениях. «В знак своего полного доверия император сказал мне, — писал Шварценберг, — что в пределах человеческой возможности будут приняты все меры с целью избегнуть враждебных действий против нас. Он прибавил, что находится в странном положении, так как не может не желать нам успеха, хотя мы и являемся его противниками». Русским войскам, которые должны были действовать в Галиции, приказано было избегать по возможности всяких столкновений, всяких неприязненных действий, и самое выступление их в поход было с умыслом сильно замедлено.

Эта двойственность поведения Александра привела к роковым последствиям. Покинутый своим главным союзником, Наполеон еще раз благодаря своему гению восторжествовал над всеми препятствиями; но при заключении мира с Австрией и дележе добычи он должен был за счет России, которая так плохо ему помогала, вознаградить варшавских поляков за их преданное содействие: лучшую часть Галиции пришлось отдать этим храбрецам, заплатившим за нее своею кровью. Польша, восстановленная наполовину, тотчас делается для Александра предметом непрекращающихся подозрений, и разрыв с Россией является прежде всего следствием кампании 1809 года, кампании, которой Наполеон[47] не желал, но которую он вызвал своей, не знавшей удержа, насильственной и коварной политикой. За свои грубые посягательства на независимость народов в 1808 году Наполеон в 1809 и 1810 годах потерял преимущества, приобретенные им по Тильзитскому договору. Испанский поход, порожденный, по существу дела, союзом с Россией, привел к уничтожению этого союза; он повлек за собой Еойну с Австрией, а эта война, снова подняв вопрос о Польше, в свою очередь привела к войне с Россией; таким образом, байоннские события в конечном итоге привели Наполеона через Мадрид и Вену в Москву.

ГЛАВА V. ПЯТАЯ КОАЛИЦИЯ. ВОЙНА С АВСТРИЕЙ. 1809

Причины образования пятой коалиции; озлобление Австрии. Неизбежность войны 1809 года была предрешена еще Пресбургский миром. Изувечив Австрию, но не сокрушив ее окончательно, Наполеон внушил ей страстную жажду реванша. Не посоветовавшись с ней, он ограбил Пруссию, создал в Германии несколько новых государств для своих братьев и своих вассалов, подчинил Италию своей власти, присвоив себе Тоскану и папские земли, низложил королей португальского и испанского и купил союз с Россией обещанием дунайских княжеств. Австрия не только оплакивала прекрасные провинции, утраченные ею в 1805 году; ей пришлось примириться с новыми опасными политическими переменами в Германии и Италии, с неопределенно большим ростом французской и русской монархий. Эти тяжкие удары, непрерывно следовавшие один за другим, казалось, предвещали ее близкую гибель. Если бы она молча и покорно согласилась на все захваты, совершенные Наполеоном в последние три года, это было бы для нее равносильно самоубийству. Под страхом гибели она должна была протестовать с оружием в руках. Поэтому она деятельно готовилась к новой войне. Эта война сильно расстроила честолюбивые, планы Наполеона: она заставила его покинуть Испанию в тот момент, когда он рассчитывал закончить покорение ее. Вопреки его жалобам на вызывающее поведение Австрии, он сам сделал эту новую войну неизбежной.

Стечение обстоятельств казалось выгодным для врагов Наполеона. Терпение народов, подвластных его военной тирании, было истощено. Испания уже показала, на что способен народ, охваченный отчаянной решимостью отстоять свою независимость. Германия также, невидимому, пробуждалась. Тугендбунд всюду простирал свои ответвления — в университетах и в армии. В Тироле подготовлялось обширное восстание. На севере в разных пунктах готовы были вспыхнуть частичные возмущения. Пруссия не могла примириться с мыслью стать третьестепенною державою и тайно интриговала в Петербурге. Мелкие медиатизованные немецкие князья, лишенные своих владений и фактически приравненные Наполеоном к французским эмигрантам[48], подстрекали венский двор начать войну в надежде вернуть свои владения. Австрийские патриоты уже давно работали за кулисами. Граф Стадион, сменивший Кобенцля на канцлерском посту, и эрцгерцог Карл, преемник Коллоредо в качестве военного министра, занимались реорганизацией армии. Было создано территориальное ополчение, которое должно было служить резервом для активной армии; ополченцы должны были обучаться в праздничные дни и раз в месяц собираться отрядами (указ 12 мая 1808 г.). Чехия и Венгрия вотировали субсидии на содержание этого ландвера (Landwehr). Дамы высшей аристократии вступили в ряды «вербовщиков ландвера»; императрица собственноручно вышивала ленты к его знаменам. Сам император, казалось, пробудился от оцепенения, так как опасался, чтобы Наполеон не вздумал низвергнуть его династию подобно династии испанских Бурбонов. Он послал в Петербург Шварценберга, будто бы для переговоров о женитьбе одного из эрцгерцогов на сестре царя, а в действительности — чтобы склонить Александра выступить против Наполеона. Пока у Наполеона были связаны руки его бесконечной войной с испанцами, Австрия рассчитывала, двинув за Инн многочисленные войска, вызвать отход от него немецких князей. «Ваши немецкие братья, стоящие теперь в неприятельских рядах, страстно ждут своего освобождения», — говорил эрцгерцог Карл своим солдатам. В другой прокламации он писал: «Наше сопротивление — последний якорь спасения для Германии; борясь за себя, мы боремся за нее. Под верховенством Австрии Германия была независима и счастлива; только при помощи Австрии она может вернуть себе независимость и благоденствие». «Наступление встретит ничтожное сопротивление; народ как нельзя более расположен в нашу пользу», — писал Стадион.

Таким образом, предстоявшая война должна была стать «войной народов» против деспотизма Наполеона. Англия обещала субсидию в 100 миллионов и снаряжала новые эскадры с целью произвести высадку па континенте. Внутри самой Франции господствовало глубокое недовольство, обусловленное этими беспрестанно возобновляющимися войнами и деспотическим режимом. Народ проклинал рекрутские наборы, пожиравшие с каждым годом все большее количество молодежи. Со времени Эрфуртского свидания Талейран добровольно служил иностранным державам в качестве соглядатая и доносчика, а Фуше вместе с ним втайне готовил козни против отсутствующего императора. Мюрат лелеял тайную надежду занять место Наполеона, если он падет от пули или под кинжалом какого-нибудь убийцы.

Колебания России. Замыслы Австрии не укрылись от Наполеона; он внезапно оставил Испанию, чтобы приготовиться к новой неизбежной войне. Рано утром 23 января 1809 года он прибыл в Париж после шестидневного путешествия из Вальядолида частью верхом во весь опор, частью в почтовой карете. Сначала он сделал попытку застращать Австрию. Он еще раньше громогласно заявлял, что может двинуть на Инн 150 000 человек, не взяв из Великой армии ни одного солдата. «Россия, — прибавил он, — возмущена вызывающим поведением Австрии. Мы не можем понять этого головокружительного сумасбродства, которое предшествует гибели государств. Или воды Дуная приобрели то свойство, которым отличалась Лета?» В то же время он послал князьям, составлявшим Рейнский союз, приказ занять угрожающее положение против Австрии. В Париже он демонстративно высказывал глубочайшее презрение к ней: «Она желает пощечины; я дам ей две — по одной на каждую щеку, и вы увидите, как она будет меня благодарить и спрашивать у меня дальнейших приказаний». Он насмехался над ее «голодранцами-солдатами»: «Я палкою приколочу Австрию». Дапротив, у России он заискивал, стараясь вовлечь ее в активный военный союз. Он пустил в ход все возможные обольщения, чтобы склонить к своим планам теоретика и наиболее пылкого сторонника франко-русского союза Румянцева, находившегося проездом в Париже, и нового русского посланника, князя Куракина.

В то же время Коленкур в Петербурге пытался выудить у Александра что-нибудь, кроме туманных обещаний поддержки. Статьей 10 Эрфуртского догоьора русский царь обязался примкнуть к Наполеону в случае возникновения войны с Австрией. Наполеон напомнил Александру об этом обязательстве, оставляя за ним выбор военных средств. Но Россия могла только проиграть в этой войне. В случае новой победы Наполеона роль царя в их двойственном союзе сделалась бы еще более подчиненной, а его поражение повлекло бы за собою потерн} Финляндии и бывших турецких областей, которыми был оплачен этот союз. Притом Александр считал существование Австрии необходимым, видя в ней буфер между Россией и Французской империей: ее исчезновение отдало бы его всецело во власть Наполеона. Таким образом, каков бы ни был исход нового европейского катаклизма, император Александр был убежден, что эта война нанесет роковой удар его влиянию и завоевательным планам. Немудрено, что он усвоил двусмысленную и нерешительную политику. Он старался затянуть дело; удвоив свою предупредительность по отношению к Коленкуру, которого допустил в свой интимный кружок, он в то же время пускал в ход всяческие уловки, чтобы как можно дольше уклоняться от каких бы то ни было точных обязательств. Он ссылался на дурное состояние своих финансов, па затяжной характер своей войны со шведами и войны с турками, на трудность, вследствие дальности расстояний, соединить свои войска с французской армией в Дрездене и таким образом освятить союз боевым братством.

Когда Австрия открыла военные действия, царь был принужден против своей воли двинуть на нее войска. Правда, он обещал Коленкуру «ничего не делать наполовину», но Шварценберга он уверил в момент его отъезда, что «примет все меры к тому, чтобы но нанести ударов Австрии». Таким образом, он решился оказать Наполеону военную поддержку, так как не мог избегнуть этого без разрыва с Францией; но он позаботился лишить эту поддержку всякого действительного значения.

Даву, Массена и эрцгерцог Карл. Наполеон готовился к войне так, как если бы ему приходилось рассчитывать только на собственные силы. Кроме набора 1809 года, он призвал на службу 90 000 солдат четырех призывов (1805–1808) и досрочно призвал новобранцев 1810 года в количестве 110 000 человек. Он выбрал из числа, воспитанников Сен-Сирской и Компьеньской школ, Политехнической школы и даже Ла Флешского пританея и лицеев всех тех, которые были способны в короткое время стать офицерами. Он полагал, что ему нужна новая армия в 400 ООО человек. Великая армия находилась в Испании, и он хотел оставить ее там до полного покорения полуострова. Однако он взял из нее несколько частей, которые могли ему больше пригодиться в Германии: императорскую гвардию, часть которой была на почтовых лошадях провезена через Францию, и конницу, мало пригодную в столь гористой стране, как Испания; ее доблестные вожди Монбрён и Лассаль могли принести ему больше пользы на дунайских равнинах. Он отозвал к себе Бессьера, отличного исполнителя, нуждавшегося в руководстве, эльзасца Лефевра, который говорил по-немецки и мог тем оказать большие услуги, а главное — Ланна, который был свободен со времени взятия Сарагоссы и которому в этой новой войне суждено было довести до апогея свою боевую отвагу.

Со времени Тильзитского мира Германию оккупировало около 100 000 французов. Даву было приказано сконцентрировать в Бамберге 45 000 человек, разбросанных по северным крепостям; маршалу Массена было приказано соединить в Ульме корпус Удино с баденскими войсками и расположиться в Аугсбурге. Князья, входившие в состав Рейнского союза, должны были вооружить свои контингента и выставить их в боевой готовности на границе своих территорий. Начальство над баварцами и вюртембержцами, в количестве 36 ООО человек, было вверено Лефевру и Вандамму. Наконец, Бернадотт с саксонским контингентом должен был наблюдать за Чехией; Понятовский с 18 ООО поляков — сторожить границы Галиции; принц Евгений с 45 ООО человек — защищать линию Адидже (Эч); Мармон — набрать 15 000 человек, чтобы в случае надобности усилить итальянскую армию.

Участь войны должна была решиться в южной Германии и Австрии; все остальные операции имели второстепенное значение. Верховное начальство над силами, собранными в Германии, было вверено Бертье; ему было приказано в случае нападения со стороны эрцгерцога сосредоточить войска в Донауверте.

Австрия с неслыханным напряжением сил, доказывающим ее военную жизнеспособность, выставила в поле 310 000 человек, разделенных на три армии: немецкую в 175 000 человек под начальством эрцгерцога Карла; итальянскую в 95 000 человек под начальством эрцгерцога Иоанна, двое помощников которого, Елачич и Гиулай, должны были вначале действовать порознь — первый в Тироле, второй в Далмации; наконец, галицийскую в 40 000 человек под начальством эрцгерцога Фердинанда.

Формально война не была объявлена: французский курьер был схвачен и заточен в Браунау, и эрцгерцог Карл прислал баварскому королю письмо, где выражал надежду, что ни один немецкий отряд пе окажет противодействия «освободительной армии, идущей выручать Германию из рук ее угнетателей». Этим и ограничились прелиминарные действия. Все три австрийские армии перешли границу; Меттерних в Париже и Андреосси в Вене потребовали свои паспорта.

Бертье и Наполеон. Вторгаясь в Баварию с главными своими силами (10 апреля 1809 г.), эрцгерцог Карл надеялся застигнуть французские войска врасплох в момент их формирования и концентрации. Действительно, Даву, продвинувшийся до Регенсбурга, находился почти в 40 милях от Аугсбурга, занятого маршалом Массепа. При некоторой быстроте и смелости эрцгерцог Карл мог отрезать их друг от друга. Бертье, поспешно прибывший из Страсбурга в Донауьерт (13 апреля), не принял никаких мер, чтобы предотвратить опасность, которою грозила эта крайняя разбросанность французских сил; он не решался изменить что-либо в распоряжениях, заранее сделанных Наполеоном. Последний на почтовых лошадях прибыл из Парижа в Донауверт (17 апреля). Он думал, что австрийцы дадут ему срок до 20 апреля. Они начали военные действия на десять дней раньше, но пе воспользовались этим выигрышем во времени австрийцы вообще пе любят торопиться. Наполеон не дал им времени опомниться. Прежде всего он постарался улучшить то рискованное положение, в котором находились его полководцы. Одного его присутствия оказалось достаточно, чтобы влить бодрость в его войска и смутить неприятеля. При нем находились чрезвычайно даровитые помощники, безошибочным чутьем угадывавшие, какие операции необходимо совершить. Неприятель, напротив, шел ощупью и нерешительно, боясь всякого слишком ответственного шага.

Баварская кампания была закончена еще быстрее, чем кампания 1805 года: в пять дней разыгрался ряд решительных сражений, совершенно расстроивших все австрийские комбинации.

Пятидневная кампания; Абенсберг и Экмюль (19–23 апреля 1809 г.). Даву грозила опасность попасть в ловушку между Бельгардом, шедшим из Чехии вверх по левому берегу Дуная, и эрцгерцогом Карлом, который употребил целую неделю, чтобы пройти короткое расстояние между Инном и Изаром, и теперь не решался итти от Изара к Дунаю по стране, изрезанной речками вроде Абенса, Малого и Большого Лабера, густыми лесами и болотами. Даву понял опасность и еще до получепия приказа от Наполеона начал отступать от Регенсбурга к Нейштадту. С необыкновенной отвагой он совершил фланговый переход на протяжении 8 миль между Дунаем справа и австрийцами, грозившими ему слева. Он искусно скрыл свои колонны при проходе через Абахское ущелье и, когда показался австрийский авангард, опрокинул его в ожесточенной схватке у Тенгена (19 апреля).

Теперь в руках Наполеона была сосредоточена вся французская армия—120 000 человек; левый фланг занимал Даву, центр — Ланн, Лефевр и Вандамм, правый — Массена, спешно прибывший из Аугсбурга в Пфаффенгофен.

Император угадал слабый пункт неприятеля, прорвал его центр у Абенсберга (20 апреля) и разрезал австрийскую армию надвое. Левый фланг австрийцев, находившийся под командой Гиллера и эрцгерцога Людвига, был разгромлен у Ландсгута маршалами Ланном и Массена и в беспорядке отброшен до Инна (25 апреля).

Наполеон думал, что обращена в бегство главная австрийская армия; между тем последняя, под начальством эрцгерцога Карла, отступила к северу, овладела Регенсбургом и, будучи подкреплена двадцатитысячным корпусом, отряженным на юг от Дуная Бельгардом, бешено атаковала Даву при Экмюле. Даву, как и при Ауэрштедте, мог противопоставить неприятельским полчищам сравнительно ничтожные силы: две дивизии — Сент-Илера и Фриана. Но Наполеон, обеспокоенный гулом канонады, доносившимся с севера, вовремя подоспел на выручку своего сподвижника и после упорного сопротивления опрокинул австрийцев. Если бы Регенсбург находился в руках французов, эрцгерцог Карл был бы принужден капитулировать, как Мак в Ульме. Но полк, оставленный Даву в этой крепости, принужден был сдаться после доблестной обороны, истощив все свои боевые запасы. Чтобы вернуть Регенсбург, пришлось выдержать еще-одну яростную битву, в которой Наполеон был легко ранен в ногу шальной пулей; Марбо и Лабедуайер первыми взобрались на стены[49]. Это сопротивление, продолжавшееся несколько часов, дало эрцгерцогу Карлу время сжечь мост через Дунай и уйти в глубь Чехии.

За пять дней в пяти больших сражениях — при Тенгене, Абенсберге, Ландсгуте (21 апреля), Экмюле (22 апреля) и Регенсбурге, слившихся как бы в один грандиозный бой, — так быстро следовал удар за ударом и так близки друг к другу были арены этих битв, — Наполеон захватил 40 ООО пленных, 100 орудий, 40 знамен, 3000 телег и повозок. Австрийская армия была разрезана на две потерпевшие поражение армии, дорога к Вене была открыта, и Наполеону ничто не мешало перейти от обороны к наступлению; этих успехов он достиг с армией, можно сказать, лишенной национального характера — так велик был в ней процент немецких солдат — и совершенно обновленной притоком молодых рекрутов. Но эти немцы выказали себя в битве при Абенсберге, выигранной благодаря им, достойными соперниками французских новобранцев, а последние в свою очередь сразу слились в однородное целое с несравненными ветеранами, составлявшими ядро каждого полка. Это было великолепное начало кампании.

Попытки национальных восстаний. Блестящие и быстрые победы во-время заставили призадуматься всех тех, кто ждал лишь заминки в делах Наполеона, чтобы постараться его низвергнуть. Тироль уже был в огне; горцы, страстно преданные своим обычаям и своим монахам, ненавидели обитателей равнины, которые радушно встретили своих новых господ — баварцев. Они спускали по горным ручьям прессованные куски из смеси муки, угля и крови, которые должны были подать сигнал к восстанию. Во главе повстанцев стояли хозяева постоялых дворов и коробейники — единственные люди, которых знали во всей стране вследствие трудности путей сообщения, — и попы, разжигавшие фанатизм восставших: капуцин Гаспингер, крестьянин Шпекбахер и в особенности всем известный своей большой бородой и атлетическим телосложением хозяин постоялого двора Андрей Гофер, пьяница и мистик. Повстанцев подстрекал из Вены тирольский писатель Гормайр. Это была своего рода тирольская Вандея, стремившаяся больше к борьбе с новшествами, чем к восстановлению австрийского владычества[50]. Маршал Лефевр, командированный сюда с отрядом баварцев, ограничился тем, что занял вооруженной силой дороги и обеспечил безопасность равнины; каждый раз, когда Гофер пытался выйти из своих гор, его легко отбрасывали назад. Он был взят в плен в 1810 году, судим как изменник и расстрелян в мантуанской крепости (21 февраля), пав жертвой вероломства венского двора, не сдержавшего своих обещаний.

В северной Германии произошло несколько повстанческих вспышек, оставшихся безуспешными из-за отсутствия предварительного уговора. Прусский майор Катт с несколькими сотнями человек сделал неудачную попытку захватить врасплох Магдебург. Каспар Дёрнфельд, любимец короля Жерома Бонапарта и полковник его гвардии, поднял гессенских крестьян в надежде увлечь за собой армию и овладеть самим королем; но армия осталась верна королю, и население Касселя отнеслось к мятежу равнодушно; несколько пушечных выстрелов рассеяли мятежников.

Майор Шилль, пользовавшийся большой популярностью в Берлине[51] за свою удачную защиту Кольберга в 1806 году, возмутил свой гусарский полк в окрестностях Берлина; когда робкий Фридрих-Вильгельм, боявшийся потерять остаток своих владений, отрекся от солидарности с ним, Шилль стал грозить Касселю, потом бросился в Штральзунд, из которого надеялся сделать с помощью англичан новую Сарагоссу; но англичане не явились. Генерал Гратиан с 6000 голландцев отнял у него Штральзунд, и Шилль был убит во время штурма (31 мая 1809 г.).

Из этих восстаний наиболее опасным оказалось то, которым руководил герцог Брауншвейг-Эльс. Со своими «гусарами смерти», к которым примкнули остатки войск Дёрнберга и майора Шил ля, он бродил по Брауншвейгу и Саксонии во главе нескольких тысяч человек. Но население всюду оставалось глухо к его призывам. Ему удалось бежать на остров Гельголанд, где англичане спасли его с его небольшим войском. Внутри Германии был слишком силен страх перед победоносными французскими армиями. Бывший гессенский курфюрст, у которого повстанцы просили поддержки, предложил им вексель на 30 000 талеров, «подлежащий уплате после победы».

Эти частичные и не связанные общим планом восстания избавили Наполеона от наиболее беспокойных элементов. Население южной Германии и Саксонии, вполне довольное Наполеоном, оставалось верным ему; северная же Германия, тайно подстрекаемая Шарнгорстом, Гнейзенау, Блюхером и агентами Тугепдбунда ожидала лишь появления англичан и победы австрийцев, чтобы восстать поголовно. Но англичане, преследуя, как всегда, исключительно свои собственные интересы, сосредоточили свои военные операции у устьев Шельды, а австрийцы были изгнаны из Баварии. Их полное поражение расстроило все планы восстаний..

Новый поход на Вену. Разбитый в Баварии, эрцгерцог Карл оказался счастливее Мака: ему удалось спастись в Чехию. Как и в 1805 году, пришлось предпринять вторую кампанию для окончания войны; но эта кампания оказалась более продолжительной и более кровопролитной, чем Аустерлицкая. Эрцгерцогу Карлу удалось даже некоторое время вести борьбу с переменным счастьем; он выказал себя достойным противником Наполеона.

Французская армия направилась к Вене вдоль Дуная по его правому берегу. Корпус Гиллера, медленно отступавший в том же направлении со времени битвы при Ландсгуте, тщетно пытался задержать французов при переправе через Траун. Ожесточенный бой завязался при Эберсберге, где множество сражающихся и горожан сгорело под развалинами подожженного города[52]. После этого Гиллер уже более не пытался задержать поход французов; он перешел на левый берег Дуная, чтобы связать свои операции с операциями эрцгерцога.

Наполеон не сразу узнал об этом маневре. Он опасался нечаянного нападения с тыла; поэтому он расположил свои войска эшелонами и сам двинулся вперед с гвардией, которой командовал Бессьер, и с корпусом Массена и Ланна, между тем как Даву оставался в Линце, а Бернадотт с саксонцами в Пассау. Благодаря этим разумным мерам предосторожности Наполеон обезопасил линию возможного отступления и успел достигнуть Вены раньше австрийской армии. Французы без единого выстрела заняли предместья и Пра-тер. Эрцгерцог Максимилиан пытался оказать сопротивление под прикрытием вала, которым окружен город, но после нескольких часов бомбардировки отступил в Мархфельд, сжегши позади себя Шпицский мост. Французы не могли преследовать его; им предстояло перейти Дунай на глазах всей армии эрцгерцога Карла, который готовился всеми силами помешать их переправе.

Асперн и Эсслинг (21 и 22 мая). Сначала Наполеон думал воспользоваться для этой трудной операции небольшим островом Шварце-Лакен, лежащим несколько выше Вены. Здесь Ланн произвел довольно продолжительную демонстрацию, правда, не имевшую успеха, но отвлекшую внимание австрийцев от острова Лобау. Этот остров отделен от правого берега Дуная двумя рукавами приблизительно в 700 метров ширины, а от левого — одним, гораздо более узким, шириною всего в 120 метров. Здесь и решено было переправиться; Массена укрепился тут, без труда прогнав горсть неприятельских стрелков. Мост был перекинут в вогнутой излучине Дуная, оба крайних пункта которой заняты двумя деревнями, состоящими сплошь из каменных домов и потому удобными для защиты: Асперном — вверх по течению и Эсслингом — вниз по течению. Первым прибыл корпус Массена, который и занял обе деревни. Массена утвердился в Асперне, причем, однако, допустил ошибку, не позаботившись устроить бойницы в стенах домов; Ланн, корпус которого должен был переходить вторым, расположился в Эсслинге.

Увидев, что французская армия разъединена рекою, эрцгерцог Карл бросился на те три дивизии, которые уже переправились. У него было 90 000 человек и 300 орудий. Он рассчитывал принудить обоих сподвижников Наполеона к сдаче или сбросить их в реку. Как ни ускорял Наполеон переправу остальных бойск, к вечеру 21 мая он успел сосредоточить на другом берегу лишь около 30 000 человек и 50 орудий. А тут еще в Дунае поднялась вода, грозя снести французские мосты; австрийцы спустили в реку огромные толстые доски, лодки, наполненные камнями, брандеры и зажженную мельницу. И вот понтонные мосты разорвались, и отрезанному французскому войску пришлось отражать бешеные атаки втрое более сильного неприятеля, поддержанные ужасающим артиллерийским обстрелом. «Ядра падали в наши ряды и вырывали сразу по три человека; медвежьи шапки вскидывались гранатами на двадцать футов в вышину. Едва один ряд был подошел, я приказывал: «Равнение направо. Сомкнуть ряды!» — и храбрые гренадеры безропотно заступали места павших… При наших пушках больше не оставалось артиллеристов; генерал Дорсенн заменил их двенадцатью гренадерами, наградив их крестами, но все эти храбрецы, пали у своих орудий. У нас не было больше ни лошадей, ни обозной прислуги; колеса и лафеты были разбиты вдребезги, пушки валялись на земле, как чурбаны» (капитан Куанье). Три раза Массена был отброшен за Асперн, и три раза он с неслыханными усилиями снова овладевал этой деревней, между тем как Бессьер с кавалерией атаковал врага в центре, а Ланн отражал все приступы на Эсслинг. С наступлением ночи каждая армия оставалась на той позиции, которую занимала с утра.

Наполеон успел переправить еще весь корпус Ланна, две дивизии конницы и всю гвардию; на следующий день он мог противопоставить эрцгерцогу 60 000 человек и 150 орудий. Битва возобновилась рано утром 22 мая с еще большим ожесточением. В то время как Массена ограничивался защитою Асперна, войска из корпуса Ланна, не дравшиеся накануне, колоннами двинулись на неприятельский центр. Эрцгерцог подался назад, и Ланн уже рассчитывал на победу, как вдруг он получил от императора приказ отступить. Большой мост был разрушен до такой степени, что его нельзя было починить. Неприятель задерживал на правом берегу корпус Даву и артиллерийские парки. Между тем у войска не хватало боевых запасов. Приходилось ограничиваться обороной, стараясь во что бы то ни стало удержать свои позиции, чтобы не быть опрокинутым в реку.

Массена дрался в Асперне, как лев. «Кто не видел Массена в Асперне, тот ничего не видел», — с восторгом говорил впоследствии Наполеон. Эсслинг был тринадцать раз потерян и взят обратно. Под конец оставшиеся в живых бойцы устроили себе вал из трупов, устилавших землю, и отбивались уже только штыками. Канонада прекратилась лишь с наступлением ночи; эта канонада стоила жизни храброму Сент-Илеру, «рыцарю без страха и упрека», и маршалу Ланну, одному из замечательнейших вождей наполеоновской армии и самому верному из друзей императора[53]. С наступлением ночи пришлось оставить это бранное поле, так жестоко оспаривавшееся и сплошь покрытое благородными жертвами: необходимо было вернуться на остров Лобау.

Битва при Эсслинге кончилась хотя и не поражением, но отступлением французов. После сражения при Эйлау она явилась в глазах Европы новым предвестием близкой гибели Наполеона. Теперь уже не какой-нибудь Дюпон, простой дивизионный «генерал, в минуту растерянности капитулировал в глубине Испании: сам Наполеон со своими знаменитейшими маршалами и гвардией, казалось, признал себя побежденным. Эрцгерцога Карла поздравляли как достойную опору трона, как спасителя монархии. «Вопреки моему рапорту, — писал граф Беньо, — битва при Эсслинге была признана поражением, и волнение охватило всю Германию. Пруссия думала, что освободится так же быстро, как была покорена. Дания стала держать себя враждебно. Не лучше было и настроение Швеции, а князья, входившие в состав Рейнского союза, лелеяли надежду на скорое освобождение от своего сурового протектора. Если бы в этот критический момент между Эсслин-гом и Ваграмом выступила Россия, то трудно сказать, что произошло бы; но так еще велик был личный престиж императора, что его одного оказалось достаточно, чтобы выровнять чашки весов после битвы при Эсслипге и в критические дни пребывания французской армии на острове Лобау».

Остров Лобау. Теперь Наполеон решил не полагаться больше на удачу, а привлечь новые войска и запастись всем необходимым, чтобы получить возможность по своей воле дать, когда и где пожелает, решительное сражение, которое ему было нужно для восстановления своего престижа. Прежде всего Лобау был обращен в грозный плацдарм. Через главный рукав Дуная было перекинуто три моста, снабженных эстакадами, которые предохраняли от наводнений и брандеров; снабжение армии было прекрасно поставлено; из Франции были вытребованы новобранцы для пополнения потерь, понесенных в кровопролитных боях 21 и 22 мая. Наполеон неожиданно превратился в инженер-механика[54]; он придумал новую систему мостов для окончательной переправы, он велел забрать множество лестниц на колесах у венских садовников и пользовался ими как подвижными наблюдательными постами; переодевшись, как и Массена, в одеяние сержанта, он со своими адъютантами, переодетыми в солдатскую форму, лично высматривал апроши Энцерсдорфа, где собирался снова произвести переправу; наконец, он воздвиг на острове Лобау сильные редуты, вооруженные 120 орудиями. Наполеон призвал к себе все свободные войсковые части и всех даровитых военачальников, способных ему помочь; Бернадотт привел к нему своих саксонцев, Вандамм — баварский корпус; остальные войска Рейнского союза должны были охранять линии Трауна, Инна и Изара.

Военные действия в Польше и Италии. От своих полководцев Наполеон получает теперь более утешительные известия. Правда, эрцгерцог Фердинанд вторгся в Польшу и вступил в Варшаву, но Понятовский во главе верных поляков поднялся вверх по левому берегу Вислы, проник в Галицию и поднял здесь народное восстание против австрийцев. Русский император, слишком долго колебавшийся, решился, наконец, последовать призыву Наполеона и двинул в Польшу 40 000 человек под начальством Голицына. Но Александр боялся, как бы не началось восстание среди его собственных польских поддапных; кроме того, он боялся, чтобы Австрия не была вконец сокрушена. Между польскими солдатами Понятовского и солдатами Голицына дело не раз едва не доходило до рукопашной. «Я больше боюсь моих союзников, чем моих врагов», — писал Голицын царю и был усиленно любезен и вежлив с австрийцами. Когда русские приближались, австрийцы умышленно отступали; между ними произошла лишь одна стычка ночью, по ошибке, — почти бескровная битва, стоившая австрийцам трех убитых и четырех раненых. Тем временем эрцгерцог Фердинанд был оттеснен к верховьям Вислы и защищал уже один только Краков, которому вскоре предстояло перейти в руки поляков и русских.

В Италии принц Евгений был сначала врасплох настигнут у Порденоне, разбит у Сачиле и отброшен к Адидже (Эч) эрц-гериогом Иоанном. Но известие о блестящей пятидневной кампании парализовало пыл австрийцев. Прибыл Макдональд с подкреплениями. Эрцгерцог Иоанн отступил за Пиаве и Тальяменто, потерял позиции при Озоппо и Мальборгетто и через Тарвизское ущелье был отброшен за Норические Альпы. Елачич, спешивший к нему на помощь из глубины Тироля, был разбит при Санкт-Михаэле; Гиулай не сумел остановить Мармона, шедшего из Иллирии, ни у Лайбаха, ни у Граца. Эрцгерцог Иоанн принужден был броситься в долину Рааба, тогда как Евгений победоносно перешел Земмеринг и соединился с армией Наполеона, а Лефевр, подавив вторичное восстание в Тироле, двинулся к Линцу, чтобы сменить корпуса Бернадотта и Вандамма. Эрцгерцог Иоанн отступил к Раабу и занял тут позицию, казавшуюся ему неприступною. 14 июня, в годовщину сражений при Маренго и Фридланде, принц Евгений атаковал его здевь, вывел у него из строя 6000 человек и заставил его перейти обратно на левый берег Дуная. Это был первый крупный успех после битвы при Эсслинге и как бы пролог генерального боя.

Ваграм (5 и 6 июля). Наполеон располагал теперь 150 000 человек и 450 орудиями. Несмотря на то, что его переход через Дунай ожидался уже в течение шести недель, он сумел и на этот раз, точно волшебством, застигнуть врага врасплох. Полагая, что французская армия будет переправляться у Аспер-на и Эсслинга, австрийцы укрепили эти две деревни так же сильно, как Наполеон остров Лобау. Для того чтобы удержать австрийцев на том месте, Наполеон заготовил здесь на виду материалы для наведения мостов и произвел ложную демонстрацию. В то же время, воспользовавшись темной ночью и сильной грозой, он приказал палить из 120 орудий одновременно по деревне Энцерсдорф, расположенной ниже Асперна. Здесь в десять минут был наведен мост и вслед за ним — пять других, и с трех часов утра вся армия в полнейшем порядке начала переходить по этим шести неожиданно выросшим мостам. Поутру эрцгерцог Карл остолбенел от изумления, увидев французскую армию, выстроенную в боевом порядке на Мархфельдской равнине. Оставив Эсслинг и Асперн, он отступил на Ваграмскую возвышенность.

Здесь-то и разыгралось 5 и 6 июля 1809 года то решительное сражение, которое так заботливо подготовлял Наполеон. Все его силы были крепко сконцентрированы у него под рукой: в первой линии, справа налево, — Даву, Удино и Массена, во второй линии — Мармон, Макдональд и Бернадотт, позади — Бессьер с гвардией и тяжелой кавалерией; легкая кавалерия Монбрёна прикрывала крайнее правое крыло, легкая кавалерия Лассаля — крайнее левое. Фронт — 150 000 французов — занимал протяжение не более как в 6 километров. Наполеон мог устно отдавать приказания и сразу видеть, что они исполнены; он мог бросать свои резервы всюду, где они оказывались нужными. Напротив, 140 000 австрийцев растянулись более длинной линией; их правое крыло находилось на возвышенности Бизамберг, левое — на северном берегу Руссбаха, от Ваграма до Нейзидля; кроме того, у них не было свободного резерва. Их вождь мог отдавать приказания лишь письменно и не имел возможности быстро убеждаться в том, что они исполнены. Его боевой порядок был эксцентрическим, тогда как боевой строй Наполеона — концентрическим. Правда, линия австрийского огня была гораздо длиннее французской, и огонь был обращен в одну точку, благодаря чему он вначале сильно опустошал более сомкнутые ряды французов.

В полдень Наполеон приказал войскам начать веерообразное наступление, так чтобы корпуса второй линии вступали в интервалы первой линии по мере того, как в ней образовывалось свободное пространство; 11-й корпус, гвардия и конница по прежнему оставались в резерве; развернутая таким образом армия образовала фронт в 14 километров. В семь часов вечера началось сражение; Удино и принц Евгений вместе с Мармоном и Бернадоттом сделали попытку прорвать неприятельский центр, но атака была лишена единства: саксонцы действовали слишком вяло. К ночи войска вернулись на свои исходные позиции.

На следующий день, 6 июля, эрцгерцог Карл перешел в наступление. Он решил отрезать французов от Дуная и острова Лобау; его правое крыло под командой Коловрата и Кленау начало энергично теснить маршала Массена к Асперну. Маршал, раненный за несколько дней перед тем, ехал в коляске; появляясь во всех опасных пунктах, он лишь с трудом мог удерживать своих людей. Саксонский корпус Бернадотта рассеялся; австрийцы подвигались вперед; жители Вены, столпившись на террасах, на крышах и даже колокольнях, махали шляпами и платками и неистовыми криками поощряли своих, будучи уже почти уверены в победе.

Между тем австрийцы обнажили свой центр. Наполеон наскоро сформировал грозную батарею в 100 орудий под начальством Друо и Лористона, чтобы прорвать их фронт. На центр австрийцев была брошена могучая колонна из трех пехотных дивизий под командой Макдональда, поддерживаемая кирасирами Нансути и легкой гвардейской кавалерией. Перед ее атакой ничто не могло устоять — Вельгард и Гогенцоллерн были отброшены назад на целую милю. В то же время Даву, бывший на правом французском крыле и в самом начале битвы подвергшийся энергичному нападению Розенберга, взял верх, занял Нейзидль и готовился охватить и обойти левое крыло австрийцев. «Битва выиграна!» — воскликнул Наполеон, увидев, что Даву приказывает идти в обход, и послал сказать Массена, чтобы тот держался стойко и приказал идти в общую атаку. Он был так уверен в успехе, что велел своему верному мамелюку Рустану постлать на землю медвежью шкуру и проспал несколько минут. Массена снова взял Эсслинг. Даву овладел Ваграмом, — левому крылу австрийцев грозила опасность быть окруженным. Эрцгерцог приказал отступать, и его войска отошли в порядке, будучи хорошо прикрыты кавалерией, расположенной в удобных для обороны позициях.

В 7 часов вечера, когда все было кончено, эрцгерцог Иоанн появился на правом крыле французов. Утром 5 июля брат поспешно призвал его на помощь; эрцгерцог Иоанн выступил в тот же день, но лишь в 11 часов вечера, и ему понадобилось двадцать часов, чтобы пройти восемь миль, отделявших его от поля сражения. Приди он на два часа раньше, он, может быть, изменил бы исход боя.

Такова была знаменитая битва при Ваграме, одна из самых кровопролитных битв наполеоновских войн (каждая сторона потеряла 20 000—25 000 человек) и в то же время одна из наиболее планомерных. Наполеоп уже не так твердо, как прежде, полагался на дух спаянности своей армии. «Это уже не солдаты Аустерлица!» — восклицал он с горечью. Поэтому ему пришлось заменить штыковую атаку канонадой, а эта новая тактика делала сражения более кровопролитными, но ничуть не более решительными.

Даву получил титул князя Экмюльского, Массена — князя Эсслингского, Бертье, который в качестве начальника генерального штаба много способствовал победе, — князя Ва-грамского. Макдональд, Удино и Мармон получили звание маршалов Франции. Но они представляли собою, как говорилось в армии, лишь «разменную монету, на которую разменяли одного Ланна». Наполеон осыпал наградами и похвалами всех, кто сколько-нибудь заметно отличился в этой битве титанов, вплоть до простого рядового.

По существу война могла продолжаться и после этого сражения. Эрцгерцог Карл в порядке отступал через Моравию к Чехии и был в состоянии оказать серьезное сопротивление. Значительная партия убеждала императора Франца бороться до конца. Наполеон имел веские основания избегать нового единоборства с таким упорным противником; победа при Ваграме достаточно обескуражила всех явных и тайных врагов Франции. Было заключено перемирие в Цнайме; затем в Альтенбурге начались переговоры между Шампаньи и Меттернихом. Но требования Наполеона были чрезмерны: он хотел лишить Австрию еще более обширных и ценных провинций, чем те, которые отнял у нее по Пресбургскому миру. Меттерних отказался принять эти жестокие условия; он уступил свое место князю Лихтенштейну и этим отказом приобрел широкую популярность. Русский царь не прислал представителя на Альтенбургский конгресс: он вел войну против воли и не желал даже в малой степени брать на себя ответственность за мир. Ввиду того, что переговоры затягивались, Наполеон решил снестись через голову официальных уполномоченных прямо с генералом Бубной, которого Франц I прислал в Шьнбрунн умилостивить страшного победителя. Условия были несколько смягчены, и мир, наконец, подписан в ночь с 13 на 14 октября 1809 года.

Вепский мир; новые территориальные приобретения Французской империи. По Шёнбруннскому или Венскому миру (14 октября) Австрия лишилась всех своих юго-западных и восточных провинций. Виллахский округ в Каринтии, вся Карниолия, Гориц, графство Монтофальконе, Триест, Рагуза, Фиуме, вся «военная» и «гражданская» Хорватия составили вместе с Далмацией, уступленной еще в 1805 году, Иллирийские провинции. Западная Галиция с Замосцьским округом были присоединены к великому герцогству Варшавскому. Россия получила лишь Тарнопольский округ с узкой полосой в Восточной Галиции. Браунау, Зальцбург и Иннский округ были отданы баварскому королю и включены в состав Рейнского союза. Французский император гарантировал австрийскому неприкосновенность оставленных ему владений тогда как Франц I должен был признать законными все перемены, уже происшедшие и еще предстоящие в Испании, Португалии и Италии. Австрия потеряла 3,5 миллиона подданных. Теперь ее народонаселение состояло лишь приблизительно из 20 миллионов человек, и территория ее была меньше, чем территория Франции при Людовике XVI. Она должна была сократить свою армию до 150 000 человек и уплатить контрибуцию в 85 миллионов. Восставший Тироль был предоставлен своей участи и снова подпал под иго Баварии. Слабый потомок Габсбургов был подвергнут всяческим унижениям: эрцгерцог Антон должен был отказаться от звания гроссмейстера Тевтонского ордена, который был упразднен; крепостные валы Вены, некогда останавливавшие нашествия турок, и укрепления Граца, Рааба, Клагенфурта и Брюнна были взорваны в один и тот же день. Истощенной Австрии в скором времени суждено было обанкротиться; отныне она находилась в полной зависимости от политики Наполеона. Россия, в награду за свое столь неохотно оказанное содействие, получила 400 000 новых подданных — очень скромное вознаграждение, скорее похожее на подачку. Это, конечно, не сделало союз между Францией и Россией более сердечным; царь боялся восстановления Польши и по этому тревожившему его вопросу не мог добиться от Наполеона никакой серьезной гарантии. Французская империя граничила теперь с Балканским полуостровом. Один из концов ее огромного полумесяца достигал залива Каттаро, а другой — почти без перерыва простирался до Данцига. Таким образом, постепенно континент почти весь был заперт для английских товаров. В 1809 году Наполеону казалось, что он не так уж далек от всемирного владычества[55]. «Все должно было подчиниться ему: союзники и враги, глава церкви и короли, его собственные братья и иностранцы».

ГЛАВА VI. ИСПАНИЯ И ПОРТУГАЛИЯ. 1800–1814

Франция и пиренейские государства (1800–1808)

Карл IV и Бонапарт. Известие о перевороте 18 брюмера было очень сочувственно принято в Испании. Министры — мало сожалели о Директории, постоянно досаждавшей им своими требованиями и придирками. Карл IV часто восхищался генералом Бонапартом и ожидал, что он восстановит европейский мир.

Первое время Консульства было настоящим медовым месяцем Франции и Испании. Вместо прежнего члена Конвента Гильемарде, французским послом в Мадриде был назначен Алькье, любезный, тактичный и тонкий скептик, очаровавший министров своими учтивыми манерами. Алькье очень скоро понял, что Годой, хотя официально уже и переставший быть министром, все-таки остается самым влиятельным лицом при дворе благодаря слепому доверию к нему короля. Алькье сблизился с фаворитом и, пользуясь его слабостью — тщеславием, обещал ему от имени первого консула поистине царский подарок — полное вооружение. Нельзя вообразить, насколько Годой почувствовал себя польщенным и как счастлив был король вниманием Бонапарта к его дорогому Мануэлю! Тогда Алькье отважился предложить подарок и самому королю, и Карл IV с детской радостью принял несколько поднесенных ему изящных предметов охотничьего снаряжения. Тотчас и королева спросила, не подарит ли генерал Бонапарт и ей что-нибудь. Ей было обещано все, чего она пожелает; она выбрала чайный сервиз севрского фарфора и несколько платьев: «газовое, батистовое или вышитое кисейное, самых модных цветов и новейших фасонов». Благодушный Карл IV не хотел уступать в щедрости своему другу — первому консулу; еще до получения обещанных ему подарков он послал Бонапарту шестнадцать прекрасных лошадей из своих аранхуэцских конюшен.

Победа при Маренго довела восторг испанского короля до энтузиазма. Королеву Бонапарт подкупил тем, что обещал ей королевство в Италии для ее дочери, пармской инфанты. Годою он внушил смутную надежду, что для него со временем может найтись княжество. Когда король, королева и фаворит были в его руках, небольшой дворцовый переворот низвергнул малопослушного Урквихо, и вместо него был снова поставлен во главе правления Годой.

Аранхуэцский договор. Когда Люсьен Бонапарт, назначенный послом вместо Алькье, прибыл в Мадрид, двор был уже настолько расположен к первому консулу, что королева выражала желание, чтобы он развелся и женился на ее дочери, инфанте Изабелле, которой в то время было тринадцать лет. Бонапарт благоразумно отклонил это предложение, но заставил Карла IV заключить Аранхуэцский договор (21 марта 1801 г.). Испания возвращала французам Луизиану и обязывалась начать войну с Португалией, чтобы принудить ее отказаться от союза с Англией. В награду за эти жертвы Тоскана была превращена в королевство Этрурию и отдана инфанту пармскому, зятю Карла IV.

Аранхуэцский договор мог удовлетворить честолюбие королевы и польстить отеческим чувствам Карла IV; но в действительности он был очень опасен для Испании, которая и не замедлила в этом убедиться.

Меньше чем через два года после уступки Луизианы Бонапарт продал ее Соединенным Штатам вопреки статье Араяхуэцского договора, предоставлявшей Испании преимущественное право на покупку ее.

Королевство Этрурия просуществовало недолго. Наполеон: смотрел на него «как на уродство итальянского полуострова». Он упразднил его одним росчерком пера 27 октября 1807 года.

Война с Португалией едва не вовлекла Испанию в ссору с Францией. Карл IV, связанный тесными узами с Браганцским домом, вел с ним войну против воли, по принуждению, поставив условием, что Португалия ни в каком случае не будет расчленена. Годой, назначенный генералиссимусом, употребил на приготовления три месяца и выступил в поход только 20 мая 1801 года, когда французский генерал Леклерк уже стоял лагерем в Сиудад-Родриго с корпусом в 12 000 человек, а Люсьен Бонапарт грозил двору сильнейшим гневом первого консула, если испанская армия не перейдет границы.

Война с Португалией. Странное зрелище представляли теперь эти две воюющие нации, употреблявшие все свои усилия, чтобы не встретиться на поле битвы. «Зачем нам сражаться? — сказал герцог Лафонэс, португальский генералиссимус, испанскому генералу Солано. — Португалия и Испания — вьючные мулы. Нас толкнула Англия, вас подгоняет Франция; будем скакать и звенеть бубенчиками, но, ради бога, не будем причинять друг другу зла, чтобы не стать посмешищем». Испанские и португальские войска маневрировали таким образом, чтобы не встретиться. Оливенца, Херуменга, Кампо-Майор сдались без сопротивления, и после этой мнимой кампании в Вадахосе был заключен договор между Карлом IV и португальским регентом (6 июня 1801 г.). Испания получила Оливенцу на левом берегу Гвадианы, причем Португалия обязалась уплатить Франции вознаграждение в 20 миллионов.

Оставалось еще только добиться ратификации договора Бонапартом. Люсьен усердно принялся хлопотать об этом. Он уже получил за Аранхуэцский договор двадцать ценных картин и на 100 000 экю бриллиантов в оправе; Годой предложил ему звание гранда, орден Золотого руна, пенсию в 100 000 франков, несколько мешочков с неотделанными алмазами и ларчик с портретом короля, окруженным бумажным венчиком, в котором было на б миллионов франков драгоценных камней. В конце концов Люсьен добился ратификации Бадахосского договора (29 сентября 1801 г.). Амьенский мир, заключенный 26 марта следующего года, должен был, казалось, извлечь Испанию из пропасти, в которую она погружалась. В июле 1802 года двор предпринял пышное путешествие по Каталонии и Валенсии. Оно было ознаменовано блестящими празднествами. В Барселоне принц астурийский женился на Марии-Антуанетте Неаполитанской, а его сестра Изабелла вышла замуж за наследного принца Обеих Сицилии.

Расторжение Амьенского мирного договора. С первых же месяцев 1803 года стало очевидным и для малопроницательных людей, что война между Францией и Англией должна неминуемо возобновиться. Испания снова сделалась целью стремлений для обеих соперничавших наций, а неисцелимая слабость ее правительства не позволяла ей извлечь никакой выгоды из этого привилегированного положения. Карл IV, плененный славою первого консула, стоял за союз с Францией. Королева склонялась к тому же в интересах своей дочери, королевы этрурской. Напротив, министр иностранных дел Севальос был приверженцем союза с Англией, а Годой, который охотно стал бы на его сторону, не решался все-таки одобрить мнение, противное мнению короля, и навлечь на себя гнев Бонапарта, уже дававший себя знать. Ему казалось ловким маневром противопоставить нетерпению французов «негативную политику», чем и исчерпывалась вся его политическая мудрость. Он был очень любезен с французским послом Бернонвилем, обещал все, чего тот хотел, и ничего не сделал. Бонапарт не поддался на удочку. 29 марта 1803 года в Аранхуэц прибыл генерал Ла Планш Мортьер с письмом первого консула к королю. 17 мая Франция объявила войну Англии. 22 июня Бонапарт, извещенный о прибытии в Кадикс транспорта из Индии, настоятельно потребовал денег. Годой не дерзнул отказать в субсидии, но, по-видимому, твердо решил сохранять нейтралитет в предстоящей войне. Он даже собрал несколько полков ополченцев (milice) в Бургосе и Вальядолиде для охраны границы. Бонапарт сломил его упорство, пригрозив открыть королю дворцовые скандалы; мало того, Бернонвиль в публичной аудиенции вручил Карлу IV письмо Бонапарта, наполненное ужасающими разоблачениями. Годой. настолько пользовался доверием у Карла IV, что сумел убедить его не читать письма; но он понял, что борьба невозможна. 19 октября он обязался предоставить Франции ежемесячную субсидию в 6 миллионов франков. Может быть, он думал этой ценой купить для Испании право оставаться нейтральной. Народ в Мадриде оказался проницательнее; при возвращении Годоя в столицу толпа встретила его карету криком: «Мира и хлеба!»

Ни Франция, ни Англия не желали, чтобы Испания оставалась нейтральной. Бонапарт хотел располагать всеми силами Испании для борьбы с Англией, Питт хотел сделать Испанию базою своих военных действий против Франции. Казнь герцога Энгиенского и провозглашение империи, страх и преклонение перед славой еще больше скрепили узы, связывавшие Испанию с Францией. Когда Англия окончательно убедилась, что союз между Испанией и Францией состоялся, она открыла военные действия, напав без объявления войны на четыре испанских фрегата, возвращавшихся из Индии в Кадикс (1 октября 1804 г.). 4 декабря Карл IV объявил Англии войну.

Трафальгар. Так как Испания уже роковым образом была вовлечена в войну, то ей приходилось воевать во что бы то ни стало и попытаться сделать все возможное, лишь бы одолеть общего врага. Нельзя не признать, что она делала героические усилия, чтобы помочь осуществлению грандиозных планов Наполеона. В продолжение нескольких месяцев она снарядила, три эскадры: в Картагене, Кадиксе и Ферроле. На судах, плохо оснащенных, скудно снабженных провиантом, перегруженных артиллерией, отягченных непомерным рангоутом, испанцы поместили экипаж, набранный из рыбаков, крестьян, бродяг, и с такими плохими судами и таким плохим экипажем начальники, подобные Чуррука, все же сумели покрыть себя славою. Гравина, едва имевший возможность держаться в открытом море, присоединился с семью судами к эскадре Вильнёва и выдержал вместе с ним битву при Ферроле, где только туман помешал французам одержать полную победу над англичанами. В сентябре 1805 года соединенная франко-испанская эскадра, стоявшая в Кадиксе, насчитывала 33 линейных корабля, 5 фрегатов и 2 военных брига с экипажем в 25 ООО человек и с 2836 пушками. Бесполезная битва при Трафальгаре (21 октября) стоила франко-испанской эскадре 6000 человек и 17 судов. Карл IV принял все меры, чтобы спасти раненых и помочь оставшимся в живых, щедро наградил всех, кто участвовал в битве, но бедствие было непоправимо. Суда, оставшиеся в гаванях, не могли прорвать блокаду, арсеналы были пусты, экипажи опустошены лихорадкой и дезертирством, офицеры обескуражены. Англия на долгие годы приобрела первенство па море.

Наполеон никогда не был мягок в отношении к побежденным. Опьяненный своими триумфами при Ульме и Аустерлице, он поступил с Испанией беспощадно. Карл IV должен был уплатить субсидию в 24 миллиона франков и послать 5000 человек в Этрурию для охраны королевства, уже намеченного Наполеоном, в чем он сам признавался, к упразднению. Бурбоны были изгнаны из Неаполя, королевство Обеих Сицилии отдано Жозефу Бонапарту, и так как Карл IV колебался признать нового короля, Наполеон произнес грозные слова: «Преемник Карла IV признает его».

Манифест 1806 года. Годой скрепя сердце повиновался надменному повелителю, которого сам навязал себе, и только ждал случая, чтобы восстать против него. В августе 1806 года в Лиссабон вошла английская эскадра, и барон Строганов, русский посланник в Мадриде, сделал попытку вовлечь Испанию в только что образованную новую коалицию против Франции. Первою должна была вооружиться Португалия, Испания должна была собрать войска как будто для защиты против вторжения португальцев, английская армия — высадиться в Португалии, и в удобный момент Англия, Португалия и Испания вместе нападут на южную Францию. Годой не сумел скрыть своей радости: 5 октября 1806 года, еще далеко не кончив приготовлений к походу, он обратился к испанскому народу с воинственным манифестом, где, обращаясь к его лояльным чувствам, звал его на борьбу с врагом, которого он не называл, но которого легко было угадать. Десять дней спустя Наполеон выиграл сражение при Иене. Великий страх обуял Годоя при известии об этой победе. Французская партия упрекала его в том, что он погубил Испанию. Карл IV не знал, как умилостивить императора. В газетах было сообщено, что манифест подложен. Годой извинился перед Наполеоном и пытался его убедить, что хотел вооружить испанцев только в интересах Франции. Наполеон, казалось, принял представленные ему оправдания, но есть основания думать, что с этого момента он замыслил ниспровержение испанских Бурбонов. Он осыпал Карла IV и Годоя комплиментами и любезностями. Карл IV, совершенно успокоившись, в наивной надежде угодить императору, даровал «князю мира» (Годою) титул светлости и произвел его в генерал-адмиралы, но этим он сделал фаворита еще более ненавистным принцу Астурийскому, знати и народу. Наполеон отправил в Мадрид нового посланника, Бо-гарнэ, который очень скоро проник в тайны королевской семьи и узнал о глубокой ненависти, с какой принц Астурийский Фердинанд относился к Годою. Он постарался разжечь эту ненависть, уверив Фердинанда, что он найдет у императора сильную поддержку против фаворита. Таким образом, в момент приближения решительного кризиса, королевская семья оказалась расколотою надвое, а фаворит — обреченным народному гневу за свое чрезмерное возвышение.

Вмешательство Наполеона в испанские дела. 7 июля 1807 года Наполеон подписал Тильзитский мир. 15 августа он вернулся в Париж, а спустя несколько недель принялся за испанские дела.

Португалия отказалась примкнуть к континентальной блокаде; Наполеон предложил Испании завоевать ее общими силами и поделить между собою (27 октября 1807 г.). По его плану, королева Этрурская должна была отказаться от своего Итальянского королевства и стать королевой северной Лузитании; Годой получит княжество Альгарвское, а сам Наполеон оккупирует остальную часть Португалии, которую по заключении общего мира передаст Карлу IV, причем за последним будет признан суверенитет над Лузитанией и Аль-гарвским княжеством и титул индийского императора.

Стать императором подобно Наполеону! Бедный Карл IV при этой мысли потерял голову и немедленно согласился на все, чего от него требовали. На этих условиях был заключен договор в Фонтенебло (27 октября). 19 октября Жюно с 20 ООО человек перешел Бидассоа. 19 ноября он вступил в Португалию. Принц-регент даже не стал ждать его: 27 ноября он отплыл в Бразилию со своей матерью, придворным штатом и сокровищами; спустя три дня Жюно с сорокатысячной армией вступил в Лиссабон.

Под предлогом посылки подкреплений для Жюно Наполеон «беспрерывно отправлял в Испанию новые войска. Дюпон вступил в ее пределы 13 ноября 1807 года, Монсей — 9 января 1808 года, каждый с 25 ООО человек. Французы врасплох захватили Сан-Себастиан, Пампелуну, Фигуэрас и Барселону; их рекруты заканчивали свое военное обучение на глазах изумленных испанцев. В марте Мюрат прибыл с отрядом императорской гвардии в 6400 человек, чтобы принять главное начальство над пиренейскими войсками. 13 марта он был в Бургосе, несколько дней спустя — у ворот Мадрида. Пиренеи были перейдены, треть Испании находилась в руках французов, а Карл IV и Годой, по видимому, еще и не подозревали опасности: всю зиму они были поглощены театром.

Заговор в Экуриале. Годой знал о глубокой ненависти, которую питал к нему принц Астурийский. Он решил пустить в ход все средства, чтобы спасти свое положение, свое состояние и свою жизнь после смерти Карла IV. Он хотел по крайней мере приобрести независимое княжество, где мог бы найти убежище в минуту опасности. Со своей стороны Фердинанд хотел предупредить грозившие ему опасности. Он жил одиноко, вдали от дел, подчиняясь строгому и однообразному дворцовому этикету; король недолюбливал его, королева относилась к нему подозрительно. Его ближайшими советниками были герцоги Сан-Карлос и Инфантадо и его бывший учитель, каноник дон-Хуан Эскоикис, тщеславный и легкомысленный, преподававший классические языки принцу и рассчитывавший когда-нибудь управлять государством от имени своего ученика. Эскоикис советовал Фердинанду опереться на Наполеона, так как последний презирал Годоя. В июле 1807 года пронырливый каноник имел свидание в парке Ретиро с французским посланником Богарнэ; последний советовал принцу

Астурийскому просить руки какой-нибудь из принцесс императорской фамилии. Только 12 октября принц решился написать Наполеону. 28 октября король, предупрежденный Годоем, велел захватить все бумаги принца, который и сам был на следующий день арестован. Вместо того чтобы замять дело, Карл IV тотчас написал Наполеону, оповестил о нем всех своих подданных и приказал Кастильскому совету возбудить процесс против сообщников принца. Фердинанд так раболепно унижался, что Годой допустил, чтобы он снова вошел в милость у короля. Совет понял, как опасно было бы для него карать друзей наследного принца, и оправдал всех подсудимых. Король оказался менее снисходительным: он разослал их по различным замкам и монастырям (25 января 1808 г.).

Таково было скандальное дело, которому сначала дали громкое название заговора в Эскуриале. Можно было бы думать, что оно не будет иметь серьезных последствий, так как король, приняв проект Эскоикиса, просил у Наполеона руки одной из принцесс императорской фамилии для принца Астурийского (18 ноября 1807 г.). Но император был теперь осведомлен о раздоре, царившем в королевской семье; Годой стал окончательно ненавистен всем из-за жестокости, с которой преследовал своих противников; Карл IV сделал себя смешным своими сумасбродными манифестами; Фердинанд обесчестил себя малодушием: он плакал и просил прощения, как ребенок, пойманный на месте преступления; он выдал своих друзей, чтобы избежать наказания.

Аранхуэцское возмущение. В конце февраля 1808 года из Парижа внезапно прибыл со странными предложениями дон-Эухенио Искиердо, которому Годой поручил вести переговоры с Наполеоном. Наполеон не желал возобновления Фонтенеблоского договора. Он предлагал уступить Карлу IV Португалию взамен провинций, расположенных на север от Эбро; в противном случае он угрожал, что оставит за собою всю Португалию, а Испания должна будет открыть ему «военный путь» до португальской границы.

Годой никогда не питал доверия к Наполеону, но он обольщал себя призрачными мечтами. Приезд Искиердо открыл ему глаза: он понял, что монархия погибла, и, узнав о приближении Мюрата к Мадриду, решил увлечь короля в Севилью, откуда, сообразно обстоятельствам, можно было бы организовать сопротивление, либо бежать на Канарские острова или Майорку. План Годоя, бесспорно, был рассчитан правильно, но принц Астурийский, все еще видевший во французах союзников, постарался разрушить этот план.

Аранхуэц наполнился мадридскими жителями и крестьянами. Переодетый граф Монтихо, под прозванием «дядя Петр», неустанно возбуждал их против Годоя.

16 марта король издал «прагматическую санкцию», в которой подтверждал свое решение остаться среди своих возлюбленных подданных. Между тем он ускорил свои приготовления к отъезду. В почь с 17 на 18 марта дозор заговорщиков встретил донью Хозефу Тудо, когда она выходила из квартиры Годоя; забили тревогу, Аранхуэц мгновенно наполнился разъяренной толпой, дворец «князя мира» был взят приступом, и король, чтобы прекратить возмущение, 18-го утром объявил Годоя отрешенным от всех должностей. Никто не знал, что сталось с временщиком до утра 19 марта, когда один из солдат валлопской гвардии увидал Годоя во дворе его дворца. Оказалось, что несчастный спрятался на чердаке под грудой ковров; тридцать восемь часов он провел здесь без питья и пищи, и вот, мучимый голодом и жаждой, вынужден был оставить свое убежище. На крики солдата сбежался народ. Годой еле-еле успел броситься в середину взвода лейб-гвардейцев, которые предложили ему как бывшему своему товарищу защиту и убежище в своей казарме. Пеший между двумя конными, судорожно ухватившись за луки их седел, осыпаемый ударами палок и камней, Годой добрался до гвардейской казармы полумертвым. Его положили в конюшне на соломенную подстилку. В этот страшный час король и королева были полны тревоги о своем друге; они умоляли сына сжалиться над ним; Фердинанд отправился к Годою и от себя объявил ему помилование. «Разве ты ужо король?» — спросил его Годой. — «Нет еще, — отвечал Фердинанд, — но скоро буду им». Действительно, в семь часов вечера (19 марта) король, боясь нового мятежа, подписал свое отречение.

При первом известии о событиях, совершившихся в Аранхуэце, Мадрид восстал; когда сделалось известным, что временщик низвергнут, толпа бросилась к его дворцу и разгромила его; были разграблены также дом матери Годоя, дом его брата дон-Диего и дома его друзей. При известии об отречении короля ярость мятежников сразу перешла в безумный восторг. Радость была так велика, что вступление Мюрата в Мадрид (23 марта) прошло почти незамеченным. Фердинанд въехал в столицу на следующий день при исступленных, криках народа. Женщины усыпали цветами дорогу, по которой он ехал, мужчины расстилали свои плащи под копыта его коня.

Эти необычайные события застали Наполеона врасплох. Очень вероятно, что оп еще не принял твердого решения, хотя уже 27 марта он условно предлагал испанскую корону своему брату Луи Бонапарту. Глупость старой королевской четы и советников Фердинанда сослужила ему превосходную службу.

Карл IV и Мария-Луиза желали одного — удалиться в Бадахос, чтобы там жить спокойно с Годоем, их единственным другом. Желая спасти Годоя, они вздумали обратиться к Мюрату, наместнику императора в Испании. Мюрат сразу понял выгоду, которую он мог извлечь из такого положения дел. Он предложил Карлу IV (25 марта 1808 г.) заявить протест против своего отречения и прибегнуть к заступничеству Наполеона. Он дал ему охрану из французских солдат и убедил его по пути во Францию заехать в Эскуриал. Одно время Наполеон думал лично отправиться в Испанию, и то, что он увидел бы здесь, конечно, открыло бы ему истинные чувства народа. К несчастью, он остановился в Байонне. Богарнэ, Мюрат и Эскоикис уговорили Фердинанда отправиться туда на свидание с императором.

Свидание в Байонне. Фердинанд оставил Мадрид 10 апреля, надеясь найти Наполеона в Байонне. Его убедили проехать в Виторию. Здесь несколько преданных слуг — Урквихо, Корреа, Алава и герцог Магон — умоляли его не ехать дальше; но Савари склонил его продолжать путь во Францию, и 20 апреля Фердинанд миновал Бидассоа. Сначала Наполеон не мог поверить такому ослеплению: «Неужели он здесь!» — воскликнул император. Он пожелал видеть Фердинанда, прежде чем примет окончательное решение. Когда же Наполеон увидел его, то немедленно вынес решение, и приговор Фердинанду был подписан. «Принц Астурийский, — писал Наполеон, — очень глуп, очень зол и очень враждебен Франции». Сначала Наполеон предложил Фердинанду уступить ему королевство Этрурию в обмен на испанскую корону. Эскоикис считал себя способным вести переговоры с императором; он уверял его в добрых намерениях Фердинанда и старался убедить Наполеона, что Фердинанд, женившись на принцессе императорской фамилии, станет самым верным и постоянным союзником Франции. «Плохая политика, каноник!» — отвечал Наполеон. И он объяснил, что союз с Испанией необходим для безопасности его государства; но он не будет в этом отношении спокоен, пока на мадридском престоле не воссядет один из принцев его дома, Наполеон не верил в возможность национальной войны, так как формально заявлял о своем намерении сохранить неприкосновенность, независимость и религию Испании.

Фердинанд не мог решиться принять условия, предложенные ему Наполеоном. Император объявил ему, что будет вести переговоры непосредственно с Карлом IV, который 30 апреля прибыл в Байонну.

2 мая. Во время этих нескончаемых переговоров в Мадриде произошло важное событие. Народ уже давно был раздражен присутствием французов, и в столице едва не вспыхнул бунт; в Толедо и Бургосе произошли волнения. 1 мая Мюрат был освистан толпою на Прадо. Утром, в понедельник. 2 мая в Мадриде распространился слух, что французы хотят силою увезти брата короля, инфанта дон-Франсиско, последнего принца королевской фамилии, который еще оставался в пределах Испании. Народ начал собираться толпами, раздались угрожающие крики по адресу французов, и тотчас же вспыхнуло грозное восстание. Мюрат был, может быть, рад этому: мятеж давал ему повод проучить мадридцев, и он не сомневался, что сломит их сопротивление. Испанские власти мужественна стали между ним и населением. При первых выстрелах министры О'Фарриль и Асанца сели на коней и отправились к Мюрату, которому обещали восстаповить порядок при условии, что он велит прекратить стрельбу. Мюрат согласился и дал им в провожатые до здания совета генерала Ариспе. Члены Кастильского совета ходили по улицам, убеждая граждан разойтись по домам. Серьезная схватка произошла лишь вокруг артиллерийского парка, которым народ едва не овладел. Все было скоро забыто, и Dos de Mayo[56] не остался бы в народной памяти днем ненависти и гнева, если бы Мюраг ночью не велел без суда расстрелять несколько сот взятых в плен повстанцев. Испания и доныне не простила этих расстрелов после битвы, этого грубого вероломства.

В Байонне узнали о мадридских событиях 5 мая. Наполеон еще не нашел способа сломить упорство Фердинанда: мадридский мятеж дал ему повод разыграть одну из тех театральных сцен, на которые он был такой мастер. Фердинанд был приглашен к императору в присутствии короля и королевы. Наполеон объявил его виновником кровопролития, осыпал его гневными укорами и грозил смертью, если он не подчинится немедленно. В то же время он лицемерно предложил Карлу IV свою помощь для возвращения в Мадрид. Старый король, отказался, прося лишь о том, чтобы ему дали мирно кончить, его дни с женою и Годоем. Он уступил все свои права императору, выговорив только, чтобы Испания не была разделена и церковь не оставлена без защиты. 10 мая Фердинанд VII также отказался от всех своих прав и уехал в Валансэ, тогда, как Карл IV, королева и Годой отправились в Компьень. 12 мая инфанты Карлос и Антонио обнародовали в Бордо-отречение от всех своих прав на испанскую корону. 6 июня Наполеон издал декрет о возведении Жозефа Бонапарта на испанский престол. Собранная (15 июня) в Байонне хунта в двенадцать заседаний вотиро8ала наскоро составленную конституцию, которая и была обнародована 7 июля. Спустя два дня Жозеф вступил в пределы Испании. Он попал в нее», когда она уже вся была охвачена восстанием.

II. Внутренняя история пиренейских государств (1800–1808)

Финансовое положение Испании. Испанцы не судили строго Карла IV и помнили только о его личных достоинствах. Действительно, по сравнению со своим сыном Карл IV был отличным государем — гуманным, лояльным и либеральным — в той мере, в какой этого можно было требовать от испанского короля XVIII века. Несмотря на общие тяжелые условия, за время его царствования были достигнуты большие успехи, и он оставил Испанию более просвещенной, чем застал ее при своем вступлении на престол. Внимание правительства особенно привлекали финансы. Война с Англией (1796–1802) стоила 4 268 071 263 реала; государственный долг возрос до 4 108 052 721 реала; Канга Аргуэльес определял чистый доход с государственных сборов в 644 206 633 реала, а расходы, сокращенные до пределов крайней необходимости, все еще составляли 647 329 599 реалов, так что образовался ежегодный дефицит в 3 122 966 реалов. И чем было покрыть просроченные платежи в 700 миллионов? Где взять деньги на непредвиденные расходы?

Карл IV хотел честно выплатить государственные долги, но состояние казны было так плачевно, что министры не могли быть слишком щепетильными в выборе средств. Они прибегали ко всем приемам, какими пользуются для добывания денег финансисты, готовые обанкротиться. В течение лишь одного 1801 года они заключили три новых займа, установили ряд новых налогов и обложили налогом кассу общественных хлебных магазинов (positos). Пять главных мадридских корпораций, «консульство» в Кадиксе (старинная ассоциация купечества, ведшего торговлю с колониями), банк Сан-Карло были разорены вымогательствами фиска. Канга Аргуэльес перечисляет не менее 114 фискальных эдиктов, изданных Карлом IV.

Однако при всей этой нужде правительство сумело провести несколько превосходных мер, смелость которых заставила бы в ужасе отшатнуться Аранду и Кампоманеса (государственных деятелей XVIII века). 30 августа 1800 года ассигнации (vales) были объявлены государственным долгом, и найдены были обильные источники для пополнения королевской кассы по консолидации ассигнаций. Неотчуждаемые имущества являлись истинной язвой Испании, теперь собственникам майоратов и арендаторам церковных поместий было разрешено реализовать (продавать) свои недвижимые имущества под условием, что вырученные суммы будут помещены в ассигнационную кассу. Выли пущены в продажу земли, принадлежавшие странноприимным домам, госпиталям и богоугодным заведениям, и образовавшийся таким путем капитал внесен в ассигнационную кассу. Наконец, в 1806 году был смело выставлен принцип отчуждения церковных имуществ, и только события 1808 года помешали правительству пустить их в продажу. К 19 марта 1808 года владельцам ассигнаций было выплачено уже 400 миллионов реалов. Большего и нельзя было сделать в стране, где промышленности совсем не существовало, торговля была парализована войной, земледелие страдало от бесчисленных злоупотребления, а население погибало от желтой лихорадки.

Торговля. С заключением Амьенского мира торговля, казалось, сразу ожила. Как только договор был подписан, товары, уже давно заготовленные в портах Нового Света, немедленно двинулись в Испанию. В 1802 и 1803 годах торговое движение было необыкновенно оживленным. В один только порт Кадикс за 1802 год было доставлено товаров на 1636 миллионов реалов. Министры занялись вопросом об условиях, созданных Амьепским миром для испанской промышленности, и по этому поводу изготовили подробную записку, свидетельствовавшую об основательном знакомстве с экономическими вопросами. По возобновлении военных действий Португалия стала служить передаточным пунктом для испанской торговли: английские товары и американский хлопок выпружадись с кораблей в Лиссабоне и отсюда доставлялись в Испанию и даже во Францию. Но громадные фискальные требования двора, чрезмерные налоги и обесценение ассигнаций страшно подрывали испанскую торговлю.

Работы по улучшению дорог, начатые уже при Карле III, продолжались и теперь в некоторых провинциях. Дороги Наварры и Васконгад не уступали лучшим дорогам Франции; дороги из Мадрида к королевским замкам были удобны и хорошо содержались; дорога от Пиренеев к Кадиксу была закончена; переход через Сиерру-Гвадарраму и Сиерру-Морену не представлял уже никаких трудностей. Но в других провинциях еще ничего не было сделано. Из Мадрида в Валенсию едва можно было проехать; между Астурией и королевством Леон не было никаких путей сообщения; один из лучших испанских портов — Виго — не был соединен с внутренними частями королевства. Вдоль дорог, на известных расстояниях, были расположены постоялые дворы (posadas, ventasj «для удобства проезжающих», но содержатель постоялого двора ничего не мог продавать: проезжающие должны были все привозить с собою. Большая часть вент в Андалу-зии сдавалась в аренду гитанам (цыганам). В некоторых провинциях снова начали пошаливать разбойники. В 1804 году четыре шайки терроризировали провинцию Замору; бандиты простирали свои налеты до Мадрида, а однажды совершили грабеж и в самой столице — в церкви Salesas reales. Следствием было дознано, что эти шайки составляли обширное товарищество, в числе членов которого было немало должностных и духовных лиц.

Администрация. Карл IV мало сделал для общего управления страной, но централистские тенденции правительства сказались в некоторых реформах и в образовании нескольких новых комиссий. Финансовый совет был преобразован указом от 2 февраля 1803 года. Председательство в аудиенциях было по всей Испании предоставлено генерал-губернаторам провинций. Издана была Novisima Recopilacion (Мадрид, 1805, 6 т. in-4), т. е. свод законов, явившийся для областей, где господствовало кастильское право, довольно удобным, хотя и чересчур пространным кодексом. Выли приняты меры к сокращению числа судейских чиновников; к адвокатам, прокурорам и алгвазилам стали предъявлять известные требования для доказательства их пригодности к службе; были извлечены из-под спуда старые указы, воспрещавшие судьям брать взятки и «министерским чиновникам» (судебным приставам и нотариусам) взимать незаконные сборы. Уголовное уложение, уже и раньше весьма снисходительное, было еще значительно смягчено. В больших городах возникли благотворительные общества для помощи арестантам. «Князь мира» через своих агентов обследовал состояние тюрем и интересовался проектами тюремных реформ, которые были ему представлены.

Инквизиция сохраняла свое старое устройство, но благодаря гуманности Карла IV и либерализму его министров количество ее жертв было незначительно. В 1800 году была еще совершена одна «заочная» казнь (символическое сожжение деревянной фигуры, изображавшей преступника); тайное преследование возбуждалось против множества лиц, но доводить его до конца инквизиция не решалась. Она только воспротивилась допущению евреев в Испанию и, принужденная отказаться от гонения на людей, воздвигала гонение на книги. Ее «Индекс» по прежнему запрещал чтение лучших произведений современной литературы; но общественное мнение уже настолько выросло, что накануне войны за независимость начали раздаваться голоса о необходимости пересмотра «Индекса».

Армия и флот. Военная мощь Испании несомненно возросла в царствование Карла IV. Правда, флот был сильно расстроен, но он с честью принимал участие в войне против Франции (1793–1795), сумел еще выставить несколько крупных эскадр во время борьбы с Англией (1796–1802) и одно время, казалось, был способен оспаривать успех у Великобритании (1805). При Карле IV испанский флот имел несколько блестящих адмиралов: Гравина, Мазаредо, Галиано, Вальдес и Чуррука, героя Трафальгара. Флот терпел все же недостаток в хороших матросах и особенно в деньгах. Однако еще и после Трафальгарской битвы флот насчитывал сорок два линейных корабля, в том числе восемь 100- и 114-пушечных и тридцать фрегатов.

Армия была — совершенно преобразована по образцу французской. «Князь мира» относился, серьезно к своему званию генералиссимуса. Он старался упорядочить систему набора, разрешил вступать в армию на определенный срок, увеличил жалование, обеспечил отставных офицеров пенсией, организовал новые инвалидные батальоны и смягчил дисциплину. Он основал в Заморе военное училище, создал превосходно задуманную военно-санитарную организацию, дал артиллерии устройство, которое она частично сохранила до последнего времени, и учредил саперный корпус. К несчастью для Испании, Годою не удалось искоренить предубеждение испанцев против военной службы; он принужден был заполнять полки темными личностями и бродягами; он не всегда мог исправно выплачивать жалование и был бессилен внести строгую законность в систему производства. Годой много работал над улучшением армии, но не всегда с должным благоразумием. Он несколько раз менял форму обмундирования и состав полков: сначала уничтожил драгунский корпус, потом его восстановил; очень мало заботился об обучении офицеров, не создал генерального штаба и не решался перечить королю, который не желал слышать ни о маневрах, ни об учебных лагерях. Испанская армия была лишена как теоретической выучки, так и боевого опыта. Несмотря на эту неудовлетворительную организацию, армия, насчитывавшая в 1808 году 109 000 человек, составляла благодаря трезвости, выносливости и храбрости солдат внушительную силу, а вовремя войны в ней быстро ожил и боевой дух.

Народное образование. «Князь мира» считал за честь поощрять искусства и науки. В 1807 году он предпринял общую реформу университетов, и хотя программа их и после того осталась крайне узкой, однако, нельзя отрицать, что новая программа стояла выше старой. Небольшие университеты, вроде Ирачского и Оньятского, были закрыты. Университеты, которые оказывались не в силах организовать полные курсы медицины и хирургии, лишались права выдавать дипломы на звание врача или хирурга. Богословские факультеты утратили средневековый характер, который они сохраняли до тех пор: в них вводится комментирование св. писания и учреждается кафедра истории религий. На философском факультете видное место отводится точным наукам: отныне здесь преподаются алгебра и тригонометрия, физика, химия, естественная история. На медицинском факультете вводятся кафедры физиологии и гигиены; при кафедре анатомии учреждается должность прозектора. Юридический факультет, более враждебный духу нового времени, принужден отвести больше места национальному праву и открыть свои двери политической экономии; но для того чтобы прослушать все предметы, преподаваемые на факультете, все еще требуется десять лет, и студент может проходить не больше одного* курса в год. Преподавание по прежнему почти исключительно требует механического запоминания. Профессор комментирует учебное руководство, которое не в праве переменить без разрешения короля; студенты зубрят учебник изо всех сил, а экзамен состоит в письменном пересказе лекций. Однако закон уже поощряет преподавателей к составлению самостоятельных образцовых руководств и обещает тому, кто напишет хороший учебник, «благоволение» короля. Каждое воскресенье происходят парадные заседания и торжественные диспуты, столь излюбленные в старых университетах; но на философском факультете треть заседаний уже должна быть посвящена математическим наукам. Эти скромные реформы казались современникам революционными; мелкие университеты энергично протестовали против указа об их упразднении, и так велико было их упорство, что еще в 1808 году, во время поездки короля в Байонну, т. е. в такую минуту, когда на карту была поставлена независимость народа, город Оньят послал депутатов приветствовать Фердинанда VII при его проезде и просить о восстановлении своего университета.

Наиболее плодотворною оказалась реформа в области медицинского образования. В Мадриде преподавание медицины было организовано в полном объеме. До 1801 года медицинским ведомством руководил высший совет трех соединенных факультетов: медицинского, хирургического и фармацевтического. Между 1801 и 1804 годами каждый из этих трех факультетов приобрел полную независимость. Врачи были подведомственны высшему королевскому медицинскому совету; хирурги, делившиеся на классических (latinos) и новых (romancistas), зависели от высшего хирургического совета (Protocirujanato); фармацевты имели свой высший фармацевтический совет, ветеринары — свою королевскую школу. Этим тщательно подобранным и наделенным большими средствами корпорациям было вверено руководство медицинским образованием и надзор над ним. Отныне всякий, желавший получить звание лекаря, должен был, по крайней мере год, слушать лекции в мадридской клинике. Члены советов командировались для инспекторских объездов в провинции. Хирургам-цырюльникам и сельским лекарям без дипломов была еще временно разрешена практика, но они были обложены тяжелыми налогами, от которых могли освободиться, только выдержав практический экзамен. Большие успехи сделало также обучение повивальному искусству, что было крайне необходимо, судя по усиленным жалобам городов на этот счет. Наряду с королевскими школами и университетами «экономические общества» продолжали устраивать практические, часто весьма ценные, курсы обучения и всеми средствами, бывшими в их распоряжении, будили дух инициативы и деятельности.

Литература. Утилитарные тенденции этой эпохи мало благоприятствовали развитию литературы. Великие, смелые прозаики предыдущей эпохи успели умереть или умолкли. Мы находим лишь несколько благозвучных, но довольно бессодержательных поэтов, писавших не хуже, чем это полагается людям, которые не могут сказать ничего нового. Стихов Гаспара де Норонья и Сиенфуэгоса теперь никто не станет читать. Иглесиас де ла-Каса с успехом подражал манере Кеведо. Диего Гонзалес подражал Фр. — Луи де Леону. Может быть, один только Кинтана в некоторых своих произведениях, каковы Подземелья Эскуриала (1805) и Призыв к оружию (1806), исторг у музы действительно сильные поэтические звуки. Его драмы Герцог Визейский и Пелагий несколько забыты.

Театр был чрезвычайно в моде, но пристрастие публики делилось между итальянской оперой и национальными саииетами, да и то еще нельзя сказать с уверенностью, не предпочитались ли танцы и песни всему прочему: по крайней мере minue afandangado привлекал больше зрителей, чем наиболее тщательно отделанные пьесы.

Старое испанское искусство умерло, подражательная литература интересовала только книжных людей, первые симптомы нового искусства едва начали появляться, а цензура была слишком строга, чтобы пропустить на сцену какое-нибудь действительно оригинальное произведение. Привычки общества делали литературную революцию невозможной без предварительной политической революции.

Португалия. Португалия стояла еще ниже Испании. Здесь мы тщетно стали бы искать той, хоть и малочисленной, но доблестной плеяды благородных деятелей, какая существовала в Испании. Народ прозябал в невежестве и нищете. Знать была бездеятельна и распущенна, духовенство безнравственно и суеверно. Принц-регент в ипохондрии и праздности бродил по своему дворцу, заложив руки в карманы, и безучастно смотрел на упадок своего государства. Он признавался англичанину Бекфорду, что королевство находится в руках монахов и что половина этих монахов совершенно потеряла здравый смысл. Его супруга, принцесса Карлотта-Иоакина, жила в своей очаровательной вилле Келюс среди своих статс-дам, девиц и андалузских танцовщиц. Безумная королева Мария переходила от подавленности к ужасу и издавала потрясающие крики, когда ей чудился ее отец, весь обугленный, стоящий на пьедестале из раскаленного железа и окруженный сонмом демонов.

Регент признавал только одну политику — противодействовать вторжению французских идей в королевство. Лиссабонская полиция, во главе которой стоял интендант Пина Манрикес, представляла собою настоящую политическую инквизицию; на ее обязанности лежало отыскивать и изымать запрещенные книги, преследовать якобинцев, франкмасонов и подозрительных лиц. Робеспьер был для интенданта первым антихристом, Наполеон — вторым: именно его непобедимым воинствам предназначено разрушить мир.

Однако, несмотря на усилия полиции, новые идеи все более проникали в народ. Книгопродавец Ворель продал в Лиссабоне 12 000 экземпляров французской конституции 1791 года. Негоцианты, французские эмигранты, консулы Соединенных Штатов, Швеции и даже Австрии пропагандировали революцию. На острове Мадейре открылась масонская ложа. Герцог Лафонэс собирал неофитов (вновь обращенных) в своем собственном доме. Его любимец, аббат Коррейа да Серра, неутомимо распространял крамольные рукописи; интендант полиции считал его опаснейшим из подстрекателей.

В подобном обществе литература не могла пышно расцвести. Новая Аркадия, основанная в 1790 году, наполнялась произведениями посредственных поэтов, называвших в своих сонетах ножки дамы «снежными ящерицами», а черные глаза «смоквами дьявола». Двое не лишенных дарования писателей, Раттон и Бокаж, подвергались преследованиям со стороны инквизиции. Более плодотворна была деятельность бразильской Заморской академии. В провинции Минас Геранэс возникла целая поэтическая школа (os minei-ros), подготовлявшая своими национальными песнями освобождение страны.

Утешение в своем упадке португальцы находили в тех выгодах, какие доставляло им их нейтральное положение. Лиссабон служил передаточным пунктом для испанской и для одной части европейской торговли. Ежегодно по Тахо ввозилось 140 000 кип хлопка. Старых складов уже не хватало для хранения товаров, и на площадях и набережных построили новые амбары. Город разрастался и приукрасился. В ход пошла поговорка: «Португалия мала, но в ней текут медовые реки».

Регент ничего не жалел для сохранения этого благодатного нейтралитета. В 1801 году он купил мир у Бонапарта за 20 миллионов франков; для уплаты их пришлось заключить заем в Голландии, заложить коронные бриллианты, обложить сборами дворянство и духовенство, наложить руку па имущества безвестно отсутствующих и сирот, изъять звонкую монету и пустить в обращение бумажные деньги. В 1803 году регент предложил Франции ежемесячную субсидию в миллион франков. Был сокращен расход на армию, ее наличный состав был уменьшен, и возник даже план сохранить лишь то количество солдат, которое было необходимо для поддержания порядка внутри королевства. Повидимому, никто не предвидел опасностей, угрожавших Португалии, как вдруг стало известно, что Наполеон отказался допустить португальских уполномоченных к участию в тильзитских переговорах.

III. Война за независимость

Восстание в Испании; Байленская капитуляция (1808). При первом же известии о байоннских событиях Испания поняла, что Наполеон дурачил испанскую королевскую семью и издевался над нею. Возмущенное чувство национальной чести не хотело примириться с совершившимся фактом. В Валенсии, Кадиксе, Бадахосе и Тортозе вспыхнули яростные народные восстания, сопровождаемые криками: «Смерть французам!» Начиная с 26 мая провинциальная хунта Овиедо вступила в сношения с англичанами. В течение нескольких недель Испания вооружила 150 000 человек, разделенных на астурийскую, галисийскую, кастильскую, эстремадурскую, валенсийскую, мурсийскую и арагонскую армии. Правда, они представляли собой не что иное, как нестройные полчища восставших крестьян и ремесленников, наряду с несколькими отрядами милиции и немногими полками регулярной армии; но все они были одушевлены одним чувством, и командовали ими такие энергичные вожди, как Куэста, Ка-станьос и Палафокс.

Жозеф Бонапарт должен был проложить себе путь в Мадрид. Генералы Вердье и Лассаль оттеснили повстанцев при его проезде через Логроньо и Торкемаду. Вальядолид пытался задержать французов, но его защитники были разбиты при Понт де Кабезон. 14 июля 1808 года Бессьер при Медина дель Рио-Секо одержал победу над соединенными армиями — галисийской и кастильской; результатами этой победы было подчинение Леона и Заморы. Испанцы потеряли здесь четыре или пять тысяч человек и все свои орудия. 20 июля Жозеф вступил в Мадрид. С минуты на минуту ждали известия о вступлении Дюпона в Севилью ц Монсея в Валенсию. Мадридская знать явилась с поздравлениями к Жозефу. Казалось, Испания готова была подчиниться, как вдруг 23 июля было получено известие о капитуляции Дюпона в Байлене.

Действительно, Дюпон в конце мая перешел Сиерру-Морену и с 8000 человек направился к Севилье. Кордова пыталась противостоять ему, но 7 июня он вступил в город и предал его грабежу. Затем, не получая подкреплений и угрожаемый с фронта хаэнскими инсургентами, с тыла — севильскими, он решился отступить и 18 июня расположился в Андухаре, у входа в теснины Сиерры-Морены. Ошибка его заключалась в том, что он оставался здесь целый месяц, хотя знал из донесений генерала Веделя, что Ла-Манча охвачена всеобщим восстанием. 15 июля первые колонны севильской армии подступили к Андухару. Дюпон и теперь еще не желал уходить и только отрядил часть своего войска к северу, чтобы занять горные проходы и обеспечить сообщение с Ла-Манчой. Испанский генерал Рединг опередил его и овладел Бай леном, заняв таким образом позицию между Дюпоном и Веделем. Дюпон рассчитывал сокрушить испанцев и соединиться с Веделем в Ла-Манче, но он покинул Андухар слишком поздно, с войском, дух которого уже поколебался, а движения парализовались огромным обозом награбленного добра. Рединг имел возможность не спеша приготовиться к обороне; французские полки подходили один вслед за другим и в момент решительной атаки они оказались слишком утомленными, чтобы идти на приступ. Дюпону не удалось прорвать боевой линии Ре-дипга, а вслед затем на него с тыла ударил Кастаньос. Он запросил перемирия. Пока Дюпон вел переговоры, Ведель, подоспевший на выручку к нему, атаковал Рединга, захватив у него два орудия и 1100 человек пленными. Он находился теперь на расстоянии двух миль от французской линии; еще одно усилие — оба французских войска соединились бы и путь в Ла-Манчу был бы открыт. Но Дюпон отказался сделать это усилие. Он послал Be делю приказ вернуть испанцам взятых у них пленных и отступить к северу. Однако Кастаньос, воспользовавшись упадком духа Дюпона, потребовал, чтобы Ведель был включен в капитуляцию, грозя истребить всю дивизию Дюпона, если Ведель не сдастся. 23 июля оба генерала капитулировали под условием, что они сами и их войска будут доставлены во Францию. Хунта отказалась признать условия капитуляции и отправила пленников сначала на понтоны в Кадикс, а затем на остров Кабреру. Из 17 ООО человек, сдавшихся в Байлене, только 3000 вернулись во Францию после шестилетних страданий и жестокого с ними обращения.

Еще более пагубны были моральные последствия этого события. Французы уже не считались непобедимыми; испанские патриоты воспрянули духом; многие из тех, кто вначале стал на сторону Жозефа, отступились от него, и он принужден был покинуть свою столицу через неделю после вступления в нее. Почти в то же время стало известным, что Ла Романа, командовавший испанским корпусом в 10 000 человек на острове Зеланде, отплыл в Испанию на судах английской эскадры. Жозеф отступил до Эбро и писал Наполеону: «Чтобы усмирить Испанию, необходимы три активные армии по 50 000 человек и другие 50 000 для охраны путей сообщения. Для покорения Испании нужны громадные средства; эта страна и этот народ не похожи ни на какие другие; здесь нельзя достать ни лазутчика, ни курьера».

Сами министры Жозефа признавали завоевание Испании невозможным. Они полагали, что Жозеф может сохранить свой трон, если предложит инсургентам: сепаратный мир с Англией, присоединение Португалии к Испании, уплату Францией военных издержек и передачу казне земельных владений «князя мира». Но этот план шел совершенно вразрез с замыслами Наполеона. После первого взрыва бешенства против Дюпона он решил вернуть оружием все потерянное и писал брату (31 июля): «Я обрету в Испании Геркулесовы столпы, но не границы моей власти». При данных обстоятельствах отступление было для Наполеона невозможно.

Капитуляция Синтры (1808). В августе случилась новая катастрофа. Жюно с ноября 1807 года занимал Португалию менее чем с 20 000 человек; теперь англичане решили отправить войско в Португалию. При вести об английской помощи вся страна восстала. В Опорто образовалось временное правительство под председательством архиепископа, которое сформировало армию и провозгласило поголовное ополчение. Французские войска сначала легко одолели португальских повстанцев, но 6 августа 1808 года Артур Уэльс лей высадился в устье Мондего. Два дня спустя к нему присоединился сэр Врент Спенсер, и оба английские полководца с 18 000 человек двинулись на Лиссабон. Жюно мог противопоставить им только 12 000. Дав им битву 21 августа у Вимейро, он принужден был отступить к Торрес-Ведрас и несколько дней спустя подписал соглашение в Синтре (30 августа). Англичане оказались добросовестнее испанцев: во исполнение договора они перевезли Жюно и его солдат во Францию.

Поход Наполеона в Испанию (1808–1809). Теперь, после двух тяжелых неудач — при Байлене и Синтре, Наполеон не хотел зарываться в глубь Испании, не обеспечив себя предварительно со стороны России: этим было вызвано Эрфуртское «свидание.

Устранив всякую опасность с севера, Наполеон снова повел свою армию к Пиренеям, между тем как Жозеф[57] держался в Витории, имея правое крыло своих войск в Бильбао и левое в Логроньо. 5 ноября 1808 года Наполеон прибыл в Виторию. Он тотчас перешел в наступление с 180 000 человек, разделенными на 6 корпусов; резерв составляла императорская гвардия в 34 000 человек под начальством Бессьера. Движение Наполеона было ознаменовано рядом побед: маршал Лефевр 11 ноября разбил галисийскую армию при Эспиносе; а Сульт преследовал ее до Сантандера, куда и вступил 16 ноября. Победа при Туделе (23 ноября) заставила андалузскую армию отступить сначала к Сарагоссе, потом я Калатайуду и Гвадалахаре.

Вступив в Вургос после незначительного сражения, Наполеон 30 ноября достиг подошвы ущелья Сомо-Сиерры, где его ждал дон-Бенито Сан-Хуан с 12 000 человек. Батарея в 12 орудий обстреливала дорогу, так что пройти, казалось, не было никакой возможности. Император приказал своим польским уланам взять батарею приступом. Испанская армия пришла в расстройство, бежала до Талаверы и убила своего генерала. 2 декабря Наполеон стал лагерем в виду Мадрида на высотах Чамартина. Народные массы Мадрида, подкрепленные 40 ООО вооруженных крестьян, хотели защищаться, но зажиточные классы предпочли вступить в переговоры; губернатор Мадрида, маркиз Кастелар, попросил перемирия. Так как переговоры шли слишком медленно, то Наполеон 4 декабря, в 10 часов утра, взял штурмом Ретиро. В 5 часов вечера генерал Морла и дон-Бернардо Ириарте явились в императорский лагерь. Наполеон дал им срок для сдачи до 6 часов утра. В течение ночи Кастелар эвакуировал город; на следующий день, 5 декабря, в 10 часов утра, его занял генерал Беллиар. Со дня прибытия Наполеона в Испанию прошел всего месяц.

Император был недоволен Жозефом и считал, что восстание испанцев освободило его от обязанности выполнить данные им обещания. Одно время он намеревался взять в свои руки непосредственное управление Испанией, которую хотел разделить на несколько больших военных областей. Жозеф должен был в этом случае стать королем Италии. Однако Наполеон раздумал и снова предложил оставить королевство неприкосновенным, если Испания согласится признать Жозефа. Жители Мадрида перед святыми дарами присягнули на верность королю. Наполеон обещал амнистию всем, кто в месячный срок сложит оружие, упразднил Кастильский совет, инквизицию, феодальные права, областные таможни и две трети монастырей. Депутация из виднейших граждан Мадрида во главе с коррехидором явилась благодарить императора за его милосердие, и даже Жозефу при его вступлении в столицу (22 января 1809 г.) был оказан «подобающий прием».

Наполеон думал, что, заняв Мадрид, он сломил сопротивление Испании; но ее завоевание еще далеко не было кончено. Английские генералы Бэрд и Мур находились в нескольких днях пути от Мадрида; в Сарагоссе попрежнему господствовал Палафокс; Венегас и Инфантадо продолжали войну в Ла-Манче; Куэста и Галиуцо занимали нижнее течение Тахо; Ла Романа стоял в Галисии, Бальестерос — в Астурии. 1 января 1809 года севильская хунта обратилась с протестом ко всем европейским нациям. Она производила новые наборы ополченцев, а англичане снабжали ее деньгами, оружием и одеждой. Провинции, занятые французами, были наводнены партизанскими отрядами, которые вскоре освоились с войной и сделались опасным противником.

Оставив Жозефу 30 000 человек, Наполеон бросился в погоню за англичанами (22 декабря). Дойдя до Асторги (1 января 1809 г.), он передал командование армией Сульту и вернулся во Францию.

Первая кампания маршалов Наполеона (1809). Сульт настиг английский арьергард 3 января. Мур, пройдя со своим войском 25 миль в два дня, прибыл в Корунью 11 января и дал сражение под стенами города (16 января). Мур был смертельно ранен; его войско успело 18-го погрузиться на суда. Французы вступили в Корунью и в Ферроль (27 января), где нашли более 1500 пушек. Вся северо-западная Испания изъявила покорность Жозефу. Тем временем Венегас был разбит при Уклесе (13 января), а маршал Ланн энергично вел осаду Сарагоссы. Город капитулировал 21 февраля после героического сопротивления, стоившего жизни 40 000 человек.

Плоды этих побед едва не были почти тотчас же утрачены. Жозеф, номинально стоявший во главе армии, не пользовался ни малейшим авторитетом у полководцев своего брата; начальник его штаба, Журдан, импонировал им не многим более; Сульт и Ней ненавидели друг друга, а отъезд Наполеона лишил командование всякого единства. Он увел с собою и гвардию.

Сульту было поручено вторгнуться в Португалию. Оя вступил в нее 24 февраля 1809 года, разбил с 20 000 человек 45 000 португальцев под стенами Опорто, отнял у них 197 орудий и проник в город (29 марта). Но, имея мало боевых запасов и беспокоясь за целость своих сообщений, он не решался итти далее. Уэльс лей 22 апреля высадился в Лиссабоне, неожиданно напал 12 мая на Сульта у Опорто и отбросил его в Галисию, затем в Леон. Отступление Сульта заставило Нея эвакуировать Галисию (июль).

Маршал Виктор должен был ждать в Кастилии вступления Сульта в Лиссабон и тогда вторгнуться в Андалузию. Он оттеснил Куэсту к португальской границе и разбил его у Меделлина в тот самый день, когда Себастиани разбил Картохаля у Сиудад-Реаля (28 марта).

Эта двойная неудача — Сульта в Португалии и Нея в Галисии — заставила Виктора и Себастиани повернуть назад к Мадриду, к которому вскоре затем подступили 70 ООО испанцев и 28 ООО англо-португальцев под начальством Уэльслея и Бересфорда. Оба французских маршала могли противопоставить неприятелю только 32 ООО человек. Жозеф призвал Сульта к себе на помощь, оставил Беллиара в Мадриде всего с 4000 человек и 27–28 июля у Талаверы дал сражение армиям Уэльслея и Куэсты. Бой был крайне кровопролитным, стоил французам 7000 человек и остался нерешенным; но приближение Сульта заставило англичан отступить. Мортье настиг Куэсту у Пуэнте дель Арцобиспо, обратил его в бегство и отнял у него 30 орудий (8 августа). Жозеф и Виктор, избавившись от Куэсты, двинулись на Венегаса, разбили его у Альмонасида (11 августа) и заставили его отступить к Сиерре-Морене. 15 августа Жозеф вернулся в Мадрид и отслужил благодарственное молебствие в San-Isidro. Армия до крайности нуждалась в отдыхе, обоз был расстроен, в артиллерии нехватало лошадей, конница была недостаточна, и полк не всегда мог выставить в бой 250 всадников.

Победы Наполеона в Австрии и Венский мир не обескуражили испанцев. Севильская хунта реорганизовала армию, разбитую при Альмонасиде, увеличила ее состав до 50 000 человек и, вручив начальство над нею генералу Аризаге, приказала ему итти на Мадрид. 18 ноября произошло сражение при Оканье, где исранцы потеряли 20 О000 убитыми и ранеными и 50 орудий. Месяцем раньше (18 октября) герцог дель Парке был разбит при Тамамесе, а 28 ноября он же был вторично разбит при Альба де Тормес. Испанские войска очистили Кастилию до Сиерры-Морены.

8 Арагоне Влэк был разбит генералом Сюше перед Сарагоссой,(15 июня). В Каталонии испанцы в сражении при Молино дель Рей потеряли 50 орудий, и Рединг, руководивший сопротивлением, принужден был отступить в Таррагону.

Кампания 1810 года; Испания почти покорена. Рединг выступил из Таррагоны лишь для того, чтобы быть разбитым у Валлса (25 февраля 1810 г.). Таким образом, новый год начался при благоприятных предзнаменованиях для французов и предвещал окончание кампании. Наполеон прислал подкрепления: теперь можно было предпринять крупные операции. Жозефу следовало бы постараться прежде всего прогнать из Португалии Уэльслея, ставшего за это время лордом Веллингтоном, дождаться подчинения Валенсии и только после этого двинуться в Андалузию. Но завоевание Андалу-зии было более легким делом; притом рассчитывали, что занятие этой обширной провинции приведет к миру. Наполеон, к которому Жозеф обратился за советом, уклонился от ответа.

9 января 1810 года Жозеф оставил Мадрид и с 60 ООО человек двинулся в Андалузию. Переход через теснины Деспенья-Перрос был форсирован в пять часов (20 января). 26 января король вступил в Кордову, 1 февраля — в Севилью. Себастиани овладел Хаэном, Гренадой и Малагой. Но французы сделали ошибку, не поспешив занять Кадикс: герцог Альбукерк вступил сюда с превосходным войском в 9000 человек за день до прибытия маршала Виктора в Чиклану. Эта тяжелая ошибка повлияла на весь ход кампании. Кадикс, хорошо защищенный своим местоположением, своим гарнизоном и английской эскадрой, стал неприступным убежищем испанского национального правительства. Сульт удовольствовался блокадой города и не сделал ни одной серьезной попытки овладеть им.

Французы надеялись, что падение Севильи повлечет за собой подчинение всей южной Испании; но Бадахос и Валенсия отказались открыть свои ворота, и Верховная хунта, собравшаяся на острове Леоне, назначила регентство и выразила решимость продолжать борьбу с удвоенной энергией.

Тем не менее завоевание Андалузии произвело глубокое впечатление. Робкие и нерешительные люди приуныли, и Жозеф, предпринявший объезд главных городов Андалузии, встретил здесь почти восторженный прием[58]. Быть может, никогда план Наполеона не был более близок к осуществлению. Испания была занята. Не покорились французам только Галисия, Валенсия, Сиудад-Родриго, Бадахос и Кадикс.

Военный режим в Испании (1810). Этот момент Наполеон избрал для того, чтобы нанести испанскому народу новое оскорбление, доведшее до пароксизма негодование всех патриотов. Указом от 8 февраля 1810 года император разделил Испанию на семь больших военных губернаторств, вполне независимых одно от другого. Генерал-губернаторы сосредоточивали в своих руках всю гражданскую власть: они собирали налоги, расходовали их на нужды своей провинции, назначали и смещали чиновников и несли ответственность только перед императором. Губернаторами были назначены: Ожеро в Каталонии, Сюше в Арагоне, Дюфур в Наварре, Тувене в Васконгадах, Дорсенн в Бургосе, Келлерман в Вальядолиде и Сульт в Андалузии; король Жозеф, власть которого распространялась теперь только на одну Новую Кастилию, являлся, по его собственному выражению, лишь «привратником мадридских больниц». Жозеф отправил в Париж д'Азара. Император ограничился тем, что уполномочил своего брата вступить в переговоры с кортесами, только что созванными регентством в Кадиксе. За согласие кортесов признать Жозефа Наполеон обещал сохранить испанскую монархию в неприкосновенном виде; в противном случае он считал себя свободным от всех своих обещаний и предполагал руководствоваться только интересами Франции.

Это новое решение Наполеона крайне раздражило испанских патриотов. Национальное правительство удвоило свои усилия, и Англия могла теперь подстрекать Европу против Франции новым и весьма веским доводом — указанием на желание Наполеона присоединить Испанию к своей империи. Вымогательства генералов и грабежи низших офицеров доводили до отчаяния население покоренных областей, в которых продолжалась непрерывная партизанская война. Мина в Наварре, Лонга в Бискайе, Порлье в Астурии, Мендиза-баль в Верхнем Арагоне, дон-Хулиан в Старой Кастилии, Эмпесинадо и Медико в Новой Кастилии организовали грозные партизанские отряды, борьба с которыми постепенно истощала силы французов. Это была беспощадная борьба с ужасными зверствами с обеих сторон; война приняла ожесточенный характер.

Продолжение кампании 1810 года; Торрес-Ведрас. Покорив Андалузию, Наполеон решил прогнать англичан из Лиссабона. Командование шестидесятитысячной армией, предназначенной для Португалии, было вверено маршалу Массена. Друэ д'Эрлон должен был присоединиться к нему с 20 000 человек, а в тылу его 20 ООО человек молодой гвардии должны были занимать страну. Веллингтон располагал 30 000 англичан, 40 000 португальцев под начальством английских офицеров и португальской милицией. Выл издан указ, предписывавший под страхом смерти всем португальцам без различия возраста и пола покидать свои жилища при приближении французов и уносить с собою или истреблять все, чем последние могли бы воспользоваться. Таким образом, Массена, бывшему в больших неладах с маршалом Неем, предстояло действовать в бездорожной и опустошенной стране против многочисленного врага, обильно снабженного провиантом и твердо решившегося оказать отчаянное сопротивление.

Первой операцией кампании была осада Сиудад-Родриго. Первые траншейные работы были начаты 15 июня 1810 года, а 19 июля город сдался после 24-дневной бомбардировки. Осада Альмейды длилась с 24 июля по 26 августа. В Визеу Массена мог прибыть лишь 19 сентября. 27-го он атаковал Веллингтона в сильной позиции у Бусако, откуда не сумел его выбить; но Веллингтон, опасаясь обхода, на следующий день отступил к линии Торрес-Ведрас, на заранее укрепленные позиции. Между Тахо и морем тянулись три ряда редутов, в которых насчитывалось 168 укреплений с 383 орудиями. Массена простоял в виду неприятеля до 13 ноября, тщетно-ожидая обещанных подкреплений. Генерал Фуа был послан в Париж просить новых войск, но Наполеон решительно отказал. 13 ноября Массена отошел к Сантарему, чтобы расположить свою армию в менее истощенной стране; Веллингтон последовал за ним и перевел часть своих сил на левый берег Тахо.

Кампания 1811 года; Фуентос-д'Оньоро; Арапилы. Получи Массена подкрепления, он мог бы успешно атаковать ослабленного Веллингтопа; будь у него понтонные парки, он мог бы перейти через Тахо, но он не получил ни подкреплений, ни понтонных парков. Сульт, завидовавший ему, ограничился тем, что осадил Вадахос. 6 марта 1811 года Массена начал отступление к испанской границе. Оно было сопряжено с большими трудностями. Маршал Ней покрыл себя славой при Рединхе (12 марта), где с одной кавалерийской дивизией и шестью орудиями в течение нескольких часов давал отпор 30 000 англичан. 8 апреля вся армия перешла обратно испанскую границу; у французов из всех их завоеваний в Португалии оставалась только одна крепость Альмейда. Ее осадили 20 000 англичан. Массена решил идти к ней на выручку; 5 мая 1811 года он дал сражение англичанам у Фуентос-д'Оньоро, но не сумел выбить их из позиции. Генерал Бренье, командовавший крепостью, взорвал ее и соединился с генералом Рейнье в Сан-Феличе. 10 мая командующим португальским корпусом вместо Массена был назначен Мармон. Экспедиция, на которую было возложено столько надежд, кончилась полной неудачей.

В Испании положение оставалось неизменным. Пока шла война в Португалии, Сульт разбил Бальестероса у Кастилехоса и овладел Оливенцой и Бадахосом (11 марта 1811 г.). Но 4 апреля Оливенцу вновь заняли англичане, приступившие вслед затем к осаде Бадахоса. 5 марта корпус, блокировавший Кадикс, подвергся у Чикланы нападению 22 ООО англичан и не смог помешать им утвердиться на острове Леоне. Желая выручить Бадахос, Сульт дал Бересфорду сражение при Альбуфере (16 мая), оставшееся нерешенным, и должеп был отступить к Льерене. В июне на помощь к нему пришел Мармон, и, кроме того, Друэ д'Эрлон привел к нему семь или восемь тысяч человек. Теперь португальский и андалузский корпусы могли бы соединенными силами ударить на Веллингтона, но оба маршала соперничали друг с другом и разошлись, ничего не сделав. Сульт двинулся обратно в Андалузию и спас Севилью, которой грозили два корпуса испанской армии. Блэк, разбитый у Базы, был оттеснен до Валенсии; Бальестерос должен был отступить под защиту пушек Гибралтара. Эти успехи были парализованы Гиллем и Кастаньосом, которые врасплох напали на генерала Жерара у Арройо-Молинос (26 октября) и перерезали сообщение между южной армией и португальским корпусом. Мармон смог только защитить Сиудад-Родриго от нападения англичан, но отказался принять бой, навязываемый ему Веллингтоном у Фуенте Гинальдо. Мармон оставил весь свой осадный парк в Сиудад-Родриго, что было большой ошибкой, так как эта первоклассная крепость должна была раньше всего навлечь на себя удары врага.

В то время как на западе и юге французы с трудом удерживали за собой завоеванные области, Сюше делал большие успехи в Каталонии. Таррагона, осажденная 4 мая, была взята 28 июня 1811 года и доставила французам 9700 пленных и 384 орудия. Отсюда Сюше двинулся на Валенсию, взял последовательно форты Оропесу и Сагунто, разбил в двух схватках генерала Блэка, защищавшего Валенсию, и 10 января 1812 года вступил в город. Император пожаловал Сюше звание маршала и титул герцога Альбуферского, кроме того, наградил роскошными поместьями в Валенсии, включив в его громадный домен более чем на 200 миллионов земельных владений. Этим Наполеон липший раз доказал, что его цель — раздел Испании.

Кампания 1812 года. Уже в начале 1812 года легко было заметить, что французы утомлены войной. В Мадриде хлеб стоил 30 су фунт; португальский корпус должен был рассеяться, чтобы найти себе пропитание; блокаду Кадикса сами солдаты называли «вечной»; французских войск едва хватало на оккупацию завоеванных пунктов, и они всюду принуждены были ограничиваться обороной. Веллингтон, которому удалось удержаться в Португалии, понял, что наступил момент, когда он может перейти в наступление. Пользуясь тем, что Мармон был изолирован, он овладел Сиудад-Родриго (19 января 1812 г.), затем обратился против Сульта и отбил у него Вадахос (6 апреля). Взбешенный неудачами своих полководцев, Наполеон передал верховное командование своему брату в Жозефу, прикомандировав к нему Журдана в качестве начальника штаба, к великому неудовольствию Сульта, который с полным основанием надеялся, что руководство будет вверено ему.

Донесение Журдана Жозефу 28 мая свидетельствует, что большая часть войск находилась уже в самом плачэвном состоянии: не было ни магазинов, ни транспортных средств, полевая артиллерия была ничтожна, осадные орудия захвачены англичанами в Сиудад-Родриго, жалование не уплачивалось, солдаты предавались грабежу. И если бы Веллингтон со своими 60 000 человек двинулся на Мадрид, Жозеф не мог бы противопоставить ему даже и 50 000 бойцов, несмотря на то, что Франция имела на полуострове 230 000 человек. Журдан предлагал сформировать в окрестностях Мадрида резервный корпус в 20 000 человек, который всегда был бы готов поддержать португальский или андалузский корпуса в случае нападения Веллингтона на тот или на другой. Но ни один из командующих генералов не желал ослабить своего корпуса, и Журдану не оставалось ничего другого, как сообщить военному министру об этом печальном. положении дел.

В тот самый день, когда Журдан извещал о грозящей опасности, Веллингтон выступил в поход (12 июня). Мармон, вынужденный отступить к Дуэро, получил здесь кое-какие подкрепления и перешел реку обратно. Веллингтон отступил к Саламанке, преследуемый Мармоном. Обе армии двигались параллельно на расстоянии половины пушечного выстрела. Мармону следовало бы атаковать Веллингтона во время перехода, но он дал ему вернуться в его лагерь у Альдеа-Нуэва и, не дожидаясь подкреплений, которые вел к нему Жозеф, дал битву на Аропильской равнине (22 июля). Мармон был ранен в бою, потерял 6000 человек и 9 орудий и отступил к Бургосу. Жозеф, поставленный в опасное положение отступлением Мармона, 10 августа покинул Мадрид, занятый Веллингтоном 12 августа. Жозеф призвал к себе андалузскую армию.

Пока Сульт, скрепя сердце, готовился эвакуировать Севилью, генерал Клозель, сменивший Мармона в португальской армии, вел блестящую кампанию против Веллингтона. Присоединив к себе гарнизоны Торо и Заморы, он медленно поднимался по направлению к Эбро; в цитадели Бургоса он оставил генерала Дюбретона, которого не было возможности выбить отсюда. В середине октября Сугам, преемник Клозеля, имел в своем распоряжении 40 000 человек; он отбил Бургос и заставил Веллингтона перейти обратно Дуэро (25 октября).

Сульт снял осаду Кадикса 25 августа и выступил через Гренаду и Гуескар к Альмансе, где 2 октября соединился с центральной армией. 2 ноября Жозеф вернулся в Мадрид. 10 ноября все три французских армии — южная, центральная и португальская — были соединены в виду союзной англо-испано-португальской армии. У Сульта, Жозефа и Сугама было 70 000 человек пехоты, 10 000 конницы и 120 пушек. Жозеф хотел атаковать врага, но сражение не состоялось вследствие нежелания Сульта. Веллингтон ушел назад в Португалию, но Андалузия была потеряна для французов.

Кампания 1813 года; отступление; битва при Витории. Нужны были подкрепления, а Наполеон не только не прислал их, но еще отозвал часть войск. Сюше сумел удержаться в завоеванном им краю и даже заставил Джона Мёррея снять осаду Таррагоны и бросить свою осадную артиллерию под стенами города (12 июня 1813 г.); но Жозефу удалось собрать только 66 000 человек пехоты, 10 700 конницы и 100 орудий для состязания с Веллингтоном, который имел под своим непосредственным начальством 120 000 человек. Едва англичане выступили, как генерал Лева ль поспешил очистить Мадрид и присоединиться к Жозефу, стоявшему с 23 марта в Вальядолиде.

Пользуясь своим численным превосходством, Веллингтон сделал попытку отрезать французам путь к Пиренеям. 2 июня французские армии соединились у Медина дель Рио-Секо, но обоз составлял бесконечный хвост, и за армией следовало более 10 000 преданных Жозефу (afrancesados) испанцев, спасавшихся от мести своих соотечественников. 16 июня армия заняла позицию у Миранды. Некоторые генералы желали продолжать отступление к Туделе и Сарагоссе, но нужно было как можно скорее переправить во Францию обоз и эмигрантов; обоз потянулся к северу 20 июня под прикрытием конвоя в 4000 человек. 21-го, когда еще отступление не было закончено, появились союзники, и пришлось, не дожидаясь подкреплений, которые вели Фуа и Клозель, дать при Витории сражение с 39 000 человек против 60 000. Бой был очень кровопролитен, враг потерял 5000 человек, французы оставили на поле битвы 7000 человек, 150 орудий и почти весь обоз; они онова успели собраться только в Сальватиерре. Жозеф отступил к Пампе луне, затем к Сея-Жан-де-Люз. 2 июля армия обратно перешла Бидассоа. Клозель, вечером 21 июня стоявший уже в полумиле от Витории, отступил к Сарагоссе и Хаке. Сюше медленно эвакуировал Валенсию. 12 июля Сульт прибыл в Сен-Жан-де-Люз, и Жозеф передал ему командование.

Теперь уже необходимо было воспрепятствовать англичанам перейти Пиренеи. Сначала Сульт готовился снова перенести арену войны в Испанию. С 35 000 человек он двинулся к Пампелуне и дошел до Уарте, но здесь наткнулся на Веллингтона и не сумел пробиться. Тогда он сделал попытку передвинуться к Сан-Себастиану, чтобы обрушиться на правое крыло англичан, предводимое Гиллем. Веллингтон догадался об его маневре, последовал за ним и отбросил его во Францию (25 июля, 1 августа). Эти битвы обошлись французской армии в 8000 человек, англо-испанской — в 6000. Три недели обе армии простояли друг перед другом, не вступая в бой, затем Веллингтон возобновил свое наступление. 31 августа англичане после яростного штурма овладели Сан-Себастианом, который затем разорили до тла; вечером в день победы город сгорел, и доныне неизвестно, как начался пожар. Из 600 домов уцелело около 40. Сульт пытался оказать помощь несчастному городу, но не сумел взять позиции при Сан-Марсиале, героически защищаемой испанцами под начальством дон-Мануэля Фреире.

Сентябрь ушел у Сульта на реорганизацию его армии и на введение в строй 30 ООО новобранцев, набранных в южной Франции. С 6 по 13 октября произошло несколько стычек на линии Нивеллы, заставивших Сульта отступить к Сен-Жан-де-Люз. С 10 по 12 ноября Веллингтон форсировал линию Нивеллы и отбросил французов в укрепленный лат герь у Байонны, захватив 50 орудий. У Сульта было всего 50 ООО человек пехоты и 6000 конницы; Веллингтон же располагал почти 80 000 человек.

Кампания 1814 года; битва при Тулузе. С 8 по 13 декабря Веллингтон в первый раз атаковал линию Нивы, а 15 февраля 1814 года овладел ею. Сульт оставил Байонну, которая тотчас же была осаждена, и отступил к Ортезу. Здесь он 27 февраля дал англичанам ожесточенное сражение, потеряв в нем снова 12 пушек и 2000 человек пленными. Он отступил к Тулузе, и Веллингтон пошел за ним вслед, послав тем временем Бересфорда к Бордо. Мэр города нацепил белую кокарду и встретил англичан как друзей (12 марта). 10 апреля Сульт, имея всего 30 000 человек, дал бой Веллингт тону перед Тулузой; он удержал все свои позиции, но на следующий день очистил Тулузу, и 12 апреля Веллингтон сам вступил в этот город, где роялистское общество приветствовало его как освободителя.

Сульт рассчитывал соединиться с Сюше, который, отступая от самой Валенсии и не дав себя разбить, только что вошел в пределы Франции. Сюше очистил Валенсию лишь 5 июля, оставив гарнизоны во всех главных городах побережья. Оставление Сарагоссы генералом Пари (8 июля) и капитуляции Алхаферии, Дароки и Мальена заставили Сюше перейти Эброрбратно (14–15 августа). Таррагона, еще раньше осажденная англичанами и испанцами, была очищена; маршал взорвал ее укрепления и отступил за Льобрегат. Расположившись лагерем в окрестностях Барселоны, он простоял здесь до конца 1813 года, но войско его сократилось до 23 000 человек, так как ушла одна итальянская дивизия и, кроме того, он вынужден был разоружить немцев, входивших в состав его армии. В январе 1814 года Наполеон вытребовал от него 10 ООО человек пехоты, две трети его конницы и почти все его пушки. 1 февраля Сюше покинул Барселону, оставив в ней генерала Эбера с 8000 человек. В марте Сюше имел всего только 12 000 человек и удерживал лишь Барселону та Тортозу. В первые дни апреля Сюше вступил в пределы Франции и двинулся к Каркассону на соединение с Сультом. 18 апреля обоим маршалам было сообщено о падении Наполеона и заключении перемирия. 16 апреля гарнизон Байонны дал последнее сражение в этой долгой войне, перебив в вылазке 600 англичан.

Оценка испанской войны. Испанская война была одной из величайших ошибок Наполеона и одной из главных причин его падения. Тем не менее нельзя отрицать, что политически для него было в высшей степени важно обеспечить себе союз с Испанией путем перемены династии. Его предшествующие триумфы внушали ему уверенность, что исполнить эту задачу будет нетрудно: «Если бы это дело должно было стоить 80 000 человек, — сказал он, — я не стал бы его предпринимать, но оно обойдется мне не более как в 12 000 человек». А раз война была начата, Наполеон уже ни в каком случае не мог отступать: он должен был победить во что бы то ни стало и, следовательно, должен был отдать для победы над Испанией все средства Франции и всю силу своего гения. Ошибкой было то, что он грозил Испании разделом, и то, что он покинул эту страну в январе 1809 года, не доведя до конца ее покорения, и то, что он разрешил в 1810 году приступить к завоеванию Андалузии, не опрокинув предварительно Веллингтона в море, и то, что не поддержал маршала Массена, когда, может быть, было бы достаточно лишних 50 000 человек, чтобы обеспечить победу, и то, что ввязался в войну с Россией, не кончив предварительно испанской войны, и наконец то, что он не очистил добровольно полуостров в январе 1813 года. Пагубные следствия всех этих ошибок усугублялись бездарностью Жозефа, взаимной завистью, игрою личных самолюбий и грабительством генералов. 300 000 французов легли в этой ужасной борьбе, единственным результатом которой для Франции была длительная и непримиримая ненависть целого народа.

Испания справедливо гордится отпором, который она оказала Наполеону: в течение шести лет она обнаруживала непоколебимую стойкость и мужество, превосходящие человеческие силы. Но, воздавая должное героизму Испании, можно все же сказать, что отчасти он вызывался ее культурной отсталостью; основой восстания были невежество и фанатизм[59]. Испания восстала во имя бога, отечества и короля (Bios, pa,tria, rey!). Наполеон, восстановивший католический культ во Франции, не угрожал католицизму в Испании, он угрожал только ее монастырям, которые спустя некоторое время были упразднены самими испанцами. Наполеон хотел оставить неприкосновенной испанскую территорию, и мысль о разделе Испании родилась у него лишь с той минуты, когда сопротивление испанцев вывело его из терпения. Что же касается низложения старой династии, то Испания могла от этого только выиграть. Наиболее беспристрастные из испанских писателей сами признают, что Жозеф не был лишен ни благих намерений, ни добрых качеств, что «Рере Botellas» не заслуживал тех насмешек, которыми его осыпали, и что в конце концов Фердинанд VII достаточно отомстил за него.

Если фактически завоевание Испании французам не удалось, отсюда не следует заключать, что эта великая борьба оказалась бесплодной. Испания окончательно пробудилась от оцепенения и приучилась к политической свободе. Старый порядок был поражен насмерть. После шестилетней борьбы с французами Испания затем ценою шестидесятилетней борьбы заставила свою восстановленную династию усвоить французские идеи.

Кортесы и Фердинанд VII. Первой конституцией новой Испании была конституция 1808 года, предложенная Наполеоном байоннской хунте, среди членов которой было несколько наиболее просвещенных людей Испании. Эта конституция, сколоченная наскоро и с необычайным легкомыслием, была, конечно, не очень либеральна; тем не менее она представляла громадный шаг вперед сравнительно с тем режимом, который она сменила. Она обязывала короля созывать кортесы по меньшей мере раз в год. Она установила гражданское равенство, официально запретила пытку, сократила число майоратов и упразднила множество тягостных привилегий.

Патриоты с отвращением отвергли дар чужеземца, но лишь для того, чтобы заменить неполную конституцию, которую он предлагал им, истинно национальной и либеральной конституцией.

Во всей Испании сигнал к восстанию был подан отдельными хунтами; менее чем в месяц около тридцати городов возмутились против французов, но все эти собрания (хунты), соперничавшие друг с другом, не могли добиться успеха.

25 сентября 1808 года в Аранхуэце, под председательством Флорида-Бланки, собралась Верховная хунта, составленная из делегатов от всех местных хунт. Будучи перенесена в Севилью после занятия Мадрида Жозефом, Верховная хунта продолжала действовать с необыкновенной энергией и сама (22 мая 1809 г.) объявила о предстоящем созыве кортесов. Действительно, необходимо было прибегнуть к этой мере, так как местные хунты тяготились руководством Верховной хунты, Кастильский совет оспаривал ее компетенцию, а в ее собственных недрах царило несогласие. После взятия Севильи французами Верховная хунта передала свою власть Комитету регентства из пяти лиц, который стал править, опираясь на народную хунту, избранную населением Кадикса. Народная хунта заставила весьма реакционный Кастильский совет и нерешительное регентство созвать чрезвычайные общие кортесы, члены которых должны были быть выбраны по совершенно новой для Испании системе: каждые 50 ООО жителей должны были прислать одного депутата; выборы были трехстепенные — в приходской, окружной и областной хунтах; избирателем по первому разряду являлся оседлый испанец не моложе 25 лет. Указ о созыве кортесов был подписан 7 января 1810 года, а открылись они в Кадиксе 24 сентября. Несмотря на вторжение французов, выборы состоялись почти во всех частях Испании. Каталония прислала полное число депутатов, а в Мадриде голосовало 4000 избирателей.

В первом же заседании кортесы провозгласили принцип национального суверенитета. Когда в Испании распространился слух, что Фердинанд VII будет восстановлен Наполеоном на престоле, если женится на принцессе из императорского дома, кортесы заявили (1 января 1811 г.), что нация не примет этих условий.

Среди опасностей блокады, под грохот французских орудий, ядра которых иногда попадали и в самый Кадикс, кортесы обсудили и вотировали конституцию.

С первого своего шага на политической арене испанские депутаты выказали себя ораторами. Они вносили в прения серьезность и энтузиазм депутатов французского Учредительного собрания. В числе либералов находились финансист Аргуэльес, географ Антильон, Геррерос, Калатрава, Порее ль и ряд духовных лиц: Муньос Торреро, Оливерос, Гальего, Эспига. Ораторами консервативной партии (serviles) были: дон-Фраясиско Гутьеррес де ла-Хуэрта, дон-Хозе Пабло Валиенте, дон-Франсяско Борруль и несколько духовных лиц, вроде дона-Хаиме Креуса и дона-Педро Ингуанцо. Вождем американской группы депутатов был дон-Хозе Мехиа, человек пристрастный и своекорыстный, но искусный диалектик, истинный виртуоз политической полемики; рядом с ним наиболее видными представителями Вест-Индских колоний являлись: Леива, Моралес Дуарес, Фелиу и Гутьеррес де Теран, Алькосер, Ариспе, Ларразабаль, Гордоа и Кастильо.

Новая конституция была обнародована 19 марта 1812 года. Она устанавливала суверенитет народа (ст. 3) и разделение властей, единство законодательства (ст. 258), несменяемость судей, свободу личности и свободу печати, отменяла пытку (ст. 303) и конфискацию (ст. 304), наконец реформировала финансы. Исполнительная власть вверялась королю и семи министрам при содействии Государственного совета из сорока членов. Законодательная власть принадлежала кортесам, избираемым по трехстепенной системе на два года и заседающим ежегодно три, самое большее четыре месяца. В промежутки между сессиями кортесов за соблюдением конституции наблюдала постоянная комиссия, называющаяся Депутацией. Провинции управлялись гражданскими губернаторами и выборными депутациями. Во главе каждой общины стоял алъкад, управлявший совместно с выборным советом (ayuntamientoJ. Только в одном пункте личная свобода испанцев была ограничена: католическая религия, «единственная религия», была навсегда объявлена государственной религией Испании, и отправление всякого другого культа воспрещено (ст. 12). Инквизиция была уничтожена, но были учреждены особые трибуналы для охраны религии, долженствовавшие воспрещать издание всякого печатного произведения, «противного догматам и исконному строю церкви».

«Бессмертные чрезвычайные кортесы», заседавшие в Кадиксе, разошлись 20 сентября 1813 года. «Спустя шесть дней открылась в Кадиксе первая сессия очередных кортесов, избранных сообразно требованиям конституции. Из Кадикса они были перенесены на остров Леон и наконец 5 января 1814 года перешли в Мадрид.

Как мы видели, еще в ноябре 1813 года начались переговоры между Наполеоном и Фердинандом. По Валансейскому договору (8 декабря 1813 г.) Наполеон признал Фердинанда испанским королем и обещал, что французские войска будут очищать полуостров по мере эвакуации английских войск. Фердинанд послал в Мадрид герцога Сан-Карлоса с поручением добиться ратификации договора кортесами, причем под секретом заявил, что «по возвращении в Испанию непременно объявит его недействительным». Регентство почтительно отвечало королю, что не считает его свободным и не может на этих условиях вести с ним переговоры. 19 февраля кортесы, уже обеспокоенные поведением Фердинанда, постановили, что король будет признан не раньше, чем он принесет им присягу в верности конституции. Действительно, они имели тысячу причин сомневаться в его искренности. Реакционная партия агитировала и обрабатывала генералов; таинственные руки раздавали солдатам хлеб, водку и деньги. Депутат от Севильи Хуан-Лопес Рейна, «ничтожный писаришка», в заседании кортесов проповедывал, что власть короля абсолютна.

Однако Фердинанд VII боялся компрометировать себя. Когда Наполеон изъявил согласие на его возвращение в Испанию (7 марта 1814 г.), он написал регентству, что одобряет «все, что сделано для блага Испании в его отсутствии». Он оставил Валансэ 13 марта, а 24 марта в сопровождении маршала Сюше прибыл на левый берег Флювии. На правом берегу его встретил генерал Копон во главе своих войск и проводил до Хероны, где его приняли с небывалым энтузиазмом. Все еще скрывая свои истинные намерения, он 16 апреля прибыл в Валенсию, где нашел материальную поддержку в дивизии генерала Элио. Реакционные депутаты прислали в Валенсию адрес, прося о роспуске кортесов. Генерал Сант-Яго Вит-тингем приблизился к Мадриду, и в ночь с 10 на 11 мая двое регентов, двое министров и все подозреваемые в либерализме депутаты были арестованы по приказу короля. Аргуэльс, Мартинес де ла-Роза, Ариспе, Теран, Кинтана и множество других видных людей в награду за свои услуги, энергию и самоотвержение были брошены в тюрьму. 13 мая Фердинанд VII совершил свой въезд в столицу. От созданного кортесами, повидимому, не оставалось ничего. Победоносная Испания снова пошла добровольно под иго.

ГЛАВА VII. ГРАЖДАНСКИЕ УСТАНОВЛЕНИЯ ИМПЕРИИ. 1804–1814

Политические, административные и судебные установления Первой империи представляют собою логическое развитие установлений эпохи Консульства. Они отличаются от последних только более резко выраженным духом реакции и более откровенным поворотом к старым формам; здесь все подчинено тому стремлению к централизации, которая определяла как последнюю стадию старого порядка, так и революционный период, и которая не могла не соблазнять деспотическую натуру Наполеона. До сих пор преградой являлся недостаток единообразия в законодательстве; теперь преграда исчезла и воцаряется необузданная централизация[60].

Эти две черты — реакция и непреклонная централизация — сказываются даже в гражданском и торговом законодательстве, где уже больше не считаются с местными обычаями и где воскресают некоторые упраздненные установления, а также и в организации народного просвещения, т. е. там, где свобода и разнообразие являются условиями прогресса. Если бы не окончательное упразднение феодализма, замена местных обычаев общегосударственными законами и установление однообразной чиновничьей иерархии, то можно было бы подумать, что Франция около 1810 года отступила вспять на целый век.

I. Политические и административные установления

Органический сенатус-консульт 28 флореаля XII года (18 мая 1804 г.). В силу сенатского указа 16 термидора X года (4 августа 1802 г.), которым учреждалось пожизненное Консульство, Охранительный сенат предоставил себе право «установить посредством органического сенатус-кон-сульта все то, что не предусмотрено конституцией и необходимо для ее правильного действия». Он воспользовался этим правом 28 флореаля XII года (18 мая 1804 г.) для создания наследственной Империи. Новый сенатский указ, начинающийся такой странной фразой: «Управление республикой вверяется императору», содержит 142 статьи. Он представляет собой подлинную имперскую конституцию, просуществовавшую без больших изменений вплоть до 1 апреля 1814 года.

В конституции говорится прежде всего о порядке наследования императорской короны, об императорской фамилии и регентстве, затем о высших сановниках и главных должностных лицах империи — новом или, скорее, возрожденном институте, имевшем главной целью увеличить блеск трона. Затем речь идет о главных правительственных коллегиях — Сенате, Государственном совете, Законодательном корпусе и Трибунате, компетенция которых расширяется или суживается здесь, смотря по тому, насколько та или другая коллегия является persona grata. Сенатский указ заканчивается целым рядом постановлений относительно избирательных собраний, императорского двора, порядка судопроизводства и способа обнародования законов.

Надо заметить, что компетенция нового главы республики, императора, нигде не определена. На первый взгляд можно было бы подумать, что все дело ограничилось изменением титула. Но при внимательном чтении новой конституции тотчас выясняется, что полномочия первого консула значительно увеличены и что в действительности первая роль в государстве как юридически, так и фактически, принадлежит ему.

Императорское достоинство. Императорское достоинство объявляется наследственным в «прямом, естественном и законном мужском потомстве Наполеона, в порядке первородства, с постоянным исключением женщин и их потомства» (ст. 3); этим восстановились право старшинства и салический закон. За неимением детей Наполеон вправе усыновлять сыновей или внуков своих братьев; «его приемные сыновья включаются в линию его прямого потомства». В том случае, если бы он не оставил ни законного, ни приемного сына, императорское достоинство переходит последовательно к Жозефу и Луи Бонапартам и к их соответственному потомству. Люсьен и Жером исключены из права наследования, так как они вступили в браки, недостойные их сана и не одобренные главою фамилии. Во избежание повторения подобных фактов, в указе формально оговорено, что браки французских принцев, т. е. «членов императорского дома, имеющих право на наследование», должны, под страхом потери их условных прав на корону, заключаться с одобрения императора. Старший сын последнего носит титул наследный принц (prince imperial). Император признается несовершеннолетним до тех пор, пока ему не исполнится восемнадцать лет. На время его несовершеннолетия учреждается регентство, которое вверяется либо одному из «французских принцев», назначенному покойным императором, либо старшему «французскому принцу» ближайшего колена, либо одному из высших сановников по выбору Сената. Регент управляет Империей от имени несовершеннолетнего императора, но не может пользоваться всеми прерогативами императорской власти.

Эти прерогативы обширны. Разумеется, за императором сохраняется право обнародовать указы Сената и законы, председательствовать в Сенате и Государственном совете, миловать осужденных, назначать и отставлять членов Государственного совета, министров, послов и всех невыборных чиновников, издавать приказы о способе применения законов, поддерживать дипломатические сношения с другими государствами, вести переговоры и заключать трактаты, — права, которыми располагал уже и первый консул, единолично или сообща со своими товарищами. Император приобретает, сверх того, право принимать или отвергать представления Сената о несоответствии с конституцией того или другого закона, вотированного Законодательным корпусом, право назначать высших сановников и главных должностных лиц Империи, председателей Сената, кассационного и апелляционного судов, избирать председателя и двух квесторов Тригбуната из числа трех кандидатов, представляемых последним на каждую вакансию. Он подписывает обвинительные приговоры Верховного имперского суда. Наконец — и. это было наследием королевства — правосудие, творимое до сих пор от имени французского народа, должно впредь «осуществляться от имени императора назначаемыми им чиновниками». Эта статья, сильно отдававшая старым порядком, наносила чувствительный удар знаменитой теории разделения властей, которое Монтескье считал отличительным признаком всякого свободного государства и которое было тщательно соблюдено в конституции III года; судебная власть имела тенденцию слиться с властью исполнительной.

В руках Наполеона исполнительная власть не замедлила вторгнуться и в сферу власти законодательной. Путем простых декретов (теперь постановления заменяются декретами) император разрешает отныне всевозможные законодательные вопросы. Мало того, он издает и неконституционные декреты, из которых одни нарушают вольности, гарантированные конституцией, другие содержат в себе карательные постановления, присвоенные конституцией лишь законодательной власти. Став императором, Наполеон пользуется законодательным механизмом, организованным конституцией VIII года, лишь для выработки тех больших кодексов, которые он пожелал и сумел оставить в наследство Франции. Но по окончании выработки этих сводов Законодательный корпус в течение целого ряда лет даже не созывается. Отныне воля императора — закон. Так дело мало-помалу шло к полному слиянию властей, и в последние годы Империи эта цель была достигнута. Конституционный режим, выработанный революцией, сохранялся еще, может быть, формально, но по существу от него не осталось и следа»

Высшие сановники и главные должностные лица Империи. Восстанавливая монархию, Наполеон желал, по примеру прежних французских королей и германских императоров, окружить себя сонмом придворных сановников. По мысли Талейрана, положенной в основу сенатского указа 28 флореаля (18 мая), были учреждены должности шести высших сановников Империи; это были: верховный избиратель, или великий электор (Жозеф Бонапарт), имперский великий канцлер (Камбасррес), государстве а ный великий каннлер (которым должен был быть Евгений Богарнэ), верховный казначей (Лебрён), коннетабль (Луи Бонапарт) и генерал-адмирал (которым предполагалось сделать Мюрата). Эти высшие сановники были несменяемы, по рангу непосредственно следовали за «французскими принцами» и пользовались теми же почестями. Все вместе они составляли верховный совет императора и верховный соьет Почетного легиона, а в отдельности каждому были присвоены функции сомнительной ценности и более номинальные, чем действительные полномочия. Наполеон постарался запретить высшим имперским сановникам занимать по совместительству еще и министерские должности, которые одни только и были реальными. Высшие сановники были прежде всего «парадными» должностными лицами.

За ними следовали три категории высших чиновников Империи, также несменяемых: 1) шестнадцать маршалов Франции; Наполеон прибавил четыре почетных маршальства для Келлермана, Лефевра, Серюрье и Периньона; 2) восемь генерал-инспекторов и генерал-полковников артиллерии и инженерных войск, кавалерии и флота; 3) высшие гражданские коронные чиновники, «какие установлены императорским статутом». Наполеон создал должности главного духовника императора (кардинал Феш), обер-егермейстера (Бертье), обер-камергера (Талейран), обер-шталмейстера (Коленкур), обер-гофмаршала (Дюрок), обер-церемониймейстера (Сегюр, избранный на этот пост для того, чтобы воскресить при новом дворе традиции старого). Впрочем, эти гражданские должностные лица, подобно высшим сановникам, служили лишь целям придворного этикета, и единственной их реальной функцией было председательство в главных избирательных собраниях.

Было создано также и множество других придворных должностей — все в тех же видах представительства. «Императрица, принцессы-сестры императора получили каждая свой штат статс-дам и фрейлин. Были воскрешены титулы высочества, сиятельства и светлости. Представители высшего общества наперерыв добивались этих должностей. Это была погоня за добычей. Каждый забывал убеждения, которых он держался раньше, и Бонапарт первый желал, чтобы они были забыты» (Дарест де ла Шаванн).

Высшие коллегиальные учреждения Империи. Ближайшим результатом учреждения Империи было устройство императорского двора. Правительственные же установления в собственном смысле слова сохранили в основных чертах прежнее устройство и те внешние формы, которые дала им конституция VIII года (1799). Однако кое-какие изменения были сделаны.

Сенат, не забывший о себе при составлении сенатус-консульта 16 термидора X года (4 августа 1802 г.), в XII году (1804) тщетно добивался для себя права законодательной инициативы и наследственной передачи сенаторского звания. Он приобрел только две новые компетенции: были учреждены две комиссии, из семи сенаторов каждая, названные: одна — сенаторской комиссий личной свободы, другая — сенаторской комиссией свободы печати. Первой принадлежал контроль над законностью арестов лиц, обвиняемых в заговоре против государства, вторая должна была проверять, достаточно ли мотивированы запретительные меры, принимаемые против свободного обращения печатных произведений. Но Наполеон ослабил Сенат тем, что к восьмидесяти членам его, предусмотренным конституцией, присоединил всех «французских принцев», всех высших сановников и «всех граждан, которых он найдет подходящим возвести в звание сенатора».

Членам Государственного совета, разделенного на шесть секций (законодательную, внутренних дел, финансовую, военную, морскую и торговую), было обеспечено пожизненное утверждение в должности после пятилетнего отправления ее, что являлось для них ценной гарантией.

Члены Законодательного корпуса приобрели право быть избираемыми вторично без перерыва и полномочие собираться в «общие комитеты», где они могли между собою обсуждать законопроекты. В этом было отличие от «регулярных заседаний», где их роль ограничивалась подачей голосов без права высказываться. Заседания «общих комитетов» в принципе были тайными, но при известных условиях могли быть и публичными (ст. 83).

Продолжительность службы членов Трибуната была доведена до десяти лет. Это была оппозиционная корпорация, которой Наполеон не доверял. Поэтому он разделил Трибунат на три секции (законодательную, внутренних дел и финансовую), председателей которых он назначал на один год и которым было запрещено в общих заседаниях обсуждать законопроекты (ст. 97). Но ввиду того, что Трибунат все-таки еще сохранил в себе тот «беспокойный и демократический дух, который так долго волновал Францию» (по выражению одного официального доклада 1807 года), то 19 августа того же 1807 года новый сенатский указ прямо и окончательно упразднил его. Полномочия Трибуната были переданы трем комиссиям из семи членов каждая, избранным Законодательным корпусом из своей среды путем закрытой баллотировки. Эти комиссии, председатели которых намечались императором, должны были заниматься на тех же условиях, как и секции Трибуната: первая — гражданским и уголовным законодательством, вторая — внутренним управлением, третья — финансами. Вместе с тем возраст, дававший право быть членом Законодательного корпуса, был повышен с тридцати до сорока лет. Наполеон называл это: «упрощать и усовершенствовать учреждения».

Центральное управление. Новый дух, которым была пропитана вся внутренняя политика, не мог не отразиться и на организации внутреннего управления. Руководство главными отраслями государственного управления принадлежало теперь министрам, на обязанности которых лежала, по конституции VIII года, «забота о выполнении законов и распоряжений государственного управления». Одному из них, министру финансов (Годэну), было специально вверено управление государственной казной; но, находя это ведомство слишком обширным и частью уступая настояниям Годэна, Наполеон в IX году учредил новое министерство — казначейства. Этот портфель был вручен Молльену; в его руках должны были сосредоточиваться все денежные средства Империи и контроль всех государственных расходов. Точно так же Наполеон раздвоил военное министерство, учредив наряду С ним министерство военного управления (de Vadministration de la guerre). На обязанности последнего лежала забота об организации боевых сил и о снабжении военного министра нужными ему материальными средствами. Наконец, Наполеон создал еще одну министерскую должность — государственного секретаря, функции которого он определял *аким образом: «От государственного секретаря исходили все правительственные акты: это был министр министров, облекавший законной силой все действия посредствующих властей, главный нотариус Империи, подписывавший и узаконявший все документы. Через министра государственной казны в каждую данную минуту я знал состояние моих дел; через государственного секретаря я проводил мои решения и мою волю всюду и по всем направлениям» {Memorial de Sainte-Helene, 21 ноября 1816 г.)». Кроме того, в 1811 году было учреждено министерство мануфактур и торговли, так что в конце Империи насчитывалось двенадцать министерств: статс-се-кретариат, министерства — юстиции, вероисповеданий, иностранных дел, внутренних дел, финансов, государственного казначейства, военное, военного управления, морское, общей полиции (уничтоженное в X и восстановленное в XII году для Фуше), наконец, мануфактур и торговли.

Но лучшим министром Наполеона был, конечно, он сам. Подобно Людовику XIV он работал неустанно. Раз в неделю, в определенный день, он собирал у себя всех своих министров, которые здесь, в присутствии всех товарищей, «опоражнивали перед ним свои портфели». Отдельно он совещался только с министрами иностранных дел и полиции. Всего чаще он работал один в своем кабинете со своими секретарями, которых переутомлял работой. Сюда доставлялась ему огромная переписка его министров, здесь он читал их проекты и принимал или изменял их. Он самолично назначал должностных лиц на все вакансии, часто заменяя предложенных ему кандидатов другими. Наполеон составлял даже дипломатические ноты за министра иностранных дел, и тот должен был присылать ему по прочтении все донесения послов и других дипломатических агентов, чтобы император мог сам ознакомиться с ними[61].

Департаментское и муниципальное управление. Местное управление было, согласно конституции VIII года (ст. 59), подчинено министрам. Это подчинение усугубляется в эпоху Империи. В то же время возрастает значение представителей местной власти в качестве агентов более сильной, чем прежде, и лучше вооруженной центральной власти. В провинциях и коммунах исчезает всякая независимость. Защищенные против любого протеста со стороны опекаемых ими лиц статьею 75 конституции VIII года, отмененной лишь в 1870 году, агенты правительства становятся всемогущими.

Империя не внесла никаких изменений в закон 28 плювиоза VIII года (17 феврале 1800 г.), которым установлены были в каждом департаменте префект, совет префектуры и генеральный совет; в каждом коммунальном округе — супрефект и окружной совет; в каждой коммуне — муниципалитет (мэр и заседатели) и муниципальный совет. Таким образом, юридически местное управление осталось тем же, каким оно было при Консульстве; на деле же власть местной администрации в силу обстоятельств возросла.

Специальные административные ведомства. Наряду с общей администрацией Наполеон частью сохранил, частью преобразовал или создал наново несколько специальных ведомств для обслуживания тех отраслей управления, которые требуют технических навыков или познаний, чуждых обыкновенному чиновнику.

В фискальной области Империя сохранила ведомство прямых налогов, созданное в начале Консульства (ноябрь 1799 г.). Она только дополнила его организацию важным законом 16 сентября 1807 года о кадастре, составление которого, начатое тотчас вслед за изданием этого закона, заняло сорок лет. Что касается косвенных налогов, то финансовый закой вантоза XII года (февраль 1804 г.) создал так называемое центральное акцизное управление (regie des droits reunis), на обязанности которого лежало взимание акциза с табака, напитков, винокурен и сборов с общественных карет. Это ведомство было сохранено и вооружено для борьбы с нарушениями закона рядом декретов 1805 года, к которым в 1813 году прибавилось несколько декретов, регламентировавших торговлю вином и устройство центрального винного склада в Париже.

Ведомство нотариата, гербовых сборов и государственных имуществ, организованное декретом 18–27 мая 1791 года, не было изменено и по прежнему было подчинено министерству финансов.

Для заведования водами и лесами сентябрьский закон 1791 года создал особое управление по охране лесов, которое также должно было быть подчинено министерству финансов. Это управление было окончательно организовано лишь в нивозе IX года (январь 1801 г.). В 1805 и 1806 годах Наполеон пополнил его учреждением должностей генерального директора, главных инспекторов, по одному на каждый лесо-охранительный округ, — и двенадцати генеральных инспекторов.

Наконец, ведомством общественных работ управляли два специальных органа, созданные Конвентом, — из инженеров путей сообщения и из горных инженеров. Наполеон, посвящавший общественным работам особенное внимание и деятельно заботившийся об их развитии, радикально преобразовал ведомство путей сообщения декретом 7 фрюк-тидора XII года (25 августа 1804 г.). Выл учрежден, под главенством генерального директора, совет из генеральных и окружных инспекторов, который должен был обсуждать все проекты. В каждый департамент был назначен главный инженер, на которого было возложено составление проектов и контроль над производимыми работами. В округа посылались простые инженеры. Приблизительно на тех же основаниях было преобразовано в 1810 году горное ведомство, в 1811— кораблестроительное. Инженеры, входившие в состав этих управлений, набирались, подобно военным инженерам, из воспитанников Политехнической школы и совершенствовались на практических работах в специальных учебных заведениях.

II. Судебные установления

Двойная судебная иерархия, гражданская и уголовная, установленная законом 27 вантоза VIII года (18 марта 1801 г.), удержалась при Империи, и единственной реформой, которой она подверглась вначале, было переименование главных судебных учреждений и некоторых из их членов. Так, кассационный трибунал превратился в кассационную палату, апелляционные трибуналы — в апелляционные палаты, уголовные трибуналы — в уголовные судебные палаты. Точно так же председатели и вице-председатели палат получили звание первых председателей и просто председателей, правительственные комиссары при палатах — звание имперских генерал-прокуроров, правительственные комиссары при прочих судах — имперских прокуроров. Приговоры палат получили название определений (arrets) (сенатский указ 28 флореаля —18 мая). В 1810 году сделан был еще новый шаг по пути этикета: апелляционные палаты были переименованы в имперские палаты, а их члены — в советников его величества.

Кассационная палата. В остальном судебная иерархия была мало изменена, по крайней мере до 1810 года. Во главе ее попрежнему оставалась кассационная палата с ее тремя секциями: кассационных жалоб, гражданской и уголовной. Императорский декрет 28 января 1811 года увеличил число ее председателей до трех и каждого из них прикрепил к одной из секций. Так и под такими наименованиями, уцелевшими до позднейших времен, была окончательно организована кассационная палата[62].

Кассационной палате недоставало теперь только двух условий: во-первых, несменяемости ее членов, которая и была дарована хартией 1814 года; во-вторых, права предписывать свое решение апелляционному суду. Только в случае обнаружения новых фактов, которые были неизвестны апелляционному суду, когда он разбирал дело, кассационный суд имел право предписать апелляционному суду вновь разобрать дело. Это право, без которого кассационная палата была бы не в силах упрочить единство судопроизводства во Франции, было предоставлено ей лишь в 1837 году, после целого ряда нерешительных попыток, подробное изложение которых здесь неуместно.

Гражданское судопроизводство. Высшей инстанцией гражданского судопроизводства являлись апелляционные палаты, число которых Наполеон в 1810 году довел до 34, увеличив вместе с тем их персонал с целью превратить их в «многолюдные и могущественные корпорации» и «организовать наряду с военным и духовным гражданское сословие». В каждом округе по прежнему действовали гражданские трибуналы, созданные вантозским ваконом; в каждом кантоне — мировые судьи. Старинные консульские суды, сохраненные в 1790 году под наименованием коммерческих судов, были в 1809 году преобразованы согласно основам нового Торгового уложения.

За исключением мировых судей и членов коммерческих судов, остававшихся выборными, члены всех палат и трибуналов назначались императором. Сначала они были несменяемы, но сенатским указом 12 октября 1807 года было определено, что «грамоту на поясненное отправление своей должности судья может получить лишь после пятилетней службы в этом звании». В 1808 году Наполеон учредил при апелляционных палатах должности судей-аудиторов (juges-auditeursj), которые в 1810 году были переименованы в советников-аудиторов (conseillers-auditeurs) (закон 20 апреля) и по достижении двадцатипятилетнего возраста получали право совещательного голоса. По тому же закону 1810 года кандидаты на судебные должности могли состоять и при судах, насчитывавших всего трех членов[63]. Декрет 14 декабря того же года восстановил сословие адвокатов.

Уголовное судопроизводство. 1808 и 1809 годы были богаты реформами в области уголовного судопроизводства. При установлении Империи были сохранены под названием уголовных судебных палат департаментские уголовные трибуналы, действовавшие с помощью двойного жюри — обвинительного (решавшего вопрос о предании суду) и судебного (решавшего вопрос о виновности подсудимого) и руководствовавшиеся Уложением о наказаниях, изданным в брюмере IV года[64].

Уложение об уголовном судопроизводстве, изданное в 1808 году, заменяло уголовные судебные палаты судом присяжных (cours d assises); вследствие этого в 1810 году судебные уголовные палаты были упразднены и в то же самое время были уничтожены судебные жюри, звания директоров жюри и тех судей безопасности (magistrats de surete), которым закон 7 плювиоза IX года (28 января 1801 г.) вверил судебную полицию в каждом округе. Суды присяжных должны были представлять собою и действительно представляли высшую уголовную инстанцию; они заседали с участием судебного жюри раз в три месяца в главном городе каждого департамента.

Функции исправительной полиции, возложенные Учредительным собранием на мировых судей, были вантозским законом VIII года переданы окружным гражданским судам. Уложение 1808 года сохранило эту систему, вновь подтвержденную декретом 18 августа 1810 года. Там, где окружный суд имел несколько камер, одной из них специально поручались дела исправительно-полицейского свойства. Апелляции должны были подаваться согласно старинному установлению, уцелевшему в кодексе 1808 года, либо в суды, заседающие в главных городах департаментов, либо в окружную апелляционную палату, которая всегда заключала в себе особую апелляционную камеру по делам исправительной полиции[65].

Судопроизводство по делам обыкновенной полиции, вверенное вантозским законом мировым судьям, было затем упрощено законами 29 вантоза IX года (20 марта 1801 г.) и 28 флореаля X года (18 мая 1802 г.). Уложение об уголовном судопроизводстве 1808 года, напротив, усложнило его, установив двоякого рода суды по делам общей полиции: во-первых, кантональный суд, состоявший из мирового судьи, правительственного чиновника (комиссар полиции, мэр или его помощник) и секретаря; во-вторых, коммунальный суд (исключая коммуны, являвшиеся административным центром кантона), состоявший из мэра, его помощника как представителя государственной власти и одного гражданина-присяжного, исполняющего функции секретаря. Мировым судьям полицейская юрисдикция принадлежит и теперь, а полицейская юрисдикция мэра очень скоро атрофировалась.

Те три вида уголовных судов, о которых мы сейчас говорили, на техническом языке называются обычными; но рядом с ними Империя сохранила или создала вновь ряд исключительных судов. Важнейшим из таких учреждений была верховная имперская палата, учрежденная под именем верховной судебной палаты конституцией VIII года. Назначением ее тогда было судить министров на основании постановления Законодательного корпуса; сенатский декрет 28 флореаля XII года (18 мая 1804 г.) совершенно преобразовал ее устройство. Она должна была состоять теперь из «французских принцев», высших сановников и высших должностных лиц Империи, председателя Государственного совета и двадцати членов кассационной палаты, призываемых в порядке старшинства. Председательствовал в ней великий канцлер Империи. Представителем прокурорского надзора являлся генерал-прокурор, назначаемый императором пожизненно. Верховная имперская палата должна была судить членов императорской фамилии, сановников, высших чиновников и всякое лицо, обвиняемое в покушении или заговоре против безопасности государства или императора. Но верховная палата и при Империи функционировала так же мало, как и при Консульстве.

Гораздо большее значение приобрел на практике другой орган репрессивной юрисдикции, созданный в виде временной меры после покушения 3 нивоза IX года (24 декабря 1801 г.). Мы говорим о «специальных уголовных судах», устройство и компетенция которых уже были описаны выше. Эти суды в 1804 году получили название чрезвычайных судов и сделались постоянными (Устав уголовного судопроизводства 1808 г.). Они были учреждены главным образом в западных и южных департаментах. Закон 20 апреля 1810 года разделил их на две категории — обыкновенные и чрезвычайные специальные палаты; последние должны были заменять суд присяжных в тех департаментах, где жюри были временно уничтожены или еще не введены. Все эти суды были упразднены в 1814 году. Та же участь постигла специальные таможенные суды и превоталъные таможенные палаты, на которые декретом 18 октября 1810 года была возложена борьба с таможенной контрабандой.

Следует, наконец, упомянуть о военно-уголовных учреждениях: 1) для сухопутной армии — военные суды и воинские апелляционные суды (закон 18 вандемьера VI — 9 октября 1797 г.); 2) для флота — на борту судов судебные советы и военные суды, в арсеналах и каторжных острогах — морские трибуналы. Те и другие были учреждены двумя императорскими декретами 1806 года (22 июля и 12 ноября).

Устав гражданского судопроизводства (1806). Для новой судебной организации, созданной законодательством Консульства и Империи, была необходима кодификация процессуального права. В области уголовного суда существовал сначала закон о судопроизводстве 1791 года, затем упомянутое выше Уложение о преступлениях и наказаниях 3 брюмера IV года (25 октября 1795 г.). Но в области гражданского судопроизводства ничего не было сделано. Правда, Учредительное собрание в 1790 году заявило, что гражданское судопроизводство будет преобразовано немедленно (24 августа); но два месяца спустя оно приказало судам «временно» руководствоваться ордонансом 1667 года; только прокуроров заменили так называемыми avoues (присяжными стряпчими). Во II году Конвент упразднил последних и вообще всю процедуру, чем лишил тяжущихся всякой гарантии. В V году в Совет пятисот был представлен проект уложения о судопроизводстве, но он, однако, не прошел. По необходимости в VIII году были восстановлены avoues (закон 27 вантоза — 18 марта 1800 г.) и снова введен в действие, опять-таки «временно», ордонанс 1667 года (консульский указ 18 фрюктидора — 5 сентября).

В X году, наконец, подумали о том, чтобы заполнить существующий пробел. 3 жерминаля (24 марта) консулы назначили комиссию для выработки проекта Уложения о гражданском судопроизводстве, в которую вошли: член Государственного совета Трейльяр, председатель сенского гражданского суда Бертеро, председатель парижского апелляционного суда Сегье и Пижо, бывший адвокат старинного уголовного суда в Шатле. Последний принимал главное участие в составлении проекта, который был опубликован в XII году и представлен на рассмотрение кассационного и апелляционного судов. Проект прошел затем через все конституционные инстанции, был рассмотрен Государственным советом всего только в 23 заседаниях (от 20 апреля 1805 г. до 29 марта 1806 г.) и вступил в силу 1 января 1807 года. Это — наименее совершенный из великих кодексов, которыми Франция обязана Наполеону. Он обсуждался слишком поспешно и поверхностно. «Предмет был сух, — говорит Локре, — и большинство членов Совета не слушало его»» В общем он представлял собой лишь исправленное издание ордонанса 1667 года. Кодекс 1806 года установил процедуру для всех органов гражданского судопроизводства, за исключением коммерческих судов, судопроизводство которых было организовано несколько позднее Торговым уложением (книга IV), и кассационной палаты. В области гражданских дел кассационная палата обязана была руководиться, mutatis mutandis[66], старым уставом так называемого Совета сторон от 28 июня 1738 года.

Устав уголовного судопроизводства и Уложение о наказаниях. Устав уголовного судопроизводства был введен в действие только через четыре года после Устава гражданского судопроизводства—1 января 1811 года. Между тем подготовительные работы начались раньше, чем подготовительные работы по составлению последнего, и на почве, уже расчищенной Уложением 3 брюмера IV года (25 октября 1795 г.). Комиссия для выработки проекта была назначена консулами 7 жерминаля IX года (28 марта 1801 г.); она состояла из Вье-льяра, Тарже, Удара, Трейльяра и Влонделя. Комиссия составила сначала проект единого кодекса, заключавшего в себе, подобно брюмерскому, и устав уголовного судопроизводства и Уложение о наказаниях, под наименованием Уголовный, исправительный и полицейский кодекс (Code criminel, correctionnel et de police). Запросив предварительно мнение трибуналов об этом проекте, первый консул представил его затем на обсуждение законодательной секции Государственного совета, в которой тогда председательствовал Биго де Преаменё. Прения, начавшиеся 22 мая 1804 года, носили своеобразный характер: прежде чем рассматривать отдельные статьи проекта, секция постаралась притти к соглашению относительно целого ряда основных вопросов. Одним из важнейших и наиболее спорных был вопрос о том, следует ли сохранить институт присяжных заседателей. Этот институт, «скомпрометированный» поддержкой, которую он оказал революционному трибуналу, подвергался нападкам уже в III (1795) году. Нападки возобновились теперь, особенно со стороны Камбасереса и кассационного суда. Наполеон, не проявляя к суду присяжных явной враждебности, предложил нечто иное, именно — соединение гражданской и уголовной юрисдикции в одних и тех же руках с целью создать сильные судебные корпорации и лучше обеспечить преследование за преступные деяния, «которое при настоящем положении вещей почти отсутствует». Ввиду этих разногласий обсуждение проекта было после 25-го заседания приостановлено (24 декабря 1804 г.). Оно было возобновлено лишь три года спустя, в январе 1808 года.

Теперь первоначальный проект был разделен на две части. Решено было, что статьи, касающиеся судопроизводства, и статьи, касающиеся наказаний, составят два отдельных свода: Устав уголовного судопроизводства и Уголовный кодекс. Первым обсуждался Устав уголовного судопроизводства. На этот раз Наполеон открыто высказался за сохранение суда присяжных. Он признавал за последним двоякое преимущество: 1) обвиняемого судят равные ему люди, а не судьи-профессионалы, которые могли бы очерстветь от привычного им занятия; 2) этим путем устраняется необходимость вверять судам чрезмерную власть, предоставляя им одновременно и суждение о праве и суждение о факте. Решено было сохранить присяжных, а также соединить гражданскую юрисдикцию с уголовной. После 37 зазеданпй прения были закрыты 30 октября 1808 года, и проект передан на рассмотрение Законодательного корпуса, который 16 декабря того же года утвердил последнюю статью его. Но Устав уголовного судопроизводства не мог быть введен в действие ранее опубликования Уголовного кодекса, который был готов лишь 20 февраля 1810 года. Обсуждение ого, начавшееся в Государственном совете 4 октября 1808 года, заняло 41 заседание. Слияние гражданской и уголовной юрисдикции, принятое в принципе, требовало преобразования судебных органов, которое и было произведено лишь законом 20 апреля 1810 года. В результате закон 17 декабря 1809 года назначил сроком введения в действие Устава уголовного судопроизводства и Уголовного кодекса лишь 1 января 1811 года.

Из этих двух кодексов первый бесконечно выше второго, хотя и сам не свободен от недостатков. Он проникнут той либеральной идеей, что в подсудимом до момента осуждения следует предполагать невиновного. Судебное следствие должно в такой же степени стремиться установить невиновность подсудимого, в какой оно ищет доказательств его вины. Защита свободна. Система формальных доказательств окончательно отменена. Таким образом, французский кодекс устранил ошибки прошлого и явился крупным шагом вперед в сравнении с господствовавшими в ту эпоху формами уголовного судопроизводства. Напротив, Уголовный кодекс представлял собою шаг назад. Он был проникнут не столько идеей абсолютной справедливости, сколько принципами утилитарной философии Вентама. Подобно ордонансу 1670 года, к которому он приближается по характеру, он стремится главным образом запугать. Отсюда чрезмерная строгость наказаний. Смертная казнь расточается щедро и применяется к проступкам, не заслуживающим ее, каковы: подделка государственной печати, фабрикация фальшивой монеты или политические преступления. В числе наказаний снова появляются изувечение, клеймение, выставление у позорного столба и общая конфискация имущества. Но при всем своем реакционном характере новый Уголовный кодекс отмечен и прогрессивными чертами, каковы: установление минимума и максимума наказаний (принцип, освященный законом 25 фримера VIII —16 декабря 1799 г.) и установление системы смягчающих вину обстоятельств. Точно так же лежащая в основе этого кодекса классификация преступлений и наказаний лучше координирована, нежели господствовавшая раньше. Притом он несколько раз подвергался пересмотру в видах смягчения наказаний: общая конфискация (1814), изувечение, клеймение и выставление у позорного столба были уничтожены.

Административная юрисдикция. Картина судебных установлений Первой империи была бы неполна, если бы мы не упомянули наряду с гражданским и уголовным судами так называемого административного суда. Административная юрисдикция, предназначенная ведать все процессы, касавшиеся администрации, была тщательно изъята из-под контроля кассационной палаты, которому прямо или косвенно были подчинены все органы гражданского и уголовного судопроизводства, не исключая даже военных судов. Это мотивировалось тем соображением, что необходимо оградить администрацию от возможных вторжений в ее сферу со стороны судебной власти, вторжений, какие так часто позволяли себе былые «парламенты». Но при этом упустили из виду возможность вторжений со стороны административной власти в сферу суда, чрезвычайно участившихся при Директории, и забыли, что при таких условиях администрация будет в собственных делах одновременно и судьею и стороною.

Высшим административным судом был Государственный совет, являвшийся вместе с тем и кассационной и апелляционной палатой. Далее шли министры, префекты, советы префектуры, мэры и несколько специальных юрисдикции вроде, например, Контрольной счетной палаты.

О Государственном совете как высшем политическом учреждении речь была уже выше. Здесь необходимо прибавить несколько слов, чтобы определить его административно-судебную компетенцию. Намеченная весьма неопределенно в конституции VIII года (ст. 52), она была уточнена консульским указом от 5 нивоза (26 декабря 1799 г.), организовавшим новый Совет. По тексту статьи 11 «Государственный совет на основании представления консулов разбирает: во-первых, конфликты, которые могут возникнуть между администрацией и судами; во-вторых, спорные дела, которые доныне разрешались министрами». Как орган, разрешающий конфликты между администрацией и судами, Государственный совет приобрел главенство даже над кассационным судом, а ведение спорных дел обратило его в высший административный суд. Но он мог действовать лишь «под руководством консулов»: он только сообщал им свои заключения, которые они имели право игнорировать, не нарушая закона; следовательно, он был совершенно лишен собственной власти. С процессуальной стороны нивозский указ не различал спорных дел от дел чисто административных. Те и другие разбирались сначала в секции, которой были подсудны, а затем в общем собрании. Но позднее нашли необходимым тщательно организовать судопроизводство по спорным делам, число которых возрастало с каждым днем. Ввиду этого декрет 11 июня 1806 года учредил специальную комиссию под названием комиссии спорных дел; на ее обязанности лежало производство следствий и составление докладов. Тем же декретом был создан институт адвокатов при Государственном совете, которые одни имели право подписывать подаваемые жалобы и объяснительные записки тяжущихся. Другой декрет 22 июля того же года установил процедуру рассмотрения исков о возмещении убытков по спорным делам; такие иски рассматривались непременно в общем собрании.

Контрольная счетная палата, учрежденная законом 16 сентября 1807 года, была обязана проверять (в первой инстанции или по апелляции) денежные счета всех должностных лиц, распоряжающихся какими бы то ни было казенными суммами. Ее решения были окончательны, но могли быть обжалованы в кассационном порядке перед Государственным советом. Организация Контрольной счетной палаты с самого начала представляла аналогию с организацией обыкновенных судов, придающей ей характер чисто судебного органа, без оснований затесавшегося в административную сферу.

III. Гражданское и торговое законодательство

Кодекс Наполеона; подготовительные работы. До установления Консульства потерпели неудачу четыре проекта гражданского кодекса, и данное в 1790 году Учредительным собранием обещание создать единообразное законодательство осталось невыполненным. Его выполнил первый консул. 24 термидора VIII года (12 августа 1800 г.) он вместе со своими коллегами издал указ, которым назначались четыре комиссара для составления нового проекта, а именно: председатель кассационного суда Тронше, правительственный комиссар при том же суде Биго де Преаменё, уполномоченный в комиссии о морских призах Порталис и член кассационного суда Мальвиль. Работа подлежала окончанию «в последнюю декаду брюмера IX года (октябрь 1800 г.) и представлению министром юстиции консулам». Воля Бонапарта была исполнена: «Упорно работая, — говорит Мальвиль, — мы успели составить Гражданский кодекс в четыре месяца; печатание его окончилось 1 плювиоза IX года (21 января 1801 г.)». Правительство отдало эту первую редакцию на рассмотрение кассационной и апелляционной палат; на основании сделанных ими часто важных замечаний проект подвергся некоторым существенным изменениям.

Обсуждение проекта высшими государственными учреждениями началось еще в том же году: известно было, что первый консул торопился с этим делом. Согласно довольно сложной законодательной процедуре, которую создала конституция VII года (1799), окончательную редакцию проекту должен был дать Государственный совет. Проект подвергся здесь чрезвычайно основательному пересмотру. В те дни, когда председательствовал Бонапарт, заседания кончались в 8 или 9 часов вечера, начинаясь в полдень. Существует много рассказов о той роли, которую играл в этих совещаниях первый консул. Будучи самым молодым из участников и совершенно неподготовленным своими предшествовавшими занятиями к пониманию сложных юридических вопросов, он удивлял всех изумительной способностью быстро усваивать суть дела. Стоя выше пристрастия к тем или иным системам, привычкам и предрассудкам, он бесспорно играл первенствующую роль, хотя и предоставлял всякому полную свободу в изложении мнений и под влиянием дельных аргументов легко допускал решения, противоположные своим первоначальным намерениям. Бонапарт внушил множество, часто весьма удачных, постановлений. Правда, его можно упрекнуть в том, что он не всегда руководился бескорыстными мотивами. Уже теперь озабоченный желанием обеспечить себе преемника и потеряв надежду иметь от Жозефины потомство, он настойчиво, хотя и безуспешно, добивался того, чтобы несходство характеров было признано законным поводом к разводу и чтобы из римского права был заимствован искусственный и странный институт усыновления, сопряженного со всей полнотой прав, какие принадлежат законному сыну. Более разумными мотивами руководился он, когда настаивал на повышении возрастной нормы, дающей право вступать в брак, на более деятельной охране прав лица, находящегося в безвестной отлучке, на сужении сферы представительства при наследовании по боковой линии и т. п.

Отредактированный Государственным советом проект затем должен был поступить на чтение в Законодательный корпус, потом представлялся в Трибунат, который должен был снова обсудить его и выразить суждение о принятии или непринятии его, после чего трем членам Трибуната поручалось поддерживать это суждение в Законодательном корпусе. Здесь произошло несколько серьезных инцидентов, которые едва не погубили всего дела. Известное число трибунов, относившихся враждебно к политике первого консула, подвергли резкой критике первую статью проекта, доказывая, что она — не что иное, как лишенная оригинальности компиляция из римского и обычного права, и что она восстанавливает ненавистные институты вроде гражданской смерти. По предложению Трибуната Законодательный корпус отверг первую статью (24 фримера X —15 декабря 1801 г.). Та же участь готовилась и второй статье, когда Бонапарт, ввиду оборота, который принимало дело, взял назад проект следующим заявлением: «Законодатели, правительство решило взять назад проекты Гражданского» кодекса. Оно с грустью видит себя вынужденным отсрочить до другого времени издание законов, с нетерпением ожидаемых нацией; но оно убедилось, что еще не наступило время, когда можно было бы вести прения по этому важному делу с тем спокойствием и единодушием, которых они требуют».

Но Бонапарт хотел провести свой кодекс и потому не отчаялся и не сложил рук. 18 яерминаля X года (8 апреля 1802 г.) он вопреки конституции создал новую форму официозного сообщения Трибунату. Отныне Трибунат приглашается изъявлять свое мненце о законопроектах до чтения их в Законодательном корпусе, и в случае разногласил с Государственным советом он образует вместе с последним смешанную комиссию, которая и вносит в проект необходимые изменения. Исправленный проект проходит затем всю требуемую конституцией процедуру, которая, таким образом, превращается в чистую формальность. Этим путем и был проведен кодекс. В течение одного года, с марта 1803 по март 1804, все 36 статей были вотированы и, по мере принятия, обнародованы. Последний закон, изданный 30 вантоза XII года (21 марта 1804 г.), окончательно объединил все эти статьи в один кодекс г заключающий в себе 2281 статью, И объявил отмененными «все римские законы, ордонансы, общие и местные обычаи (кутюмы), статуты и регламенты по всем вопросам права, о которых идет речь в настоящем Уложении».

Гражданский кодекс — труд замечательный и при всех своих неизбежных недостатках делающий большую честь своим творцам. Из числа последних следует отметить особенно Тронше, которому Наполеон официально пожаловал титул первого юрисконсульта Франции, Порталиса, Камбасереса, Трейльяра и самого первого консула. Кодекс — не оригинальное произведение, а скорее компиляция из римского права, обычаев, королевских ордонансов, судебной практики старых парламентов, из учений старинных правоведов (Дома, Потье), из революционных законов, — компиляция, сведенная хотя и не в методическую, но в ясную систему. Именно этому своему эклектическому характеру Кодекс обязан своей живучестью. Наполеон справедливо гордился им. «Моя истинная слава, — сказал он на острове св. Елены, — не в том, что я выиграл сорок сражений: Ватерлоо изгладит память о всех этих победах. Но что не может быть забыто, что будет жить вечно, — это мой Гражданский кодекс»..

Этот Кодекс выдержал несколько официальных изданий. Первое было выпущено в трех различных форматах в X и XI годах (1802 и 1803). Второе было напечатано по постановлению Законодательного корпуса 3 сентября 1807 года с целью согласовать терминологию Кодекса с новым политическим режимом[67] и дать ему в общем заслуженное наименование Кодекса Наполеона. Докладчик упомянутого сейчас постановления 1807 года Биго де Преаменё мотивировал эту перемену наименования тем любопытным соображением, что некоторые иностранные нации, введя у себя этот новый Кодекс и не имея возможности сохранить за ним название Французского гражданского уложения, сами переименовали его в Кодекс Наполеона — «справедливая дань уважения тому, кому этот великий памятник обязан своим происхождением»[68].

Кодекс Наполеона за пределами Франции. Биго де Преаменё привел точный факт: Кодекс Наполеона уже перешел границы Империи. История его распространения не лишена интереса. Он был введен сначала в главных французских колониях — Реюньоне, Гваделупе, Мартинике и Гвиане — в 1806 году, затем в странах, присоединенных к Империи: в Италии — в 1806, в Голландии и ганзейских департаментах— в 1810, в великом герцогстве Берг — в 1811 году. Некоторые другие страны средней Европы добровольно ввели его у себя: королевство Вестфальское, великие герцогства Баденское, Нассауское и Франкфуртское, несколько швейцарских кантонов, вольный город Данциг, великое герцогство Варшавское и Иллирийские провинции.

По видимому, Германия обрела бы в Кодексе Наполеона единообразное гражданское законодательство, если бы не пала Империя. Когда она пала, ряд стран, в том числе все итальянские государства, за исключением Неаполя, с нарочитой поспешностью отвергли его; другие ограничились внесением в него значительных поправок. Голландия тотчас предприняла пересмотр его, законченный только в 1838 году. Бельгия, которая, как и вся Французская республика, ввела у себя Кодекс тотчас по его появлении, ограничилась затем частичными поправками; важнейшей среди них является закон 15 декабря 1851 года об ипотечной системе. В Неаполитанском королевстве Бурбоны сохранили Кодекс Наполеона с некоторыми изменениями и распространили его действие на Сицилию (1819). То же случилось и в Рейнских провинциях, в великих герцогствах Берге, Люксембурге и Бадене, в Женевском кантоне, французской части Бернского кантона и в русской Польше.

После падения Империи Кодекс Наполеона был распространен еще на некоторые французские колонии: на французские владения в Индии (1819), Сенегал (1830), Кохинхину (1864), Новую Каледонию (1866) и Таити (1868). Кроме того, он послужил образцом для многих иностранных кодексов, часто воспроизводящих его дословно; таковы, между прочим, кодексы нескольких швейцарских кантонов: Ваадта (1818), Тессина, Валлиса, Фр°йбурга, Неыпателя (1855); кодекс Ионических островов (1841), часто воспроизводящий текст Кодекса Наполеона с буквальной точностью; румынский кодекс (1864), расходящийся с ним только в законоположениях о браке, для которого румынский кодекс требует церковного благословения; итальянский кодекс 1866 года; мо-накский кодекс 1 января 1885 года. Влияние наполеоновского Кодекса отразилось даже в Америке — на гражданском законодательстве Луизианы (1825), Гаити (1826), Боливии (1845) и Сальвадора (1880), за исключением в общем той части его, которая касается форм заключения брака. Нижняя Канада ввела у себя 1 августа 1865 года кодекс, представляющий собой. смесь постановлений, заимствованных из «парижского кутюма» и наполеоновского Кодекса, с английскими законами. Таким образом, не прибегая к иносказаниям, можно утверждать, что творение первого консула обошло весь мир. И этим оно опять-таки обязано своему эклектическому характеру.

Кодекс Наполеона и предшествовавшее ему гражданское законодательство. Мы не имеем возможности анализировать здесь Гражданский кодекс; мы ограничимся лишь некоторыми общими указаниями, чтобы дать понятие о тех основных пунктах, в которых он подтвердил или изменил предшествовавшее ему законодательство.

Принципом, определяющим положение личности в обществе, остается по прежнему равенство перед законом. Однако Кодекс не отменил указа 30 флореаля X года (20 мая 1802 г.), которым консулы восстановили рабство в колониях. Наперекор несколько опрометчивому либерализму Учредительного собрания в отношении к иностранцам Кодекс предоставляет им известные права лишь на условиях установленной дипломатическим путем взаимности или специальных гарантий. В 1808 году Наполеон нарушил принцип равенства восстановлением дворянства, и именно имперского дворянства, окончательно установленного сенатским указом 1 марта. Дарованием дворянства он хотел вознаграждать людей за преданность, увеличить блеск своего двора и, как он выражался, «привести в гармонию французские установления с европейскими». Высшие сановники получили титулы князей и наименование «высочеств», низшие — герцогов, графов и баронов. Как форму дарений, сопряженных с этими титулами, Наполеон создал институт майоратов — неотчуждаемых поместий, передаваемых по мужской линии в порядке старшинства. Это был открытый поворот назад, к старому порядку.

В вопросе о браке Кодекс придерживается прежнего порядка, установленного законами 1792 года. Он сохраняет гражданский брак, но повышает возрастную норму для вступающих в брак до восемнадцати и пятнадцати лет; сохраняет и развод, причем «для католиков» допускается лишь прекращение сожительства между супругами; вопреки воле Бонапарта Кодекс отменяет одностороннее расторжение брака под видом развода из-за несходства характеров. В эпоху Реставрации развод был совершенно отменен законом 1816 года.

Составители Кодекса довершили упразднение феодального строя и реальных повинностей, некогда тяготевших над земельной собственностью, постановив согласно мнению первого консула, но после долгих и бурных прений, что поземельная рента, исчезнувшая благодаря брюмерскому закону VII года (ноябрь 1798 г.) об ипотечной системе, не может быть восстановлена и должна отныне носить такой же характер долгового обязательства, как и всякое долговое обязательство, касающееся имущества движимого. Этим они совершили последний шаг по пути освобождения земельной собственности.

Напротив, в области наследственного права Кодекс устранил излишества нивозского закона II года (январь 1794 г.), смягченные уже раньше законом от 4 жерминаля VIII года (25 марта 1800 г.). Принцип равенства между наследниками остался в силе, но представительство по боковой линии было ограничено; размер той части имущества, которой вправе распоряжаться наследодатель, был увеличен; ассигновки из наследственных сумм в пользу посторонних лиц признаны подлежащими сокращению, но не лишенными законной силы; наследственные права внебрачных детей уменьшены.

В области ипотечного права Кодекс Наполеона санкционировал начала, установленные брюмерским законом VII года (1798), но, к сожалению, отказался от системы транскрипции, организованной этим законом для обеспечения гласности сделок по отчуждению земельной собственности. После долгих отсрочек ее пришлось восстановить в 1855 году.

Торговое уложение (1807). Регламентация частного права в духе нового времени, начатая Гражданским кодексом, была закончена Торговым уложением, обнародованным в 1807 году. Все еще действовавшие ордонанс 1673 года для сухопутной торговли и ордонанс 1681 года для морской торговли оказались недостаточными. Узаконения о банкротствах требовали особенно спешного пересмотра. Эта работа, признанная неотложной уже в 1787 году и поставленная на очередь Учредительным собранием, была фактически начата лишь при Консульстве.

Указом от 13 жерминаля IX года (3 апреля 1801 г.) была назначена комиссия из девяти лиц — частью законоведов, частью коммерсантов — для составления проекта Торгового уложения. Проект был составлен менее чем в девять месяцев и сообщен кассационной и апелляционной палатам, коммерческим судам и советам. Вторую редакцию составили в 1803 году три члена комиссии: Горно, Ле Гра и Виталь-Ру, и она была внесена в секцию Государственного совета по внутренним делам. Проект пролежал под сукном до 1806 года, пока несколько скандальных банкротств, происшедших в Париже, не побудили Наполеона, находившегося тогда в Пруссии, распорядиться, чтобы Государственный совет возобновил работу, не дожидаясь его возвращения. Обсуждение проекта возобновилось 4 ноября 1806 года и, заняв 60 заседаний, окончилось 29 августа 1807 года. Вотирование проекта прошло ту же процедуру, как и вотирование предшествовавших ему Гражданского кодекса и Устава судопроизводства; 1 января 1808 года Торговое уложение вошло в силу.

Оно состояло из пяти законов, объединенных в одну серию статей, и представляло собою лишь переработку ордонансов 1673 и 1681 годов, откуда многие статьи были перенесены в него с дословной точностью. Поэтому Торговое уложение устарело несравненно быстрее, чем остальные императорские кодексы; впрочем, это было неизбежно уже ввиду необычайно быстрого развития торговли и изменения ее характера. С 1817 года приходилось исправлять Торговое уложение — и исправлять часто. То же случилось и в странах, введших его у себя добровольно, как Греция и Испания, или принужденных ввести его у себя, как Италия, Голландия, Бельгия и Люксембург.

IV. Народное образование.

Организация народного образования в начале Империи. В момент установления Империи действовал закон от 11 флореаля X года (1 мая 1802 г.) о народном образовании. Этот закон упразднял старые центральные школы, созданные Конвентом, и устанавливал три степени обучения: низшую — начальные школы, устраиваемые коммунами, вторую — средние школы и лицеи и высшую — специальные школы. Но если были определены основы, то на деле еще ничего не было организовано, и до основания императорского Университета (1808), которое открыло новую эру в истории народного просвещения во Франции, Наполеон неустанно работал над проведением в жизнь закона от 11 флореаля.

Для обучения правоведению до той поры не существовало никаких школ. Закон 11 флореаля уполномочивал правительство открыть десять специальных школ правоведения; но в XII году (1804) ни одна из них не была открыта. Только что был обнародован Гражданский кодекс, а для истолкования его не было назначено ни одного профессора. Первый консул поспешил восполнить этот пробел законом от 22 вал-тоза XII года (13 марта 1804 г.), за которым вскоре последовал императорский декрет от четвертого дополнительного дня (22 сентября) того же года. Эти два законодательных акта указали предмет преподавания, определили продолжительность обучения, установили ученые степени, форму и содержание экзаменов, наконец, организовали управление школами. Всюду в этой системе дает себя чувствовать недоверчивый и властный дух императора. В школах правоведения должно быть преподаваемо только то, что строго необходимо для практических потребностей: «французское гражданское право в порядке, установленном гражданским кодексом, римское право в его отношениях к французскому, уголовное законодательство и судопроизводство гражданское и уголовное, французское государственное право и гражданское право в его отношении к государственному управлению». «Чистой и самодовлеющей науке здесь не было места» (Лиар). Что касается административного устройства школ правоведения, то в состав каждой школы входило пять профессоров и два помощника, назначаемых императором после публичного конкурса, дававшего право не на занятие вакантной кафедры, а только на то, чтобы быть предложенным на выбор правительства. Один из профессоров заведывал школою под именем директора; он назначался на три года. При нем состоял главный секретарь, также назначаемый императором. Сверх того, школа состояла под надзором генерального илспектора, административного бюро и дисциплинарного совета. Всю эту регламентацию можно охарактеризовать немногими словами: новые школы были подчинены военному режиму. Впрочем, слушатели набирались довольно быстро: в 1807 году их было уже 2000.

Существовавшие медицинские и фармацевтические школы были сохранены. В этой области Империя ограничилась учреждением наряду со степенью доктора, даваемой школами, звания санитарного чиновника (officier de sante), которое присуждалось в каждом департаменте особым жюри; кроме того, была установлена двоякая форма фармацевтического диплома: диплом первого разряда, даваемый школами, позволял практиковать на всем протяжении Империи; диплом второго разряда, присуждаемый специальными жюри, давал право практиковать лишь в одном департаменте. Музей естественной истории был сохранен без изменений. Политехническая школа превратилась в интернат или, вернее, в казарму, подчиненную военному режиму. Курсы живых восточных языков были сохранены. Коллеж де Франс (Gollege de France) продолжал процветать. Для нужд высшего богословского образования, о котором закон X года умалчивал, были устроены в 1805 й 1806 годах католические семинарии и протестантские академии.

Среднее образование давали лицеи и средние школы. Лицеи представляли собою казенные заведения, и число их было невелико; по закону на каждый округ апелляционного суда полагался один лицей. Во главе лицея стояло административное бюро, состоявшее, кроме директора, из городского мэра, префекта департамента и двух членов апелляционного суда. В программе лицеев преобладали точные науки; словесные стояли на заднем плане, сообразно духу времени, хотя все же им было уделено здесь больше места, чем в прежних центральных школах. В этом отношении лицеи являлись известным прогрессом. Средние школы были не казенными, а общественными или частными учебными заведениями; учебная программа их была сходна с лицейской, но она была несколько сокращена, сравнительно с лицейской программой.

Организация начального обучения была всецело предоставлена коммунам под надзором супрефектов. Каждая коммуна. или группа коммун должна была иметь свою школу. Выбор преподавателей принадлежал, как и раньше, мэрам и муниципальным советам. В этом пункте закон 11 флореаля сохранял автономию коммун.

Основание императорского Университета. Описанная сейчас организация народного просвещения не удовлетворяла Наполеона: она была еще недостаточно сконцентрирована. Преподавательский персонал не был слит в одну корпорацию, и члены его оставались независимыми друг от друга. Наполеон решил создать настоящую гражданскую педагогическую корпорацию совсем нового рода, которой он предполагал дать и доктрину, и устав, и начальника. Устройство этой корпорации было в принципе решено законом от 10 мая 1806 года, который отсрочивал окончательную ее организацию до 1810 года. Но император спешил: в 1808 году был создан особым декретом (от 17 марта) императорский Университет. О основанием этого Университета должен был осуществиться тип государства, возглавляющего дело преподавания, что и было идеалом Наполеона. Университет должен был сочетать единство теории с единством практики и, являясь монополистом в преподавании, направлять все усилия на моральную поддержку государства. Этим обусловлены были известные обязательства, возложенные на университетских профессоров; так, основами их преподавания должны были являться «правила католической религии, верность императору и императорской монархии, на которых покоится народное благополучие, и наполеоновской династии, хранительнице единства Франции и всех либеральных идей, провозглашенных конституцией». С этой же целью профессорам предписывалось при исполнении своих обязанностей подчиняться «статутам педагогической корпорации, которые имеют целью установить единообразие в преподавании и стремятся воспитать для государства граждан, преданных своей вере, своему государю, своему отечеству и своей семье» (декрет 1808 г.). Эти предначертания вытекали, очевидно, не из надобности науки, а из политических соображений.

По уставу 1808 года во главе императорского Университета стояли великий магистр (grand maitre)[69] и университетский совет, «обсуждающие наиболее важные дела и имеющие попечение обо всех средствах к улучшению обучения». Далее шли канцлер и казначей, старшие и младшие инспектора, затем директора и профессора специальных школ, директора, цензоры и профессора лицеев, директора и профессора коллежей, репетиторы и адъюнкты; все эти должностные лица s были в строго иерархическом порядке подчинены великому магистру, и каждое из них имело свою специальную функцию и, так сказать, свой порядковый номер в этой громадной корпорации, с правильным продвижением по службе, как у армейских офицеров. Эта последняя идея исходила от Наполеона. Исключение составляли только специальные школы, где кафедры замещались конкурсным порядком. Университет, единый для всей Империи, был разделен на округа, называемые академиями. В районе каждого апелляционного суда существовала академия; во главе ее стояли ректор и академический совет.

Преподавание в Университете. Университет охватывал все учебные заведения как общественные, так и частные: «Вне его и без разрешения его главы не могла быть устроена ни одна школа». Общественные учебные заведения учреждались и управлялись Университетом, частные открывались с его разрешения и контролировались им. Музей и Коллеж де Франс были в виде исключения изъяты из его ведения. Все эти учебные заведения по прежнему делились на три категории: высшего, среднего и начального образования.

В области высшего образования на первом плане стояли факультеты. Их было пять видов: богословские (католические и протестантские), юридические, медицинские, физико-математические и словесные. При новой организации народного просвещения юридические и медицинские факультеты являлись теми же старыми специальными школами, лишь под другим наименованием. Напротив, физико-математические и словесные факультеты представляли собою совершенно новые органы, предназначенные почти исключительно для присуждения ученых степеней, вследствие чего их роль, естественно, была скромной. В Париже в их штат входили, кроме лицейских профессоров, некоторые профессора Коллеж де Франс, Музея и Политехнической школы; но в провинции их штаты формировались почти исключительно из профессоров местного лицея. Отдельные факультеты представляли собою совершенно независимые корпорации; теперь они не были сгруппированы, как прежде, в областные университеты. Таким образом, Империя только распространила на университетское преподавание систему специальных школ; возможность другой организации высшего образования не представлялась уму Наполеона.

Напротив, средняя школа должна была, по его мысли, давать общее образование и готовить молодых людей, сообразно их вкусам, к вступлению затем в одну из специальных школ. Органами этого общего образования являлись лицеи и разрешенные правительством коллежи, программа которых также носила утилитарный характер. В видах пополнения профессорского персонала был основан в Париже Нормальный пансион, рассчитанный на триста воспитанников; из него возникла позднее Высшая нормальная школа.

Что касается начальных школ, то декрет 1808 года, подчинив их Университету, тем самым связал их с центром. Великий магистр был обязан следить за подбором учителей.

Для облегчения этого подбора декрет предписывал открыть «при каждой академии, в лицеях и коллежах по одному или по нескольку нормальных классов, предназначенных для подготовки учителей начальных школ». Декрет присовокупил, что монахи конгрегации «Братья христианских школ» «должны быть уполномочиваемы на открытие школ и поощряемы великим магистром, которому принадлежит надзор над их школами», и что их настоятели могут быть членами Университета.

Пространный декрет от 15 ноября 1811 года об университетском управлении определил внутреннее устройство Университета, дал ему юрисдикцию и установил источники его доходов, словом — завершил его организацию все в том же духе строгой централизации. По мысли Наполеона, «Университет должен быть прежде всего орудием правительства» (Лиар). Это и был органический недостаток Университета, обрекший его на гибель в тот день, когда исчезло согласие между духом, царившим в нем, и настроением общества.

ГЛАВА VIII. ЦЕРКОВЬ И КУЛЬТЫ В ПЕРИОД КОНСУЛЬСТВА И ИМПЕРИИ. 1800–1814

История французской церкви в эпоху революции представляет картину длительного гонения[70]. С учреждением Консульства католическая церковь, хотя и не без усилий, вступает в период мирного преобразования, и на тот же путь Наполеон выводит сначала протестантский, а потом и еврейский культы. В эпоху Империи, когда в государственном управлении берут верх принципы крайнего абсолютизма, снова начинаются столкновения, между тем как за пределами Франции всюду понемногу обнаруживается влияние событий, волнующих Францию. Рассмотрим последовательно эти разнообразные перипетии.

I. Официальное восстановление католического культа

Религиозное состояние Франции в IX году. В момент захвата власти генералом Бонапартом Франция переживала в религиозном отношении период совершенной анархии. Папа Пий VI только что умер (29 августа 1799 г.), и его преемник еще не был избран. «Ослушное»[71] духовенство, подвергшееся после 18 фрюктидора (4 сентября 1797 г.) новым преследованиям и все же имевшее за собою большинство верующих, было рассеяно. «Конституционное» духовенство, потерявшее всякий авторитет, тщетно пыталось восстановить свое влияние. Результатом этих условий был непримиримый раскол, поддерживающий смуту в обществе и отдельных семьях. Оспаривалась законность множества браков, равно как и сделок по продаже церковных имуществ. Клонившаяся к упадку секта теофилантропов все еще оспаривала у католических обществ право пользования зданиями, предназначенными для надобностей культа[72]. Наконец, среди многих чиновников и частью даже в кругу приближенных первого консула продолжал царить «якобинский дух» с его узкой нетерпимостью, постоянно создававшей осложнения.

Бонапарт понял, что необходимо внести порядок в этот хаос. Он имел определенный взгляд на роль религии в государстве и не замедлил высказать его. За десять дней до битвы при Маренго, 5 июня 1800 года, он обратился к миланскому духовенству с такими словами: «Никакое общество не может существовать без морали, а настоящая мораль немыслима вне религии. Следовательно, прочную и постоянную опору государству дает только религия. Общество, лишенное веры, похоже на корабль, лишенный компаса… Наученная своими несчастиями, Франция, наконец, прозрела; она осознала, что католическая религия подобна якорю, который один только может дать ей устойчивость среди обуревающих ее волнений».

Первый консул обратил внимание на быстрые успехи, которые сделало «ослушное» духовенство в немногие месяцы свободы, следовавшие за обнародованием декрета от 3 вантоза III года (21 февраля 1795 г.), и ослаблением преследований после 30 прериаля VII года (18 июня 1799 г.). Он опасался, чтобы предоставление церкви слишком большой независимости не послужило во вред светской власти, и потому считал нужным ограничить ее свободу. Ройе-Коллар сказал в Совете пятисот: «Опыт неопровержимо доказал, что всюду, где существует в государстве религия, исповедуемая большинством населения, правительству приходится либо заключить с нею союз, основанный на выгодах взаимной поддержки; либо разрушить ее, еслишравительство не хочет само быть низвергнутым ею». Таково было мнение и Бонапарта. Революция пыталась сокрушить церковь, но безуспешно. Бонапарт не хотел, чтобы церковь разрушила государство. Итак, оставался только один исход: заключить конкордат.

Этими двумя мотивами и была определена религиозная политика первого консула. Ими объясняется вызвавшее столь различные оценки поведение Бонапарта во время переговоров, которые он начал с папским двором. Его образ действий в этих переговорах одновременно был и смел и беззастенчив: смел потому, что Бонапарту приходилось бороться с массами противников — со своими боевыми сподвижниками, с товарищами по консульству, с высшими государственными учреждениями; беззастенчив потому, что он старался запугиванием или хитростью вырвать у папы уступки, которые последний не властен был сделать, и потому, что позднее пытался силою вынудить у папы то, чего ему не удалось добиться путем убеждения. Таковы были его настроения, когда он в 1801 году начал переговоры о конкордате.

Переговоры с курией и заключение конкордата (1801). Момент был благоприятен: конклав, собравшийся в Венеции (1 декабря 1799 г. — 14 марта 1800 г.), только что избрал {13 марта) в папы миролюбивого и мягкого по характеру прелата, кардинала-епископа Имолы Григория-Варнаву, из рода графов Кьярамонти. Новый папа был коронован 21 марта под именем Пия VII; сначала он не был допущен в Рим и мог вступить в него лишь 3 июля. Ради восстановления католицизма во Франции он был готов итти на все уступки, совместимые с его властью, и ясно намекнул на это в своей энциклике о бедствиях церкви (25 мая). Тотчас по заключении Люневильского мира, которым был урегулирован римский вопрос, Бонапарт через епископа города Верчелли, кардинала Мартиниана, обратился к новому папе с просьбою прислать во Францию уполномоченных для улажения религиозных дел. Пий VII прислал коринфского архиепископа мон-синьора Спина и патера Казелли, ставшего позднее генералом ордена Сервитов. Представителями со своей стороны первый консул назначил своего брата Жозефа, члена Государственного совета Крете и аббата Вернье, кюре в Сен-Ло в Анжере. Миролюбивый по натуре Как 6 был отправлен в Рим в звании полномочного министра с инструкцией обходиться с папой так, «как если бы у папы было 200 000 человек».

Переговоры сразу встретили чрезвычайно серьезные затруднения. Первый консул хотел многого: прежде всего полной перестройки французских диоцезов (епархий) с сокращением их числа и перемещением их границ; права назначать новых епископов; сохранения известного числа конституционных епископов, которым папа должен был дать каноническое ^посвящение; признания законным отчуждение церковных имуществ; наконец неограниченного права надзора над отправлением культа, который фактически вполне подчинил бы французскую церковь консулам, как некогда она была подчинена королю. Эти чрезмерные притязания вызвали упорное противодействие со стороны представителей курии. Бонапарт, привыкший вести переговоры быстро, был удивлен этими проволочками и возражениями. Искренно или притворно, он приписал их нерешительности монсиньора Спина и послал свой проект прямо к папе. Пий VII передал его на рассмотрение комиссии кардиналов, куда вошел и его статс-секретарь Консальви. Комиссия одобрила большинство оговорок, сделанных кардиналом Спина, и прибавила к ним несколько новых; она требовала формального заявления, что католическая религия является религией Франции.

Потеряв терпение, Бонапарт прибег к запугиванию. 13 мая 1801 года он пригласил в Мальмезон монсиньора Спина, аббата Бернье и Талейрана, горячо жаловался на папу и на кардинала Консальви и грозил прервать переговоры; он даже отозвал из Рима своего посланника Како, которому велел переехать во Флоренцию. В то же время он разрешил «конституционным» епископам созвать в Париже новый «национальный собор», словно он хотел сблизиться с ними. Конституционные епископы действительно собрались в количестве пятидесяти человек под председательством Грегуара (29 июня 1801 г.). Наполеон предоставил им полную свободу слова и печати, чтобы ясно показать папе, что раскол продолжает существовать. Эти угрозы сильно расстроили Пия VII. Перед своим отъездом Како поставил ему на вид, что во Франции мало знакомы с религиозными вопросами, и добился согласия на посылку в Париж кардинала Консальви для возобновления переговоров. Этот прелат пользовался репутацией человека прямодушного, твердого и искренно желающего восстановить мир. Он принял поручение, не скрывая от себя трудности и ответственности возложенной на него задачи. Думая запугать Консальви, первый консул принял его с театральной пышностью, окруженный персоналом высших государственных учреждений, и предоставил ему лишь несколько дней для соглашения с аббатом Бернье (22 июня).

Чудеса дипломатического искусства, наконец, привели к соглашению. Католическая религия была объявлена «религией преобладающего большинства французского народа», было гарантировано публичное отправление культа. Папа согласился на два условия, которыми больше всего дорожил Бонапарт: 1) на новое распределение епархий, которое должно было привести легитимных (признанных папой) епископов к отречению от своих кафедр и предоставлению их в распоряжение папы, а конституционных — к отказу от своих кафедр и предоставлению их в распоряжение первого консула; 2) на признание отчуждения церковных имуществ. Гораздо больше трудностей вызвал вопрос о праве полицейского надзора над культом, которого требовал Бонапарт. Можно было опасаться, что в его руках этот надзор приобретет опасные размеры. На этом вопросе переговоры едва не сорвались снова. В последнюю минуту Консальви уступил, выговорив, однако, что право полицейского надзора над культом должно иметь целью лишь сохранение «общественного спокойствия» (pro tranquillitate publico,).

26 мессидора IX года (15 июля 1801 г.) уполномоченные обменялись подписями. 6 августа Бонапарт лично доложил о результате переговоров Государственному совету, который холодно выслушал его. 13 августа Пий VII, вопреки протесту некоторых кардиналов, в особой окружной грамоте изложил свои мотивы ратификации конкордата, а 15-го обратился к французским епископам с буллою Ecclesia Dei, увещевая их отказаться от своих кафедр ради блага церкви. 23 фрюктидора IX года (10 сентября 1801 г.) в Париже состоялся обмен ратификаций. Наполеону и теперь не терпелось: он хотел бы немедленно привести в исполнение конкордат, с 18 брюмера официально восстановить католическое богослужение и поставить новых епископов. Он упустил из виду, что переговоры с бывшими епископами, рассеянными по всей Европе, должны занять немало времени. Из-за этих задержек конкордат был внесен в Законодательный корпус и вотирован им лишь 5 апреля 1802 года. Он был обнародован по-французски как государственный закон 18 жерминаля X года (8 апреля 1802 г.).

Содержание и исполнение конкордата. В отличие от конкордата 1516 года конкордат 1801 года имеет форму взаимно обязывающего договора (conventio) между духовной и светской властями. Этот же признак характеризует его и по существу, и именно таким договором всегда признавали его как курия, так и все разнообразные французские правительства. Следовательно, он представляет собою одновременно и церковный и государственный закон. Он состоит из вступления и семнадцати статей.

Во вступлении «правительство республики признает, что католическая, апостольская и римская религии исповедуются преобладающим большинством французского народа» и, в частности, консулами. Текст не называет ее «религией Франции», как того желал кардинал Консальви, и, стало быть, не признает за нею ее прежнего значения государственной религии. Статья 1 постановляет, «что она свободно исповедуется во Франции и что ее культ публичен при соблюдении полицейских правил, которые правительство признает необходимыми в интересах общественного спокойствия». — Статья 2 гласит: «Св. престол, по соглашению с правительством, должен произвести новое распределение французских епархий». Для этого папа обязывается потребовать у старых епископов отказа от их кафедр и в случае их несогласия все-таки назначить новых епископов на их места (ст. 3).

Из оставшихся в живых восьмидесяти одного епископа сорок пять вняли увещеваниям папы и отказались от кафедр; остальные были низложены (буллою Qui Ckristi Domini. от 29 ноября 1801 г.) и покорились, за исключением тринадцати, продолжавших упорствовать в своем отказе. Что же касается конституционных епископов, то они все, кроме двух, подали первому консулу прошение об отставке.

Порядок назначения новых епископов должен был остаться тот же, что и при старом режиме: правительство в трехмесячный срок по освобождении от кафедры представляет кандидата, а папа утверждает последнего «с соблюдением форм, какие были установлены для Франции до перемены правительства» (ст. б). Прежняя присяга епископов на верность монарху была восстановлена как для епископов, так и для «низших церковнослужителей» (ст. 6–7).

Статья 8 гласит: «Во всех католических церквах Франции в конце богослужения должна читаться следующая молитва: Domine, salvam fac Rempublicam; Domine, salvos fac con-sules (Храни, господи, республику; храни, господи, консулов). Эта статья, на внесении которой сильно настаивал первый консул и текст которой он должен был так скоро изменить[73], имела целью показать, что церковь не признает себя солидарной со старым порядком и что она, напротив, равнодушна к форме государственного устройства. Таково и было неизменное учение церкви. Эта статья не встретила затруднений.

Следующие статьи определяли компетенцию епископов в отношении: 1) разграничения приходов их епархий и назначения приходских священников, для чего попрежнему требовалось согласие правительства; 2) учреждения капитулов н семинарий, которых разрешалось иметь по одной на каждую епархию, «причем правительство не обязывалось оказывать им материальную помощь»; 3) неотчужденных церквей — архиепископских, кафедральных, приходских и иных, «которые поступали в их распоряжение» (ст. 9—12).

Статьею 13 папа «ради сохранения мира» заявляет, «что ни он, ни его преемники никаким образом не потревожат тех, в чье владение перешли отчужденные церковные имущества, и что, следовательно, право собственности на эти имущества останется бесспорным как за ними, так и за их наследниками». Это заявление, которым санкционировалась явная несправедливость[74], было вынуждено силою обстоятельств. Правительство взамен обязывалось, как это сделало уже Учредительное собрание, «обеспечить приличное содержание епископам и приходским священникам, епархии и приходы которых будут включены в новое распределение» (ст. 14), и принять «меры к тому, чтобы французские католики могли при желании делать вклады в пользу церкви» (ст. 15).

Статья 16 гласит, что «его святейшество признает за первым консулом Французской республики те же права и прерогативы, которыми пользовалось пред его святым престолом (apud sanctam sedem) прежнее правительство». Здесь подразумевались личные привилегии, некогда дарованные папами королям, например, право иметь переносный алтарь и часовню, изъятые из епископской юрисдикции, право получать отпущение грехов от своих духовников в случаях, подлежащих по каноническому закону ведению папы, входить в сопровождении нескольких лиц во все монастыри, быть отлучаемыми не иначе, как по особому постановлению св. престола, быть «канониками» храма Иоанна Латеранского. В случае, если бы какой-нибудь из преемников первого консула оказался не католиком, упомянутые личные привилегии согласно статье 17 должны были быть «определены новым соглашением», как и способ назначения епископов.

Таково было общее содержание конкордата, который больше столетия определял взаимные отношения католической церкви и французского государства. Его статьи были в одних случаях весьма точны, в других — менее точны. Его обнародование сопровождалось торжественным молебствием в соборе Парижской богоматери, которое совершал в день пасхи (18 апреля) кардинал Капрара, легат a latere[75], в сослужении новых епископов и на котором по приказанию консулов присутствовали члены высших государственных учреждений, сановники и генералы.

Новых епископов требовалось для Франции, Савойи и Бельгии шестьдесят (считая в том числе десять архиепископов). Их назначение встретило немало трудностей. Бонапарт полагал, что ему так же легко будет уничтожить религиозные секты, как он уничтожил политические партии, силой заставляя их примириться с назначением на кафедры конституционных епископов, причем ограничился истребованием от них подписки в покорности папе. Тщетно Консальви, Капрара и Како указывали ему на то, что таким образом действий он рискует только увековечить, а не потушить раскол. Бонапарт стоял на своем и заставил легата Капрара утвердить пятнадцать конституционных епископов. Остальные сорок пять кафедр были предоставлены «ослушным» прелатам и священникам. Впрочем, выбор оказался очень удачным благодаря Порталису, назначенному заведующим делами; культа и довольно умело исполнявшему свои обязанности. Новые шестьдесят епископств были распределены между десятью церковными провинциями, во главе которых стояли архиепископы. В каждом округе был поставлен священник, назначаемый епископом с согласия правительства и несменяемый. Наконец, каноническое право снова было введено в действие и сделалось обязательным в полном объеме, за исключением оговорок и ограничений, указанных в конкордате.

По принятии этих мер, санкционировавших примирение республики со св. престолом, первый консул всюду восстановил публичный культ. Папа снова официально принял на себя духовное руководство Францией, которое принадлежало ему по уставу церкви и которое он в течение десяти лет был невластен осуществлять. Его светская независимость, была признана. В Париж был прислан нунций, в Рим — посланник. Французские церковнослужители снова были поставлены под покровительство государственных властей. Таким образом, конкордат знаменовал собою новую эру в отношении церкви и государства.

«Органические статьи» X года (1802) об организации католического культа. Одновременно с конкордатом первый консул представил в Государственный совет, провел через Законодательный корпус и 18 жерминаля (8 апреля) обнародовал так называемые Органические статьи католического культа (Articles organiques du culte catholique). Эти «Органические статьи» не следует смешивать, как это иногда делается, с самим конкордатом, хотя они и входят в состав одного и того же государственного закона. Конкордат, заключенный между двумя властями, является одновременно и церковным и государственным законом. «Органические статьи», создание исключительно французского правительства, никогда не были представлены на усмотрение папы или одобрены им. Бонапарт представлял их как закон, имеющий целью установить подробности конкордата и обеспечить его исполнение. В действительности же Бонапарт хотел обойти некоторые уступки, на которые он был вынужден ранее согласиться. Вдохновившись принципами, выраженными в галликанской декларации 1682 года, он пытался вновь подчинить в своих интересах новую французскую церковь тем верховным правам, какие присвоили себе самодержавные короли над старою церковью. Это было для Бонапарта средством держать в своих руках духовенство, которое он надеялся сделать орудием своих личных замыслов.

Издавая «Органические статьи», Бонапарт старался внушить, что этим он только осуществляет то право полицейского надзора над культом, которое предоставил ему конкордат. Но он хорошо знал, что превышает свое право. Действительно, конкордат, в результате долгих и подробнейших переговоров, ограничил этот надзор только случаями, затрагивающими общественное спокойствие, а первая часть «Органических статей» содержит в себе: 1) старые галликанские правила о «проверке» (светской властью) актов курии и постановлений иностранных синодов, «даже Цостановлений общих соборов», подлежащих placet[76] (ст. 1, 2); 2) запрещение епископам собирать в пределах Франции собор или синод без согласия правительства (ст. 4), равно как выезжать из своей епархии, хотя бы в Рим, без особого разрешения (ст. 20); 3) восстановление древнего права апелляции (appel сотте d'abus) в форме обращения к Государственному совету (ст. 6). Все эти пункты во время переговоров встречали категорические возражения со стороны папских делегатов.

Далее «Органические статьи» трактуют о вопросах, касающихся благочиния, вероучения и даже догматики, т. е. чисто духовных вопросах, которые лежат впе компетенции светской власти; притом некоторые из этих статей идут вразрез с каноническими правилами и даже с конкордатом, который они пытаются приспособить к практике. Таковы ст. 10, отменяющая «все привилегии, сопряженные с изъятием из епископской юрисдикции»; ст. 11, ставящая в зависимость от согласия правительства открытие капитулов и семинарий, разрешенное конкордатом; ст. 13, 14, 15, 21, 22, 23, которыми определяются пастырские обязанности архиепископов и епископов; ст. 24, обязывающая профессоров семинарий «подписать декларацию 1682 года и преподавать доктрину, изложенную В ней»; ст. 39, предписывающая ввести во всей Франции единый катехизис и единую литургию; ст. 26, определяющая, вразрез с каноническими правилами, возраст и условия, дающие право быть рукоположенным в священники (эта статья была, впрочем, отменена декретом 28 октября 1810 г.), и т. п. Порталис в оправдание «Органических статей» пояснил, что «они не вводили новых законоположений и представляли собою не что иное, как подтверждение древних правил галликанской церкви». Но именно это осуждает их бесповоротно: они — наследие старого порядка.

«Органические статьи» явились источником дальнейших пререканий с папой. В заседании консистории 24 мая 1802 года папа горячо нападал на двоедушие первого консула. Затем он поручил кардиналу Капрара представить Талейрану протест против этих статей, «которые его святейшество даже не был приглашен рассмотреть» и «которые существенно затрагивают нравы, благочиние, права, учебный строй и юрисдикцию церквей». На длинное письмо Капрара (18 августа 1803 г.) отвечал Порталис еще более пространным защитительным посланием, в котором старался оправдать Бонапарта (22 сентября). Новая нота, с которой кардинал Капрара обратился к Талейрану по поводу коронования Наполеона, показала императору, что папа упорно отличает принятый им конкордат от «…так называемых «Органических законов», многие статьи которых не могут быть согласованы с принципами и правилами церкви» (25 июня 1804 г.). На этот раз отвечал Талейран: «Конкордат есть результат воли двух договаривающихся властей. Напротив, «Органические законы» представляют собою лишь форму способов его применения, составленную для себя одною из этих двух властей. Эти способы подлежат изменению и улучшению сообразно обстоятельствам. Поэтому было бы несправедливо говорить в одних и тех же выражениях о двух различных актах» (18 июля). Кардинал Консальви от имени папы принял к сведению заявление Талейрана, согласно коему «семнадцать статей конкордата, выработанные по соглашению с папой, совершенно отличны от «Органических законов», с которыми они были названы заодно в декрете 18 жерминаля X года» (8 апреля 1802 г.) и «на изменение и улучшение которых его святейшество надеется склонить его императорское величество» (28 августа). Надежда папы оказалась неосновательной: он ничего не сумел добиться от Наполеона и должен был удовольствоваться тем, что еще несколько раз повторил свой протест (булла Quam memorandum 10 июня 1809 г., конкордат 1817 г., ст. 3).

«Малая церковь». Конкордат был в общем хорошо принят, во Франции, где быстро начала обнаруживаться католическая реакция. Шатобриан завоевал успех своим Гением христианства, или красотой христианской религии (Genie du Christianisme ои beaute de la religion chretienne —1802). Лагарп обращается к вере и в своем завещании отрекается от заблуждений, которые он проповедывал в своих сочинениях (1803). Различные конгрегации, как Отцы-миссионеры (Pretres de la mission), Братья христианских школ (Freres des ecoles chretiennes), Сестры-странноприимницы (Soeurs hospitalieres), Сестры милосердия (Soeurs de la charite) и др., преобразуются и распространяются в большинстве епархий.

Однако далеко не все примкнули к конкордату. Некоторые епископы, отказавшиеся подписать прошение об отставке, нашли последователей, встретили сочувствие своему сопротивлению со стороны ряда верующих, особенно в Вандее, Пуату, Шаролэ, Нижней Нормандии и Бельгии. Эти верующие видели в конкордате посягательства на права церкви и отвергали юрисдикцию новых епископов. В Бельгии ортодоксально верующие приняли наименование стевенистов, во Франции — антиконкордаторов. Во Фраш'ии они образовали раскольническую церковь^ прозванную малой церковью. Всего многочисленнее были диссиденты в Бокаже (Пуату), где их средоточиями были села Сирьер и Курлэ — «раскольничий Рим». Ими руководили бывший епископ Ла Рошельский, мон-синьор де Куси, и бывший епископ Блуа, монсиньор де Те-мин, которые оба вернулись позднее в лоно римской церкви. Против этих-то диссидентов были направлены статья 44 «Органических статей», запрещавшая «основывать домашние часовни и частные молельни без специального в каждом случае разрешения правительства», и в особенности декрет 22 декабря 1812 года, предписывавший «имперским прокурорам, префектам, мэрам и другим полицейским властям» закрывать часовни и молельни, владельцы которых не представят официального разрешения в шестимесячный срок (этот срок был продлен в 1813 году до десяти месяцев).

Наперекор этим репрессивным мерам и вопреки увещаниям Льва XII и Григория XVI, раскол продолжался почти полвека вследствие поддержки целого ряда священников — врагов конкордата[77]. Но с течением времени эти священники вымерли, и около 1850 года секта, вынужденная довольствоваться самой элементарной формой богослужения, которое часто приходилось совершать старым девам, пришла в полный упадок. С 1851 по 1868 год монсиньор Пи вернул в лоно церкви большое число диссидентов; наиболее видные из них обратились под влиянием письма, адресованного Львом XIII епископу епархии Пуатье 17 июля 1893 года.

II. Некатолические культы во Франции

Органические статьи протестантских культов (1802). В революционную эпоху французские протестанты, получившие от Учредительного собрания все гражданские права, жили в полном покое. Их культ, объявленный свободным, не подвергался гонению, за исключением того времени, когда в Париже была эбертистская Коммуна. Затем протестанты воспользовались благами закона 3 вантоза III года (21 февраля 1795 г.) об отделении церкви от государства.

План Наполеона заключался в том, чтобы положить конец «религиозной анархии», порожденной революцией, и укрепить связь всех культов с государством. В отношении католицизма Наполеон достиг этой цели путем заключения конкордата с папою. Что же касается протестантских культов, то он опасался их тесного сближения с иностранными державами — немецкими и английской; здесь перед ним стояло двоякое затруднение: эти церкви распадались на множество сект, большинство которых имело во Франции весьма малое число прозелитов; кроме того, они не были подчинены какому-нибудь одному верховному главе, с которым можно было бы заключить договор. Наполеон разрубил этот гордиев узел тем, что признал лишь два культа: культ реформатских церквей, или кальвинистский, и культ церквей аугсбургского исповедания, или лютеранский, и регламентировал эти культы с помощью «Органических статей».

«Органические статьи» протестантских культов, вотированные и обнародованные одновременно с «Органическими статьями» католического культа (18 жерминаля X — 8 апреля 1802 г.), делятся на три главы.

Первая глава содержит «общие предписания для всех протестантских исповеданий», и здесь-то вскрывается руководящая мысль Наполеона. Вначале говорится, что «к отправлению богослужебных обязанностей допускаются только французы» и что «ни протестантские церкви, ни их священнослужители не вправе поддерживать сношения с какою бы то ни было иноземной державой или властью» (ст. 1, 2). Никакое церковное учение или догматическое постановление не могут быть обнародованы или проповедуемы, никакое изменение не может быть произведено в церковном благочинии без разрешения правительства (ст. 4, б). Взамен этого пасторы получают жалование от казны (ст. 6). В целях пополнения их персонала и их обучения первый консул обязывался основать одну семинарию в Женеве для реформатских церквей и две академии или семинарии в восточной Франциц для церквей аугсбургского исповедания.

Вторая глава трактует о «реформатских церквах». Их организация должна состоять из пасторов, консисторий и синодов. На каждые 6000 человек одного и того же исповедания полагается одна консисторская церковь, на каждые пять консисторских церквей — синод. Консистории, состоящие из пасторов и 6—12 мирян, «выбранных из числа наиболее высоко обложенных прямыми налогами», обязаны иметь надзор «над церковным благочестием, над управлением церковными имуществами и над заведованием суммами, образующимися из мирских даяний» (ст. 20). Они могут избирать и смещать пасторов, но каждое избрание или увольнение должно быть утверждено правительством (ст. 25, 26). Синоды, состоящие из пасторов от каждой церкви, наблюдают «за всем, что касается богослужения, за религиозным обучением паствы, за ходом церковных дел»; но собираться они могут лишь с разрешения правительства и обязаны представлять на его утверждение все свои постановления (ст. 29, 32).

«Церкви аугсбургского исповедания» были организованы аналогичным образом (гл. III); но их устройство было сложнее. Оно состояло из пасторов, местных консисторий, инспекций и генеральных консисторий. Каждой инспекции были подведомственны пять консисторских церквей. В состав инспекции входили один церковнослужитель и по одному видному прихожанину от каждой церкви. Она выбирала, с согласия первого консула, церковного инспектора, который был обязан «иметь надзор за церковнослужителями и сохранением порядка в сектантских церквах» и представлять все их постановления на утверждение правительства (ст. 35–39). Инспекции находились в подчинении у генеральных консистор. й, которых было три: одна в Страсбурге — для департаментов Верхнего и Нижнего Рейна; другая в Майнце — для департаментов Саарского и Мон-Тоннера; третья в Кельне — для департаментов Рейна*и-Мозеля и Рурского. Каждая такая консистория состояла из светского председателя, двух церковных инспекторов, назначаемых первым консулом, и депутатов от инспекций, по одному от каждой. Генеральные консистории могли собираться только с разрешения правительства, предварительно сообщив члену Государственного совета, заведующему церковными делами, список вопросов, которые они предполагали обсуждать. В промежутках между сессиями каждая генеральная консистория была представляема директорией, в состав которой входили: председатель, старейший из обоих инспекторов и трое мирян. Функции консистории и директории определялись обычаями церквей аугсбургского исповедания, поскольку это допускалось действующими законами республики или теми, которые могли быть изданы впредь.

В общем оба главных протестантских культа были подчинены государству, заменившему для них единую центральную власть.

Евреи в эпоху Империи; «Великий синедрион» (1806). Спустя несколько лет Наполеон ощутил необходимость «организовать» и еврейский культ. В силу постановлений Учредительного собрания евреи приобрели гражданское равноправие; однако несмотря на то, что они были обязаны приносить гражданскую присягу, они не отреклись от своей национальной обособленности и не вполне вошли во французское общество. В 1805 году обратило на себя внимание императора дело эльзасских евреев, связанное с продажей национальных имуществ и ссуд, повлекших за собой чересчур строгие репрессивные меры против их должников. После горячих дебатов в Государственном совете Наполеон приостановил на год исполнение приговоров, состоявшихся по искам эльзасских заимодавцев. Затем он решил вытравить еврейский дух обособленности, заставить евреев отказаться от преимуществ и ограничений их вероисповедания и подчинить последнее государству, как и прочие культы. Способ, который при этом применил Наполеон, заслуживает внимания. С католиками, у которых есть и общее вероучение и общий глава, он мог заключить конкордат. К протестантам, не имеющим ни общего вероучения, ни общего главы, он применил акт власти. Но что было делать с евреями? Они не имели общего главы, но у них было общее вероучение. Это вероучение некогда охранял в известной мере «великий синедрион», и если бы он теперь, в 1806 году, еще заседал в Иерусалиме, то Наполеон несомненно вступил бы с ним в переговоры. Но «великий синедрион», впрочем никогда и не пользовавшийся абсолютной верховной властью в делах еврейской веры, был теперь лишь далеким воспоминанием. А Наполеон хотел иметь перед собою какой-нибудь живой авторитет, который мог бы изъяснить ему принципы, исповедуемые евреями по вопросам гражданского общежития, и уверить его, что ни одно из религиозных правил не грозит безопасности государства. Так как подобного авторитета не было, он решил его создать.

Императорским декретом 30 мая 1806 года в Париже созывалось собрание еврейских именитых людей в числе ста одиннадцати человек, которые должны были быть выбраны французскими и итальянскими префектами. Этому собранию официально поручалось «обсудить меры к улучшению еврейской нации и к распространению среди ее членов любви к искусствам и полезным ремеслам». На Моле, Порталиса и Паскье была возложена обязанность руководить работами этого собрания в качестве императорских комиссаров. Они поставили перед собранием несколько вопросов, чрезвычайно важных с политической точки зрения, но имевших весьма далекое отношение к «полезным искусствам и ремеслам». Так как его ответы оказались удовлетворительными, то 10 декабря того же года в Париже было созвано под именем Великого синедриона новое, более многолюдное собрание, в которое были приглашены прислать своих делегатов все синагоги Европы.

Императорские комиссары поставили перед Великим синедрионом те же вопросы, что и перед собранием еврейских имрнитых людей: «Признаете ли Францию своим отечеством? Считаете ли себя обязанными защищать ее и повиноваться государственным властям? Совместима ли военная служба с вашими религиозными верованиями? Принимаете ли единобрачие, узаконяемое гражданским кодексом, вопреки пятикнижию, разрешающему многобрачие? Полагаете ли, что правила честности и гуманности, которые вы признаете обязательными по отношению к вашим единоверцам, обязательны для вас также и по отношению к французам?» Великий синедрион постановил принципиально, что Моисеево законодательство разделяется на предписания религиозные, которые неизменны, и политические, которые могут меняться сообразно обстоятельствам, и что, следовательно, гражданские узаконения евреев могут сочетаться с гражданскими узаконениями страны, в которой они живут. Таким образом, французские евреи должны признавать Францию своим отечеством, отбывать в ней военную службу (во время которой соблюдение субботы и других обрядов, не совместимых с этой службою, упраздняется), соблюдать ее законы о браке и разводе, считать свои договоры с французами столь же обязательными для себя, как и договоры с единоверцами, воздерживаться от ростовщичества и поощрять своих детей к занятию полезными искусствами и ремеслами. Декретом 2 марта 1807 года эти «вероучительные постановления» были обнародованы и утверждены. Другой декрет обязал евреев, в целях облегчения набора рекрутов, принять фамильные прозвища, которых они до тех пор не имели.

Организация еврейского культа (1808). Третий декрет, 17 марта 1808 года, пополненный еще указами 17 июля, 19 октября и 11 декабря того же года, дал евреям религиозную организацию, которая в смысле свободы и независимости почти уравняла еврейский культ с католическим. Согласно этому декрету, «в каждом департаменте, где число исповедующих веру Моисея достигает 2000, должна быть учреждена синагога и еврейская консистория». Остальные департаменты были сгруппированы в один консисторский округ (ст. 1, 2). Во главе каждой синагоги стоял раввин. В Париже учреждалась центральная консистория, состоявшая из трех раввинов и двух евреев-мирян.

Консистории были обязаны наблюдать за порядком внутри синагог, следить, чтобы раввины в своих наставлениях строго придерживались «вероучительных решений Великого синедриона», руководить сбором и расходованием сумм, предназначенных на нужды культа, всеми способами поощрять еврейское население данного округа к занятию полезными промыслами и ежегодно доводить до сведения власти фамилии евреев, подлежащих призыву на военную службу. Со своей стороны раввины, обязанные наставлять паству в религиозных истинах и «вероучении, содержащемся в ответах Великого синедриона», — чего Наполеон не терял из виду, — должны были «при всяком случае внедрять повиновение законам и особенно законам, касающимся защиты отечества, внушать евреям понятие о воинской повинности, как о священном долге, и объяснять им, что на время военной службы закон освобождает их от исполнения обрядов, не совместимых с нею», и т. п. При таких условиях император, разумеется, оставлял за собою право утверждать избрания в члены консистории и в раввины. Последним он назначил определенное жалование, уплачиваемое, впрочем, самими еврейскими общинами; оно было принято на счет казны лишь по закону 8 февраля 1831 года.

С узаконением еврейского культа число официально признанных религий достигло четырех. Остальные культы, как православный, англиканский, мусульманский, оставались свободными под условием не нарушать узаконенного во Франции общественного порядка и сообразоваться с законами о сообществах, особенно с Уголовным кодексом, воспрещающим и карающим образование сообществ более чем из двадцати лиц (ст. 291). Их священнослужителям правительство не платило жалования и не оказывало специального покровительства.

III Разрыв Наполеона с церковью

Декрет от 3 мессидора XII года (22 июня 1804 г.). Несмотря на неоднократные конфликты с курией по поводу «Органических статей», первый консул после заключения конкордата находился с ней в довольно хороших отношениях. Не то было в эпоху Империи. Насильственный образ действий Наполеона и его чрезмерные притязания неизбежно должны были встретить здесь одно из тех противодействий, которых уже не мог терпеть его деспотический дух, и близкий разрыв был неминуем.

Не прошло и месяца со времени его вступления на престол, как он принялся за религиозные ордена, восстановившиеся благодаря успокоению, обусловленному конкордатом. Он поступил с ними так же, как Законодательное собрание. Конгрегация Отцы церкви, или Поклонники Иисуса (Peres de la foi или Adorateurs de Jesus), утвердившаяся в Беллэ, Амьене и некоторых других городах, показалась ему замаскированной формой старого иезуитского ордена, и декретом 3 мессидора XII года он объявил ее распущенной. Тем же декретом он распустил «все прочие общества и ассоциации, образованные под предлогом религиозных целей и не получившие разрешения». Восстановлялись в силе старые законы, направленные против «религиозных орденов, требующих пожизненного обета». Отныне никакое мужское или женское религиозное сообщество не могло быть образовано иначе, как «на основании формального разрешения императорским декретом по рассмотрении его статутов и регламентов». Только пять женских конгрегации, известных под названиями: Сестры милосердия (Soeurs de la cha-rite), Сестры страиноприимпицы(Soeurs hospitalieres), Сестры св. Фомы (Soeurs de Saint-Thomas), Сестры св. Карла (Soeurs de Saint-Charles) и Сестры Вателотские (Soeurs Vatelottes), уже разрешенных различными консульскими указами, могли продолжать свое существование под условием в шестимесячный срок представить свои статуты на утверждение Государственного совета. Генерал-прокурорам при апелляционных судах и имперским прокурорам предписывалось «преследовать, даже экстраординарным путем (т. е. уголовным, по старой судебной терминологии[78]), лиц обоего пола, виновных в нарушении настоящего декрета».

Этот декрет, объявляя неразрешенные религиозные сообщества противозаконными, создавал этим преступление, не предусмотренное уголовными законами, и, следовательно, противоречил конституции. Но страх, который уже начал внушать Наполеон, был так велик, что никто не осмелился донести об этом Охранительному сенату. Не встретив оппозиции, декрет был напечатан в Законодательном бюллетене (Bulletins de lois), и ему повиновались беспрекословно.

Пий VII в Париже; коронование Наполеона (1804). Уже в момент провозглашения Империи Наполеон, который не прочь был смотреть на себя, как на нового Карла Великого, задумал быть коронованным в Париже папою, — акт беспримерный в истории со времен Пипина Короткого. Государственный совет, Камбасерес, Фуше и Талейран встретили эту мысль холодно; напротив, легат Капрара и кардинал Феш, дядя Наполеона и его посланник в Риме, приняли ее с величайшим рвением. Оба они настойчиво упрашивали папу согласиться. Переговоры тянулись долго. Пий VII находился в крайней нерешительности, боясь отказом рассердить Наполеона, а согласием — венский двор. Гражданский брак Наполеона с Жозефиной, казнь герцога Энгиенского, наконец, вопрос о свободе культов, которую император должен был клятвенно обязаться охранять, смущали его совесть; кроме того, у него были поводы к недовольству, — именно издание «Органических статей» и роспуск религиозных орденов. Пий VII просил разъяснений, советов и кончил тем, что согласился «ради славы господней, спасения душ и успеха католической религии» (29 октября).

Путешествие Пия VII во Францию началось при добрых предзнаменованиях. По всему пути его встречали восторженные и почтительные толпы народа. В Лионе, где он сделал остановку, одушевление превратилось в энтузиазм. Наполеон ждал папу в Фонтенебло. В Париже он окружил его всевозможным почетом. В день, назначенный для коронования (2 декабря), император прибыл в собор Парижской богоматери в пышном парадном костюме; на нем было императорское облачение; перед ним маршалы несли корону, скипетр и меч Карла Великого. Накануне кардинал Феш, снабженный необходимым разрешением (диспенсом), в тюильрийской часовне обвенчал по церковному обряду Наполеона с Жозефиной. Папа совершил над ним и над императрицей миропомазание; но когда он хотел возложить на голову Наполеона корону, Наполеон резко схватил ее и короновал себя собственноручно. Обиженный Пий VII выразил свое недовольство и добился того, что в описании торжества в Монитере об этом инциденте не было упомянуто.

Тотчас после коронования отношения между папой и императором обострились. Наполеон хотел воспользоваться влиянием св. престола, чтобы освятить свою власть в глазах народов; но сам он не желал подчиниться этому влиянию. Чтобы ослабить впечатление, произведенное триумфальным проездом Пия VII через Францию, Наполеон, несмотря на возражения последнего, задержал его в Париже, причем не без аффектации обращался с ним, «как со своим духовником». Папа воспользовался этим вынужденным сидением, чтобы лично уладить некоторые церковные дела. Ему удалось добиться несколько большей свободы для епископов и устранить препятствия, которые до сих пор правительство ставило замещению священнических вакансий; но его ходатайства об отмене «Органических статей», декларации 1682 года и права развода, только что узаконенного Гражданским кодексом, не увенчались успехом. Тщетно просил он также о возвращении ему легатств, на что ему подал надежду кардинал Феш.

Папе удалось, наконец, выехать из Парижа 4 апреля 1805 года, в тот момент, когда Наполеон отправился в Италию, чтобы там возложить на себя железную итальянскую корону. Необыкновенный почет, оказанный папе в Лионе и Турине, ослабил чувство горечи, которое в итоге оставила в нем его поездка в Париж. Во Флоренции ему довелось, к его радости, примирить с церковью Сципиона Риччи, по инициативе которого собрался пистойский синод. Он вернулся в Рим с ясным предчувствием, что у него вскоре начнутся осложнения с его грозным союзником.

Первые столкновения Наполеона с римским папой. Пий VII не ошибся. Тотчас после своего коронования в Милане королем Италии (26 мая 1805 г.) Наполеон ввел в своем новом королевстве Гражданский кодекс без всяких изменений и назначил несколько епископов, игнорируя конкордат, заключенный незадолго до того Пием VII с Цизальпинской республикой. Пий VII отказался дать этим избранникам каноническое посвящение.

Вслед затем Наполеон обратился к Пию VII с просьбой расторгнуть брак, которым епископ Балтиморы сочетал его брата Жерома с дочерью одного богатого гражданина Соединенных Штатов, мисс Паттерсон (8 декабря 1803 г.). Папа, не усматривая в этом браке ничего противоречащего каноническим правилам, отказал. Наполеон ответил на этот отказ занятием Анконы (сентябрь 1805 г.). Это было нарушением нейтралитета папских владений[79], и папа выразил протест, заявляя, что желает сохранить свой нейтралитет в отношении всех держав и ни под каким видом не намерен выступать на поле брани (13 ноября).

Спустя три месяца — новое требование. Письмом из Мюнхена (7 января 1806 г.), в котором Наполеон называет себя «покровителем св. престола», он предписывал папе закрыть гавани для английских кораблей и изгнать из своего двора англичан, русских и шведов. В последующем письме (13 февраля) он пишет ему: «Вы — владыка Рима, я же — император; мои враги должны быть и вашими». Пий VII отвечал (21 марта) пространным изложением своего образа действий, выработанным после совещания с кардиналами: он снова заявлял здесь, что хочет остаться нейтральным и предпочитает подвергнуться всевозможным невзгодам, но не поступать против совести. Наполеон теперь уже не был способен понять этот язык: он обвинил папу в том, что последний, несмотря на свое бессилие, вздумал, по примеру Григория VII, угрожать ему, очевидно воображая, что он боится ватиканских перунов. Спор обострился, и Наполеон решил прибегнуть к силе. 28 августа 1807 года он послал генерала Лемарруа занять провинции Анкону, Мачерату, Фермо и Урбино. Шесть месяцев спустя генерал Миоллис вступил в Рим (2 февраля 1808 г.)[80].

Отлучение императора и захват папы (1809). После 14-месячной оккупации, в продолжение которой Пий VII жил узником в Квиринале с «почетной» стражей, не имея возможности сноситься даже со своими кардиналами, из которых двадцать четыре были сосланы, Наполеон декретом из Вены (17 мая 1809 г.) объявил папские владения присоединенными к Французской империи, причем папа должен был сохранить только свой дворец и свои поместья с рентою в два миллиона. Затем Наполеон провозгласил Рим «свободным имперским городом». Таким образом, мирская власть папы упразднялась; Наполеон отобрал у папы дар Карла Великого, «своего августейшего предшественника». Он во всеуслышание заявлял, что не посягает на духовную власть папы и что раздражен против него лишь как против враждебного ему светского государя. Позднее он признал, что стремился подчинить себе и духовное владычество папы. «Водворение римской курии в Париже, — писал он на острове св. Елены, — имело бы важные последствия… Париж сделался бы столицей христианского мира, и я управлял бы религиозным миром так же, как и миром политическим».

Венский декрет был приведен в исполнение 10 июня. В этот же самый день Пий VII подписал протест на итальянском языке, который следующей ночью был расклеен в Риме, и издал буллу об отлучении Наполеона, которая среди бела дня была прибита на дверях трех главных римских церквей (булла Quam memoranda). Отлучены были все те, кто совершил акты насилия в пределах папских владений; но папским подданным, как и всем христианским народам, запрещалось на основании этого отлучения каким бы то ни было образом посягать на имущество или права тех лиц, которых оно касалось. Мало того: папа не называл прямо императора, чтобы не сделать его vitandus (т. е. человеком, которого все верующие обязаны избегать, не говорить с ним и не иметь с ним никакого общения)[81]. Наполеон, хотя и смеялся над папою, который наивно думал, что «от его отлучения оружие выпадет из рук императорских солдат», однако принял все возможные меры, чтобы помешать опубликованию буллы, взволновавшей умы во всем христианском мире. Он распорядился напечатать в Моиитере изложение принципов галликанской церкви, где доказывалось, что папа не вправе отлучать государя, и именно французского государя. Затем он захватил самого Пия VII. В ночь с б на 6 июля жандармский генерал Раде оцепил Квиринал, проник в комнаты папы и нашел его сидящим в первосвященническом облачении. Он потребовал от него отречения от светской власти, прибавив, что в случае отказа имеет предписание увезти его из Рима. Пий VII поднялся, взял свой требник и, поддерживаемый самим Раде, спустился с лестницы в сопровождении своего статс-секретаря кардинала Пакка. Оба пленника были усажены в карету, у которой затем были опущены сторы и дверцы заперты на ключ. В этой карете Пия VII увезли сначала в картезианский монастырь во Флоренцию, отсюда в Турин, затем в Гренобль и, наконец, в Савону (20 августа); кардинала Паккаг разлучили с ним и заключили в крепость Фенестрелле.

В Савоне папа жил под строгим надзором в доме префектуры, не имея права никого принимать иначе, как в присутствии своих тюремщиков. Он отклонил все знаки почета, которыми хотели было его окружить. Живя скудно и большую часть времени проводя в молитве, он заявлял, что ничего не примет от того, кто беззаконно захватил владения церкви, и энергично отвергал несколько раз повторенное предложение отказаться от Рима и поселиться в Париже, в архиепископском дворце, с ежегодным содержанием в два миллиона. Несмотря на молчание европейских дворов, Наполеон чувствовал, что весь мир осуждает его. Популярность Пия VII беспокоила его. Он пытался свалить ответственность за его арест на Мюрата, а впоследствии приказал хранить полное молчание о римских делах и действиях папы.

Новые затруднения; савонские грамоты. Наполеон скоро понял, что подобным способом затруднения не могут быть улажены. Назначив только что несколько новых епископов, он потребовал для них канонического посвящения. Пий VII отказал на том основании, что, «находясь в плену, не имеет при себе совета кардиналов». Стали изыскивать меры к улаживанию конфликта. Не может ли папа дать каноническое посвящение епископам, не упоминая об их назначении императором, так, как будто он дает им это посвящение по собственному почину? Не может ли он смотреть на этих епископов, как на капитулярных викариев, уполномоченных управлять данными епархиями? Пий VII отклонил и эти предложения (26 августа 1809 г.). Число вакантных кафедр во Франции и Италии вскоре достигло двадцати семи.

Чтобы выйти из затруднительного положения, Наполеон вызвал в Париж оставшихся в Риме кардиналов, а также генералов духовных орденов, и вместе с тем велел доставить б Париж административный архив курии, точно в самом деле собирался осуществить свой план — сделать Париж центром христианского мира. В то же время он образовал церковный комитет, председателем которого назначил кардинала Феша; но, несмотря на все его настояния, ему не удалось вынудить у этого комитета заявления о том, что можно обойтись и без согласия папы. Тогда он отправил в Савону двух кардиналов, Казелли и Спина, с поручением вынудить папу к уступке; но их миссия не увенчалась успехом.

Французской церкви пришлось испытать всю тяжесть императорской досады. Епископы были поставлены под надзор жандармерии, которая представляла доклады об их поведении; их пастырские послания были отданы под цензуру префектов, которые иногда требовали в них изменений или сокращений. Наполеон пытался также обратить епископов в пособников правительства, предлагая им поддерживать мероприятия по набору войска, проповедывать против его врагов и т. п. Он любил выражаться так: «Мои епископы и мои жандармы». В декабре 1809 года он издал упомянутый выше декрет-закон о приходской администрации. 17 февраля 1810 года он восстановил и распространил на всю империю галликанскую декларацию 1682 года.

После этой новой демонстрации Наполеон приказал назначенным им епископам занять свои кафедры, не ожидая канонического посвящения. Когда кардинал Мори, назначенный в Париж, счел своим долгом повиноваться, Пий VII посланием из Савоны (5 ноября) запретил ему вмешиваться в управление епархией. Несмотря на то что Мори пренебрег этим запрещением, Наполеон в новом припадке гнева велел бросить в Венсеннскую тюрьму тех духовных лиц, которых подозревали в доставлении папской грамоты («бреве»). Когда же папа 2 декабря обратился с таким же посланием к новоназначенному флорентийскому епископу, Наполеон удвоил меры строгости по отношению к своему пленнику. Чтобы лишить его возможности вести переписку, он велел отнять у него перья, бумагу и книги, которые до сих пор оставались в его распоряжении. Вместе с тем префект местечка Монтенотте сообщил папе, что ему воспрещается сноситься с какой-либо церковью или с кем-либо из подданных императора под страхом навлечь на себя и на данную церковь или лицо обвинение в мятеже против императорской власти. Пий VII отвечал: «Предоставляю богу отомстить за мое дело, которое есть его дело» (январь 1811 г.).

Развод и второй брак Наполеона (1809–1810). Тем временем Наполеон еще и в другом отношении нарушил церковные законы. Тотчас по возвращении из Австрии он сообщил Камбасересу, что после долгих размышлений решился на развод, так как чувствует, что его трон колеблется, что ни один из его братьев не способен наследовать ему и что он желал бы передать свою корону прямому наследнику, которого уже не надеется иметь от Жозефины. Камбасерес поставил ему на вид, что Жозефина, несмотря на все свое легкомыслие, пользуется популярностью, что принцесса любой старой династии будет гораздо менее популярна и что ему следует избегать такого шага, который слишком напоминал бы старый режим. Но эти предостережения не привели ни к чему. Наполеон пригласил к себе Евгения Богарнэ, чтобы через него подготовить императрицу к ожидающему ее удару, но затем неожиданно сам признался ей, причем не сумел соблюсти подобающую в таких случаях деликатную форму.

Предстояло расторгнуть как гражданский, так и церковный брак. В отношении гражданского брака Кодекс Наполеона давал ему удобный выход — развод по взаимности. Правда, формальности, которых требует статья 289 для обеспечения свободы и неизменности обоюдного желания, не были соблюдены: фактически Жозефина не согласилась, а покорилась. Прежде всего был нарушен тот пункт закона, в силу которого развод не допускался, раз жене было более сорока пяти лет: возраст Жозефины уже перешел за этот предел. Далее, до регламенту императорской фамилии (30 марта 1806 г.) развод воспрещался ее членам обоего пола, в каком бы возрасте они ни были, — и на это не обратили внимания. Наконец, развод мог состояться лишь по решению гражданского суда; в данном случае дело вовсе не поступало в суд. Чтобы прикрыть все эти беззакония, Наполеон заставил Сенат санкционировать его развод особым указом (16 декабря 1809 г.); а так как Сенат не располагал ни судебной, ни законодательной властью, то напрасно задавать вопрос, в силу какого права он это сделал.

После того как гражданский брак был, по крайней мере формально, «расторгнут», Наполеон занялся вопросом о признании недействительным его церковного брака, так как каноническое право не допускает развода для браков rata et consummata[82]. Но для признания чего-либо недействительным требуется, во-первых, причина, делающая акт недействительным; во-вторых, судья, признающий его таковым. Наполеон привел две причины недействительности: 1) отсутствие согласия с его стороны; это было смело, потому что он после заключения церковного брака пять лет жил с Жозефиной; 2) формальные упущения, на что он не вправе был теперь ссылаться, так как кардинал Феш, благословивший его брак, получил на этот счет все необходимые разрешения (диспенсы). Судьей же в этом деле мог быть только папа, ведению которого каноническое право предоставляет все церковно-правовые дела, касающиеся государей. Но как обратиться к нему? Пять лет назад у него исходатайствовали диспенс; поэтому можно было опасаться, что теперь он станет препятствовать разводу. Наполеон решил обойтись без содействия папы. Он обратился к церковному комитету, который заявил, что парижская консистория компетентна решить это дело. Неизвестно, была ли консистория искренно убеждена в своей компетентности или нет, но она рассмотрела дело и признала брак недействительным.

Жозефина отправилась в Мальмезон оплакивать свое разрушенное счастье, а Наполеон пустился в поиски новой супруги. 21 января 1810 года он созвал на совет высших сановников Империи и предложил им на выбор: русскую великую княжну, сестру царя, дочь короля саксонского и дочь императора австрийского. Камбасерес склонялся в сторону русского союза; Шампаньи и Талейран высказались за австрийский союз, которого желал и император. Наполеон тотчас обратился в Вену, прося руки эрцгерцогини Марии-Луизы, которой едва исполнилось двадцать лет. Австрийский император закрыл глаза на то, каким образом «освободился» Наполеон, и отдал ему свою дочь. Брачный договор был составлен 8 февраля по образцу брачного договора Марии-Антуанетты и Людовика XVI; затем принцесса была привезена во Францию, где 1 и 2 апреля 1810 года был заключен и пышно отпразднован ее гражданский и церковный брак с императором.

Во всем этом важном деле папа был оставлен совсем в стороне и его власть формально игнорировалась. В виде протеста против этой узурпации тринадцать из двадцати шести находившихся в Париже кардиналов отказались присутствовать при совершении церковного брака. Наполеон, увидя их места пустыми, пришел в ярость и на следующий день отказался принять протестовавших, заявив, что более не признает «этих субъектов» кардиналами, и через министра исповеданий приказал им снять кардинальское облачение и надеть черную рясу, причем министр сообщил разжалованным, что они отданы под надзор жандармерии и лишены пенсии. 10 июня «черные» кардиналы были высланы в восточную Францию, где их по-двое расселили в разных городах. Им пришлось прожить здесь более трех лет.

Парижский собор (1811); панская грамота «Ех qno». В конце 1810 года Наполеон снова занялся своим церковным комитетом: он увеличил его персонал, желая образовать в нем послушное себе большинство (16 ноября). Он поставил этому комитету следующие два вопроса: 1. К кому следует обращаться за получением необходимых диспенсов, раз прекращено всякое общение между верующими и папой? — Комитет установил различие между общими и специальными законами церкви и заявил, что по поводу первых невозможно получить диспенс, а по поводу вторых верующие могут обращаться к суду епископа. 2. Каким законным способом может быть совершено каноническое посвящение назначенных властью императора епископов, раз папа отказывается издать соответствующие буллы? — В угоду своему господину комитет осудил поведение Пия VII, но не указал никакого способа получить каноническое посвящение. Он только подал мысль просить о добавлении к конкордату нового пункта, в силу которого папа был бы обязан давать посвящение в определенный срок; если же папа не согласится на это, то император может созвать национальный собор, который, быть может, и решит вопрос.

Наполеон ухватился за эту мысль. 16 марта 1811 года, призвав на заседание церковного комитета высших сановников Империи, он произнес гневную речь против папы и сообщил о своем намерении созвать собор, который положит конец противодействию папы. Один только аббат Эмери осмелился заявить, что собор, заседающий без папы или осужденный им, будет лишен всякого авторитета. На его слова не обратили внимания. 25 апреля циркуляром, составленным в повелительных и лаконических выражениях, в каких он обыкновенно обращался к своим солдатам, император созвал в Париж французских и итальянских епископов. В то же время он послал в Савону трех безусловно преданных ему епископов — турского, нантского и трирского (де Барраль, Дювуазен и Маннэ) — с поручением вырвать у папы кое-какие уступки, которые могли бы повлиять на решения будущего собора (20 апреля). Три депутата от имени императора просили Пия VII прибавить к конкордату параграф, в силу которого папа обязывался бы давать каноническое посвящение в известный срок, по истечении которого оно могло бы быть дано архиепископом или старейшим епископом данной провинции. Депутаты доказывали папе, что таково единодушное желание французской церкви, и рисовали перед ним картину ужасных последствий, которые вызовет его отказ. Обманутый и. потрясенный Пий VII согласился на просимую вставку в «надежде, что эта уступка подготовит путь к соглашениям, которые восстановят порядок и мир в церкви» (19 мая). Таким образом, его обещание было условным. Наполеон понял это и сделал распоряжение об открытии собора. Последний был открыт 17 июня с большой пышностью под председательством кардинала Феша[83].

Наполеон думал, что сумеет руководить настроениями собора, как руководил движениями своих армий. Он скоро разочаровался. Уже в самом начале епископ Труасский, хотя и сторонник галликанских принципов, произнес речь, столь благоприятную для авторитета папы, что министр исповеданий запретил ее печатать. Епископы, еще не получившие посвящения, были устранены от участия в совещаниях собора. Коадъютор Мюнстерский, поддерживаемый епископами Шам-берийским, Суассонским, Бордосским и Туринским, предложил прежде всего просить императора об освобождении папы. Адрес, составленный Дювуазеном, оказался после дебатов настолько искаженным, что Наполеон отказался его принять и приказал собору ограничить свои совещания одним вопросом: чем могут быть заменены папские буллы в деле посвящения епископов?

Обиженные прелаты избрали комиссию из одиннадцати членов, которая значительным большинством голосов постановила, что собор не компетентен даже временно и даже в экстренных случаях обходить буллы и что без папы он ничего не может делать. Этот ответ возбудил в Наполеоне крайнее раздражение, которое он выместил на кардинале Феше; затем он, по совету Дювуазепа, обуздав свой гнев и ссылаясь на уступки, исторгнутые у папы в Савоне, отдал на рассмотрение комиссии одиннадцати проект декрета, основанный будто бы на этих уступках. Комиссия приняла проект, но кргда последний подвергся обсуждению на соборе, епископ Турнейский поставил вопрос: раз папа действительно категорически согласился на эти уступки, зачем же правительство требует от собора ненужного утверждения их? В том же смысле говорил бордосский епископ д'Авио, оправдывая, сверх того, папскую буллу об отлучении. Феш поспешил закрыть заседание (10 июля). Ночью Наполеон отдал приказание распустить собор и заключить епископов Труасского, Турнейского и Гентского в Венсеннскую тюрьму.

Ужас охватил членов собора. Несколько дней Наполеон держал их в неизвестности; затем, меняя тактику, велел министру исповеданий вызвать всех епископов поодиночке и в присутствии министра полиции предложить им для подписи акт согласия на проект декрета. Обещания, лесть, угрозы — все было пущено в ход. Этим не очень каноническим способом Наполеон собрал подписи 88 епископов, из которых иные, правда, прибавили оговорку: «если папа даст на то согласие». Четырнадцать более стойких епископов совершенно отказались дать подписи. 5 августа собор снова был открыт. Чтобы предупредить всякое противодействие, Наполеон обещал, что принятый собором декрет будет представлен на ратификацию папе. На основании этого заявления проект был вотирован без прений.

Оставалось получить согласие Пия VII. Шесть епископов были посланы в Савону. Вотум собора произвел впечатление на папу, не подозревавшего, каким способом он был получен. Больной, пав духом, он в конце концов уступил. Грамотой Ex quo Пий VII утвердил представленный ему декрет, прибавив только некоторые оговорки, долженствовавшие сохранить остаток его власти (20 сентября). К общему изумлению, Наполеон, несмотря на неожиданные уступки, которые сделал ему папа, отказался принять эту грамоту. Он желал большего; но, чувствуя себя бессильным, он притворился, будто ему надоел «этот поповский раздор», и без всяких формальностей распустил национальный собор (20 октября), на который возлагал такие надежды.

«Конкордат» в Фонтенебло (1813). Вслед затем он принял некоторые репрессивные меры против французских епископов и священников церкви св. Сульпиция (22 октября), повторял и через своих клевретов распространял всюду, что «больно видеть, как первосвященник, который мог бы играть столь великую и прекрасную роль, стал несчастьем для церкви» (письмо от 9 февраля 1812 г.), и совершенно перестал стесняться с папой. Наполеон не отказался от своих намерений. 27 мая 1812 года, во время своего пребывания в Дрездене, предшествовавшего его вступлению в Россию, он отдал приказ тайно похитить папу из Савоны и привезти его в Фонтенебло: он хотел иметь папу под рукой, чтобы по возвращении снова, в последний раз, попытаться запугать его.

9 июня старик, лишенный своего первосвященнического облачения, должен был под строжайшим инкогнито выехать в Фонтенебло. При проезде через Мон-Сени он тяжко заболел и даже причастился св. тайн (14 июня). По приказу из Турина его заставили ночью выехать дальше. В Фонтенебло папа приехал (20 июня) тяжело больным и несколько месяцев пролежал в постели. Все это время его усиленно склоняли к уступкам. Видеть его разрешено было только «красным» кардиналам и нескольким преданным Наполеону прелатам, вроде епископов Турского и Нантского. Они в самых мрачных красках рисовали Пию VII состояние церкви, опасности нескончаемого раскола, происки сект и пр.; исцелить все эти язвы могло, по их мнению, только одно: примирение папы с императором.

Вернувшись побежденным из России (декабрь 1812 г.), Наполеон желал этого примирения более, чем кто-либо. Он начал понимать, что проявленная им жестокость по отношению к папе отталкивает от него его католических подданных и дает иноземным государям возможность возбуждать их народы против Франции. Давно пора было покончить с этим вопросом. 18 января 1813 года император возобновил переговоры с Пием VII. В тот момент, когда, по его предположению, решимость папы была достаточно поколеблена, Наполеон внезапно прибыл в Фонтенебло вместе с императрицей и провел пять дней в личных переговорах с Пием VII. Он требовал, чтобы папа перенес свою резиденцию во Францию или в Итальянское королевство, предоставил ему, Наполеону, право замещать все епископские кафедры во Франции и Италии, за исключением шести, принадлежащих к римской диоцезе, и десяти других, которые должны были быть особо определены, и уполномочил архиепископов давать новым епископам по истечении шестимесячного срока каноническое посвящение. Взамен всего этого папе было обещано возвращение его неотчужденных владений, отчужденные же должны были быть заменены другими с таким расчетом, чтобы образовался годовой доход в два миллиона; наконец, должны быть учреждены новые епископства в Голландии и ганзейских департаментах. Наполеон требовал еще, чтобы папа одобрил галликанскую декларацию 1682 года, предоставил светским государям назначение двух третей кардиналов и торжественно осудил образ действий «черных» кардиналов во время его бракосочетания с Марией-Луизой. Измученный папа согласился на первые требования, которые должны были составить одиннадцать «прелиминарных статей» нового конкордата, но еще нашел в себе силы отвергнуть остальные (25 января). На следующий день Савари от имени императора выпустил на свободу «черных» кардиналов.

Пий VII выговорил себе право подписать конкордат только после того, как обсудит его текст в тайном заседании консистории. Лишь только он получил возможность посоветоваться с «черными» кардиналами, особенно с Ди Пиетро, Консальви и Пакка, он понял, что его уступки неизбежно приведут к пагубным последствиям для французской и итальянской церквей, попадающих в этом случае в полную зависимость от светской власти. Поэтому он решил взять назад свое согласие. Чтобы предотвратить впечатление, которое произвело бы на Европу раскаяние Пия VII, Наполеон поспешил обнародовать «конкордат» в Фонтенебло как государственный закон и приказал отслужить благодарственный молебен по случаю своего примирения с римским папой (13 февраля). Тогда Пий VII собственноручно переписал составленное кардиналом Консальви письмо, где брал назад свое согласие (24 марта). Тотчас по получении этого письма Наполеон издал декрет, объявлявший конкордат обязательным для всех епископов и капитулов Империи (25 марта). Затем он велел ночью арестовать кардинала Ди Пиетро и сослал его в Оксон (13 апреля). Пий VII, со своей стороны, разослал кардиналам грамоту, в которой заранее объявлял недействительными посвящения, данные архиепископами, а посвященных таким образом епископов — захватчиками и давших им посвящение — схизматиками (9 мая). Папа вернулся к прежним решениям.

Возвращение папы в Рим (1814). Между тем события развивались с головокружительной быстротой. Скипетр ускользал из рук Наполеона; в такую минуту папа-пленник стеснял его. Наполеон предложил папе отпустить его в Рим и вернуть ему часть его владений. Пий VII потребовал возвращения всех владений (21 января 1814 г.). Через день Наполеон приказал папе оставить Фонтенебло. Пий VII в последний раз обратился с речью к своим кардиналам, из которых ни одному не было дозволено сопровождать его, и вернулся в Савону (11 февраля), по пути горячо приветствуемый населением. Спустя четыре дня и «черные» кардиналы были высланы под военным конвоем в различные города южной Франции.

10 марта Наполеон, которому приходилось теперь защищать уже французскую территорию, вернул папе Римский и Тразименский департаменты и послал в Савону приказ освободить его и ускорить возвращение в Рим. Папа въехал в Болонью в тот самый день, когда союзники вступили в Париж (31 марта). Когда же 24 мая после триумфального путешествия папа въезжал в Рим, прошло уже больше месяца с тех пор, как Наполеон подписал отречение в том самом замке Фонтенебло, который был свидетелем последних страданий папы. Только еще однаясды Пий VII имел дело с Наполеоном: после Ста дней он предложил его семье убежище в Риме и ходатайствовал перед Англией об облегчении условий его плена на острове св. Елены.

IV. Отражение французских событий в Европе

Церковь в Германии; сейм в Регенсбурге (1803). Религиозные события, происходившие во Франции, не могли не отразиться в Европе наряду с революционными и наполеоновскими войнами. Французские армии занесли в Германию якобинские идеи, и мы уже видели, что в 1794 году в Майнце, Трире и Кельне были воздвигнуты алтари в честь 'Разума. Секуляризация имуществ немецкой церкви, проектированная уже в Базельском (1795) и Кампо-Формийском (1797) договорах, была окончательно узаконена Люневильским трактатом (1801). По этому договору весь левый берег Рейна был уступлеп Франции; но статья 1 гласила, что наследственные князья получат взамен утраченных ими владений другие земли в пределах германской империи. Как и после Вестфальского договора, для вознаграждения светских князей послужили церковные княжества и имущества церкви[84].

Действительно, «депутация» «священной» (германской) империи, собравшаяся в Регенсбурге в марте 1803 года, постановила (ст. 35), что все владения капитулов, аббатств и монастырей должны быть повсеместно переданы в распоряжение князей «как для покрытия издержек по культу, народному образованию и другим ведомствам, так и для поправления их финансов». В силу этого постановления тотчас были секуляризованы тринадцать церковных княжеств и множество иммедиатпых (т. е. зависевших непосредственно от германской империи) аббатств, не считая епископства Льежского и трех церковных курфюршеств, уступленных Франции: Кельнского, Майнцского и Трирского. И так как большинство секуляризованных этим путем земель досталось князьям протестантского вероисповедания или проникнутым иозефистскими идеями, то католическая церковь оказалась в этих областях почти беззащитной[85]. Один только князь-архиепископ Майнцский Карл-Теодор Дальберг (ум. в 1817 г.) сумел сохранить свое положение благодаря влиянию Наполеона, к которому он успел втереться в фавориты: он добился того, что его архиепископская кафедра была перенесена из майнцской епархии в регенсбургскую, превращенную для него в княжество (1 февраля 1803 г.). Он ухитрился даже распространить свою юрисдикцию в качестве «примаса Германии» на часть бывших церковных владений майнцских, кельнских и трирских, расположенных на правом берегу Рейна.

Узаконивая секуляризацию, Регенсбургский сейм принципиально установил, что государи, которые воспользуются ее плодами, обязаны давать средства на содержание церкви в своих княжествах. Уцелевшие капитулы должны были получать определенный доход, церковнослужители и монахи — годовую пенсию. Эти ренты были невелики и уплачивались неисправно. За церквами не было обеспечено никаких дотаций. Кроме того, епископы часто оставались без капитулов вследствие смерти и ухода каноников, епархии — без пастырей вследствие смерти епископов. За исключением немногих епархий, как, например, мюнстерской, где Франц Фюрстенберг сумел сохранить свой авторитет, немецкая церковь находилась в упадке.

Необходимо было принять меры. Бавария и вслед за ней Вюртемберг подняли вопрос о заключении конкордата. Но пока Германская империя еще существовала, папа предпочитал заключить один конкордат для всей империи и не хотел считаться с отдельными государствами. В 1806 году Наполеон сам намеревался заключить конкордат для Рейнского союза.

Впрочем, эти конкордаты никогда не были заключены, и для обеспечения правильного хода церковного управления в вакантных епархиях папе не оставалось ничего другого, как учредить кое-где апостольские викариаты (Врухзаль, Элльванген, Констанц). Но это средство плохо служило своей цели. Апостольские викарии, чуждые своим епархиям, были пассивны и не пользовались доверием паствы; а те из них, чье управление могло бы быть полезным, встречали всевозможные помехи со стороны правительств. Светская власть вмешивалась во все и хотела распоряжаться всем, вплоть до чина богослужения и текста молитв. Здесь все еще царила иозефистская система, несмотря на то что Леопольд II (1790–1792) отменил наиболее стеснительные мероприятия своего брата и, в частности, упразднил «главные семинарии». Влияние Меттерниха при Франце I (1792–1835) упрочило здесь мелочно придирчивую политику австрийской бюрократии. Этот пример нашел подражание и в других местах. В феврале 1812 года прусский король лично учредил в Бреславле новый капитул при соборе, не спрашивая разрешения папы. Правда, пленение Пия VII затрудняло сношения с ним. Так тянулось дело до Венского конгресса, и нигде не было принято никаких мер к окончательному урегулированию вопроса.

Церковь в Италии[86]; конкордат 1803 года. Успехи французского владычества в Италии навлекли на итальянскую церковь те же мероприятия, какие постигли французскую церковь: упразднение монастырей и ковдрегаций (сначала частичное, затем общее в 1810 году), конфискацию церковных имуществ, беспрестанные вторжения в церковную юрисдикцию, сокращение числа епископств, вынужденное у папы путем неотступных требований. В 1803 году в Пьемонте было уничтожено девять епископств (из семнадцати), в Папской области — семнадцать. В том же году Цизальпинская республика заключила с Пием VII конкордат, сходный с французским, но более выгодный для церкви (16 сентября 1803 г.). Особенно важно было то, что епископы сохранили право свободно сноситься с папой. Но преимущества, приобретенные по этому конкордату церковью, были значительно урезаны декретом президента Мельци (февраль 1804 г.), придавшим чрезвычайно распространительный смысл статьям, выгодным для правительства, и ограничительный — статьям, выгодным для церкви.

После того как Наполеон возложил на себя железную (итальянскую) корону (1805), отношения еще более обострились. По присоединении папских владений к Империи французский конкордат был особым декретом распространен на всю Италию (1809), и принципы галликанской церкви объявлены господствующими по всей Империи (1810); епископы, отказавшиеся принять их, были брошены в тюрьму.

Церковь в Испании[87]. Испанскую церковь постигла почти та же участь, что и итальянскую. После испанского восстания, в котором приняло участие довольно много монахов, Наполеон, вступив в Мадрид, упразднил две трети монастырей (особенно нищенствующих орденов), конфисковал их имущества и оказал лишенным крова монахам лишь ничтожную материальную помощь (1808). Затем епископам и капитулам предложено было публично заявить о своем согласии с галликанскими принципами. Несколько прелатов — большей частью французские епископы, назначенные на испанские кафедры, — подчинились; остальные, как и в Италии, были заключены в тюрьму.

Таким образом, к концу Империи Наполеон уничтожил повсюду плоды того дела преобразования и умиротворения церкви, которое им было начато в эпоху Консульства.

ГЛАВА IX. ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИТЕРАТУРА. 1799–1815

Время Империи было переходным временем. Таким его нужно признать, потому что в нем очень определенно столкнулись вкусы, воспитанные прошлым, и те тенденции, из которых в скором времени должно было возникнуть очень значительное литературное движение. На этой основе вскоре создалась литература, полная более ярких противоречий, чем в какое-либо иное время. Таковой именно была французская литература в период с 1799 по 1815 год. Часть литературной армии продолжала подражать «великим образцам» XVIII века и опираться на Вольтера, Сен-Ламбера, Кребильона-младшего и Дидро; другая — искала нового пути, еще никому не подражая (в чем она была права), исходя главным образом из того принципа, что прежде всего нужно презирать и забыть XVIII век. Отсюда два течения, которые то шли параллельно, то сталкивались и перекрещивались.

Поэты. Наиболее яркими представителями идей XVIII века являлись тогда поэты. Таков почти непреложный закон, потому что, принужденные подчиняться определенным правилам стихосложения, поэты в силу одного этого более преданы традиции и медленнее переходят к реформам. Два поэта огромного таланта стояли во главе французского Парнаса — Делиль и Парни, и это всецело люди XVIII века.

Делиль — ученик Вольтера, читавший Вюффона и немного Руссо. Ребенком он был развит не по летам. Двадцати лет он написал стихотворение о машине в Марли, приводившее в восторг любителей. Став преподавателем в одном из парижских коллежей, Делиль с любовью перевел Георгипи Вергилия и издал их в 1769 году. Он был большой виртуоз: в каждом стихе Георгии он с изящной легкостью преодолевает какую-нибудь трудность; и вообще умение побеждать трудности и облекать в искусный стих темы, трудно поддающиеся стихотворной обработке, является главным отличительным свойством таланта Делиля. Перевод был встречен восторженным одобрением, и автор, превозносимый Вольтером, очень скоро был избран во Французскую академию. Осыпанный почестями и получая всякого рода пенсии, Делиль последовательно издал множество поэм, из которых ни одна не стоит его Георгии, но которые все написаны искусно и местами блестяще: Сады (Les Jar dins — 1782), Сельский житель (Uhomme des champs — 1800), Воображение (Ju Imagination — 1806), Три царства природы {Les Trois regnes de la nature —1809). Все это — собрания рассказов, размышлений, дидактических отрывков, поучений и особенно описаний, вставленные в плохо построенные и как бы колеблющиеся рамки. Описание всегда играло видную роль в поэмах Делиля, а с течением времени оно стало занимать у него все больше места и в конце концов заслонило собою все до такой степени, что сложилось представление (основательное или неосновательное — другой вопрос), что Делиль изобрел новый жанр — описательный. Это не первый пример, когда недостаток превращается в систему, а система — в мнимое изобретение. Впрочем, Делиль действительно обладал подлинным описательным талантом. Он холоден, часто однообразен и многословен, но — что бы ни говорили — он умеет наблюдать, и если никогда не живописует в подлинном смысле этого слова, то дает точный и довольно подробный рисунок. В общем, он изображает природу так, как если бы она была машиною в Марли[88], и только ее живой дух ускользает от него. Кроме того, он умен, и некоторые из образов в манере Ла Врюйера, выведенных им в его последнем произведений Разговор (La Conversation —1812), довольно удачны. Этот искусный и плодовитый версификатор, бывший всегда крайне осмотрительным в своем поведении, умер в 1813 году как раз во-время, чтобы быть похороненным с королевскими почестями. Уже несколько лет спустя господство было захвачено той поэтической школой, которая обрекла Делиля на глубокое и не совсем заслуженное забвение, но пока еще не насчитывала в своих рядах ни одного признанного стихотворца.

Гораздо более одаренный Парни не сделал такой блестящей карьеры. Этот беспечный креол с острова Бурбона очень молодым приехал во Францию и выпустил в свет Эротические стихотворения (Poesies erotiques — 1778), принятые чрезвычайно благосклонно. В них есть изящество и некоторая чувственная грация, а порою слышится и мимолетная нотка истинного чувства. Этого было достаточно, чтобы Парни провозгласили «Расином элегии». Он не был Расином ни в каком отношении. Позже заметили, что это был поэт в духе Жантиль-Бернара[89], довольно остроумный, способный довольно ловко перекладывать в стихи скабрезности Философского словаря, словом — нечто вроде шуточного Вольтера. Таким является Парни в своих Война богов (Guerre des Dieux), Переодевания Венеры (Deguisements de Venus J, Библейские любовные истории (Galanteries de la Bible) я пр. Но именно это нравилось тогдашней публике, подготовленной всем вольтерьянским движением XVIII века; неудивительно, что вслед за заслуженным признанием со стороны знатоков Парни стяжал колоссальную популярность в широких кругах читателей. Но слава не обогатила его, и бедный певец сладострастия поневоле вел «стоический» образ жизни, от которого лишь на короткое время избавила его запоздалая пенсия, данная ему императором. Парни умер в 1814 Году, годом позже Делиля, напутствуемый искренним сожалением немногих и небольшой элегией Беранже, имя которого здесь впервые появляется в истории литературы в связи с именем поэта, наследником которого Беранже до некоторой степени может считаться.

Фонтан — поэт приблизительно той же школы, что и двое предшествующих, но без непристойностей Парни, как этого и нужно было ожидать от человека, бывшего великим магистром императорского университета. Молодой Фонтан, человек очень знатный, но мало наделенный денежными средствами, дебютировал еще до революции несколькими стихотворениями, напечатанными в Альманахе муз (Almanack des Muses). Из-за своей довольно реакционной деятельности в период «смуты», он принужден был затем бежать в Англию, где познакомился с Шатобрианом. Вернувшись после 18 брюмера, Фонтан сделался драматическим критиком в Меркурии, затем депутатом, потом великим магистром университета и, наконец, с 1815 года до смерти (1821) был пэром Франции.

Это был чрезвычайно ловкий человек, никогда не делавший опрометчивых вещей и умевший никогда не попадать в беду. Его стихотворения отличаются изяществом, остротою и тонкостью, какими были отмечены и его лицо, беседа и обращение. В общем, его поэзию можно отнести к описательному жанру. Это— поэмы на такие сюжеты: Астрономия (Astronomie), Сельский дом (Maison rustique), Горы (Montagues), День поминовения мертвых в деревне (Jour des morts a la campagne), которые и теперь еще представляют интерес, Гробницы Сен-Дени (Tombeaux de Saint-Denis) и пр. Сюда надо прибавить еще несколько Посланий (Epitres) и довольно милых Стансов (Stances), написанных в выдержанном тоне, не слишком строгом и не слишком небрежном, соответствующем тому, что Мармонтель несколько раньше называл фамильярно-благородным слогом.

Как ни значительны еще и на наш взгляд достоинства Фонтана как поэта, однако на нем следовало бы остановиться скорее как на критике и с некоторым вниманием перелистать его: это пошло бы на пользу. Его статьи в Меркурии обнаруживают широкий и вдумчивый ум в авторе, который, несмотря на свое пристрастие к XVIII веку, смело заглядывает в ближайшее будущее. Нас мало интересует, было ли его поклонение Шатобриану следствием его дружбы с последним или, наоборот, поклонение заставило его полюбить Шатобриана; но мы приветствуем стойкую поддержку, которую он оказывал автору Ренэ, и энтузиазм, который он первый принес в дань его гению в те дни, когда наиболее авторитетные критики эпохи очень нападали да этот гений. Редко случается, чтобы человек, отсталый в художественном творчестве, являлся новатором в критике, и это требует большого умения отвлечься от своих пристрастий. Почти таков и был Фонтан. Это доказывает, что он обладал большим вкусом и еше большею скромностью. По крайней мере в этом отношении он был очень оригинальным человеком.

Андриё, не являясь великим человеком, был более выдающимся, чем Фонтан. Он родился в Страсбурге в 1759 году, и во Французском театре еще до революции с успехом шла его удачная комедия Вертопрахи (Les Etourdis). В эпоху Консульства и Империи он был общественным деятелем, впрочем, довольно независимым, а при Реставрации занимал кафедру французской литературы в Коллеж де Франс. В его произведениях много тонкости, грации и остроумия, но других литературных достоинств в них нет. Естественно поэтому, что излюбленный жанр Андриё — повествование. Некоторые его стихотворные рассказы — маленькие шедевры: Мельник из Сан-Суси (Le Meunier de Sans-Souci), Цецилия и Теренций (Cecile et Terence), Прогулка Фене-лона (La Promenade die Fenelon), Процесс капуанского сената (Le Proces du senat de Capoue). Большего благодушия, непринужденности и почти естественного остроумия нельзя и вообразить. В Андриё виден ученик Вольтера, менее едкий и язвительный, но ничуть не уступающий учителю в умении превратить рассказ в забавную сатиру. Теперь это искусство устарело, но только в том смысле, что мы утратили его, чем совсем не приходится гордиться.

Драматические произведения Андриё вполне справедливо забыты. Он и на сцене оставался рассказчиком. Когда Андриё прибегал к выдумке, как в Вертопрахах, содержание его пьесы бывало совершенно ничтожно. Несколько лучше удавалась ему обработка в форме комедий эпизодов из истории или истории литературы. В сущности — это рассказы, изложенные в форме диалрга; таковы его Гельвеций (Helvetius), Ужин в Отейле (Le Souper d'Auteuil), Детство Жан-Жака Руссо (UEnfance de Jean-Jacques Rousseau) и др. Настоящее драматическое искусство состоит совсем не в этом. Но следует помнить, что этот прием, обусловленный как бы художественным бессилием, породил целый жанр.

Анекдотическая комедия ведет свое начало от Андриё, или почти от него. Правда, как и вообще ни один литературный жанр, она не возникает в точно определенный момент. Три Оронта (Les Trois Oronte) Буаробера представляют собою литературный анекдот, заимствованный у Талльман де Рео и переделанный в комедию, и являются истинным прообразом комедий Андриё; да и Данкур часто облекал в форму комедии анекдот, только что почерпнутый из скандальной хроники его времени. Но только с Андриё анекдотическая комедия становится настоящим литературным жанром, который очень ценила публика XIX века приблизительно до 1850 года. И нам важно было по крайней мере отметить его возникновение.

Андриё умер в 1833 году, после того как в продолжение многих лет «умел заставить свою аудиторию в Коллеж де Франс слушать и понимать себя», по удачному выражению Вильмэна.

Арно, которого не следует смешивать с его «великим» однофамильцем[90], родился в Париже в 1766 году и, подобно Андриё, много работал для театра, но без особенного успеха, и не оставил ни одной пьесы, которая заслуживала бы внимания потомства. Гораздо значительнее его Басни, которые большей частью представляют собою не басни в собственном смысле слова, а сатирические анекдоты или даже просто сатирические диалоги. Арно также не лишен остроумия и изящества, но у него меньше увлекательной легкости, чем у Андриё. Во всех поэтических хрестоматиях помещается элегия Арно в пятнадцать стихов под заглавием Листок (La Feuille), которая была признана шедевром и, действительно, является таковым. Одна эта страница спасла имя Арно от забвения и обеспечивает за ним бессмертие, и это вполне справедливо, потому что произведения искусства нельзя мерить количеством. Арно оставил прозаические Воспоминания шестидесятилетнего человека (Souvenirs d'un sexagenaire), мемуары, доныне чрезвычайна интересные и местами очень увлекательные.

Эпических поэтов того времени почти не стоило бы и называть; но необходимо сказать, что эпические поэмы писались тогда во множестве, и история литературы не может обойти молчанием столь распространенной моды. Парсеваль-Гранмезон издал в 1804 году поэму Эпическая любовь (Les amours epiques) и долго писал свою пространную эпопею в двенадцати песнях Филипп-Август (Philippe-Auguste), вышедшую лишь в 1825 году; Антуан де Курно нагромождал одну за другой поэмы — Четыре возраста человека (Les Quatre ages de VhommeJ, Ахиллеида (U AchilUide) и т. п. Как известно, даже Беранже в начале своей карьеры задумывал эпическую поэму, но, написав начало ее, затем предал уничтожению. Следует хорошо усвоить, что Мученики (Les Martyrs) Шато-бриана возникли из его теоретических взглядов на поэзию, из возрождения религиозного духа и из того пристрастия к эпической поэзии, которое проснулось около 1810 года, проснулось, потому что оно периодически просыпается во Франции, и потому что перевивавшаяся тогда в действительности эпопея Наполеона, естественно, разбудила его.

Драматурги. Драматическая литература этого периода, хотя и блистала очень ярко, не дала ничего вполне нового, но все же заслуживает внимания. В ней видны кое-какие попытки внести несколько больше занимательности в старую трагедию, не ломая ее-рамок и не меняя ее традиционных приемов.

О Лагарпе можно было бы говорить как о трагике, но и как критик он займет подобающее ему место; с 1763 по 1786 год он написал как верный ученик Вольтера много трагедий, искусно построенных, приятных в чтении, но очень холодных: Варвик (Warwic — 1763), Тимолеон (Timoleon— 1765), Густав Ваза (Gustave Wasa—1766), Мелания, или Монахиня (Melanie ои h Religieuse) — современная драма с философскими тенденциями, которую оказалось невозможным поставить на сцене, но которую много читали и весьма хвалили. Эти усилия — если не эти успехи — открыли перед ним в 1776 году двери Французской Академии, о чем Жильбер возвестил в следующих стихах:

С est се petit rimeur de tant d'orgueil enfle, Qui siffle pour ses vers, pour sa prose siffle, Tout meurtri des faux pas de sa muse tragique, Tomba de chute en chute au trone academique[91].

Он и после этого упорно продолжал пожинать Ь театре относительный успех. Ментиков (Mensikoff— 1776), Бар-месиды (Barmecides — 1778), Иоанна неаполитанская (Jeanne de Naples — 1781), Филоктет (Philoctete — 1783), Брамины (Brames — 1783), Кориолан (Coriolan — 1784), Виргиния (Virginie — 1786) ничуть не увеличили и не умалили его известности. Между тем драматические произведения Лагарпа не лишены исторического интереса. Подобно своему учителю Вольтеру и следуя его примеру, Лагарп пытался «расширить территорию трагедии», варьировать сюжеты, разнообразить место действия. Все это проторило путь Дюси, суровому и оригинальному поэту, пользовавшемуся большой известностью в эпоху первой республики и при Империи.

Жан-Франсуа Дюси родился в 1733 году в Версале. Он дебютировал в 1768 году во Французской комедии Артемидой (Artemise), не имевшей никакого успеха. У него возникла мысль обратиться к тому великому трагику нового времени, которого ввел в моду во Франции Вольтер, — к Шекспиру, и эта мысль оказалась очень удачной. Его Гамлет (1769) имел большой успех. Ободренный этим успехом, Дюси «приспособил для сцены», как говорят в настоящее время, последовательно Ромео и Джульетту (1772), Короля Лира (1783), принятого с энтузиазмом, Макбета (1784) и Отелло (1792). В промежутках и позднее он ставил пьесы более оригинальные или заимствованные у других авторов, как Иоаип Безземельный (1791), Абуфар, или Арабская семья (1796), Эдип в Колоне (1797), Федор Вальдамир, или Сибирская семья (1801). В эпоху Консульства и Империи он, бодрый и горделивый старец, занят был уже не такими обширными поэтическими работами: он писал небольшие пьесы интимного содержания, домашние идиллии: Моему ручью (А топ ruisseau), Моему погребу (А топ caveau). Моим пенатам (A mes dieux penates). Известны прелестные стихи, в которых он изображает простой патриархальный быт двух семейств: Пьера Корнеля и Тома Корнеля. Дюси обладал необыкновенно благородным, стоическим и, можно сказать, героическим характером. Он с такой же энергией избегал богатства и почестей, с какой другие добиваются их и с какой богатство и почести сами шли к нему. Наполеон I настойчиво желал сделать его сенатором. Отказаться было опасно, притом Дюси был беден. И он не только отказался, но отклонил почти резко: «Я католик, поэт, республиканец и люблю уединение, все это не подходит ни к этим людям, ни к этому месту». Он держался того убеждения, что трагический поэт должен походить на Корнеля, — и он превзошел Корнеля.

В литературном отношении драматические произведения Дюси очень ценны. Надо помнить, что он первый привил Шекспира во Франции. При этом, естественно, могли возникать колебания относительно выбора пьес для обработки; между тем мы видим, что Дюси выбрал те из шекспировских драм, которых французская сцена после стольких разнообразных попыток держится доныне и к которым она постоянно возвращается. Чутье и вкус Дюси оказались в этом случае абсолютно верными. Способ, каким он переделывал драмы английского поэта, также во многом вполне правилен. Французы спустя век после Дюси удержали и охотно смотрят из шекспировских драм именно то, что Дюси, руководимый тонким чутьем сцены, сразу же, ошибаясь только в отдельных деталях, с большой заботливостью и точностью перенес в свои ясные и прозрачные сокращенные переделки пьес великого английского драматурга, и особенно любопытно, что сами англичане, сокращающие Шекспира еще больше французов, сохраняют на сцене то же, что и Дюси, опуская все остальное. Притом стих Дюси, всегда ясный и чистый, часто весьма сильный и сжатый, обыкновенно с замечательной яркостью и выпуклостью передает наиболее классические красоты великого поэта, с которым он познакомил нас. Дюси нигде не искажает его. Шекспировское движение во французском театре, достигшее наибольшей силы в промежуток времени с 1820 по 1840 год, в значительной мере обязано своим началом скромному и, на взгляд его преемников, слишком робкому Дюси.

Непомюсен Лемерсье, что делает ему честь, по характеру несколько напоминает Дюси, а как поэт он подвинул французский театр еще на шаг вперед по пути, который привел позднее к романтической драме. Он родился в Париже в 1771 году. Это был «чудо-ребенок»; благодаря покровительству высокопоставленных лиц он поставил на сцене свою первую трагедию Мелеагр (Meleagre) в таком возрасте, в каком отрок обыкновенно еще с трудом понимает чужие трагедии (1788). Однако ни эта, ни вторая его драма Кларисса Гарлоу (Ыа-risse Harlowe —1792) не стяжали ему успеха; но поставленная в 1795 году его комедия Тартюф революционер (Tartuffe гё-volutionnaire), очень хорошо принятая зарождающейся реакцией, обнаружила в нем задатки таланта, и возбужденные ею надежды были оправданы следовавшими за нею Левитом из Евфраима (Le Livite dEphraim—1796) и Агамемноном (Agamemnon — 1797). Но наиболее оригинальной вещью Лемерсье была его драма в прозе Пинто, или день заговора (Pinto ои la journee d'une conspiration — 1801), имевшая колоссальный успех. Пинто положил начало исторической драме в том смысле, как ее позднее понимали Александр Дюма и Виктор Гюго. Дорога была открыта, оставалось только итти по ней далее. Но Лемерсье уже не мог этого делать вследствие своих разногласий с Наполеоном I. Он очень любил первого консула и был им любим; но, будучи, подобно Дюси, искренно предан своим республиканским убеждениям, он отослал Наполеону свой крест Почетного легиона в тот самый день, когда была провозглашена Империя. С тех пор Лемерсье, вероятно по внушению свыше, встречал в театрах такой прием, какого, естественно, и следовало ожидать. Со своей стороны, и он заупрямился: когда однажды во время какого-то официального торжества император, как бы смягчившись, спросил его: «Когда же вы нам что-нибудь дадите?», Лемерсье отвечал: «Государь, я жду». Пусть бы он ждал работая, но он ничего не делал, и когда наступил момент, которого он ждал, у него ничего не оказалось наготове, и он вообще уже ничего не написал замечательного, по крайней мере для сцены. Он поставил еще только одну очень слабую трагедию Фредегонда и Брунгильда (Fredegonde et Brunehaut — 1825), представлявшую собою запоздалую вспышку лжеклассицизма среди разгара романтического направления; она была встречена резкой критикой новаторов и слабо поддержана друзьями автора. Его громадная поэма, которую римляне назвали бы satura[92] — смесь эпоса, комедии, лирики и сатиры — Пангипокризиада (La Panhypocrisiade — 1819), представляет собою какой-то кошмар, сквозь который там и сям вспыхивают на мгновение яркие огоньки. Оценить этот плохо дисциплинированный и неровный талант нелегко. Тут как будто последний классик боролся в одном и том же человеке с первым романтиком. Во всяком случае, несмотря на беспорядочность и неуверенность творчества, он обладал прекрасным, блестящим и очень подвижным воображением.

Франсуа Ренуар — менее шумливый, но все же очень значительный талант. Он родился в Бриньоле (департамент Вар) в 1761 году, был политическим деятелем во время революции и неожиданно оказался драматургом. В 1794 году он дал драму Катоп Утический, которая представляла собою главным образом протест против тирании. Он, повидимому, уже и забыл об этом первом своем опыте, когда в 1805 году, сорока пяти лет отроду, поставил трагедию Тамплиеры. Она имела необычайный успех. Энергичный, твердый стих, приноровленный для декламации и местами напоминающий Корнеля, прекрасные трагические эффекты и патетический сам по себе сюжет вызвали всеобщий восторг. Это была, подобно Йнесе де Кастро или современной Дочери Роланда, одна из тех пьес, которые долго живут в памяти людей, во-первых, благодаря своим достоинствам и, во-вторых, как лучшее произведение автора, никогда уже не достигнувшего той же высоты. Действительно, в 1814 году Ренуар потерпел неудачу со своими Генеральными штатами в Блуа (Etats de Blots J и перенес свою умственную деятельность на другое поприще. Он создал целую науку, науку о романских языках, и хотя его метод позднее был оставлен, но он дал решительный толчок разработке этой дисциплины, последствия чего чувствуются еще и теперь. Это был высокообразованный, восприимчивый и изобретательный ум прекрасного и сильного южного склада.

И эта эпоха имела своего Гарди[93], драматических дел мастера, отличавшегося чудовищной плодовитостью и ставящей тупик изобретательностью. Это — Пиксерекур, которого следует признать родоначальником современной народной мелодрамы, как Лемерсье был родоначальником исторической драмы. Пиксерекур первый открыл секрет этих сложных историй, изобилующих необыкновенными, таинственными и трогательными происшествиями, нанизанными на искусно построенную интригу, и первый овладел их техникой, правда, довольно грубой, но все же требующей опытного пера. Его Виктор, или дитя леса (Victor ои Venfant de la foretj держался на сцене более пятидесяти лет, и те, у кого эта драма исторгала слезы около 1850 года, не подозревали, что она была написана еще в 1798 году. Нужно ли упоминать еще такие пьесы, как Селина, или дитя тайны (СсвИпа ои Venfant du mysterej, Пустынник с Черной скалы (Le Solitaire de la Roche noire), Маленький звонарь (Le Petit Carilloneur), Собака Монтаржи (Le Chien de Montargis J, Лесная часовня (La Cha-pelle des hois J, Аллея вдов (U АШе des Veuves), Латюд, или тридцать пять лет заточения (Latude ои trente cinq ans de captivitej. Писательская деятельность Пиксерекура продолжалась дольше, чем заточение Латюда, Первая его пьеса была написана в 1798 году, последняя, которую мы знаем и которая, может быть, еще и не была последней, — в 1834 году, и после этого он еще 10 лет печатал всевозможные воспоминания и путевые записки. Он родился в 1773, умер в 1844 году, вызывая слезы у двух поколений театральных зрителей, и за его произведениями осталась сила исторгать слезы и у третьего поколения. Он был в своем роде «благодетелем человечества»…

Еще более неоспоримо заслуживают это имя те, кто вызывает смех у людей. Несколько таких поэтов было и в эпоху Первой империи.

Пикар, бывший директором театра и писавший комедии, не лишен естественности и веселости; его наблюдательность очень поверхностна, но метка. Действие его пьес развивается довольно небрежно и медлительно, что им «вредит в наших глазах. При всем том его Городок (La Petite Ville), Марионетки и Рикошеты (Les Marionnettes et Les Ricochets) еще и теперь читаются с большим удовольствием.

Шарль-Гильом Этьенн, довольно видный чиновник времен Империи, поставил на сцене три очень остроумные комедии: в 1804 году — Сердитая молодая женщина (La Jeune femme colerej, в 1807 — Брюейс и Палапра (Brueys et Ра-lapratj и в 1810 году — Два зятя (Les Deux GendresJ, пьесу, сюжет которой он нашел в одной рукописи XVII века; этот сюжет он совершенно переработал, и его вина заключалась только в том, что он не заявил своевременно об этом своем вполне законном заимствовании. Два зятя, имевшие громадный успех, — во всяком случае очень интересная и отлично сделанная пьеса. Он написал еще около двадцати других драматических произведений, не имеющих такого значения. Во время Реставрации он был преимущественно оппозиционным журналистом, внушавшим изрядный страх правительству и политическим деятелям. Он родился в 1778, умер в 1845 году.

Не следует забывать и другого Этьенна, известного лишь под своим псевдонимом Жуй. После полной приключений, но в общем вполне безупречной молодости, во время которой он последовательно был моряком, артиллерийским офицером, журналистом и пр., он в самом конце XVIII века посвятил себя литературе. Он написал для сцены водевили Как поступить? (Comment faire? — 1799), Жадный наследник (UAvide heritier — 1807), трагедию Типо-Саиб (Tippo-Saib — 1813), Велизарий (Belisaire — 1818), Сулла (Syl'ta — 1824), множество опер и т. д. Он известен также книгою Отшельник с улицы Шоссе д Антен (Ermite de la Chaus-see-d'Antin), представляющей картину нравов. Жуй писал во множестве журналов. Он был полон остроумия, которому несколько вредили его усилия быть еще более остроумным. Впрочем, такова, кажется, участь всех, кто не лишен этого дара.

Романисты. Романисты этой эпохи стоят невысоко. Публика лишь смутно помнит г-жу де Жан лис, г-жу Коттэн и Пиго-Лебрёна. Г-жа де Жанлис, происходившая из довольно знатной, но обедневшей семьи и рано осиротевшая, ребенком была взята на воспитание финансистом Ла Попелиньер; шестнадцати лет, в 1762 году, вышла замуж за полковника графа де Жанлиса и затем сделалась воспитательницей детей герцога Орлеанского. В 1793 году она эмигрировала и, вернувшись в 1800 году, понравилась Наполеону; он назначил ей пенсию с тем, чтобы она обучала его науке, к которой он питал некоторую слабость, — науке обычаев, манер и этикета старого двора. Она сумела сохранить свою пенсию и свое положение при Реставрации; умерла как раз в то время (1830), когда ее Палэ-Рояль переместился в Тюильри[94]. Она писала чрезвычайно много. Мы оставляем в стороне ее бесчисленные нравоучительные книги для детей, как Адель и Теодор (Adele et Theodore), Вечера в замке (Les Veillees du chateau), Воспитательный театр (Theatre ducation) и пр. Как романистка она оставила Дерзкие оюелаиия (Les Voeux temeraires), Матери-соперницы (Les Meres rwales), Баттю-екасы (Les Battuecas), которые цитируются потому, что они удостоились быть прочитанными Жорж-Санд, и, наконец, М-ль де Клермон (M-lle de Clermont), ее лучшее и действительно прекрасное произведение, которое М.-Ж. Шенье поставил наряду с Принцессой Клевской (La Princesse de Cleves), а Сент-Бёв причислил к книгам, которые всякий должен прочитать. Ее плавный и прозрачный стиль лишен всякой силы, но очень чист и довольно приятен.

Г-жа Коттэн владела даром вызывать слезы и врожденным искусством поддерживать интерес в продолжение длинного рассказа. Она родилась в 1773 году, начала писать в 1798 и умерла в 1806 году. Хотя ее литературная карьера была весьма непродолжительна, она сразу. приобрела славу или, по крайней мере, популярность, которая надолго пережила ее. Романы г-жи Коттэн читались еще в 1830 году, и только великие романисты эпохи Луи-Филиппа окончательно вытеснили ее. Главные романы г-жи Коттэн Клэр д'Алъб (Claire d'Albe), Мальвина (Malvina), наиболее прославившийся (1800), Амели Мансфельд (Amelie Mansfeld), Матильда (Mathilde). Ее имя обыкновенно произносится с оттенком насмешки. Она этого совершенно не заслуживает. Конечно, г-жа Коттэн далеко не гений, но она рассказывает очень трогательно и занимательно, и — что весьма существенно — она первая волнуется от предмета своего повествования.

Пиго-Лебрён был «веселым писателем». Офицер, актер, драматург, он вел в молодости странную жизнь, полную приключений, оставаясь при всем том безусловно честным и даже довольно мягким человеком; в конце концов он устроился в таможенном ведомстве и употреблял свой досуг на сочинение веселых романов и комедий-буфф. И теперь еще от скуки можно прочитать его Дитя карнавала (VEnfant du car-naval), Господин Ботт (Monsieur Botte), Жером (Jerome), Семейство Люсеваль (La Famille Luceval) и посмотреть его комедии Пессимизм (Le Pessimisme), Соперники самих себя (Les Rivaux d'eux-memes). Вместе со свош зятем Ожье он написал роман Тесть и зять (Le Beau-Pere et le Gendre), и ему посчастливилось угадать нарождающийся талант во внуке, которого он очень любил и имя которого было Эмиль Ожье. Пиго-Лебрён умер в 1833 году.

Прежде чем оставить романистов, необходимо отметить, что оба знаменитых романа этой эпохи — Дельфина и Адольф — были написаны двумя авторами, которые не занимались специально писанием романов и которых мы встретим дальше в другой категории писателей.

Тремя главными литературными величинами эпохи Империи являются г-жа де Сталь, Бенжамен Констан и Шатобриан. Характеристику последнего мы откладываем до главы об эпохе Реставрации, куда он как родоначальник романтизма должен быть отнесен скорее всего. О первых двух мы скажем сейчас.

Г-жа де Сталь была дочерью Неккера, женевского банкира и французского министра. Будучи еще очень юной, почти ребенком, она Славилась в блестящем салоне своей матери остроумием и красноречием. Став по мужу, шведскому дипломату, г-жою де Сталь, она с ненасытной страстью всю жизнь занималась литературой, философией и политикой. Причастная великим событиям революции и особенно Директории, ненавидимая Наполеоном I, вынужденная все время Империи жить вне Франции и даже бежать, гонимая завоеваниями императора, в Россию и Швецию, она при Реставрации лишь на короткое время снова увидела свое отечество и умерла в 1817 году. Вначале она всецело находилась под влиянием, с одной стороны, Руссо, с другой — философов XVIII, века, проповедников идеи безграничного совершенствования. Эта идея одновременно со страстной чувствительностью Руссо составляет две основные черты ее первых произведений: Письма о сочинениях и характере Руссо (Lettres sur les ecrits et le caractere de Rousseau), О влиянии страстей на счастье людей и народов (De L'influence des passions sur le bonheur des individus et des nations), О литературе в ее отношении к моральному и политическому состоянию народов (De la litterature consideree dans ses rapports avec Vetat moral et politique des nations) — произведений, которые Шатобриан подверг резкой критике в Меркурии. Эти произведения, по духу и часто по стилю относящиеся к XVIII веку, изящны, крайне спорны по существу, но полны очень интересных, новых, странных и оригинальных отдельных мыслей, наводящих на размышление.

Позднее г-жа де Сталь пришла в соприкосновение с немецким национальным гением. Она лично знала Шиллера, Гёте и Шлегеля. Со страстью, какую она вносила во все, с чисто женской восприимчивостью, развитой в ней в крайней степени, она прочла все, что произвела германская мысль в ее плодотворнейший период — с 1750 по 1800 год, и в ее уме сложилось новое философско-литературное воззрение. Безусловно первая во Франции она оценила величие и оригинальность немецкой литературы и поняла, что с последнею народился не просто новый собрат в ряду европейских литератур, но целый новый духовный мир, что пришел конец «общественной» литературе и что на смену классической литературе, исчерпанной до конца, идет литература более личная и, стало быть, более глубокая, как выражение более сильных чувств, литература более мечтательная и менее подчиняющаяся правилам, более индивидуальная, более неопределенная и мистическая, потому что ее источником являются не столько идеи, сколько чувства. В этих мыслях заключался весь романтизм вместе с реакцией против XVIII века. Романтизм был если не создан, то вызван к жизни не столько влиянием Германии, с которой романтики имели мало сношений, сколько влиянием книги, которую Германия внушила г-же де Сталь. Эта книга — Германия (Allemagne — 1810) — одна из главнейших дат в истории французской литературы. Добавьте к этому следующее: так как религиозное чувство было одним из сильнейших чувств, какие выражала немецкая литература, и вместе с тем одним из тех глубоких личных чувств, которыми, как предвидела г-жа де Сталь, будет вдохновляться новое искусство, то она отвела ему в своем уме и сердце более широкое место, чем раньше, и в этом отношении почти сошлась с Шатобрианом, от которого ее до тех пор отделяло немалое расстояние. Так случилось, что оба величайших писателя начала века, исходя от различных отправных точек, в конце концов стали родоначальниками всего дальнейшего литературного движения. Перед смертью г-жа де Сталь написала еще Размышления о французской революции (Considerations sur la Revolution frangaise) — произведение, чрезвычайно интересное и изобилующее лично ей принадлежащими мыслями. Мы пока не говорили о ее двух романах Коринне и Дельфине. Коринна — это просто ряд заметок о впечатлениях, вынесенных из Италии, объединенных довольно условной интригой, которая оставляет читателя холодным; напротив, Дельфина — большой роман, где выведены живые и отмеченные довольно яркими характерными чертами лица и где современные нравы хорошо подмечены и искусно воспроизведены. Правда, главным действующим лицом в Дельфине, как и в Коринне, является сама г-жа де Сталь; но в Дельфине она окружена другими персонажами, индивидуальность которых передана очень отчетливо и которые ярко оттеняют ее самое. Одно из действующих лиц в Дельфине, хотя и женщина, по всем признакам списано с Талейрана, и последний очень зло заметил г-же Сталь по этому поводу: «Как видно, вы вывели нас обоих под видом женщины». Эта женщина, бывшая почти великим человеком, самостоятельно переработала все идеи своего времени и сама высказала несколько оригинальных и глубоких мыслей.

Бенжамен Констан, хотя и не обладал таким богатым воображением, был, однако, очень крупным мыслителем. Он представлял собой чистейший тип «либерала», политика, считающего свободу ключом к решению всех вопросов, и притом человека, для которого свобода, ничем не ограниченная автономия личности, является страстью. В борьбе, или, лучше сказать, в противопоставлении государства и личности, Констан безусловно стоит за личность. В защиту этих принципов, не чуждых влияния протестантской религии, в которой он был воспитан, Констан написал множество политических сочинений, составляющих настолько последовательное целое, что их оказалось возможным объединить под одним общим заглавием Курс конституционной политики (Cours de politique constitutionnellej. В эпоху Реставрации он с политической трибуны защищал эти идеи с несколько холодным, но ясным и непреклонным красноречием, производившим сильное впечатление. Он пытался даже провести их в жизнь: когда в 1815 году, по возвращении с острова Эльбы, Наполеон поручил ему формулировать основные начала конституции новой империи, империи либеральной, он составил знаменитый Дополнительный акт к конституции империи (Article additionnel aux constitutions de V empire J. Он занимался также религиозными вопросами и с 1824 по 1831 год издал книгу под заглавием О религии, с точки зрения ее источника, ее форм и ее развития (De la Beligion consideree dans sa source, ses formes et ses developpements), громадное сочинение, слишком насыщенное и перегруженное материалом и все же неизменно ясное и интересное. Уже после его смерти вышло другое его сочинение, посвященное тому же предмету: Римский политеизм с точки зрения его связи с греческой философией и христианской религией (Le Polytheisme romain considere dans ses rapports avec la philosophic grecque et la religion chretiennej. Ho своею славою Бенжамен Констан обязан не столько своим многотомным сочинениям по религиозной и политической философии, сколько роману в сто страниц, написанному в течение одного месяца. Адольф — высший образец точной наблюдательности, психологической прозорливости и патетического чувства, несмотря на то, что автор не пользуется ни одним из вульгарных, даже ни одним из обыкновенных способов возбуждать жалость. Напротив, этот рассказ о страданиях двух людей, по характеру не подходящих друг к другу и при взаимной любви терзающих один другого, — сух, холоден и сдержан, и только правда делает его одною из самых потрясающих драм, какие когда-либо были изображены писателем. Роман принадлежит к тем четырем или пяти первоклассным, которые доныне в каждый век давала французская литература между двадцатью или тридцатью тысячами романов и которые делают излишним чтение и даже самое появление всех остальных. Бенжамен Констан родился в Лозанне в 1767» году и умер в Париже в 1830 году, после Июльской революции, которую он жаждал всем сердцем. Его бурная связь с г-жою де Сталь — исторический факт, который нельзя обойти молчанием.

Жубер — тоже философ, но философ, желавший быть только моралистом. Он родился в Монтиньяке (Перигор) в 1754 году. Сначала он был скромным учителем в провинции, в Тулузе, потом, скопив небольшое состояние, около 1780 года переехал в Париж, где сошелся с несколькими знаменитыми писателями — с Дидро, д'Аламбером, Мармонтелем. С этого времени он почти беспрерывно жил в Париже. Около 1789 года он подружился с Фонтаном и через него — с Шатобрианом, и стал его неизменным поклонником. Так образовался в последние годы века изящный и очаровательный кружок светских людей и литераторов, тесно сплоченный также сердечными симпатиями, средоточием которого был салон г-жи де Бомон и наиболее постоянными, как и наиболее знаменитыми членами которого были Фонтан, Жубер и Шатобриан. В этом салоне Фонтан занимал амплуа изящного поэта, Шатобриан— чудесного импровизатора, замечательного чтеца своих и чужих произведений, «чародея», как говорил Жубер, а Жубер был на ролях интимного, тонкого, остроумного и изысканного собеседника. Наперсник Шатобриана, очень дорожившего его советами, Жубер родился литературным критиком и обладал главнейшей способностью критика — умом, познавательным талантом, умением понимать самые различные виды красоты. Он умел ценить древность и Шекспира, Расина и Гёте, Вольтера и Шатобриана. Он был — перефразируя слова любимого им Горация — и пробным и точильным камнем для окружающего его литературного общества. Будучи назначен в 1809 году главным инспектором университета, Жубер добросовестно исполнял свои обязанности и вносил в это дело все свое благородство и свою тонкую гуманность, как о том свидетельствует одно его прекрасное письмо к его начальнику, Фонтану, представляющее собою административный отчет, какой, конечно, не часто можно встретить. Он не любил писать пространно. Он говорил о самом себе: «Я неспособен к длительному рассуждению. Все мне кажется, что мне недостает промежуточных идей или же они наводят на меня скуку». Он предпочитал сгущать свою мысль в небольшие короткие фразы, живые, меткие, тщательно отделанные, пожалуй, слишком высиженные. «Если есть человек, терзаемый проклятым честолюбивым стремлением сжимать целую книгу в одну страницу, целую страницу в одну фразу и эту фразу в одно слово, то этот человек — я». Эти-то, по его собственному выражению, «светлые крупинки», с прибавлением нескольких писем, собраны в два тома, доставляющие наслаждение читателям утонченного вкуса или тем, кто желает сойти за таковых. Здесь есть мысли истинно глубокие, есть мысли чрезвычайно тонкие, мысли изысканные и такие, которым только форма их выражения придает интерес, часто незаслуженный, например: «Существует потребность восхищаться, свойственная некоторым женщинам в просвещенные века, которая есть не что иное, как видоизменение потребности любить». «Карой тех, кто слишком любил женщин, является потребность любить их всегда». «Комедия бичует недостатки в ущерб нравам». Жубер умер в 1824 году. Так как его произведения были изданы лишь в 1842 году, то расцвет его славы пришелся на середину XIX века. Теперь она несколько гаснет вместе с упадком вкуса к утонченности и к отделанному слогу.

Критики. Эта эпоха дала довольно много даровитых критиков. Из них наиболее известен, и по восхищению, которое он вызывал при жизни, и по позднейшим нападкам на него, Лагарп, о котором мы упомянули в начале этой главы как о драматурге. С 1786 года Лагарп, оставив театр, посвящает свои силы почти исключительно своему курсу в лицее и становится очень влиятельным профессором-критиком. Он читал здесь свои хорошо обоснованные лекции до 1794 года, когда его, в качестве «подозрительного», посадили в тюрьму, несмотря на его заверения в полной преданности новому режиму. Эта неприятность вызвала в нем полный переворот. Он сделался большим врагом философии XVIII века и даже святошей. Снова заняв свою кафедру, он продолжал читать, но уже в новом духе, приблизительно до конца века; затем он собрал свои лекции и издал их под заглавием Курс литературы (Cours de litterature). Это сочинение, представляющее собою первый последовательный обзор истории литературы от древних времен до нашего времени, долго было классическим и оставалось таковым почти до наших дней. Оно в разных своих частях написано крайне неровно. Лагарп плохо знал греческий и латинский языки, равно как и римскую историю. Эти пробелы отразились на твердости и отчетливости его суждений об античных писателях. Часть его курса о новой литературе гораздо лучше, да и гораздо подробнее. Она не лишена достоинств. Лагарп очень хорошо понимает Корнеля, особенно Расина, даже Мольера, хотя и не ставит его так высоко, как, может быть, следовало бы; понимает и Лафонтена и Боссюэ. Его «XVII век» и теперь еще может быть прочитан с пользой. На его «XVII веке» несколько, отразились его пристрастие и та шаткость в основах, от которой не может быть свободен человек, сначала боготворивший, а потом совсем отвергший целую категорию писателей и мыслителей. Однако и здесь много очень верных и довольно проницательных суждений, всегда выраженных тем ясным, легким, пожалуй, немного расплывчатым языком, который часто бывает свойствен преподаванию. «Ясность — это вежливость профессоров», — сказал Жерюзе. Этим видом учтивости Лагарп, за отсутствием прочих, отличался в высокой степени. Его заслуги сначала слишком переоценивали, затем столь же несправедливо стали умалять. Нам нет нужды реабилитировать его. Всякая критика осуждена на полное забвение, и в этом нет вопиющей несправедливости. Необходимо только указать, что Лагарп остается одним из надежных путеводителей для молодежи при первом ее ознакомлении с историей литературы. Правильно сказал о нем Сент-Бёв: «Хорошо пройти через Лагарпа даже тому, кто скоро уйдет от него».

После Лагарпа необходимо отметить еще несколько критиков, которые в ту эпоху пользовались известным, отчасти значительным влиянием: это — Жоффруа, Морелле, Дюссо, Гофман и Фелез.

Жоффруа в юности, следуя моде, царившей около 1745 года, написал трагедию Смерть Катона; он был очень популярным преподавателем риторики в Наваррском коллеже и коллеже Мазарини и сотрудничал в Литературном Ежегоднике (Аппёе Litteraire) после смерти Фрерона и в Journal de Monsieur[95]. Он отнюдь не был знаменит, когда в 1800 году ему поручили вести театральный отдел в Журиаль де Деба (Journal des Debats). Его статьи здесь отличались необыкновенной живостью и пылом и вместе резкостью, доходившей до беспощадности. Очень образованный, подлинный «гуманист» (знаток классической древней литературы), он обладал умением быстро устанавливать сравнения между современными произведениями и классическими, причем критерием достоинства современных произведений была степень их близости к классическим; а привыкнув исправлять ученические сочинения с известной строгостью, которая в пылу литературных битв превращалась в свирепость, он являлся чрезвычайно основательным, превосходно вооруженным и грозным литературным судьею. К сожалению, его честность не стояла выше подозрений. Четырнадцать лет держал он указку наставника в Журиаль де Деба. Он умер в 1814 году.

Морелле был старше Жоффруа: в начале XIX века он был уже стариком. Он родился в 1727 году и очень поздно достиг известности. Всю вторую половину XVIII века он много писал по всевозможным литературным вопросам, сотрудничал в Энциклопедии и Меркурии и тем стяжал дружбу и уважение Вольтера, Мармонтеля, Дидро и д'Аламбера, не завоевав, однако, популярности. Около 1780 года Мари-Жозеф Шенье едко называл его «многообещающим шестидесятилетним ребенком». Однако он был членом Французской Академии и занимал видное место в истории этого учреждения, потому что именно он в 1793 году, когда Академия была уничтожена, спрятал у себя и сохранил до восстановления Академии (1803) ее архив, протоколы и рукописи академического словаря. Новое искусство, выступившее на сцену в первых произведениях Шатобриана, возбуждало в нем негодование; в 1801 году он написал свою знаменитую брошюру Критические замечания о романе Атала (Observations critiques sur le roman intitule Atala), где протестовал против литературной манеры автора и его религиозных тенденций. Он дожил до 1819 года и ему еще довелось увидеть, на чью сторону стало молодое поколение, и убедиться, что XVIII столетие безвозвратно умерло. Это был очень честный человек, довольно остроумный и со вкусом, хотя и несколько узкий, необычайно осторожный и умеренный во всем.

Дюссо, подобно Жоффруа, писал в Журналь де Деба; он был сравнительно мало образован, но необычайно заботился о стиле, который действительно был у него хорош. Его статьи еще и теперь читаются с удовольствием, хотя они очень поверхностны и столь осмотрительны, что в них нет ни одного ясного заключения или решительного приговора. Ученик Ж.-Ж. Руссо в отношении слога, он несколько злоупотребляет стилистическими приемами великого писателя. Он пользовался некоторым влиянием вследствие благодушной корректности, которой дышало все, что он писал.

Напротив, Гофман, человек очень образованный, почти ученый, отличался в критике твердостью и решительностью и обнаруживал редкое умение чутьем отличать, насколько успех писателя обусловлен увлечением или рекламой: в этих случаях он почти с радостью разрушал иллюзии публики или выводил интригу на чистую воду. Он сочинил множество опер, комедий и даже драм, из которых ни одна не поднялась выше временного успеха, исключая Буржуазного рандеву (Rendezvous bourgeois — 1807), забавной оперы-буфф, которую играли еще в середине XIX века, и Романа на час (Roman d'une heure — 1803), очень тонкой и остроумной комедии. Гофман родился в 1760, умер в 1823 году.

Фелез был самым светским, самым аристократическим и. наиболее утонченно изящным из критиков этой эпохи. Он воплощал в себе тончайшую изысканность середины XVIII века, и одно его присутствие превращало всякую гостиную, куда он входил (а он бывал во всех гостиных хорошего общества), в салон г-жи дю Деффан. В своих статьях он был тем же, каким его знали в салонах, у камина — деликатным, непринужденным, рассудительным, чрезвычайно тонким и очень едким при совершенной учтивости. В эпоху, когда французское красноречие расцвело и сулило еще более пышный расцвет в будущем, этот остроумный человек умел сохранять и умеренный жест и проницательную мысль, и короткую фразу. Он старился изящно, окруженный и баюкаемый верными и заслуженными привязанностями. Он умер, когда ему было более восьмидесяти лет, до последнего дня пользуясь вниманием за свою любезность и ум и привлекая к себе наблюдателей, которые, подобно Сент-Бёву, среди поколения 1848 года имели здесь редкий случай видеть и изучать XVIII век в его бесспорно наиболее пленительной форме.

Философы. В истории французской философии период с 1800 по 1815 год не отмечен особенным блеском. Однако историкам литературы не следует относиться к «идеологам» с тем отчуждением и пренебрежением, какие обнаруживал к ним Наполеон I. Необходимо отметить известные и почтенные имена Мэн де Бирана, Ларомигьера и д'Азаиса.

Мэн де Виран, родившийся в 1766 году и бывший последовательно депутатом, префектом и членом Государственного совета, играл довольно видную роль при Директории, Консульстве, Империи и Реставрации. В досуги, которые он улучал от своей политической или административной деятельности, он с увлечением занимался психологией и метафизикой. Исходя из идей Кондильяка, как это показывают его первые сочинения — Влияние знамений (Influence de signes — 1794), Влияние привычки на способность мышления (Influence de Vhabitude sur la faculte de penser — 1801), он мало-помалу склонялся к учениям, гораздо менее проникнутым сенсуализмом, и, наконец, в своих Взаимоотношениях физических и моральных свойств человека (Bapports du physique et du moral de Vhomme) и в своем Исследовании основ психологии (Essai sur les fondements de la psychologieJ восстановил по крайней мере основы целой спиритуалистической системы. Философы-спиритуалисты 1820-х годов признали и провозгласили его своим учителем. Это был во всяком случае чрезвычайно оригинальный и сильный ум. В его сочинениях, слог которых, к сожалению, страдает запутанностью и бесполезной неясностью, всюду присутствует, иногда просвечивая, чаще скрываясь, проницательная, сильная, плодотворная, смелая в синтезе мысль, всегда возбуждающая ум читателя, хотя иногда и не удовлетворяющая его. Мэн де Виран, родоначальник философского движения, которому суждена была большая будущность, умер в 1824 году, в тот самый момент, когда это движение зарождалось и начинало увлекать все умы.

В это время Ларомигьер, родившийся в 1766 году, почти во всем покорно следовавший Кондильяку, просто, отчетливо и изящно-, иногда даже с воодушевлением излагал классическую тогда доктрину, известную под именем сенсуализма. Он был гораздо менее глубок, нежели Мэн де Виран, да и не претендовал на это, и гораздо более ясен, что; впрочем, не может быть поставлено ему в особенно большую заслугу. Он обладал всеми свойствами хорошего профессора и некоторыми из свойств большого писателя. Можно также сказать, что он обладал всеми качествами, какие обыкновенно присущи последним представителям стареющей школы: убежденностью без упрямства, мягкостью в споре, умением искусно или искусственно смягчать все слишком прямолинейные или оскорбительные стороны доктрины и закруглять все углы, наконец, вкрадчивым искусством вульгаризации. Доктрины сходят теперь со сцены (но, впрочем, потом вновь появляются), как человек уходит из гостиной, заметив холодность к себе, — с досадой, если он глуп, и с вящшей учтивостью, если он умен: любезный Ларомигьер был человеком второго рода.

Д'Азаис также был профессором сначала в провинции, затем в Париже, в Атенее; позже он стал инспектором книжной торговли и, будучи в 1816 году уволен, жил лишь на пенсию, которую выхлопотал с большим трудом. Он обладал не лишенным оригинальности умом. Д'Азаис создал, может быть позаимствовав и во всяком случае переработав самостоятельно, философско-моральную систему самого утешительного оптимизма, приводящую к тому заключению, что в судьбе каждого человека счастье и несчастье до такой степени уравновешивают друг друга, что в мире нет человека, который был бы счастливее или несчастнее другого. В основе мысли д'Азаиса лежали известная доля здравого смысла, доля кроткого самоотречения, делающего честь человеку, который сам не был счастлив, и доля восточного фатализма. Свою систему, носившую вначале исключительно моральный характер, он распространил затем на все мироздание, придав ей таким образом вид метафизической доктрины. Он интересен потому, что, если исключить «философа» Сен-Мартена (1743–1803), не заслуживающего имени философа, он первый обнаружил в своем философском мышлении весьма отчетливо выраженные мистические тенденции, которые вскоре пышно расцвели у Валланша и некоторых других. С этой точки зрения он знаменует собою дату в истории философии если и не очень важную то во всяком случае заслуживающую не быть забытой. Свои фантазии, любопытные уже тем, что они выражены с сравнительно большой отчетливостью, он изложил в целом ряде сочинений: О компенсациях в человеческой жизни (Des compensations dans les destinies humaines — 1809), Мировая система (Le Systems universel — 1810–1812), О судьбе человека при всех условиях (Du sort de Vhomme dans toutes les conditions —1820), Всеобщее объяснение (Explication universale —1826) и пр. Д'Азаис умер в 1845 году восьмидесяти девяти лет.

Литература эпохи Империи более всякой другой является литературой переходной эпохи. Дух XVIII и дух XIX веков; веселое остроумие и грандиозное, уже чрезмерно пышное воображение; осторожный и узкий вкус и вкус свободный и уже слишком широкий; французская традиция и немецкий духовный склад; умирающий классицизм и зарождающийся романтизм; англо-французская философия Локка и Вольтера и спиритуалистическая философия, уже проникнутая религиозностью и мистицизмом, — все эти факторы удивительно встречаются в эту эпоху лицом к лицу и сталкиваются друг с другом. Мало было в истории эпох, когда люди так мало понимали друг друга в вопросах литературы и философии, чувства, воображения и стиля, как и в вопросах политических. Именно это придает своеобразие и интерес данной эпохе, которою историки литературы обыкновенно слишком пренебрегают. В ней и очарование расцвета, и грусть упадка, и увлекательная острота неизвестности.

ГЛАВА X. ИСКУССТВО В ЕВРОПЕ ДО 1814 ГОДА

I. Искусство во Франции

Между тем как в императорском Институте, вокруг «алтаря Минервы», — как выразился непременный секретарь класса изящных искусств Иоаким Лебретон в день первого публичного заседания, состоявшегося под куполом прежней коллегии Четырех наций, — торжествующий классицизм все более и более обособлялся от жизни, уже всюду давали о себе знать предвестники зарождающегося романтизма. В самых недрах школы Давида они вдруг проявлялись в студиях некоторых его наивернейших последователей, словно без ведома самих художников; в Европе слышались горячие протесты против тирании, несомненно, слишком узкого учения и раздавались нетерпеливые призывы; в самом Риме, мировой столице классицизма, иные из молодых людей, явившиеся сюда, подобно своим товарищам, с целью принести жертву «бессмертным богам», вдруг круто сворачивали со священного пути, на который их толкали учителя, и шли искать у средневековых фресковых живописцев тайну искусства, более отвечающего пока еще неясным, но пламенным стремлениям их сердца. При ближайшем рассмотрении основной чертой периода, историю которого нам предстоит вкратце изложить, оказывается не столько, может быть, торжество классицизма, сколько зарождение романтизма.

Класс изящных искусств в Институте. Четвертый класс Института, преобразованный консульским постановлением 3 плювиоза IX года (23 января 1803 г.), избрал непременным секретарем Иоакима Лебретона, принимавшего сначала деятельное участие в создании Естественно-исторического музея, а затем получившего должность начальника отделения изящных искусств в министерстве внутренних дел и заседавшего в Трибунате. В этой должности ему пришлось написать главу «Об успехах, достигнутых с 1789 года в науках, литературе и искусствах». В общем отчете об изящных искусствах, потребованном еще в 1802 году первым консулом и представленном императору в начале 1808 года, Лебретон формулировал, как и в «заметках», составленных им для общих заседаний Института, официальную доктрину учреждения, правомочным выразителем мнений которого он состоял. Это — длинный обвинительный акт против искусства XVIII века, «эпохи величайшего упадка вкуса». Ничто не находит пощады в глазах новых теоретиков. Лемуаны и Пигалли «погубили искусство». Фальконне «был бы лучше в лучшие времена… Позже он изучил бы древность в Риме или хотя (Ты в Париже». Пажу «первый проложил верный путь и начал период возрождения скульптуры». Да и ему еще ставится в упрек, что он любил античное не так, как те, которые считают его «главной основой искусства». «Экстравагантность» скульпторов, «современников пресловутого Буше», становится с этих пор общим местом, которое всякий критик развивает по всякому поводу. Бюсты работы Каффиери и Гудона, сохранившиеся в театре Французской комедии, эти «помятые физиономии», представляют собой «прямую противоположность Красоте». Ибо теперь найдена формула, безошибочный канон этой «Красоты». «Черты красивого лица просты, правильны и возможцо менее осложнены. Лицо, в котором линия, идущая от лба до конца носа, дуга бровей и дуги, описываемые веками глаз, образуют излом, обладает меньшей красотой, нежели лицо, в котором каждая из этих частей образуется одной линией; безобразие увеличивается по мере умножения числа линий…» Поэтому задача скульптора состоит в том, чтобы приблизить подобную «натуру» к идеальному типу, совершенный образец которого дан ему в профиле Аполлона Бельве-дерского или Антипоя.

Ваяние и зодчество при Первой империи. Это представление о красоте безличной и отвлеченной и это учение, ограничивающее всю работу художника исканием «идеального» или «героического» типа, с наибольшей силой отразились в ваянии. «Наши современники скульпторы, — писал Гизо по поводу Салона 1810 года, — словно задаются целью утрировать красивые формы; недостаточно доверяясь своему резцу, чтобы силой его очарования придать мрамору простую, не вымученную и одушевленную красоту, они стараются изменить ее преувеличением красивости, как этого требуют правила: так, они удлиняют веки, выпрямляют линии лба и носа, укорачивают расстояние между носом и ртом и, может быть, льстят себя мыслью, что таким образом создают красивые головы».

Когда в 1804 году понадобилось изготовить статую, которую незадолго перед тем решил соорудить Законодательный корпус, с целью «осветить благодеяние, только что оказанное нации первым консулом созданием нового кодекса законов», то между скульпторами и теоретиками искусства начались торжественные прения. Следует ли представить Бонапарта в его генеральской форме, или задрапированным по-античному, или же, наконец, в «героической» и символической наготе? Газеты того времени полны забавных суждений!ю этому вопросу эстетического приличия. Одержало верх мнение Ви-ван-Денона, бывшего камерпажа и камергера Людовика XV, сблизившегося потом через семейство Богарнэ с Бонапартом, который, сделавшись императором, назначил его главным директором над музеями и своего рода министром искусств. «В настоящее время, когда судьбы Франции так высоко возносят ее, — писал Денон[96], — почему бы не вернуть искусству, и в особенности скульптуре, ту величественность (grandiosite— sic!), которая придавала ей столь высокое достоинство в лучшие эпохи Греции и Рима? Почему бы не освободить ее от тех уз, налагаемых одеянием, которые остановили ее развитие в царствование Людовика XIV и почти уничтожили ее при Людовике XV и Людовике XVI… когда несчастным скульпторам приказывали не упускать в изображениях великих людей даже самые низменные подробности?.. Художник должен воздерживаться от передачи потомству истины, которая ему претит, истины, не заключающей в себе ничего героического и монументального».

Канова, который должен был выполнить памятник, и Катрмэр де Кэнси, его друг и советник, также объявили, что только «греческий стиль» соответствует случаю, а также и достоинству искусства, и что «Graeca res est nihil velar е» (грекам не свойственно прикрывать что-либо). «Разумеется, — говорит Катрмэр де Кэнси, — я предвидел, какие нарекания это вызовет в век, в стране и среди людей, чуждых подобным понятиям, особенно со стороны тех, кого предстояло изобразить и кто, будучи более всякого другого чужд такого рода теориям, по всей вероятности, весьма неохотно примирится с идеальными условностями поэтического стиля в подражании».

Действительно, Бонапарт уступил не без некоторого сопротивления. «Невозможно будет, — уверял Канова, — сделать что-либо порядочное, сохраняя брюки и сапоги французской формы. Изящные искусства имеют свой особый язык — величие. Величие статуи — в наготе и драпировке!» Государь подчинился, а вскоре и сподвижники императора были изображены в совершенной наготе, «по образцу героических статуй». Добрые французы, правда, дивились и посмеивались, но эстеты торжествовали. Критик Газеты Империи (Journal de VEmpire) с удовольствием сообщил несколько времени спустя, что «публика, ранее столь враждебная этому стилю, повидимому, более не чуждается его. Выть может, — прибавлял он, — пришло время, когда в этом вопросе надлежит преклониться перед глубоким убеждением истинных ценителей искусства».

Шоде (1763–1810), Муатт (1747–1810), Рамэ-отец (1754–1817), Лемо (1773–1827), Картелье (1757–1831), Дезен (1759–1822), Эсперсьё (1758–1840), Возио (1768–1845), выращенные этой школой, дали Франции самую безжизненную и жеманную, самую холодную, наименее французскую школу ваятелей, какую она когда-либо знала. Застывши в почтительном и механическом подражании жалким образцам, очутившись между многословными и глубокомысленными теоретиками, с одной стороны, и практиками — итальянцами, наводнившими теперь мастерские, — с другой, французские скульпторы, искони столь искренние и свободные в своем творчестве, почти утратили свои природные качества: смелость в трактовке материала и дар жизненности — качества, которые сквозь ряд столетий и всяческие влияния сохраняли за французской школой постоянное первенство. Несомненно, талант был и у Шоде, который иногда в передаче женской грации находит как бы отголоски традиций мастерских взрастившего его XVIII века, и у Картелье, и у Лемо, и у Корто, и у Возио, деятельность которых продолжалась и после Империи, но они были лишены всякой творческой самобытности. Пожалуй, наиболее своеобразное дарование и наиболее сочное исполнение можно было встретить в это время у провинциальных скульпторов: у Шинара из Лиона (ум. в 1813 г.), отличного портретиста, у Жиро из Прованса и у Дюпати из Бордо.

Архитектура, в силу обстоятельств совершенно заброшенная в эпоху революции, получила от императора живое поощрение и дала скульпторам повод для нескольких больших работ. Вдохновителем всех монументальных работ того времени был высокоталантливый архитектор Персье (1764–1838) с сотрудником своим Фонтеном; несмотря на покорность господствовавшей доктрине, он, по крайней мере в приспособление античных форм к современным сооружениям, часто вносил удачное чутье и гармонию и проявил себя изобретательным и тонким художником в декорации зданий.

Наполеон пожелал прежде всего воздвигнуть в своей столице памятники в честь своих армий; им было немедленно предпринято сооружение целого ряда триумфальных арок, храмов и колонн. Персье и Фонтен для триумфальной арки на площади Карусели взяли за образец арку Септимия Севера; Гондуэн (1737–1818) и Ле Пэр, под руководством Де-нона, воздвигли на Вандомской площади колонну Великой армии, наподобие колонны Траяна; Шоде поместил, на ее вершине статую императора в виде римского цезаря; Шаль-грэн начинает в 1806 году строить на площади Этуаль триумфальную арку, которая была окончена только при июльском правительстве; был объявлен конкурс для переделки церкви Магдалины, начатой в 1753 году, в храм Великой армии. Наполеон в познанском лагере сам устанавливает программу этого конкурса; проекты присылаются ему в Тильзит; он выбирает план Виньона: «Я желал иметь храм, а не церковь», — писал он к Шампаньи. «Мыслимо ли создать церковь, которая могла бы соперничать с церковью св. Жеие-вьевы, даже с собором Парижской богоматери, а особенно с собором св. Петра в Риме?» На левом берегу Сены, против церкви Магдалины, воздвигается фасад Законодательного корпуса под наблюдением Пуайе (1742–1824); Броньяр (1739–1815) начинает строить для биржи «греческий храм», оконченный Лабарром; на Орсейской набережной Боннар в 1810 году закладывает дворец министерства иностранных дел, постройка которого, прерванная в 1814 году, возобновляется при Реставрации; после 1830 года в нем помещаются Контрольная палата и Государственный совет.

Лувр, ставший центральным музеем искусств и освобожденный от чужеродного населения, приютившегося в нем, был по приказу императора «окончен, украшен и расширен». За-ведывание работами было поручено Персье и Фонтену. План императора заключался в том, чтобы не только окончить четыре боковых крыла старого дворца, но и соединить Лувр с Тюильрийским дворцом. Начали с реставрации старого Лувра. Колоннада была — еще раз, меньше чем за полвека — заново перестроена и перебрана камень за камнем; Лемо изваял на фронтоне Историю, вносящую на свои скрижали имя Людовика XIV, а Картелье, над входом, — коней Славы. Двор Лувра был завершен так, что «если бы Леско вернулся на землю и ему, сказали бы:'вот, ваша работа, — он бы возмутился» (Вите).

Живопись. Давид, живописец императора. Когда один из любимых учеников Давида, Этьенн Делеклюз, сообщил ему результат брюмерского переворота, суровый член Конвента удовольствовался словами: «Увы! Я и всегда думал, что мы недостаточно добродетельны, чтобы быть республиканцами… «… causa 'diis placuit… Как конец, Этьенн?» И когда его собеседник договорил цитату: «Так, именно так, мой друг, sed victa Catonih[97] — повторил он несколько раз, выпуская каждый раз облако дыма из трубки, которую в это время курил. И это было единственное его надгробное слово «святой Свободе», когда-то им прославленной.

Бонапарт, потому ли, что искренно восхищался художником, или предчувствуя, что воспользуется его талантом, всегда оказывал Давиду величайшую благосклонность. 18 фрюктидора (4 сентября) он предложил ему убежище в своей армии; тотчас по своем избрании в консулы он привлек художника к себе и после Маренго заказал ему свой портрет. Бонапарт призвал Давида и в присутствии Жюльена расспрашивал о его работах.

«Я начал картину Фермопилы. — Тем хуже. Очень жаль, Давид, что вы тратите свои силы на изображение побежденных».

А после аудиенции Жюльен, провожая художника, представление которого об «исторической живописи» было несколько поколеблено этой беседой, сказал ему с улыбкой: «Вот видите, мой милый, он любит только одни национальные сюжеты, потому что он в них кое-что да значит».

Было решено, что Бонапарт будет изображен спокойным на горячем коне. Однако первый консул категорически отказывался от «позирования». Прежде всего, у него не было времени; а затем, великие люди древности, изображения которых дошли до нас, никогда не позировали! «Не бородавка на носу дает сходство, — сказал он — Александр никогда не позировал Апеллесу. Никто не осведомляется, похожи ли портреты великих людей: их гений — вот что должно быть изображено».

Итак, картина Фермопилы была прервана; едва начатое полотно было надолго убрано в дальний угол мастерской, и Давид начал свою большую картину Переход Бонапарта через Сен-Бернар. Это одно из самых слабых его произведений.

По условию художник мог ежедневно посещать первого консула в час завтрака; напялили на манекен штаны, мундир, шпагу и сапоги, которые генерал носил при Маренго, и с этой-то «модели» был исполнен портрет, настолько же холодный, фальшивый и театральный, насколько набросок, сделанный с натуры в минуту энтузиазма, при возвращении из похода в Египет, был исполнен искренности, непосредствен-ности и жизненного трепета.

Став императором, Наполеон тотчас же назначил Давида своим «первым живописцем», и последний принял «с почтительной благодарностью» это отличие, против которого он некогда так страстно восставал. Даже раньше, чем был отпразднован обряд коронования, император призвал своего первого живописца и заказал ему четыре большие картины, предназначенные для украшения тронного зала: Коронование, Раздача знамен на Марсовом поле, Восшествие Наполеона на престол в церкви богоматери, Прибытия Наполеона в парижскую ратушу.

Две последние картины никогда не были исполнены. Раздача знамен, несмотря на некоторые удачные места, все же. несколько безжизненна. Давид внес в нее полет аллегорических Побед, затем по приказанию уничтоженных, но все же оставивших свой след на общей композиции картины. Коронование — вещь первоклассная. Давид работал над нею четыре года. Не без некоторого недоверия принялся он за нее. Эта большая картина из современной истории смущала художника. Разве это не значило спуститься до «анекдотического рода живописи», за предпочтение которого высокому стилю исторической живописи он упрекал своего ученика Гро? Но приказ властелина был определенный. Давид принялся за дело. И благо ему было! По мере того как художник подвигался в своей работе, он все больше ею увлекался и, по свидетельству Бутара, которому он поверял свои мысли, Давид признавался, что нашел в длинных одеждах священнослужителей, в группировке прелатов, в нарядах придворных дам и в мундирах генералов «больше ресурсов для искусства», нежели ожидал. Он понял, писал Бутар в напечатанной им в Газете Империи статье «О Короновании, картине г. Давида, первого живописца его величества, члена Института и кавалера ордена Почетного легиона», — он понял, «что для сохранения гармонии в композиции, переполненной таким количеством портретов, ему придется несколько смягчить строгий стиль, обеспечивший успех его прежним работам и составляющий славу современной школы, которой он первый дал указания и пример». И критик считал долгом оправдывать художника в этом!.. Такова тирания принципов…

Эта чудесная картина достаточно известна. Перед зрителем вся сцена воспроизведена точно, как бы церемониймейстером, который был бы одновременно и художником и историком. Это — эпический протокол. Стоя на одной из ступенек алтаря, одетый в белую атласную тунику и в длинную мантию из пунцового бархата, Цезарь держит корону над головой Жозефины, коленопреклоненной перед ним. Наполеон сам захотел быть представленным в этой позе, властным и торжествующим, впереди папы, который сидит сзади него как бы лишний и бездеятельный и вся роль которого состоит в том, чтобы покорным жестом, точно по приказу, дать свое благословение. Наполеон возложил на себя корону; ему не пристало получать ее из чужих рук; теперь он сам венчает свою супругу. Около папы — портрет удивительный и трагичный — кардинал Капрара: это — лицо итальянского дипломата с большим бесстрастным лбом и наблюдательными глазами; далее — кардинал Браски с руками, сложенными поверх раззолоченной мантии. По сторонам алтаря — Камбасерес, принц Невшательский, Талейран, Мюрат, Коленкур и др.; за императрицей— г-жи де Лафайет и де Ларошфуко. В глубине, выпрямившись на отведенной трибуне, — мать императора, между женой маршала Сульта и Фонтаном; на другой трибуне, в углу, — сам Давид, за рисунком. Он был там; он все видел; он ничего не забыл; он довел до конца эту огромную работу, ни разу не ослабев волей, почти не дрогнув кистью.

Давид сам удивлялся тому, какие эффекты он сумел извлечь из этой современной церемонии, из этой обстановки, правда, величественной и так хорошо приспособленной для возбуждения чувств… Не художник, не живописец, а теоретик испытывал эти удивительные, хотя и наивные, переживания. Надо видеть, какой свободной и сочной кистью он изобразил все, до второстепенных деталей: мрамор и позолоту алтаря, ковры, бархат, канделябры, пестрые ткани; как широко распределил и с какой уверенностью выдержал свет и тени в интересах правильной перспективы и выразительности; надо в особенности изучить одно за другим все лица; там собранные, столь жизненные и индивидуальные; надо оценить, сколько роскоши и сколько затаенного в величественном единстве целого… и всякий согласится, что Давид как исторический живописец никогда не превзошел своей картины Коронование, получившей на конкурсе 1810 года шестую «большую премию первой степени, присуждаемую произведению на тему, делающую честь национальному характеру».

Давид уже получил другую награду при особенно трогательных обстоятельствах, о которых очевидец сохранил нам память. По окончании картины он явился доложить о том императору, который пожелал видеть ее. В назначенный день сопровождаемый Жозефиной, своей военной свитой и министрами, с эскортом из музыкантов и всадников впереди и позади, Наполеон направился на улицу Сен-Жак. После того как весь двор выстроился в мастерской, император более получаса ходил, не снимая шляпы, перед огромным полотном, рассматривая одну за другой все детали, иногда останавливаясь и затем опять возобновляя свою прогулку и свой молчаливый осмотр, между тем как Давид и все присутствующие неподвижно ждали в глубоком волнении. Наконец, государь, еще раз приостановившись, сказал: «Хорошо, Давид; вы вполне постигли мою мысль». В эту минуту императрица приблизилась к императору справа, Давид же слушал, наклонившись, слева. Наполеон, сделав два шага по направлению к художнику, приподнял шляпу и, слегка наклонив голову, громко сказал (комедиант!)[98]: «Давид, приветствую вас!»

Конкурс 1810 года. Наполеон приказал в 1810 году устроить торжественный конкурс (который отныне должен был устраиваться через каждые десять лет) для всех произведений научных, литературных и художественных, появившихся с 1800 года, подвергнуть их оценке Института и наградить автора наилучшей работы каждого жанра венком и национальным приношением. Давид ожидал двойного увенчания премиями по живописи, но ошибся[99].

Как мы видели, Коронование было премировано на конкурсе десятилетия 1810 года не в качестве исторической картины, а просто на основании сюжета, «делающего честь национальному характеру». По разряду собственно исторических картин, т. е. картин высокого стиля, которые одни по господствующей эстетике считались принадлежащими к высшему искусству, Давид представил своих Сабинянок[100]. Он придавал этому произведению первостепенную важность; художник работал над ним давно, он относился к нему с особой привязанностью; по его мнению, оп выразил в нем новый, или по крайней мере более чистый, более высокий идеал. Любопытство общества было очень возбуждено; рассказывали, что некоторые из наиболее элегантных дам Парижа не отказывались служить моделями; называли красавицу, г-жу де Бельгард, позволившую художнику зарисовать себя для изображения Эрсилии. Притом как раз в это время в мастерской самого Давида возникло брожение, о котором нам еще придется сказать несколько слов: начинали смутно чувствовать, что еще не достигли истинных источников той античной красоты, которую хотели сделать мерилом всякого совершенного произведения, что между Грецией и Римом разница была не просто в оттенках; и у самого Давида вырывались иногда такого рода признания: «О, если бы я мог снова начать учиться теперь, когда античность более известна, — я бы пошел прямо к своей цели». Сабинянки служили предметом всех светских разговоров, а также и всех споров о школах и доктринах; не было картины, о которой столько толковали бы.

Теперь мы видим в этой картине только холодное и условное академическое произведение, в котором художник явно стремился достигнуть большой легкости, прозрачности и тонкости, большой чистоты и изящества в рисунке, преобладания наготы в фигурах и хотел создать серебристый общий тон. Он нарисовал два эскиза: в одном преобладали одетые, в другом — нагие фигуры; окончательно остановился он на втором, думая приблизиться тем самым к греческому идеалу.

На конкурсе десятилетия завязалась оживленная борьба между сторонниками Сабинянок и сторонниками Эпизода из потопа Жироде-Триозона. В конце концов большинство голосов высказалось за последнего. Жюри, хотя и воздавало похвалу «античной чистоте фигур, общей композиции, рисунку и изяществу» картины Давида, отнеслось критически к некоторым ее деталям; так, оно выражало удивление, что художник изобразил римлян и сабинян одетыми, а их вождей совершенно нагими, между тем как казалось бы приличнее и целесообразнее не только одеть их, но и вооружить с головы до ног, «так как сохранение их жизни было всего дороже для обоих народов». Напрасно почитатели Давида возражали, что по степени живописности голая фигура неизмеримо выше фигуры одетой и что «художник дал историческую картину, а не исторический рассказ». Смелость драматических эффектов, «плод сильного и пламенного воображения», восхищала зрителей в Эпизоде из потопа Жироде и дала этому художнику перевес при голосовании. Один критик, близкий друг Жироде, даже находил, что «это произведение, отличающееся безусловной оригинальностью, более сродни работам великих новейших мастеров, нежели образцам, завещанным нам древностью».

Мы сделали попытку на мгновение замешаться в толпу, теснившуюся перед этими, столь знаменитыми тогда картинами, и уловить кое-что из жарких споров, которые велись по их поводу. Мы не можем повторять здесь для каждого из произведений Давида подобное обследование, элементы которого мы все же объединили. Нам было важно лишь выяснить главные стадии развития его таланта в наиболее характерных его произведениях, — таланта одновременно и непосредственного и методического, таившего в себе странные противоречия, в которых часто виден след борьбы между его инстинктом и его доктриной. До конца деятельности Давида в нем встречаются те же контрасты: через несколько лет после Сабинянок он пишет Леонида (1814), многократно возвращаясь к нему и каждый раз внося в него все больше холодности, и одновременно с ним — портрет «дедушки Фюзелье», старшего из луврских сторожей при конце Первой империи, честное лицо которого его заинтересовало и которого он изобразил сидящим в его зеленой с красным ливрее, с ласково и добродушно сложенными руками, ad vivum[101]. Таким же образом, до самой смерти (29 декабря 1823 г.) живя изгнанником в Брюсселе, он пишет Амура, покидающего Психею, Телемака и Евхарису, Гнев Ахиллеса, Марса, обезоруженного Венерой и Грациями, — вещи, свидетельствующие о его пагубной верности доктрине, и чередует с ними портреты, где снова видны страсть и волнение художника перед действительностью и жизнью, как, например, Кумушки, эти три удивительных лица, собранные в одной и той же рамке, — картина, перешедшая из старой коллекции ван Прата в Луврский музей, проникнутая горячим реализмом, неподкупной искренностью; или исполненные прелести и грации, хотя и несколько застывшей, портреты дочерей Жозефа Бонапарта, написанные им в 1822 году в Брюсселе и принадлежащие теперь Тулонскому музею.

Ученики и соперники Давида; первое сопротивление. Выставка 1810 года знаменовала собою кульминационный пункт в развитии школы Давида и в то же время начало ее упадка. Его ученики оказали дурную услугу его памяти. Одной из странностей судьбы Давида, а быть может и возмездием, является то, что он, с такой непреклонностью сокрушивший старую Академию, оказался основателем и вдохновителем новой Академии, сектантской и тиранической, которая в течение 50 лет парализовала всякую попытку эмансипации и гнала все молодые таланты, теперь записанные на золотых скрижалях французской живописи XIX века. Как это всегда бывает, последователи, особенно же теоретики, оказались еще не терпимее основателя учения. Делеклюз уверяет, что в своей мастерской Давид, поправляя работу учеников, умел с редкой проницательностью распознавать темперамент и индивидуальные наклонности каждого из них, и хотя указывал ошибки или опасности, хотя непоколебимо поддерживал «превосходство античности», но поощрял всякий самобытный талант в его стремлении следовать своему призванию. «Ты с хвоста хомут надеваешь, — говорил он, например, какому-нибудь молодому колористу, — но ничего, делай так, как чувствуешь, рисуй, как видишь, учись по-своему, потому что человека признают художником лишь за какое-нибудь выдающееся его качество, каково бы оно ни было; лучше писать хорошие народные картинки, как Теньерс или ван Остаде, чем исторические картины, как Лэресс или Филипп де Шампань». Несомненно, так не стал бы выражаться учитель-тиран; тут, напротив, сказывается широта и разумность педагогических воззрений. К сожалению, нам придется показать, что Давид не всегда рассуждал так здраво и что он не сумел понять и поддержать плодотворное и оригинальное творчество лучших своих учеников. Казалось, будто он приберегает свою снисходительность и широту взглядов для тех, на которых не возлагал больших надежд; от наиболее же одаренных и сильных, каким, например, был Гро, он требовал с почти угрожающей настойчивостью верности «высокому искусству» в том смысле, в, каком он сам понимал его.

Впрочем, приведем еще пример его свободного образа мыслей, переданный тем же правдивым свидетелем. Дело идет о Гране, избравшем своей специальностью сцены домашнего быта и эффекты светотени, одном из первых живописцев, обративших внимание на проблемы света и воздушной оболочки. «У этого есть свои мысли и своя манера, — говорил Давид, — он будет колористом; он любит светотень и красивые световые эффекты. Это прекрасно, это дельно; я всегда рад, когда вижу у человека ясно выраженные наклонности. Учитесь хорошенько рисунку, милый Гране, но следуйте своему влечению». Следуйте своему влечению… Как жаль, что он не говорил этого же художнику Гро!..

Но «дух времени», этот всегда присутствующий и часто тиранический безыменный сотрудник, который кладет свою печать на все творчество данного поколения, сковывал общий идеал еще сильнее, чем доктрина учителя, навязывал всем тот же героический и напыщенный стиль, ту же деревянность, ту же превыспренность. Тем же богам поклонялись Жан-Батист Реньо (1754–1829) и Франсуа-Андре Венсан (1746–1816), основатели соперничавших мастерских, ученики которых оспаривали у учеников Давида академические награды. Пьер-Нарсис Герэн (1774–1833), ученик Реньо, творец Энея и Клитемнестры, находящихся в Лувре, с успехом мог бы сойти за ученика Давида. Он принадлежал к тем, кто своим примером и своим преподаванием распространял и старался внедрить в умы новых поколений чистую академическую доктрину, которую, его ученик Делакруа формулировал так: «Чтобы придать идеальный характер голове египтянина, мои учителя приближают ее к профилю Антиноя. Они говорят: мы сделали все, что возможно, а если вещь после нашей поправки не стала еще прекраснее — в том виновата эта несуразная натура, эти черты, претящие глазу, этот приплюснутый нос, эти толстые губы… Лица у Жироде — забавное подтверждение этого принципа; он просто в отчаянии от этих шалостей природы: ужасных носов крючком, носов, задранных кверху, и т. д.».

И все же, если присмотреться, можно уловить в самых недрах торжествующей ортодоксии, в ее святая святых, еще задолго до часа решительных восстаний, признаки освобождения или попытки вырваться на свободу, движения и стремления, предвещающие перемену во вкусе и позволяющие до некоторой степени уловить самый ход эволюции. В мастерской Давида — с первых годов XIX столетия и даже в последние годы XVIII — вспыхнул своего рода мятеж, поднятый небольшой группой художников, о которых хотелось бы иметь сколько-нибудь более точные сведения; особенно же важно было бы увидеть что-нибудь из их произведении. Их называли примитивами, бородачами, мыслителями… Несколько восторженных страниц у Нодье, одпа мягко ироническая глава у Делеклюза, несколько статей или параграфов о «мыслящей секте», полных уничтожающего презрения, у Бутара — вот и все, что дошло до нас от них или, скорее, о них, и ни одного произведения, ни одного эскиза.

Чего стоил и чего действительно хотел этот Морис Гюэ, которого воспел Нодье? «Под образом, совмещающим черты Антиноя и Геркулеса, он скрывал душу Моисея, Гомера и Пифагора; он сочетал мужество сильного с простодушием ребенка и ум мудреца с восторженностью священнослужителя… Ни разу не поднял я глаз на него без чувства священного ужаса, ни разу, когда он призывал меня к себе, не слушал я невыразимо мелодичных звуков его голоса без мысли, что бог, сделавшийся человеком, тоже любил окружать себя несчастными сего мира…» Этот тон говорит сам за себя. А рядом с Морисом Гюэ — Люсиль Франк, самое имя которой «очищало уста». «Пробуждалось ли в вас участие к горестной судьбе грустящей Мальвины, извлекающей из арфы скорбные мелодии и обращающей печальный взгляд, полный слез, на слепого барда, который уже не может им любоваться?.. Тогда вы поймете Люсиль».

Делеклюз, вообще не расположенный к лиризму и по натуре мало склонный к мистике, внес гораздо меньше пафоса в их биографии. Он просто рассказывает, что во времена Консульства группа учеников Давида осмелилась «легко, а затем и серьезнее» критиковать произведения учителя, даже Сабинянок. Эти художники признавали в картине «некоторую готовность следовать по стопам греков», но не усматривали никакой простоты, никакого величия, словом — ничего примитивного, — таково было излюбленное их выражение. Эти прерафаэлиты, обогнавшие прерафаэлитизм, дали Давиду клички: Ванлоо, Помпадур, Рококо. Главой мятежников был Морис Гюэ, прозванный Агамемноном. Он прогуливался по улицам в длинной тунике, доходящей до щиколотки, и в большом плаще, который он умел носить с царственной грацией и непринужденностью. В этом человеке было что-то напоминавшее «Магомета и Христа» (это говорит спокойный Делеклюз); большого роста, с густой черной бородой и густыми волосами, с пламенным взором и выражением страсти и доброжелательности на лице, он привлекал и импонировал. Его суждения в области литературы, как и в области искусства, далеко опережали его век; все греческое искусство после

Перикла и итальянское после Рафаэля было в его глазах продуктом порчи и упадка; он находил истинные, основательные и неотъемлемые достоинства только в библии, в поэмах Гомера и (вспомните время!) в Оссиане. Он восхищался Софоклом; но Эврипид казался ему Ваплоо. Он говорил с оттенком презрения: «Это в духе Вольтера…» Вот уж, действительно, — человек, необыкновенно хорошо подготовленный для чтения «Духа христианства» и той литературы, которой вскоре положит начало Шатобриан. Любопытно уловить это первое пробуждение и предрассветный трепет романтизма в разгар классической реакции.

Романтизмом был заражен сам Жироде (Анна-Луи Жироде де Ранси Триозон, 1767–1824). Весьма одаренный литературно, временами сам поэт, правда посредственный, он был из. тех, на кого поэзия Оссиана произвела глубокое впечатление, и, к великому огорчению своего учителя, рано впал в сентиментальную манерность, в своего рода академический романтизм, «опасность» которого обнаружили его Погребение Аталы (1808) и Оссиан. Делеклюз, плодовитый и драгоценный историограф, рассказал, как однажды, когда он зашел за Давидом для ежедневной прогулки, последний сказал ему: «Жироде дал мне знать, что его Оссиаи кончен; он просил меня притти посмотреть; хотите — пойдем к нему вместе?» Взобрались не без труда — мастерская Жироде находилась тогда под крышей Лувра — и после пяти или шести ударов дверь, наконец, открылась. «О, Жироде — человек осторожный, — сказал Давид. — Он, как львица, скрывается, чтобы рожать своих детей». Став перед картиной, Давид, «не садясь и не снимая шляпы», долго и молча смотрит с величайшим вниманием. Жироде, обеспокоенный, а затем почти рассерженный, решается вырвать у него отзыв, и учитель восклицает, «как бы подводя итог своим мыслям»: «Ей богу, друг мой, надо сознаться — я не знаток такой живописи: нет, милейший мой Жироде, я совсем, совсем не знаток»[102]. Он круто оборвал свой визит и еще на дворе Лувра все продолжал, размахивая руками: «Ну, и Жироде! Ведь это безумец! Ведь он сумасшедший!.. Какая жалость! Чудесный талант, а ничего не сделает, кроме глупостей… У него нет здравого смысла!»

Эта картина, Оссиан, была предназначена для Мальмезона, украшение которого было поручено Жироде и Жерару.

Вопреки энтузиазму некоторых учеников художника, картина, в общем, мало понравилась 9 Салоне X года, и критик Журиаль де Деба, хотя и был одним из ближайших друзей художника, объяснив и защитив от нападок его произведение, кончил свой отзыв такими словами: «Несомненно, что нашим художникам, если они не хотят заблудиться, необходимо отправить Морвенского барда назад в туман, из которого он едва показался, и возможно ближе следовать за певцом Ахиллеса и певцом Лавинии».

В том же Салоне Жерар добился своим Велизарием, а также Психеей, первого большого успеха, который скоро превратил его первоначальное дружеское соревнование с Жироде в соперничество, а затем и во вражду.

Франсуа Жерар (1770–1837) в исторической живописи был только соперником Жироде. Психея, получающая первый поцелуй Амура (1797), выставленная на три года позднее его Вели-зария, несущего своего молодого проводника, — картины, не превзойденной им в этом роде живописи, — так же холодна, как и манерна по стилю. И, конечно, в защиту памяти Жерара нельзя приводить его банальные аллегории Сражение при Аустерлице (плафон для залы Государственного совета — 1810), или Въезд в Париж Генриха IV, Коринну на Мизен-ском мысе, Людовика XIV, провозглашающего своего внука королем испанским, Коронование Карла X, или, наконец, Дафниса и Хлою — картины, вялость которых доводит зрителя, можно сказать, до раздражения. Для него, как и для стольких других, спасением был портрет. В этой области он был, бесспорно, превосходен до такой степени, что вызывал зависть или по меньшей мере дурное настроение у Давида.

Начало карьеры Жерара было трудное; сирота, без средств, он попал в рекрутский набор и освободился только благодаря Давиду, но дорогой ценой — включением в списки присяжных революционного трибунала. Желая освободиться от этой ответственной обязанности и не навлечь на себя подозрений в отсутствии гражданских чувств, он притворился тяжело больным и совершенно бросил работу. Настала нищета. Его поддержал сострадательный художник Изабэ, тот самый, который оставил такие прекрасные миниатюры и несколько превосходных рисунков. Изабэ купил у него Велизария и заставил его взять даже прибыль, полученную от перепродажи этой картины; в знак благодарности за такую щедрую и тактичную помощь Жерар написал в 1795 году портрет во весь рост своего благодетеля с дочкой. Это — прелестная картина. Портрет m-lle Вроньяр также прост и правдив, и почти близок к совершенству портрет г-жи Реньо де Сен-Жан д'Анжели (1798), с полуоткрытыми губами, влажным и кротким взглядом и обаятельной грацией, портрет, дышащий робкой обольстительностью и как бы невинным кокетством.

С этой минуты Жерар становится модным портретистом. Великосветское общество, возвращающееся к привычному образу жизни после стихнувшей бури и снова открывающее свои салоны, с этих пор заваливает его заказами. С удивительной находчивостью и тактом он понимает и удовлетворяет затаенное желание нравиться своих прекрасных заказчиц. Его называют «королем живописцев», а вскоре и «живописцем королей». К нему-то обратилась однажды г-жа Рекамье, недовольная портретом, который начал писать с нее Давид. Известно, как Жерар изобразил ее. Едва прикрытая длинной белой туникой и ниспадающим шарфом, с обнаженной грудью и руками, с босыми ногами, божественная Жюльетта только что привела или, скорее, бросилась на кресло с лиловатой подушкой в одной из тех галлерей с колоннадой, «которые никуда не ведут» — неопределенная декорация классической трагедии, — сама похожая на какую-то принцессу из трагедии. Легкая меланхолическая улыбка грустно примиренного кокетства, прелестная в своей усталости, блуждает на ее губах… Пришлось ли ей отвергнуть настойчивое признание обожателя, менее терпеливого, чем безобидный Бал-ланш, менее «умиротворенного», чем Монморанси? Пробудились ли на мгновение те страсти, которые разжигает ее красота, успокаивает ее доброе сердце, а ее любвеобилие излечивает и нежно превращает в дружбу? Или она сердилась? Кажется, будто за ее радушной улыбкой кроется упрек, а в ее доверчивом и ласкающем взоре таится тень уныния.

Давид никогда не простил г-же Рекамье предпочтения, оказанного его ученику. Когда по окончании портрета Жераром, около 1805 года, она вернулась к Давиду, чтобы просить его окончить прерванный портрет, он с^хо ответил ей: «Сударыня, и художники бывают капризны, как женщины. С вашего позволения, мы оставим ваш портрет в том виде, в котором он сейчас находится». Он даже собирался уничтожить его, но, к счастью, не привел этого замысла в исполнение. Ленорман приобрел этот прелестный набросок, который в своей незаконченности сохранил цвет юности и нежность улыбки; он составляет теперь одно из украшений Лувра.

За г-жей Рекамье последовали генерал Моро[103], Мюрат, молодой герцог Клевский, императрица Жозефина, киязь Беневентский, герцог Монтебелло, г-жа Тальен, г-жа Висконти, позже — императрица Мария-Луиза с королем Римским и т. д., и т. д.

Гро и Жерико. Ни один из учеников Давида не был более почтительно предан и более послушен своему учителю, чем Антуан-Жан Гро (1771–1835), и ни один, сам того не зная и не желая, не сделал больше для подготовки и объединения восстания, которое должно было свергнуть школу Давида. В то время как Давид, окончив Коронование, отказался от завершения серии заказанных ему четырех больших картин в память современных событий, чтобы остаться верным Истории и высокому стилю, Гро черпал в зрелищах войны, в изображении виденной действительности, свое глубочайшее вдохновение и самое острое наслаждение.

Ведя бродячую жизнь, полную всяких приключений, Гро рано покинул Париж и мастерскую учителя, отправился в Италию и остановился сначала в Генуе; по протекции Давида и Реньо ему посчастливилось быть представленным здесь Жозефине, а через нее Бонапарту, который позволил ему написать с него портрет и вскоре причислил его к своему генеральному штабу в чине поручика, а впоследствии инспектора на смотрах. Таким образом он мог видеть сражения, и какие!

Его душа и дарование загорелись от столкновения с этой живой эпопеей; он вложил в свои картины благоговейный трепет и непосредственное волнение, навеваемые историей, когда переживаешь ее. Он вложил в них также вольность и пылкость кисти, победоносную смелость красок, доказывающих, какое влияние имело на него другое памятное и решающее знакомство, сделанное им в Генуе, — знакомство с Рубенсом.

Таким образом, перед этим горячим и плохо подготовленным юношей, убежденным до тех пор, что Смерть Сократа и Горации — наивысшее выражение истины, природы и искусства, сразу предстали и живая жизнь в ее наиболее трагических проявлениях и лирическое дарование, выше которого-в живописи не существует. Если бы в эту минуту кто-нибудь сказал ему: «Доверься своему пробуждающемуся гению; верь призыву твоего инстинкта и твоего сердца», — нет сомнения, что вместо двух или трех выдающихся произведений, из которых ни одно, пожалуй, не вполне совершенно и которые являются как бы неожиданными среди остальных его работ, творец картин Бонапарт на Арколъском мосту, Чумные в Яффе, Поле битвы при Эйлау оставил бы потомству много других дивных вещей. Молодые художники не ошиблись, когда они в Салоне 1804 года повесили венок на раме картины Чумные в Яффе. В этом генерале с возбужденным и бледным лицом, в обращенных к нему больных с воспаленными глазами и покрытым язвами телом, среди живописной обстановки моря, парусов и трехцветных знамен, они приветствовали зарю нового искусства.

Можно себе представить, что должен был испытать Жерико, когда в Салоне 1808 года он увидел Поле битвы при Эйлау. Ведь еще никто никогда не давал ничего подобного изображению этой бесконечно унылой снежной равнины с двигающимися рядами войск, с зловещими грудами мертвых тел и стонущих раненых; а посреди этих криков, этих человеческих останков, этой резни — вырисовывается во главе своего штаба безучастный, как рок, завоеватель, повелитель, император, с лицом мертвеца, с взглядом, неподвижно направленным на горизонт, обагренный пожаром деревень.

Но Давид не без тревоги следил за своим учеником, вступившим на такую дорогу и посвящающим свои способности «пустячным сюжетам, картинам на случай», которые сам Давид считал несовместимыми с достоинством высшего искусства. Можно сказать без преувеличения, что он донимал Гро советами и выговорами; его письма переполнены ими: «Бессмертие считает наши годы; не навлекайте на себя его упреков; производите великие творения, чтобы занять подобающее вам место». В другой раз он пишет: «Потомство требует от вас прекрасных исторических партий из жизни древнего мира…» И опять: «Время идет, и мы стареем; скорей, скорей, мой друг, перелистайте вашего Плутарха и выберите сюжет, известный всем!»

Гро боготворил своего учителя; он верил в него больше, чем в собственный гений; он упрекал себя, как за измену, за все, что он делал, не спросив его мнения; критика Давида вызывала в нем постоянные угрызения совести. А когда в 1810 году молодой критик с довольно блестящим будущим, Гизо, признавая, что «манера Гро, быть может, лучше всякой другой пригодна для сюжетов национальных», все же упрекал его в том, что он открыл дорогу школе, которая, «приучившись передавать действительность без примеси красоты как необходимого условия, легко впадает в безобразные крайности», то Гро опускал голову, брался снова за Плутарха и за мифологию древних, испытывал прилив смирения и, по присущей ему искренности, раскаивался. Он верен себе лишь в нескольких портретах и картинах из современной жизни. Бонапарт на Аркольском мосту[104] великолепен по страстности; маленький портрет первого консула на лошади, где бледное лицо выделяется на фоне черной шляпы и темного воротника, превосходен по тону и трагичности впечатления; портрет генерал-лейтенанта графа Фурнье Саловез, напыщенного до крайности, представляет собою тем не менее вещь, сильную по живописи, и вместе с тем любопытный документ. В портрете генерала Лассаля также чувствуется героический размах; но нередко у Гро заметна театральная напыщенность, как, например, в портретах Жерома Бонапарта, короля Вестфалии, маршала Дюрока, Дарю и пр.

Еще при жизни Гро смерть поразила в расцвете молодости Жерико (Г.-Л.-А. Теодор, 1791–1824), которого он мог бы признать своим духовным сыном. Казалось бы, что, наблюдая развитие этого молодого человека, он должен был уразуметь и постичь, наконец, собственную душу, снова уверовать в себя. То, что Гро испытал сам, ту потребность жизни и героического движения, которая волновала его, обнаруживал и этот новичок в произведениях, полных огня. Он говорил своим особым языком, что школьные академии ему уже недостаточны, что у него в душе сидит нечто, требующее удовлетворения, какой-то голод, нуждающийся в пище, которого не понять никогда Клитемнестрам, Ипполитам и Андромахам его учителя Герэна; он видел в природе и жизни больше красоты, нежели в римских барельефах; сам Аполлон Бельведерский не представлялся ему совершеннейшим идеалом, а когда он делал свои смелые наброски карандашом негров и негритянок, он меньше всего думал о том, как бы «подвести их под профиль Антиноя».

Странная ирония собрала в мастерской рассудительного и холодного Герэна нескольких молодых людей, которым суждено было принять наиболее деятельное участие в романтическом движении: Делакруа, Жерико, Шеффера и др. Правда, Жерико по отношению к Давиду еще не бунтовщик, но он — отщепенец: в первых же своих картинах он показывает свои стремления, показывает, что его путь не ведет в классический храм. Не в мастерской Герэна научился он такому широкому, прочувствованному рисунку, такому страстному чувству живой природы, такой любви к телу в действии, к прекрасным формам в движении. Он создал себя сам; он смело берется за современную действительность; он упивается с горячим увлечением ее красотами и драматизмом. С Салона 1812 года он приобретает известность и успех, но так как его роль и влияние особенно усиливаются при Реставрации, то мы вернемся к нему, когда перейдем к этому времени[105].

П. П. Прюдон. Хотя Прюдон и стоял совершенно особняком между своими современниками — живописцами и художниками, но он, по видимому, пользовался благосклонностью Наполеона. По случаю коронации и позже, при заключении Тильзитского мира, ему поручается выработка плана декоративных работ; он пишет по заказу Свидание императора с Францем II после битвы при Аустерлице; при бракосочетании императора с Марией-Луизой он заведует декоративной стороной празднеств, которые даются городом Парижем; он составляет рисунок и руководит работами по исполнению туалета, который городское управление собирается поднести новой императрице, и он же пишет в честь этой свадьбы аллегорическую картину, эскиз к которой представляет собоо чудесную вещь. Он же дает рисунок колыбели для короля Римского, с которого позднее написал несколько портретов. Все свойства его большого художественного дарования нашли себе естественное приложение в этих специальных работах, и между всеми мастерами декоративного искусства Прюдон доныне остался первым по очарованию, по тонкости, оригинальности и изобретательности, по силе, сочетающейся с грацией. В довершение всего ему пришлось еще обучать рисованию Марию-Луизу. Впрочем, эта должность была для него мало интересна и даже унизительна вследствие апатичности его ученицы. Она выходила к уроку, зевая: «Господин Прюдон, мне хочется спать». — «Ну что ж, ваше величество, спите». И назначенный для урока час он проводил, прохаживаясь взад и вперед в придворном костюме перед своей дремлющей царственной ученицей.

Некоторые из наилучших его картин относятся к промежутку от 1808 до 1814 года, наиболее для него плодотворному: Божеская справедливость ц возмездие преследуют преступление (1807), Похищение Психеи амурами (1808), Венера и Адонис (1814), Качающийся Зефир (1814). Уже неоднократно было рассказано, как друг его Фрошо, сенский префект, подал ему мысль о картине Божеская справедливость, первые наброски которой относятся к 1804 году и которая была предназначена для зала уголовного суда во Дворце правосудия. Сначала он сделал два прекрасных эскиза ее, на которых мстящая Немезида влечет или, скорее, толкает преступника к судилищу, где заседает невозмутимая Фемида. В картине он иначе разрешил задачу, о чем рассказал сам. Присущие ему оригинальность и сила драматизма чувствуются в ней еще и теперь, композиция сохранила всю свою красоту и величие; но полутона, потемнев, исчезли, очертания затуманились, издщество форм пропало.

Картина Похищения Психеи лучше устояла перед разрушительным действием времени. Никогда Прюдон не касался более легкой и нежной кистью тел, вылепленных из неземной глины. Нет слов, чтобы выразить безмолвную прелесть этого ровного и медленного полета через струящийся воздух, непринужденность этого прекрасного, мягко округлого тела, полноту его роскошных и девственных форм, очарование лица, обрамленного закинутой рукой, подернутого чудным прозрачным полутоном, наполовину скрывающим красоту лица и окутывающим всю ее тайной.

Качающийся Зефир (Салон 1814 г.) не менее прекрасен. Именно в этих произведениях, проникнутых слегка элегической прелестью и сладострастной нежностью, надо изучать глубоко своеобразное дарование Прюдона. Именно они, вместе с его рисунками и несколькими эскизами, каковы Пробуждение, Амур и Невинность, Первый поцелуй Амура, представляют собой лучшее, что было сделано его кистью, карандашом и сердцем.

Успение (1816), заказанное для тюльрийской часовни, много ниже этих прекрасных произведений; его последняя работа Христос на кресте почернела и, несмотря на несомненные красоты, обнаруживает уже утрировку манеры и злоупотребление приемами.

На высоте своих лучших вещей он остается еще в рисунках последних лет своей жизни, сделанных отчасти в сотрудничестве с m-lle Майер: Амур соблазняет Невинность, удовольствие увлекает ее, раскаяние преследует ее, Невинность предпочитает Амура богатству, Чтение и т. д.

Написанные им после смерти его подруги Несчастное семейство, Христос на кресте, прекрасный рисунок Крестная ноша, гризайлем исполненный набросок Освобожденная душа ясно свидетельствуют о том, какие мысли жили в его исстрадавшейся душе. Он умер 10 февраля 1823 года, «счастливый мыслью о соединении с этим ангелом доброты, этой подругой, чье одобрение было так сладко его душе» и любовь которой была ему в жизни, для его ясаждущей нежности натуры, помощью, пристанищем и вдохновением.

Прюдон умер весь. Он был среди своих современников единственным, необъясненным и чудесным явлением. То, что сделало его великим художником, не передается; он не оставил учеников. Единственная его ученица, талант которой был рожден любовью, Майер, сошла в могилу раньше его. Ему еще довелось увидеть первую выставку работ Эжена Делакруа.

Первые шаги Ж.-Д. Энгра. Имя Ж.-Д. Энгра в это время было еще мало известно, между тем в момент крушения Империи ему было уже тридцать пять лет; он выставлял свои ра-'боты с 1806 года. Его, конечно, знали; но в официальных кругах он еще не был знаменитостью, и, хотя приближалось время, когда его известность должна была быстро возрасти и двери Института открыться перед ним, наиболее авторитетные представители школы Давида или ее пережитков еще не отказались от прежней недоверчивости, которую он возбудил в них своими первыми работами.

В самом деле, теперь слишком часто забывают, что теоретики ортодоксальной эстетики видели в Энгре человека эксцентричного и даже еретика; самый снисходительный и один из самых «умных», Бутар, упрекал его лишь за «странные выходки» и за «чрезмерное желание снова, ввести в моду старинные приемы живописи»; но даже в «этих заблуждениях» он признавал за ним по крайней мере «действительный талант». Автор Французского Павзания (Салон 1806 г.) был строже: «А в другом роде, настолько же скверном, насколько готическом, г. Энгр стремится не к чему иному, как к возвращению искусства вспять на четыре столетия: он хочет вернуть нас «к детству искусства», воскресить манеру Яна из Брюгге!» Не лучше были отзывы и о работах, выставленных им в Салонах 1814 и 1819 годов: Ландон, Кератри, Журиаль де Пари и даже сам Бутар со все более грозной строгостью критиковали его за его упрямство: Анжелика и Роже «возвращают нас к детству искусства» (они упрямо повторяли это слово); это было лишь «необъяснимое чудачество», подобное «иным современным стихотворениям, стиль которых, скорее глупый, чем наивный, свидетельствует о стремлении подражать тону и языку наших старых поэтов». Бутар, разозлившись, поднимал насмех с беспощадной иронией «манию» искать вдохновение «у божественного Мазаччио, у несравненного Гирландайо» и т. д. Не было сомнения: Энгр являлся уцелевшим последователем ненавистной секты примитивов, бородачей, мыслителей, которые одно время пытались поднять бунт в самой мастерской Давида и учение которых было нами изложено выше.

Был ли Энгр непосредственно причастен к этому движению и состоял ли он в числе приверженцев Мориса Гюэ? Ничто не дает права этого утверждать; но достаточно взглянуть на его произведения, на превосходные работы его молодости, на все картины и особенно на рисунки 1805, 1806 и следующих лет, чтобы понять, каким образом молодой художник заслужил эпитеты «готического» и «примитива», которыми правоверные критики хотели его уничтожить; не трудно догадаться, что его идеал красоты и искусства в эту раннюю пору был — заведомо ли или бессознательно — очень далек от идеала Давида и его учеников. О первых годах его самостоятельной творческой деятельности существует много данных. На страницах его дорожного альбома находим заметки, сделанные в Ассизи, в Перуджии, наброски с Филиппо Липпи; он упоминает, что должен провести «по меньшей мере неделю в Сполето», он покупает небольшие картины школы Анже-лико да Фиезоле. У него есть этюды доспехов, которые обладают резкой отчетливостью, изящной сдержанностью и точной очерченностью рисунков Пизанелло… Достаточно взглянуть на Красавицу Зелию в руанском музее, относящуюся к 1808 году, на Наполеона во дворце Инвалидов, той же эпохи, и еще на чудесный рисунок, находящийся теперь в Лувре, Семейство Форестье, к которым надо прибавить Юпитера и Фетиду (1811) в музее города Экса — программную работу, присланную им из Рима, — на его карандашные портреты Тевенена, супругов Шовен (1814), супругов Кавендиш (1816), Ало (1818), г-жи Бернар (1819), на его прекрасный этюд для Роже и Анжелики в коллекции Бонна, на рисунок сепией Франческа да Римини, на любопытный рисунок пером и акварелью, представляющий самого художника спиной (что это за выразительная, коренастая, полная энергии спина!) перед его картиной Ромул, победитель Акрона, со скрипкой, лежащей возле него, — достаточно взглянуть на них, и можно составить себе представление о его манере и воссоздать историю его развития в течение долгих лет одиночества и подчас нужды, которые он прожил в Риме и во Флоренции, вдали от родины, откуда до него доносилось лишь эхо тупоумной критики, прожил погруженный в свою мечту, замкнувшись, в ней от мира и непоколебимый в своей воле.

Конечно, никто не будет утверждать, что человек, передающий природу так страстно, так умело, так упорно, с девственным пылом, образчиком которого остается портрет Красавицы Зелии, остался на уровня школьной «каллиграфии». Сознательно или нет, он перекликался тогда, и уже не как подражатель, а как равный, с мастерами XV века, умевшими так строго и вместе с тем так тонко, так страстно и нервно определять форму и характер, и именно в этом упрекала его официальная критика. Возможно, что сюжет и даже движение Юпитера и Фетиды заимствованы с какого-нибудь античного зеркала или вазы, но в нем чувствуется своего рода личный лиризм и какое-то упоение пластикой в доведенном до последней степени напряжения рисунке этой длинной шеи, этой руки богини, ласкающей и молящей, протянутой к отцу богов. В этом почти насильственном преувеличении чувствуется экстаз и какое-то необыкновенное сладострастие; быть может, никогда больше, чем в этот период, он не выявил с такой ясной и резкой очевидностью, какому идеалу, какой своеобразной грезе он повиновался, грезе, обаяние и власть которой наполняют его жизнь и определяют его творчество.

Ничего более прекрасного Энгру не суждено было создать. Он выразил тут всю сущность своего дарования, все наиболее непосредственное, личное, действительно возвышенное; он примешал сюда потом много теории, рассудочного догматизма и спорных положений, когда последние хранители заветов Давида, испуганные и выбитые из занимаемых ими позиций, разыскали его в Риме и сделали его вождем сопротивления, чтобы дать отпор угрожающим успехам романтизма.

Позднее нам придется досказать эту историю и описать успешную борьбу соименного пейзажа против пейзажа исторического, преданию и заповедям которого императорский Институт взялся вернуть утраченную честь и подчинить учеников школы. В 1815 году все будущие герои новой школы в искусстве, и романтической и натуралистической, уже родились, некоторые даже собрались вступить в борьбу.

II. Искусство вне Франции (1789–1815)

Италия. Иностранные художники в Риме; Канова. Рим во время классической реакции больше, чем в какую-либо другую эпоху, стал международной столицей искусства.

Однако он был скорее центром и всеобщим местом сбора, нежели творческим очагом, так как римская почва была всегда бедна художниками, и кажется, что вечному городу судьбой было предписано вдохновлять чужих детей больше, нежели собственных. Сначала первую роль там играли в XVIII веке немцы: Рафаэль Меягс, Винкельман, позже Карстеяс; их сменили, начиная с Давида, французы. Ни одного художника-итальянца нельзя было бы поставить рядом с ними, если бы не появился Канова (1757–1822). Он был родом из самой северной части полуострова, из Поссаньо (провинция Тревизо), где его семье, искони жившей в том крае, принадлежала одна из наиболее ценных местных каменоломен. В 1779 году, после долгого пребывания в Венеции, он прибыл в Рим, где тогда, при папе Бенедикте XIV, ученые, археологи и гуманисты были в большой чести. Его Тезей, побеждающий Минотавра, вслед за которым вскоре появилась другая скульптура, совершенно иного настроения, Амур и Психея, обратили на него внимание, и его тотчас стали заваливать заказами, которые он исполнял с поразительной легкостью. Мавзолей папы Климента XIV в церкви святых апостолов, особенно же мавзолей Климента XIII в соборе св. Петра в Риме довели его славу до апогея. Присматриваясь к этим двум памятникам, с их аллегорическими фигурами, стоящими или коленопреклоненными около саркофага, над которым возвышается статуя прославляемого покойника, убеждаешься, что они точно следуют традиции знаменитых театрально-пышных надгробных памятников XVII и XVIII веков. Разница или, если угодно, новшество состоит в манере исполнения, в линиях драпировок и способе передачи форм. Это похоже на программу Бернини, выполненную искусным мастером, но остепенившимся, раскаявшимся и охлажденным. Вместо того чтобы подчеркнуть напыщенность и театральность замысла необузданной пышностью стиля и развевающимися в беспорядке драпировками, Канова, почтительно преклоняясь перед «античной» дисциплиной, вносит в линии спокойствие, приглаживает и даже при нужде как бы «крахмалит» падающие складки одежд, пеплумов и тог, так что вещь производит впечатление какой-то сдержанной декламации.

Случайно при изготовлении памятников обоих пап он должен был принимать в расчет дверь для внутреннего сообщения, на опорах и перемычках которой должен был располагаться памятник Кажется, как будто это случайное обстоятельство навело его на самую прекрасную и оригинальную мысль. Венецианцы просили его соорудить Тициану, могила которого отмечалась тогда еще только простой плитой в славной церкви Фрари, надгробный мавзолей, куда предполагалось торжественно перенести останки великого художника. По этому случаю Канова создал проект, действительно новый и поражающий. На этот раз он принял дверь, которая была ему навязана условиями места, в памятниках обоих пап в Риме за самый центр и как бы за основу своего нового произведения. Он раскрыл настежь у подножия огромной пирамиды обе половинки мрачной двери, ведущей в гробницу, и с обеих сторон ее разместил вереницу траурных фигур, медленно движущихся и задрапированных в длинные одежды; между фигурами лежит один из тех символических львов, которыми так восхищались на мавзолее Климента XIII.

Политические события, падение венецианского правительства, не позволили Канове осуществить этот проект; но, получив заказ на памятник эрцгерцогини Христины в Вене, он вернулся к той же мысли, несколько видоизменив ее в частностях. Он отправился в Вену, чтобы лично руководить установкой всех фигур и сделать на месте последние поправки. Оттуда он вернулся, осыпанный почестями герцогом Альбрехтом; отныне его слава и влияние приобрели во всей Европе неоспоримое господство. Ему было заказано множество монументальных гробниц, как то: проект памятника Нельсону, мавзолей принца Оранского, маркизы Сент-Круа, кавалера Тренто, графа Сузы, адмирала Эмо; он работал в Венеции, Лиссабоне, Милане, Виченце, Падуе, равно как и в Риме, где он изваял статую Пия VI, коленопреклоненного перед входом в усыпальницу апостола Петра. Все эти работы не насыщали его жажды деятельности. В промежутках он производил иконографические и мифологические статуи, которым в продолжение полувека подражала вся европейская скульптура; таковы его Амур и Психея, Геба, Геркулес и Лише, Терпсихора, Три Грации, Танцовщицы, Венера и Адонис, Дамоксен и Кревгас, Тезей и Кентавр, Аякс и Гектор, Персей, Кающаяся Магдалина и т. д. и т. д.; какова бы ни была виртуозность таланта и, пожалуй, изобретательность вымысла, их изящество слишком приторно, и стиль слишком условен. Если бы Канова не был так опутан эстетическими понятиями своего времени, его внутренний чувственный и выразительный дар, наверное, свободнее развился бы и убедительнее выявился в его произведениях; как бы то ни было, академическое ваяние не смогло дать ни более крупного таланта, ни более знаменитого образца.

После сражения при Ватерлоо Канова снова приехал в Париж (куда Наполеон два раза призывал его и где старался удержать), чтобы потребовать обратно от имени папы художественные сокровища, которые победитель Италии в свое время сосредоточил в Лувре. Он был снова осыпан почестями, сделан маркизом Искии; но он не позабыл своей родной деревни и захотел посвятить ей храм, который был бы его последним и лучшим творением. Смерть похитила его на пороге задуманного им творения.

Германия и северные государства. «Назареи». Известно, какую роль сыграли немецкие археологи во главе с Винкельманом в той попытке классического возрождения, которая увлекла в «страну красоты» Карстенса, а за ним и Бонавентуру Генелли (1798–1868), которого Гейзе назвал «последним кентавром». Несмотря на всю страстность и на весь искренний пыл, вложенные в произведения этих молодых людей, их усилия остались тщетными, и их влияние на родное искусство оказалось отрицательным. Присматриваясь к ним ближе и вникая в их признания, на которые они не скупились, мы увидели бы, что в сущности они стремились тревожной душой к воплощению той безмятежной красоты, мечта о которой их неотступно преследовала, и что в своем желании создать себе в идеальном мире убежище от угнетающей их действительности они поистине являлись духовными братьями будущих романтиков, которых они предвозвещают, и тех «назареев», которые образуют отдельную от них группу. Немецкий классицизм в конце концов бесповоротно застыл в бездушных школьных формулах. В своем благородном, страстном увлечении Карстенс остался одиноким; правда, «Друзья искусства» в Веймаре попробовали было под покровительством Гёте и при деятельном участии Г.-Г. Майера в Цюрихе дать новый толчок изучению древности и, предлагая художникам поэмы Гомера как живой источник вдохновения, надеялись вызвать путем устройства конкурсов (1790–1805) появление новых произведений. Однако эти старания не привели к большим результатам. Со свойственной немцу «легкой» иронией Кох говорит, что эта педагогика порождала теперь уже только «плоды, хотя и сладкие, но без остроты и без силы, мертворожденные детища евнухов, зачатые в состоянии тупого сомнамбулизма». Политические условия становились к тому же все более и более неблагоприятными. Война поглощала все силы и все внимание государственной власти. Обеднение казны и частных лиц все меньше позволяло рассчитывать на поощрение со стороны любителей и на поддержку со стороны государства; наконец, не существовало никакого обмена мыслей, никакого общения между художниками и публикой. Слова Шиллера были приложимы и к тогдашним молодым живописцам: «Нам надо забыть сбой век, если мы хотим работать согласно с нашими внутренними убеждениями». Художники работали для немногих друзей и для самих себя, и их произведения оставались совершенно неизвестны современникам.

Настало время, когда пламенные и смутные искания современной души направили ее к другим источникам. На пасху 1793 года Вакенродер и Тик предприняли путешествие по Германии с целью новых открытий; они бродят по церквам и кладбищам, предаются мечтам у гробниц Альбрехта Дюрера и Петера Фишера, и во вновь обретенном искусстве старого Нюрнберга они предчувствуют и видят «кишащую жизнью школу» (lebendig wimmelnde Schule), в которой должно обновиться одряхлевшее искусство их родины. Немного времени спустя Вальраф собирает произведения старой кельнской школы и готовит доказательства и примеры для романтизма, который он предвозвещает. Сердечные излияния любящего искусство монаха (Hersensergiessungen eines kunst-liebenden Klosterbruders), изданные Вакенродером в 1797 году, вскоре становятся настольной книгой многих молодых художников.

Однако лучшие художники Германии вначале обратились не к национальному источнику; новые паломники направляют сбои стопы все в тот же священный город, в Рим. Они не ищут здесь, подобно классикам, следов древнего искусства и не хотят оживлять умирающую религию олимпийских богов; они идут в христианский Рим, в Рим катакомб и монастырей, за тайным, задушевным советом и благогоЕейным вдохновением. В 1810 году в заброшенных стенах монастыря Сан-Изидоро на Монте-Пинчио осноеили союз четверо молодых людей, исключенных из Венской академии за художественную ересь. То были Фридрих Овербек (1789–1869), Франц Пфорр, Людвиг Фогель и Геттингер. К их союзу для беседы и работы примкнули Ескоре и другие, из которых самым крупным был Петр Корнелиус. Жизнь этих молодых людей, отличавшаяся монастырским воздержанием и регулярностью, протекала в посещениях соборов и церквей и в индивидуальной работе; но сердца их затрепетали, когда они, путешествуя по Тоскане, узнали Дуччио из Сиенны, фра Анжелико да Фиезоле и Беноццо Гоцолли. В сьоем чистосердечном увлечении они полагали, что нашли своих настоящих учителей, хотя и БОЕсе не понимали их уроков. Их товарищи дали им в насмешку кличку «назареев» (слово «прерафаэлиты» еще не было выдумано). По крайней мере один из них, Корнелиус Бернулея из своего путешествия с широкими замыслами. Тогда как «пазареи> всецело посвящали себя тому христианскому искусству, которое открылось их неподготовленному взору в итальянской живописи эпохи кватроченто, его мечтой стало «создать заново немецкое искусство и направить его к цели, достойной новой эпохи и духа народа, а как безошибочное средства к этому — возродить фресковую живопись в том виде, как она существовала в Италии от Ееликого Джотто до божественного Рафаэля». Он задумал воспроизвести в этой монументальной, эпической и символической форме Есе легендарные предания народного прошлого, начиная с Нибелунгов. «У нас голова полна поэзии, а мы ничего не можем сделать», — воскликнул он с отчаянием, и в самом деле его живопись была далеко ниже его поэзии… Но те художники — архитекторы, живописцы и скульпторы, талант которых только еще складывался в это Бремя, — развернули свои силы преимущественно в следующем периоде. Корнелиус дожил до 1867 года, Шинкель — до 1844 года, Лео Кленце — да 1864 года, Христиан Раух — до 1857 года; об их произведениях уместнее будет сказать в следующем отделе.

Хотя в северных государствах насаждение южного классицизма и запоздало, но оно носило не менее общий характер. Археологи, ученые, а за ними художники старались добросовестным и упорным размышлением усбоить формы и дух, противоречащие Беем преданиям их племени. И Дания, в которой скульптор Видевельт, друг, корреспондент и ученик Винкельмана, привил убеждения своего учителя, приветствовала с патриотическим восторгом в лице Вертеля Торвальдсена (1770–1844) великого ваятеля, которого между тем весьма трудно было бы назвать «национальным». Первым руководителем и наставником Вертеля ТорБальдсена был живописец Абильдгард (1741–1809), имевший на датских художников большое влияние и написавший много картин из Бсеобщей истории в безличном и холодном стиле, которые нашли себе продолжателей в школе Корнелиуса. Несмотря на все награды, полученные им в Академии искусств в Копенгагене, Торвальдсен считал моментом своего вступления на художественное поприще день своего прибытия в Рим. «Я родился, — пишет он, — 8 марта 1797 года; до тех пор я не существовал». Рим стал его настоящей родиной. Он провел.

в нем большую часть своей жизни и приезжал в отечество лишь на короткие сроки. В Риме он выполнил свои главные работы; важнейшие из них, относящиеся ко времени посйе 1815 года, мы перечислим и рассмотрим на своем месте, в одном из следующих томов.

Швед И.-Т. Сергель (1736–1813) и его ученик И.-Н. Бистром (1783–1846) были его верными последователями.

Англия. Английский академизм. Портретисты и пейзажисты. Англия тоже думала, что обрела в Джоне Флаксмане (1755–1828) великого скульптора, на что, впрочем, ее прошлое не давало ей права надеяться. Флаксман, как и Торвальдсен, был довольно искусственным продуктом той интенсивной археологической культуры, которая стремилась тогда подчинить себе живое искусство, так же как и науку. Восстановление щита Ахиллеса согласно тексту Илиады привело в восторг английских знатоков классического мира; теперь оно представляет собой лишь документ из истории бесполезного академизма. Надгробный памятник лорду Менсфильду в Вестминстере, а также жене сэра Фрэнсиса Беринга и адмиралам Гоу и Нельсону в соборе св. Павла в Лондоне — холодные и надуманные произведения. Как рисовальщик тоже Флаксман пользуется очень большой известностью. Дав серию иллюстраций к Гомеру и Эсхилу, он затем посвятил себя Данте, а в последние годы своей жизни — исключительно религиозным сюжетам.

Подобно скульптуре, «историческая живопись» не могла найти себе в Англии благоприятной почвы. Классическое «нашествие» здесь в сущности лишь скользнуло по поверхности «островной» живописи. Правда, художники стали ездить в Италию в поисках за «стилем»: Джемс Барри (1771–1806), со своими тщетными и беспокойными притязаниями на величие, может быть признан наиболее ярким представителем этой группы и свидетелем ее конечного бессилия. Действительно, после нескольких попыток изображать древний мир все английские живописцы вернулись к работам на сюжеты из национальной истории и к жанровым картинам, литературное и моральное содержание которых отвечало глубокой потребности их публики. Бенджамин Вест (1738–1820), Джон Опай (1761–1807), Джон-Сингльтон Коплей (1737–1816), родом из Северной Америки и поселившиеся в Англии; Джемс Норткот (1746–1831), Томас Стотгард (1755–1834) и после них в особенности семья Уильки (1781–1841), Мёльреди (1786–1863), В. Коллинз (1788–1849), Р. Лесли (1794–1859) дали Англии тот анекдотический и сентиментальный жанр, который был ей наиболее понятен.

Но английская школа проявила свою большую оригинальность и заслужила действительную славу в области портрета и пейзажа. После Рейнольдса и Гэнсборо национальная традиция продолжалась в лице прелестного, тонкого, неровного и манерного, но часто превосходного Томаса Лауренса (1769–1830), Джорджа Ромни (1734–1802), Генри Рэбёрна (1755–1823); каждый из них на свой лад, изящно или сильно, передавал индивидуальные черты и характерное сходство своих современников. Английский пейзаж, в лице Гэнсборо со славой проложивший путь новейшему искусству, ооога-тился сочными произведениями Г. Морланда, скорее анималиста, чем пейзажиста (1763–1804), особенно же Джона Крома-старшего (Old Crome) (1769–1821), писавшего сильно, искренно и с любовью старые дубы в Норфолькшире, его сына Т. Бернэ Крома (1792–1842) и его ученика Роберта Ледбрука (ум. в 1842 г.). Вскоре очаровательный, хотя и второстепенный, живописец, наполовину француз, Джон Парке Бонингтон (1801–1828) и два больших, очень различных художника — Джон Констебль (1766–1837) и В. Тернер (1755–1851) — показали миру первые образцы живописи на открытом воздухе (плэнэр) — образцы передачи самых неуловимых изменений и самых волшебных превращений света. Но их творчество так тесно связано с самой сущностью современного нам искусства, что ознакомление с ним удобнее отнести к следующему периоду.

Рядом с названными художниками акварелисты тоже основали, в конце XVIII и в первые годы XIX века, школу, которую иногда слишком превозносили, но которая тем не менее и своеобразна и интересна. Общество акварелистов (Water-Colours Society), основанное в 1804 году, сыграло заметную роль в современном искусстве.

Дон-Франсиско Гойа. На испанском искусстве этого периода не стоило бы останавливаться во всеобщей истории, если бы среди шаблонных и незначительных художников, каковы дон-Франсиско Байе-и-Субиас (1734–1795) и дон-Мариано Сальвадор Маэлья (1779–1819), не появился вдруг художник, выдающийся по оригинальности. Дон-Франсиско Гойа-и-Луси-антес (1745–1828), как и все его современники, посетил Рим, но не остался там. Сначала он писал фрески и запрестольные образа в церквах, сочинял рисунки для ковровых фабрик; затем он нашел в реалистическом и вместе с тем фантастическом изображении народной жизни неистощимую пищу для своего таланта, отличительными признаками которого были суровая и насквозь пронизывающая наблюдательность, пристрастие к теплым тонам и движению, обилие и яркость мрачных видений и грез. Аквафортист в нем не уступает живописцу; среди его офортов Капризы, Бой быков, Пословицы, Бедствия войны, Фантастические пейзажи, Пленные и т. д. принадлежат к наиболее индивидуальным и наиболее современным произведениям искусства. Можно сказать, что в лице этого художника романтизм и реализм одновременно вторглись в историю искусства.

III. Музыка

Французская школа. Мы проследили за десятилетний период, с 1789 по 1799 год, так сказать первичную, подготовительную фазу одной из наиболее блестящих эпох в истории французского музыкального искусства[106]. Мы снова встретим знакомые нам имена, по уже ставшие знаменитыми: за первыми, «дебютными» композициями следуют произведения капитальные, и некоторые из них являются шедеврами. Влияние итальянцев не изменило — как это случилось позднее — стиля французских композиторов; наоборот, эти последние наложили свою печать даже на зарубежных собратьев, и можно сказать, что период от 1800 до 1815 года был временем расцвета чисто французской героической музыки.

Впрочем, музыка не есть искусство совершенно независимое: нельзя писать ее историю, не бросив взгляда на искусство в целом и литературу. Достаточно вспомнить имя художника Давида; стоит сравнить с этим великим артистом таких музыкантов той эпохи, как Мегюль, Керубини, Лесюер или Спонтини, чтобы увидеть, сколько аналогий и, так сказать, фамильного сходства между этими различными фигурами. Но литература влияла па французскую музыку еще сильнее, чем живопись. Уже задолго до этого времени вкус публики был направлен в сторону старинной национальной поэзии труверов и трубадуров (les trouveres и les troubadours). В середине XVIII века Лаборд отыскал старинные песни и, как мог, издал их в переводе на современную нотацию; Ренуар напечатал Сказки и фаблио (Les contes et fabliaux), Меоп — Роман Розы (Le Roman de la Rose). Музыканты примкнули к движению, и эти новые тенденции вызвали к жизни шедевр Гретри Ричард Львиное Сердце (Richard Cceur de Lion). Всю первую четверть XIX века французские композиторы культивировали этот трубадурный жанр, в котором есть и смешные стороны, но зато и много привлекательного.

Вместе с тем интерес к древним грекам и римлянам, которым отмечен конец XVIII века, не падал. Вслед за Андре Шенье музыканты были привлечены прелестью поэзии эллинов; существует издание Анакреона, где многие оды в греческом оригинале положены на музыку Мегюлем и Керубини. Лесюер писал, — или думал, что пишет, — пьесы в «гиподорийском» ладе. Позднее эти утонченные вкусы изменились; искусство времен Империи стало более помпезным и велеречивым; перестали быть греками, сделались римлянами. И, как мы увидим, Весталка явилась в музыке лучшей представительницей этого стиля.

Наконец, может быть впервые, французы оглянулись вокруг и серьезно занялись литературой других народов. Был переведен Шекспир. Музыканты читали его, и он трогал их; очень их занял и Гёте, но еще больше, чем эти два великих гения, их захватывал Оссиап. Известна проделка Макферсона[107], известна также репутация, которую сумел создать себе Баур-Лормиан, переведя его поэму на французский язык. Подлинная или поддельная, поэма эта поразила воображение французских композиторов; среди них не было ни одного, который не считал бы себя бардом, извлекающим звуки из ста арф Сельмы в Фингаловой пещере.

Но не одни стихи вдохновляли композиторов; пемало сюжетов дали последним также тогдашние сентиментальные роман и драма, изобилующие мрачными, страшными приключениями: Евфросиния и Конрадин (Euphrosine et Conradin) Мегюля, Элиза (Elisa) Керубини, Пещера (La Caverne) Лесюера — настоящие мелодрамы. Но особенно в моде был нежно-сентиментальный роман Бернардена де Сен-Пьера Поль и Виргиния (Paul et Virginie), и на протяжении десяти лет мы видим не менее трех партитур, вызванных к жизни этим знаменитым произведением.

Но как ни тяготели музыканты к литературе, — что очень характерно для искусства той эпохи, — они оставались всегда музыкантами и как таковые примыкали к традициям мастеров прошлого времени. В области оперы Мегюлю удается воссоздать мужественное вдохновение Глюка и таких его учеников, как Сальери; в более легком жанре комической оперы Гретри и Монсиньи являются родоначальниками школы, которая с Буальдьё и Николо перешла в XIX век и в лице Обера сохранилась почти до наших дней. С другой стороны, для Франции не прошел бесследно пышный расцвет музыки в Германии, выдвинувшей Гайдна и Моцарта. Свадьба Фигаро Моцарта была поставлена на сцене Большой оперы в 1793 году, Волшебная флейта его же (под названием Mysteres d'Isis — Тайны Изиды) — в 1801, наконец, Дон-Жуан — в 1805 году. Симфонии Гайдна неоднократно исполнялись в парижских концертах еще до 1801 года, когда его Сотворение мира впервые исполнено было в Большой опере. Правда, эти прекрасные произведения были переделаны и даже искажены, но все же музыканты слушали их и слушали с пользой.

Вот каковы элементы, из которых слагалась музыка этого периода. К ним, конечно, надо прибавить еще один — и очень важный: самый талант композиторов. Сравнивая других композиторов с Керубини, надо признаться, что их нельзя назвать мастерами письма: их контрапункт слаб, гармония часто искусна, но недостаточно разнообразна, инструментовка тяжела; но мелодическое их чувство порой тонко развито, рисунок фразы благороден и изящен. Драматические акценты у них проникнуты чувством, правдивы и трогательны; они прежде всего искренни в своей музыке, пылко стремясь к правдивому выражению и к Еерной передаче драматической ситуации.

Трагическая опера (La tragedie lyrique). С 1799 года на сцене Большой оперы появляется Мегюль, уже раньше известный по своим блестящим успехам; его Адриан (Adrien) отмечает собою начало новой эпохи. Впрочем, если мы хотим дать оценку тогдашнему французскому оперному творчеству, мы не должны ограничивать поле зрения одним этим театром. Оперные спектакли ставились и на других сценах, кроме Большой оперы, и именно на одной из таких сцен впервые увидело свет гениальнейшее создание этой эпохи Иосиф (1807), и до наших дней сохранивший значение шедевра, характерного для всей эпохи. Именно Иосиф создал Мегюлю славу первоклассного мастера. Вдохновение композитора здесь чисто и благородно, чувства выражены правдиво и глубоко, краски отличаются неслыханной дотоле силой. В Бардах и Весталке, которых мы сейчас коснемся, сильнее выражен элемент эпический, в собственном значении слова; но ничто не может преьзойти величия и мужественной простоты партитуры Иосифа.

Действительно, Барды или Оссиап (1804) Лесюера и Весталка Спонтини являются уже, собственно говоря, двумя великими операми эпохи Империи, печать которой лежит на них. В стиле обоих произведений много широты, помпезности (в наше время это назвали бы декоративным стилем), но в то же время и чего-то декламаторского; это — именно стиль, характерный в эпоху Империи и для живописи, и для поэзии, и для театра. Но на этом сходство и кончается. В Весталке Спонтини (1774–1831) есть страсть, теплота, нежность; но в то же время у него чувствуется чисто итальянская склонность к эффектам звучности и ритма, к бесполезному расширению сцен в ущерб драматическому действию, к многословию, к фразам и шуму вместо музыки. Наоборот, Лесюер (1760–1837) в Бардах сдержан и сжат; и если уж надо отметить его недостаток, то это скорее некоторая сухость, хотя и не лишенная искренности. Лесюер — один из тех композиторов, которые считают, что для достижения необходимого эффекта достаточно и одного удара, лишь бы удар этот был сделан умело. И его удар падает действительно вовремя. Ему также свойственна грация, но это грация мужественная, никогда не впадающая в изнеженность. Его музыка— не Глюк или Моцарт; это — именно Лесюер. В ней меньше трогательности, но больше лиризма, чем у Мегюля; меньше ученого мастерства, чем у Керубини; меньше красноречия, но больше живописности, чем у Спонтини. Всех этих знаменитых своих современников Лесюер превосходит широтою замысла, живостью и смелостью воображения. Кроме того, он еще новатор, как позднее стал новатором его ученик Берлиоз; это — ум любознательный, хотя порой и склонный к преувеличениям, как это доказывают Смерть Адама (La Mort d'Adam — 1802) и Телемак (TeUmaque). Примечания автора к этим сочинениям свидетельствуют о его недостаточно зрелой эрудиции, но всегда отличаются поэтическим полетом мысли. В блестящий период, о котором идет речь, Спонтини и Лесюер занимают исключительное место; это — два лирика эпохи Империи, и если итальянского аьтора римской трагедии Весталка можно назвать последним представителем старой классической школы, то французский композитор, создавший оссиановскую оперу Барды, является, конечно, первым представителем новой школы, первым романтиком.

Мы не станем перечислять всех сочинений, исполненных на сцене Большой оперы с 1800 по 1815 год. Назовем только самые интересные и особенно заслуживающие внимания среди них, таковы: Семирамида и Баядерки (Semiramis — 1802 и Les Bayaderes — 1810) Кателя; Анакреон и Абенсераги (1803 и Abencerages — 1813) Керубини; Триумф Траяна (Le Triomphe de Trajan — 1807) Персюи и Лесюера — опера, одно заглавие которой указывает на ее официальное значение; наконец, имевшая большой успех опера Спонтини Фердинанд Кортес (Fernand Cortez — 1808).

Музыкальные драма и комедия (Le drame et la comedie en musique). Революция оказала огромную услугу музыкантам, провозгласив свободу театра. Правда, Большая опера осталась главной французской оперной сценой, но многочисленные новые театры открывали широкое поле деятельности для композиторов, которым последние энергично воспользовались. Для одного только жанра комической оперы имелось два больших зала: театр Фавара (Pavart) и театр Фейдо (Feydeau), что и вызвало в этой области в высшей степени плодотворную конкуренцию. Доходило даже до того, что два композитора создавали одновременно оперы на один и тот же сюжет; так, Пещера Лесюера ставилась в театре Фавара в то самое время, как одноименная опера Мегюля шла в театре Фейдо. Для истории — это незначительный факт, но неоспоримо, что свобода театра дала могучий толчок французской школе в начале XIX века. Когда Империя позднее уничтожила эту свободу и закрыла множество оперных и иных театров, толчок был уже дан, и действие его нельзя было уничтожить.

Композиторы, дебютировавшие в последнее десятилетие XVIII века, в это время достигают полной зрелости; появляются и новые таланты. Достаточно назвать здесь несколько произведений Мегюля, Керубини и Лесюера этой эпохи. Пещера и Поль и Виргиния Лесюера были уже упомянуты. Кроме Иосифа Мегюля, падо назвать еще его оссиановскую оперу Утал (1806). Композитор этот доказал, что дарование его достаточно тонко и для более легкого жанра. Его опера Сердитый (1801) является истинным шедевром французского духа, хотя и давалась в качестве пародии на итальянский жанр; увертюра к опере Двое слепых из Толедо (Deux aveugles de Tolede — 1806) и поныне слушается с большим удовольствием. Опера Керубини Два дня (Les Deux Journees — 1800), открывшая собою новое столетие, — одно из его лучших произведений. Вследствие явного нерасположения со стороны Наполеона Керубини вскоре почти перестал писать для театра; по зато он обратился к церковной музыке и стал бесспорно одним из лучших французских духовных композиторов.

Вслед за этими тремя крупными музыкантами надо упомянуть еще о школе, жанра менее высокого, но все же выразительного и привлекательного. Во главе этой школы следует поставить Бертона (Анри Монтана). Этого композитора уже знали по его изящпым комическим операм, когда в 1799 году одна за другой были поставлены его Монтапо и Стефания (Montano et Stephanie) и Безумие (Le delire). Безумие— мрачная драма, текст которой заслоняет в высшей степени замечательную музыку. Сюжет Монтапо и Стефании заимствован одновременно из Ариоданта, оперы Мегюля, и т. Много шума из ничего Шекспира. Музыка здесь полна огня, а финал второго акта отличается высокой драматической силой. Алина, царица голкондская (Aline, reine de Golconde — 1803) доказала гибкость таланта Бертона: среди картин Востока мы находим здесь акт с совершенно провансальским колоритом. Опера эта осталась одним из лучших произведений композитора. Следует отметить также, что Вертон был одним из первых французов, стремившихся подражать стилю немцев, в особенности Моцарта.

Прежде чем именем Буальдьё заключить характеристику этого периода (до 1815 года), следует еще назвать Николо Изуара, который по достигнутому им успеху сравнялся со своими наиболее знаменитыми современниками. Николо родился в 1775 году и в 1800–1814 годах пользовался значительным успехом. В 1810 году шла впервые его Сандрильона (Cendrillon), в 1814—Жанно и Колэн (Jeannot et Colin), наконец, Джоконда (Joconde). Как музыкант он слаб, недостаточно гибок; это — трубадур по преимуществу. Но среди его бойких и небрежных импровизаций попадаются почти гениальные по силе вдохновения. Романс из Джоконды и до сих пор пользуется известностью, а ария Жанно и Колэн — одна из наиболее выразительных во французской музыке.

Рядом с Николо надо назвать Рудольфа Крейцера и среди «малых» мастеров — Далейрака. Последний, собственно, преемник Гретри и Монсиньи, но относится также к этой эпохе, ибо в это время были поставлены его лучшие оперы: Адольф и Клара (Adolphe et Clara — 1799), Феликс (Felix — 1799), Дом продается (Maison a tendre — 1800) и Гюлистан (Guli-stan — 1805).

Мы не станем перечислять всех оперных композиторов, которыми восхищались во Франции в начале XIX века. Достаточно упомянуть о Гаво, Делла Мария, а также об иностранцах, которые сумели выдвинуться и во Франции, таковы: итальянец Паэр, из сочинений которого особенно прославились Камилла (Camilla — 1801), а также Регент хора (Maitre de chapelle), — опера, и поныне не сошедшая со сцены; немец Мартини (Шварцендорф), автор благозвучной оперы Услада любви (Plaisir d''amour), Штейбельт, автор некогда знаменитой оперы Ромео и Джульетта (Borneo et Juliette).

Венчает этот блестящий период имя Адриана Буальдьё, одного из тех мастеров французской музыки начала XIX века, которые придали ей больше всего славы. Шедевр Буальдьё Белая дама (La Вате blanche) относится, правда, уя^е к последующей эпохе (1825), но его Багдадский калиф (Califе de Bagdad) шел впервые в 1801 году, Моя тетка Аврора (Ma tante Aurore) — в 1803 году и Жан Парижский (Jean de Paris) — в 1812 году в театре Фейдо; его можно включить поэтому в число великих мастеров эпохи Империи. Конечно, нам придется еще вернуться к этому композитору, являющемуся, так сказать, посредствующим звеном между музыкой XVIII века и комической оперой середины XIX века, но уже теперь мы не можем не отметить в его лице одного из наиболее грациозных, тонких, привлекательных — словом, французских — композиторов той школы, краткую историю которой мы только что набросали.

ГЛАВА XI. СОСТОЯНИЕ НАУК В ЕВРОПЕ. 1789–1814

Реформа научного образования; Политехническая школа; Нормальная школа. В эпоху Революции, наряду с программами политических и социальных реформ был поставлен на очередь и вопрос о реформе в области народного просвещения. Обветшалые учреждения старого режима надо было заменить школами, построенными на демократических началах и более соответствующими потребностям момента. Теоретическая разработка этой проблемы поручена была Национальным собранием и Конвентом особым комитетам народного образования, а позже, по предложению Робеспьера, специальной комиссии по народному образованию. Из всех разработанных ими и некоторыми отдельными лицами планов получил применение план Кондорсе, по идее которого Конвент учредил Политехническую школу для подготовки гражданских и военных инженеров; Нормальную школу для подготовки преподавателей высших наук, получавших вместе с теоретическими сведениями политическое воспитание в республиканском духе; медицинские школы, наконец, Институт, состоявший из трех секций: физико-математической, морально-политической и литературно-художественной, — учреждение, долженствовавшее заменить аристократическую Академию и представлявшее собою нечто вроде «парламента литературной республики», для того чтобы служить целям постоянного общения между представителями науки и искусства.

Реформа преподавания словесных наук, преобладавших во французских университетах, началась лишь в 1808 году. Преподавание точных наук, напротив, было радикально реорганизовано на совершенно новых началах уже в 1795 году. Таким образом, точные науки не только заняли подобающее им место в ряду предметов преподавания во Франции соответственно прогрессу знания и его практическим заслугам, но и самый метод их преподавания претерпел существенное изменение.

Привлечь отборную молодежь к конкурсу перспективой видного положения, не определяя, однако, заранее предстоящей карьеры, ознакомить ее через прославленных ученых с высшими теоретическими знаниями и сделать это в возможно кратчайший срок, — такова была задача новых учреждений, выполненная с успехом. Другие нации, может быть, и не переняли этого принципа коренной централизации наук, но, во всяком случае, они заимствовали у Франции новые методы преподавания, более быстрые и более интенсивные. Равным образом и самое преподавание было ими поручено лицам, наиболее способным двигать науку.

До тех пор ученые, в тесном смысле слова, занимались преподаванием наук лишь тогда, когда это нравилось им. Учреждавшиеся отдельно от университетов академии отводили мало места профессорам; пенсии, которыми пользовались члены академий, по размерам своим вполне удовлетворяли лиц, не имевших личного состояния, но прославивших родину своими учеными трудами. Все это переменилось. Преподавательский персонал получил новую организацию; всякая вновь появлявшаяся знаменитость в конце концов вступала в состав профессоров, и вскоре ученый не профессор сделался исключением.

Невыгодные стороны такой системы в теории очевидны, но на практике они не проявляли себя серьезно до последнего времени. С одной стороны, была необходима реформа прежних методов преподавания, сильно устаревших к концу XVIII века, и революция вскоре дала прекрасные результаты в этом отношении. С другой стороны, революция способствовала деятельной популяризации высших наук в среде, которая умела их воспринять; число научных профессий значительно возросло с тех пор, и таким образом, с точки зрения интересов общества, была возмещена потеря времени, отнимавшегося у знаменитостей обязанностью вести преподавание и производить экзамены.

Система централизации, введенная в Политехнической школе и вслед затем принятая во всех высших учебных заведениях Франции, соответствует известной черте национального духа французов и, так или иначе, вошла в их нравы. Опасность этой системы заключалась не в самой идее централизации, которая безусловно дала наилучшие результаты; ее коренной недостаток обнаружился лишь впоследствии и состоял в том, что система централизации в конце концов должна была породить увлечение специальными подготовительными знаниями среди кандидатов в том возрасте, когда общее образование представляется безусловно необходимым для обеспечения свободного развития еще не определившихся способностей. Нужно отметить, что в отношении Политехнической школы эта специальная подготовка была введена позднее и что в течение долгого времени экзаменаторы судили о лицах, являвшихся на вступительные испытания, не по действительно приобретенным ими знаниям, но по надеждам, которые они подавали.

Отличительная черта Политехнической школы заключалась в том, что область преподавания в ней ограничивалась математикой, физикой и химией. Результатом громадного влияния Политехнической школы явилось резкое разграничение между упомянутыми науками и так называемыми «естественными науками»; это разграничение шло вразрез с течением, господствовавшим в XVIII веке, но почти аналогичным тенденции, обнаружившейся к концу XVI века. Программа Нормальной школы 1795 года, охватывавшая полный цикл наук, сыграла роль блестящего опыта, не давшего, однако, никаких результатов. От реформы 1808 года, основанной на слишком узких принципах, можно было ожидать плодов лишь со временем. Преподавание естественных наук сосредоточилось главным образом в Музее естественно-исторических наук и в медицинских школах.

Чистая математика: Лагранж, Монж, Барно, Гаусс. Лагранж читал лекции в Нормальной школе; затем в течение двух лет он занимал кафедру анализа в Политехнической школе, которую вынужден был оставить ввиду преклонного возраста. Лагранж в широких размерах содействовал успеху реформы своими двумя знаменитыми сочинениями: Теория аналитических функций (Theorie des fonctions analytiques — 1797) и Решение численных уравнений (Resolution des equations numeriques — 1798). Теория, в которой он первый старался дать строгое обоснование методу бесконечно малых и высказывался против применения рядов, сходимость которых не доказана, отмечает наступление новой эры. Если его положения и были забыты, то только в следствие естественного развития понятий о функциях, которые он поставил на высоту, удерживаемую ими и ныне.

Монж (1746–1814), бывший до революции профессором Мезьерской школы военных инженеров, создал начертательную геометрию, заменившую графическими построениями сложные выкладки, применявшиеся до него в фортификации. Ревнивые взаимоотношения между военными школами старого режима воспрепятствовали опубликованию его метода, который был обнародован только в 1795 году в Журнале нормальных школ. Монж припимал самое деятельное участие в организации Политехнической школы, из которой выпустил блестящую плеяду геометров, вскоре приобревших известность. Он сумел также приложить алгебру и анализ к геометрии. Общая теория поверхностей обязана своим успехом его исследованиям о кривизне и открытиям в области интегрирования уравнений с частными диференциалами.

Лазарь Карно (1753–1823), «организатор побед», посвящал свободное от политики время работам по математике. Его Размышления о метафизике исчисления бесконечно малых (Reflexions sur la metaphysique du calcul infinitesimal— 1797) обнаруживают в нем глубокого мыслителя, которого не могут увлечь даже идеи Лагранжа. А его Геометрия положения и Исследование секущих (Geometrie de position — 1803 и Essai sur les transversales — 1806) давно признаются исходным пунктом современной геометрии и дают право причислить его к гениям, сумевшим указать новые пути в науке.

Если прибавить к этим великим именам еще имя Лапласа, к которому мы вскоре вернемся, если перечислить плеяду менее оригинальных ученых, труды которых все же долгое время оставались классическими, как, например, Лежандра (1752–1833) и Лакруа (1765–1843), если принять во внимание, что первые выпуски Политехнической школы уже дали ученых, которые, еще не достигнув вершины своего творчества до 1815 года, выпустили в свет такие прославленные труды, как Трактат по механике (Traite de mecanique — 1803) Пуассона или Элементы статики (Elements de statique) Пу-ансо, — то станет ясным, что первенство Франции в этот период столь же несомненно в математике, как и в военном деле, и что если она заняла первое место и в области чистого знания, то обязана этим также подъему, который революция дала мысли, завоеванной свободе и реформе обучения.

Другие нации не принимали еще участия в этом движении: они сильно отстали. Англия может привести только одно имя — шотландца Айвори (Ivory, 1765–1842), автора важной теоремы о притяжении эллипсоидов (1809), но довольно неудачного критика Лапласа. Только в 1813 году основание Аналитического общества в Кэмбридже Пикоком, Джоном Гершелем и Бэбиджем содействовало в Великобритании введению методов, господствовавших на континенте, замене обозначений Лейбница обозначениями Ньютона, й, таким образом, подготовило в Англии возрождение и высокое развитие математической культуры.

В Германии господствовала тогда так называемая комбинаторная школа, которая развила до крайности некоторые положения Эйлера; она занялась разработкой исчислений, обращая свое внимание на форму, а не на значение выражений, и нередко приходила к неосновательным выводам. Зато эта нация уже имела среди своих математиков перворазрядного гения, влияние которого в то время еще было слабым, но в котором уже следующее поколение с уважением признало главу блестящей немецкой школы.

Карл-Фридрих Гаусс (1777–1855), родившийся в Брауншвейге, сам о себе сказал, что умел считать раньше, чем говорить. Он учился в Гёттингене под руководством довольно посредственного наставника, историка математики Кестнера, сделал важные открытия и в 1801 году обнародовал свои Исследования по арифметике (Disquisitiones arithmetic's). Задача вычисления элементов планеты Цереры, открытой в том же году, заставила его обратиться к астрономии, и в 1809 году он издал Теорию движения небесных тел (Theoria motus corporum cxlestium). Спустя два года Гаусс стал во главе вновь устроенной обсерватории в Гёттингене, где оставался до конца своей долгой жизни. Его упорный отказ от профессуры, мало общительный и порою угрюмый характер долго парализовали его влияние и привели к тому, что учение его распространялось только при помощи его сочинений.

Итак, двадцатипятилетие с 1789 по 1815 год является для чистой математики периодом, историческое значение которого растет по мере его удаления в прошлое. В течение XVIII века были развернуты до конца следствия аналитических концепций Декарта, Ньютона и Лейбница: попытка свести их в одну систему, приспособленную для преподавания, открыла широкий простор новым направлениям, создавшим неожиданный расцвет пауки. Понятия и методы, которые принадлежат XIX веку, уже в то время существовали либо в зачаточном состоянии, либо вполне уже сформировались. Теория функций, теория чисел, новая геометрия и новая механика начали с того времени развиваться и увенчивать уже сооруженное здание.

Система мироздания: Лаплас. Теоретическая астрономия еще не участвовала в этом движении вперед; тем более грандиозный характер приобрело то, что было сделано в этой области. В самом деле, ведь это — методическая сводка и систематическая обработка изысканий, производившихся после Ньютона и стремившихся вывести из одного закона притяжения всю совокупность явлений движения небесных тел. И здесь синтез столь всеобъемлющ, что он господствует над всей наукой XIX века; да и теперь, по истечении столетия, мы еще не отдалились на достаточное расстояние от этого периода, чтобы по достоинству оценить важность тех добавлений к воздвигнутому Лапласом научному монументу, какие за эти сто лет были сделаны.

Сын мелкого фермера, бывший приходящим учеником в военной школе в Бомоне-на-Оже, городе, где он родился, Лаплас прибыл в Париж восемнадцати лет. В Париже автор Небесной механики (Mecanique celeste) благодаря д'Аламберу почти немедленно был назначен профессором военной школы и рядом работ, представленных Академии наук, создал как бы прелюдию к труду, обессмертившему его гений; в то же время вместе с Лавуазье он производил важные изыскания в области физики и физиологии. Академия открыла ему свои двери в 1785 году. Назначенный экзаменатором артиллерийской школы в 1784 году, он снова появился на кафедре в Нормальной школе только в 1795 году, а затем принял на себя управление Палатой мер. К несчастью для своей славы, Лаплас увлекся политикой и показал себя в ней довольно неустойчивым[108]. Вначале пылкий республиканец, он примкнул к Бонапарту, который сразу после 18 брюмера поручил ему на короткое время пост министра внутренних дел, затем назначил его в Сенат и осыпал отличиями. Но если Наполеон сделал Лапласа графом (1806), то Людовик XVIII сделал его маркизом и пэром Франции (1817).

Небесная механика Лапласа состоит из шестнадцати книг в пяти томах. Первые два тома, появившиеся в 1799 году, посвящены изложению общих теорий; два следующих тома (1802 и 1805) заключают в себе приложение этих теорий к небесным телам. Пятый том, вышедший только в 1823–1825 годах, является добавлением, в котором после краткой истории наук автор излагает результаты своих позднейших исследований по вопросам, уже изложенным во второй части сочинения.

Его известное Изложение системы мира (Exposition du systeme du monde — 1796), предварительно изданное общедоступное изложение Небесной механики, отличается большой ясностью и легкостью изложения. Но сильно ошибется тот, кто захочет найти эти же качества при выводе аналитических формул и в выкладках математических работ Лапласа. Выражение «легко видеть» очень часто заменяет собой рассуждения, ход которых трудно восстановить. Этот же недостаток замечается и в Аналитической теории вероятностей (Theorie analytique des probabilites — 1812), капитальном труде Лапласа по чистой математике, примыкающем к его главному сочинению изложением принципов способа наименьших квадратов, положенного в основу критики наблюдений. Замечательно, что у Лапласа туманность изложения прикрывает не ошибки или недостаточную строгость доказательства: она является результатом желания быть кратким.

Излишне подробно здесь касаться результатов, достигнутых лично Лапласом в решении задачи, которою занимались после Ньютона. Главная суть в том, что автор Principia[109] считал мировую систему неустойчивой и признавал необходимость особой силы, чтобы время от времени «приводить ее в порядок»; Лаплас же «не нуждался в такой гипотезе»[110]: он доказал устойчивость вселенной с механической точки зрения. Уже этот один его вывод указывает на важное философское значение его сочинений.

Новые открытия в астрономии. В то время как Альмагест XIX века составился на основании наблюдений, производившихся с древних времен, неожиданные открытия поставили перед математиками новые задачи и требовали методов, которые могли бы оперировать с совершенно новыми и немногочисленными данными. 1 января 1801 года астроном Пиацци, составляя каталог неподвижных звезд, заметил из Палермо новую звезду, за которой он следил до 11 февраля, но не мог решить, планета ли она или комета, так как пройденная ею дуга была слишком мала. Задача, предложенная ученому миру, была решена Гауссом, который указал время и место нового появления звезды, названной Церерой. По его указаниям Церера была найдена 2 января 1802 года бременским любителем, доктором Ольберсом, и таким образом было установлено существование неизвестной древним планеты, находящейся между Марсом и Юпитером и заполнившей пробел в системе звезд, возбуждавший со времени Кеплера интерес астрономов.

Наблюдая за планетой Пиацци, Ольберс случайно открыл еще соседнюю планету, Палладу, элементы которой также были вычислены Гауссом.

Профессор астрономии Гёттингенского университета Гардинг в погоне за такой же счастливой случайностью открыл 1 сентября 1804 года планету Юнону. Гаусс показал, что видимые орбиты этих трех планет пересекаются в одной точке пространства. Этого было достаточно, чтобы явилось предположение, что все эти планеты одного происхождения и что другие осколки первоначальной массы должны в свою очередь проходить через те же узлы. Ольберс занялся разысканием их и 29 марта 1807 года открыл четвертую малую планету, Весту. Но прошло тридцать восемь лет, раньше чем снова увеличилось число известных астероидов, столь значительное в наше время (свыше 480).

Если оставить в стороне эти открытия, то пальму первенства в области астрономических наблюдений все же придется отдать Англии благодаря, главным образом, Вильяму Гершелю. Зато французские ученые, желая возможно точнее определить основание метрической системы, предприняли чрезвычайно важное геодезическое измерение. При помощи новых инструментов, изобретенных Борда, Деламбр (1748–1822) принялся за измерение французского меридиана в связи с английскими триангуляциями, а Мешэн (1744–1805) продолжил линию съемки в Испании до Барселоны и пытался продолжить ее даже до Балеарских островов. После его смерти Академия пригласила Био и Араго, поступивших в главную обсерваторию по выходе из Политехнической школы. Через два года Био вернулся во Францию, а Араго продолжил измерения вплоть до Форментеры. В последний момент вспыхнула война 1808 года, и молодому ученому пришлось пережить опасности странной девятимесячной одиссеи, пока, наконец, Академия получила отчет о его наблюдениях, который он все время носил на теле, под сорочкой.

Благодаря Араго была определена длина дуги седьмой части четверти меридиана с точностью, которой до тех пор не удавалось достигнуть[111]. Стало, таким образом, возможным определить с достаточным приближением сжатие земли у полюсов. Дробь 1/310 оказалась весьма близкой к результату, добытому теоретическим методом Лапласа, основанным на гипотезе строго эллиптической формы меридиана.

В 1798 году английский физик Генри Кавендшп (1731–1810) точно определил другую астрономическую постоянную большой важности — плотность земли, определить которую не могли в течение долгого времени из-за несовершенных методов исследования. Он воспользовался крутильными весами Кулона и поставил опыт качания маленького свинцового шарика перед большим шаром из того же металла; таким способом ему удалось измерить взаимное притяжение двух шаров, размеры, масса и плотность которых ему были известны. Приложив затем закон всемирного тяготения Ньютона, Генри Кавендиш определил среднюю плотность земли в 5,48.

Физика: Гальванп, Вольта. Как мы видели, в течение этого периода чрезвычайно важное открытие в области астрономии сделал итальянец; равным образом и в области физики прославились двое итальянцев, заслуживших благодаря важности своих открытий громкую известность. После продолжительного сна в XVIII веке отечество Галилея, казалось, нашло в себе новую энергию. К сожалению, политические события прервали на время научную работу в Италии.

В 1790 году Гальвани (1737–1798), профессор анатомии Болонского университета, произвел свои знаменитые опыты, о которых сообщил в следующем году в сочинении Об электрических силах мускульного движения (De viribus electricitatis in motu musculari). Он касался металлической пластинкой нервов свежеубитой лягушки, а пластинкой, сделанной из другого металла, ее бедра и, установив таким образом связь между двумя пластинками, замечал конвульсивные сокращения (гальванические сокращения) мускулов.

Опыты были повторены всюду с одинаковым результатом, но относительно объяснения явления мнения расходились. Гальвани полагал, что ему удалось открыть особого рода электричество, которое он назвал животным; следуя тогдашней моде, он приписал действие этого электричества специальному нервному флюиду. Сила, по мнению Гальвани, представляла собой продукт выделения мозга, передавалась по нервам и собиралась в мускульных волокнах, которые он уподоблял лейденским банкам; разряжения электричества при посредстве нервов живого существа и были причиной мускульных движений. Металлическая пластинка в опытах с лягушкой играла роль лишь проводника, обнаруживавшего присутствие скрытого электричества.

Теория Гальвани, от которой в наше время остался лишь технический термин на память о знаменитом итальянском ученом, нашла серьезную поддержку, между прочим, в лице Александра фон Гумбольдта и держалась довольно долго. С другой стороны, сразу объявились ярые противники Гальвани, особенно Вольта (1746–1827), профессор университета в Павии, прославившийся уже в то время изобретением электрофора, электрического конденсатора и эвдиометра, прибора для анализа воздуха.

Вольта доказывал, что животное электричество ничем не отличается от обыкновенного и что оно может зарождаться в организме, но не скопляться. Когда Гальвани отказался присягнуть на верность Цизальпинской республике и впоследствии умер в бедности[112], Вольта обратил внимание на тот факт, что опыт с лягушкой удавался лишь при условии употребления двух различных металлов, и заключил, что простого соприкосновения этих металлов достаточно для возникновения электричества, между тем как до тех пор его получали только при посредстве трения.

Для доказательства своей гипотезы Вольта брал ряд металлических пар пластин и составил в 1801 году так называемый вольтов столб, в котором между каждой парой металлических пластинок находился кружок картона, смоченного водой. При помощи такого прибора Вольта получил ряд электрических разрядов, тем более чувствительных, чем значительнее было число элементов и чем сильнее был раствор солей в воде. Вольта решил, что его теория достаточно обоснована.

Опыты Вольта, подобно опытам Гальвани, были повторены другими учеными. Вольтов столб сделался такой же необходимой принадлежностью каждой лаборатории, как и лейденская банка; ученые, не отдавая себе отчета в истинных причинах зарождения электричества, всячески старались путем более или менее существенных видоизменений опыта добиться наибольших результатов с наименьшим расходом энергии. Лучших результатов раньше чем где-либо удалось достигнуть в Англии.

При помощи электричества, добытого путем трения, известная сила передавалась по проводу, соединявшему тела с электричеством противоположных наименований. Этот процесс был известен давно, но так как приходилось вновь заряжать полюсы, то результат получался мгновенный и резкий. При употреблении вольтова столба напряжение в полюсах было» правда, слабее, но оно постоянно возобновлялось: ток становился беспрерывным, по проводу можно было передать механическую работу, не накопленную заранее путем трения, но постепенно образовывавшуюся при посредстве вольтова столба. Наряду со статическим электричеством возникло электричество динамическое, поразительные приложения которого прославили XIX век.

Опыты Карлейля (Carlisle) и Никольсона вскоре показали, что ток вольтова столба разлагает воду на составные части, причем направляет кислород к одному полюсу, а водород к другому. До тех пор знали только, что электрическая искра производит соединение газов; теперь же при помощи нового прибора стало возможным разлагать тела на их составные части. Таково было первое применение вольтова столба, притом с чисто научной целью. Гемфри Дэви подверг поташ и соду действию вольтова столба из 250 элементов. Ему удалось таким путем разложить эти щелочи и определить входящие в их состав металлы.

В результате дальнейших попыток усовершенствования вольтова столба было признано, что для его функционирования требуется наличность химического воздействия жидкости на один из металлов (например, серной кислоты на цинк). Таким образом, теория Вольта сильно пошатнулась; было естественно предположить, что электричество образовывалось не вследствие соприкосновения двух металлов, а на поверхности, которая подвергалась влиянию жидкости; именно это химическое воздействие производило ток, способный в свою очередь вызвать другое химическое воздействие или произвести простую механическую работу.

Однако эпоха полного торжества этой новой идеи была еще далека; область химических процессов в то время резко отделялась от области механических законов, и лишь постепенно, и притом весьма медленно, исчезли через несколько поколений последние защитники теории Вольта.

Итак, открытие динамического электричества, этого могущественнейшего фактора новейшего прогресса, совершилось в лабораториях, хотя первоначальное его возникновение, повидимому, объясняется простой случайностью, во время, так сказать, кулинарной операции. В результате спора между защитниками различных гипотез, которые в наше время совершенно не выдерживают критики, на практике возник новый прибор, сущность действия которого долгое время оставалась загадочной и который первоначально возбуждал лишь любопытство. Вскоре заметили, что этот прибор имеет большое значение для разрешения вопросов громадной теоретической и практической важности; прошло еще немного времени, и неожиданно открылись новые области применения прибора; наука, таким образом, обратила внимание на практическую сторону нового фактора, услугами которого отныне могло пользоваться человечество, и в то же время вопрос о разрешении теоретического спора, случайно вызвавшего открытие, отодвинулся на задний план.

Французские физики. Первоначально Франция принимала весьма слабое участие в работах по исследованию динамического электричества; тем не менее физика сделала большой шаг вперед, и именно в этой области прежде всего сказался научный метод, созданный реформой преподавания в Политехнической школе.

Франция насчитывает целый ряд выдающихся физиков в эту эпоху; Малюс, Био, Каньяр де Латур[113], Френель, Гой-Люссак, Дюлонг, Араго, Беккерель, Пети, — все эти ученые были воспитанниками Политехнической школы.

Малюс (1776–1812), офицер, служил в инженерных войсках в Египте и там же, в своей палатке, в которой поправлялся после болезни, начал заниматься изучением теории света. Продолжая числиться на службе, он вместе с тем исполнял обязанности экзаменатора в Политехнической школе (1805). В 1807 году Малюс уже опубликовал два важных мемуара; в 1808 году, наблюдая отражение солнца в окнах Люксембургского дворца при помощи двупреломляющей призмы, он заметил, что интенсивность изображения диска, доходя до полного исчезания, разнится в зависимости от угла наклонения отраженного угла. Отсюда он заключил, что отражение сообщает свету особое свойство; это свойство (поляризацию) Малюс объяснил с точки зрения господствовавшей в то время теории истечения и точно определил все законы, которым оно подчиняется. Таким образом, простое наблюдение из окна дома на улице Анфер привело к открытию бесчисленного множества явлений, дотоле абсолютно неизвестных, а между тем в наше время ими постоянно пользуются для определения минералов, горных пород, состава жидкостей и даже газов.

Малюс умер от болезни легких, его открытие довел до конца Араго (1786–1853). Молодой астроном, вернувшись из Испании, сразу сделался членом Института и проявил блестящую деятельность во всех отраслях науки. В 1811 году он занялся проверкой законов Малюса при помощи трубки Рошона[114], имевшейся в обсерватории. Объектив этой трубки был сделан из горного хрусталя. До Араго ни один астроном не подумал направить трубку Рошона на землю, а между тем Араго благодаря этому установил факт, что два изображения, отраженного солнечного диска окрашиваются в дополнительные цвета. Таким образом была открыта хроматическая поляризация.

Био (1774–1862), с 1803 года член Института в качестве геометра и профессор физики в Коллеж де Франс, занял впоследствии кафедру астрономии в Сорбонне. В 1816 году ой сделал капитальное открытие в области физики: он нашел, что некоторые вещества обладают, способностью вращать плоскость поляризации. Этим открытием Био воспользовался для анализа сахарных растворов.

Френель (1788–1827), инженер путей сообщения, преобразовал всю математическую оптику. Он опроверг гипотезу истечения и вернулся к волнообразной теории. Однако лишь в 1815 году, находясь в период Ста дней в опале как роялист, Френель[115] посвятил свои невольные досуги опытам с радужными полосами, получающимися при диффракции; в этой области он не пошел дальше англичанина Томаса Юнга, который успел добиться того же в 1803 году.

Гей-Люссак (1778–1850) и Дюлонг (1785–1828) — оба профессиональные химики. Первый готовился в инженеры путей сообщения, когда Бертолле, возвратившийся из Египта, взял его к себе в лабораторию. Вскоре он сделался репетитором, а потом и профессором химии в Политехнической школе Состояние здоровья не позволило Дюлонгу поступить в артиллерию, и он стал врачом, но главным образом занимался химией. Бертолле и его взял к себе в Аркейльскую лабораторию (1811). Дюлонг открыл хлористый азот, но это ему стоило сначала пальца, а потом и глаза. Около этого же времени он поступил адъюнкт-профессором в Нормальную школу.

Однако в эту эпоху химикам предстоял ряд исследований чисто физического характера. Классификация газов и постепенное увеличение числа их вследствие выделения новых элементов или открытия новых соединений вызывали необходимость изучения их нехимических свойств. Надо было определить плотности газов, коэффициент расширения, теплоемкость. Те же вопросы выдвигались и относительно паров; изучение же плотности паров было тем более важно, что водяной пар уже получил механическое применение. Необходимо было вывести общие законы и по возможности связать физические свойства с химическими.

В 1802 году Гей-Люссак начал с того, что установил практически важный, хотя и не строго точный закон, что расширение газов не зависит от их давления и что коэфициент расширения газов есть величина постоянная. Этот закон Гей-Люссак распространил на пары и впоследствии доказал, что плотность паров одинакова в пустоте и в газообразных смесях. Он изучил также явление охлаждения газов вследствие расширения и посредством опыта с двумя шарами (1807) заложил одну из важнейших экспериментальных основ механической теории теплоты[116].

Проверив на опыте законы капиллярности, теоретически установленные Лапласом, Гей-Люссак в 1804 году совершил два знаменитых полета на воздушном шаре с целью научного исследования атмосферы. В первый раз он и Вио поднялись на высоту только 4000 метров, но во второй раз он один поднялся на высоту 7000 метров.

В 1806 году Гей-Люссак и Гумбольдт произвели многочисленные опыты точного анализа воды и установили простое отношение объемов обоих газов, входящих в ее состав. Дальнейшие опыты были прерваны поездкой в Италию, предпринятой обоими учеными. В Италии Гей-Люссак занимался изучением явлений магнетизма. Лишь в 1808 году, будучи уже два года членом Института, Гей-Люссак решился провозгласить закон, справедливо носящий его имя, — что объемы химического соединения и составных его частей в газообразном состоянии находятся в простом отношении. Так впервые было установлено численное соотношение между физическим свойством тела (плотностью) и химическим. Второй закон этого рода открыли Дюлонг и Пети[117].

Академия наук в 1811 году поставила на конкурс вопрос о теплоемкости газов. В 1813 году Академия присудила награду Ларошу и Берару, изобревшим метод определения коэфициента теплоемкости при постоянном давлении; впрочем, они не добились окончательных результатов; В 1815 году Академия поставила на конкурс вопрос об охлаждении. Дюлонг и Пети сообща занялись ими выполнили капитальную работу. Произведя по заранее намеченной программе ряд опытов при постоянном объеме, они установили закон равенства теплоемкости при равенстве объемов для всех простых газов.

Английские физики и химики: Дальтон и Дэви. Блестящая школа французских физиков могла найти соперников только в Англии.

Благодаря почти непрерывной войне между обоими государствами одни и те же научные вопросы, возникавшие по обе стороны Ла-Манша, разрабатывались самостоятельно с обеих сторон, и первенство в открытиях часто служило предметом споров, хотя независимость исследователей не подлежала сомнению.

Мы уже указали, что Томас Юнг (1773–1829), врач, занимавшийся самыми разнообразными исследованиями, выставил против теории истечения серьезное возражение, доказав, что при известных обстоятельствах два световых интерферирующих луча производят темноту. Это было исходным пунктом работ Френеля, который долгое время не знал о работах Юнга. В то же время Даниэль Брьюстер (Brewster, 1781–1868), изобретатель калейдоскопа (1819), получил результаты, приблизительно совпадавшие с результатами исследований Био и Араго по поляризации.

Существование темного теплового спектра было открыто в 1801 году астрономом Вильямом Гершелем, а невидимый химический спектр (действие на хлористое серебро) был обнаружен Волластоном.

Румфорд (1753–1814) и Лесли (1766–1828) известны своими работами и открытиями в области теплоты, но все эти имена бледнеют перед именами химиков Дальтона (1766–1844) и Дэви (1778–1829). Первый известен как основатель атомной теории, заслуживающей особого изложения.

Мысль о том, что сложное тело должно характеризоваться строго определенными весовыми отношениями составляющих его элементов, кажется столь естественной, что даже непонятно, почему этот вопрос не мог возникнуть раньше. Но если при определенных отношениях в случае двух аналогичных соединений, например, в сернокислом калии и натрии, на одно и то же весовое количество серной кислоты приходятся известные количества калия и натрия, которые могут заместить друг друга, то количества эти эквивалентны, т. е. химически равнозначны. Далее, производя замещения всевозможными способами, нужно заключить, что всякое тело с химической точки зрения определяется относительным весовым количеством, обозначающим его эквивалентность по крайней мере в ряду произведенных замещений.

Однако эти заключения были выведены исключительно опытным путем немецкими химиками Венцелем (Лекции о химическом сродстве — 1777)[118] и Рихтером (Основы стехиометрии, 1792–1794)[119], производившими опыты только с солями. Но принцип постоянных отношений не соответствовал туманным идеям о превращении элементов, господствовавшим так долго в химии: он, казалось, противоречил изменчивым результатам анализов, тогда еще не вполне ясным, а изучение соединений и разложений, видимо, указывало на возможность соединений во всяких пропорциях. Глава французской школы после смерти Лавуазье, Бертолле, долго не признавал закона постоянных отношений во всей его строгости; вместо точного количественного закона он склонен был видеть в соединениях качественные факты, определяемые равновесием между химическим сродством и разными другими естественными силами.

Во всяком случае, о работах Венцеля и Рихтера узнали только тогда, когда Берцелиус обратился к их исходному пункту, для того чтобы противопоставить подвергшейся некоторым сомнениям теории эквивалентности атомистическую теорию. Но главный удар, более сильный, чем все прежние, был нанесен Дальтоном в 1801 году, когда он провозгласил закон кратных отношений.

Если два тела соединяются в разных отношениях, причем вес одного из них принят за величину постоянную, то весовые количества другого тела будут находиться в весьма простом численном отношении. Для Дальтона этого было достаточно, чтобы заключить, что каждое простое тело должно состоять из атомов, имеющих одинаковый вес, характеризующий это тело; сложное же тело состоит из элементарных молекул, каждая из которых заключает небольшое, но строго определенное количество атомов составляющих его простых тел. Таким образом, явилась возможность ввести весьма простые химические обозначения, указывающие количества атомов каждого типа в элементарной молекуле.

Принцип Дальтона, конечно, получил распространение, по принимали его с осторожностью, отчасти ввиду широкой постановки его, отчасти из недоверия к атомистической гипотезе. Даже в Англии вместо термина атомный вес Дэви ограничивался термином пропорциональные числа, а Волластон[120] — эквиваленты. Во Франции Гей-Люссак не решался вывести из своих собственных наблюдений закон[121], устанавливающий, что равные объемы простых газов содержат одинаковое число атомов; он пытался даже защищать воззрения Бертолле. Дальтон со своей стороны сомневался в точности объемных измерений Гей-Люссака[122]. Однако только в этих измерениях атомистическая теория и могла иметь солидную опору для своих численных определений; поэтому триумф Дальтона был преждевременным, и господствующее места осталось за компромиссной теорией, предложенной Берцелиусом.

Гемфри Дэви, работая по фармации при Медицинском институте, на двадцать первом году жизни (1799) создал себе имя, испытывая на себе действие окисла азота (закиси азота), открытого Пристлеем. Румфорд пригласил его профессором химии в Королевский институт, только что учрежденный в Лондоне. Дэви имел там громадный успех и в 1803 году был принят в Королевское общество (Royal Society).

Мы уже указали на главное открытие Дэви — разложение щелочей при помощи электричества и подтверждение того, что они представляют собой соединение металла с кислородом. Спустя долгое время после открытия калия и натрия ему удалось получить кальций, барий, стронций и магний.

Зная, что калий чрезвычайно энергично соединяется с кислородом, он хотел воспользоваться последним для решения задачи, смущавшей всех химиков. Согласно учению Лавуазье каждая кислота содержит кислород; это должно было оказаться справедливым и для кислоты, которую добывали из морской соли, так называемой соляной (хлористо-водородной).

Вместо того чтобы удалить кислород из соляной кислоты, Шееле обработал ее кислородом и получил окрашенный газ. Этот газ, по учению Лавуазье, содержал кислород, и оставалось еще найти простое основание (радикал) кислоты.

Дэви пытался выделить радикал, действуя калием на соляную кислоту. Но в результате опытов (1808) оказалось, что кислота эта вовсе не заключает кислорода, что она представляет собой соединение водорода с газом Шееле.

Следовательно, этот последний нужно было признать простым телом, и Дэви назвал его хлорином, а французские химики — просто хлором.

Когда во Франции стало известно об этих исследованиях, Гей-Люссак вместе со своим товарищем по Политехнической школе Тенаром (1777–1857) занялись такими же изысканиями. Результатом сотрудничества было пятнадцать работ, собранных в 1811 году в один том. Обоим ученым с самого начала удалось добыть калий и натрий чисто химическим путем, разлагая щелочи раскаленным докрасна железом. Они получили эти металлы в достаточном количестве и могли воспользоваться ими для других реакций, а именно, разлагая борную кислоту калием, они открыли и выделили бор. Они выработали метод элементарного анализа органических веществ и (вопреки Бертолле и своему первоначальному убеждению) высказались за то, что хлор — простое тело, т. е. подтвердили мнение Дэви.

В 1813 году Дэви получил специальное поручение посетить Францию по дороге в Италию. Получив приглашение исследовать вещество, недавно добытое из морских водорослей парижским селитроваром Куртуа и изучавшееся химиком Клеман-Дезормом, он заявил, что вещество это — простое тело, химически сходное с хлором, и предложил назвать его иодином. Вскоре Гей-Люссак представил Академии свое заключение в таком же смысле, но употребил название иод. Во всяком случае, это открытие вполне подтвердило теорию английского ученого и оправдало существенное изменение, которое он внес в идеи Лавуазье.

Школа французских химиков. Гей-Люссак продолжал свои исследования, стараясь найти другие тела того же ряда, образующие водородные кислоты. Если ему не удалось*выде-лить фтор, он все-таки определил его как «простой радикал».

В 1816 году, после сложных опытов с синильной кислотой, он открыл циан и доказал, что он химически сходен с хлором и иодом и представляет собой соединение углерода с азотом. Но этим блестящим открытием далеко не закончилась карьера знаменитого ученого: с этого момента он всецело посвятил себя работам по промышленной химии и усовершенствованиям ее методов. Дэви также ушел в разработку практических вопросов: он изобрел свою лампу (1817) и нашел способ предохранять обшивку судов от действия морской воды.

Большое место, отведенное знаменитыми учеными исследованиям по прикладной химии, свидетельствует о том, что новые открытия не только давали возможность решить целый ряд вопросов, к которым раньше не умели даже подойти, но и приводили к созданию многих отраслей промышленности, которые возникали очень быстро, но по недостатку химиков-практиков организовывались полностью гораздо позже и постоянно должны были прибегать к услугам теоретиков, етоявших во главе науки. В то время как физик оставался в своей лаборатории, а механик был озабочен усовершенствованием способов применения пара как двигательной силы (о применении электричества еще нечего было и думать), химик уже искал и находил способы применения реакций, открытых им, и умел пользоваться свойствами вновь полученных тел.

С 1789 года соляную кислоту по указаниям Бертолле стали применять для беления тканей. Если во время революции Лавуазье погиб как бывший генеральный откупщик[123], то его ученики были привлечены к участию в защите отечества, и достигнутые ими успехи все сильнее привлекали их к практическим вопросам. Прекращение морской торговли и континентальная блокада заставили их постараться восполнить недостаток товаров из обеих Индий (приготовление свекловичного сахара и так называемых индийских тканей, т. е. ситцев), и благодаря этому прикладная химия сделала большие успехи. За Фуркруа и Шапталем следуют Воклэны и Тенары и наряду с ними много других работников, которые прославились во всех отраслях.

О теоретическом прогрессе мы уже достаточно сказали. Мы указали позицию, занятую Бертолле; остается еще упомянуть, что его Опыт химической статики (Essai de statique chi-mique — 1803) долго оставался капитальным трудом, что его законы о двойном разложении солей и законы его ученика Дюлонга о реакциях нерастворимых солей и углекислых щелочей послужили исходным пунктом целого ряда исследований высокой важности, которые были предприняты только в наши времена.

За пределами Франции и Англии Германия с трудом освобождалась от «теории флогистона»; в Швеции школа Бергмана и Шееле нашла блестящего преемника в лице Берцелиуса (1779–1848). Пока мы о нем скажем только, что он прославился открытием кремния (1809) и селена (1817), причем держался способа, примененного Гей-Люссаком и Тенаром для разложения борной кислоты.

Естественная история; Кювье. Франция в рассматриваемый период занимала первое место не только в области математики и физики, но и в области естественных наук. В этой сфере она почти не знала соперников.

Монумент, заложенный Бюффоном и законченный Ласе-педом, еще не был отделан[124], когда появились ученые, которым предстояло открыть новые пути в зоологии. В 1794 году Ботанический сад (Jardin des Plantes) был преобразован в Естественно-исторический музей, и тогда же в него вступили Ламарк, Этьенн Жоффруа Септ-Илер и Кювье.

Ламарк (1744–1829) был уже известен своим сочинением Французская флора (Flore francaise — 1778), в котором применил дихотомический метод классификации и благодаря которому попал в Академию. Кроме того, он исполнил ряд поручений научного характера. Его назначили профессором зоологии, и хотя он скоро ослеп, но все же не оставил своих работ, в которых ему помогал Латрейль, изучавший специально историю насекомых и ракообразных. Капитальными трудами Ламарка считаются Философия зоологии и Естествен-пая история беспозвоночных животных (Philosophic zoologique — 1809 и Histoire naturelle des animaux sans vertebres, 1816–1822). Долгое время взгляды Ламарка признавались глубокими, но слишком смелыми; теперь эволюционисты считают Ламарка основателем эволюционного учения.

Жоффруа Сент-Илер (1772–1844) до двадцати одного года занимался исключительно минералогией. Ему удалось спасти своего учителя, аббата Гаюи (Hatiy), благодаря чему он снискал дружбу Добантона и поступил демонстратором в Ботанический сад. Когда Ласепед, несмотря на все настояния €ент-Илера, вышел в отставку, молодого ученого тотчас же назначили профессором зоологии, науки, с которой он не был знаком. Спустя год он сильно заинтересовался записками одного молодого доцента — нормандца, переданными ему общим знакомым. Сразу угадав гений Жоряса Кювье (1769–1832), Сент-Илер выписал его в Париж (1795) и назначил его адъюнктом по кафедре сравнительной анатомии. Кювье-самоучка мог уже в то время считаться выдающимся зоологом, и в Париже все оценили его талант; 30 декабря того же года он был принят в Институт благодаря Ласепеду, хотя и не напечатал ни одного сочинения. Однако он был так же мало подготовлен к преподаванию сравнительной анатомии, которую впоследствии довел до высокого уровня, как Сент-Илер к преподаванию зоологии. Вот два своеобразных примера того, что может сделать научный гений даже в том случае, если обстоятельства направляют его на иные пути, нежели предполагаемое призвание!

Двое молодых ученых, которым на старости лет привелось вступить в знаменитый спор[125], долгое время работали вместе. Но в то время как Жоффруа Сент-Илер последовал за Бонапартом в Египет и потом занялся описанием научных данных, привезенных оттуда, а поэтому все откладывал опубликование основ своей теории, Кювье, используя благоприятные условия, достиг большой известности. Он отличался необыкновенно деятельной натурой и одновременно исполнял самые разнообразные обязанности. В 1803 году Кювье был избран непременным секретарем Академии наук, читал лекции по трем предметам и в то же время выполнял задания по организации новых лицеев и факультетов. Трудно понять, каким образом он привел к благополучному концу обессмертившие его работы и при этом проявил так мало следов поспешности как в композиции, так и при редактировании своих сочинений.

Первые труды (1798) Кювье относятся к классификации животных; в основу ее он положил отличительные признаки органов размножения и питания. Лишь в 1812 году он взял за базис для своей классификации нервную систему; основные идеи Кювье изложены в Животном царстве (Regne animal — 1816); эти идеи господствовали вплоть до новейших открытий эмбриологии.

Составление Лекций по сравнительной анатомии (Leqons d'anatomie сотрагее) относится к 1800–1805 годам. Этот знаменитый труд считается и теперь величайшим плодом творчества Кювье, и» хотя сравнительная анатомия существовала и до Кювье, но он признается ее основателем. Он первый формулировал ее законы и выяснил способы их применения»

Пользуясь законами сравнительной анатомии, Кювье создал палеонтологию, угадал признаки исчезнувших видов животных, от которых остались лишь неполные скелеты. Первые его Исследования о скелетах ископаемых четвероногих (Recherches sur les ossements fossiles des quadrupedesJ опубликованы в 1812 году.

Среди сочинений, изданных до 1816 года, надо отметить еще Историческое обозрение естественных наук с 1789 г. (Rapport historique sur les sciences naturelles r depuis 1789), появившееся в 1810 году, и Похвальные речи (Eloges), произнесенные им в качестве секретаря Академии наук (начиная с 1800 года) и имеющие также большой исторический интерес.

Ботаника в свою очередь не отставала от зоологии. В период 1789–1824 годов Адтуан-Лоран де Жюссьё в целом ряде мемуаров старался усовершенствовать свой метод классификации и описания семейств и видов. Однако его система в отношении естественной группировки семейств далеко не всеми была признана, и, кроме нее, было предложено множество других методов. Первый шаг вперед сделал Огюстэн-Пирам де Кандолль (1778–1841), из Женевы, в своем сочинении Элементарная теория ботаники (Theorie elementaire de la botanique — 1813); он сохранил под другими наименованиями, которые не привились, три крупных подразделения, предложенных Жюссьё: бессеменодольные, односеменодольные и двусеменодольные.

Основание новой отрасли науки положено в сочинении Очерк географии растений (Essai sur la geographic des plantes — 1805), опубликованном Александром фон Гумбольдтом и Бонпланом по возвращении их из путешествия по Америке (1799–1804).

По палеонтологии растений появилось несколько сравнительно мелких очерков, зато труды Кювье, и в особенности его Речь о революциях земного шара (Discours sur les revolutions du globe) в предисловии к Исследованиям (Recherches — 1812), дали новый толчок геологическим изысканиям.

Развивая свои прежние работы в большом Трактате по минералогии (Traite de mineralogie — 1801), Гаюи тем самым окончательно открывал новую эру для минералогии, в основу которой положил кристаллографию. В то же время немецкий ученый Вернер (1750–1817) в Фрейбергском горном училище развивал свои методы, в течение некоторого времени как бы уравновешивавшие идеи Гаюи. Основываясь исключительно на внешних признаках минералов, которые могут быть установлены без посредства каких-либо искусственных приборов, Вернер сумел определить эти признаки с точностью, дотоле неслыханной, и вместе с тем установил принцип методического определения. Он хотел образовать три отрасли науки: ориптогнозию[126] — учение о минералах и искусстве горняка, геогнозию — учение о веществах, входящих в состав земной коры, геогению — теорию образования земного шара. В этой области Вернер придерживался теории водного происхождения пород и считается основателем «нептунизма».

Во Франции и в Англии преобладали идеи Эпох природы (Epoques de la Nature) Вюффона; ученые склонялись в сторону теории, приписывавшей главную роль действию центральной теплоты земного шара — «вулканизма». Теория земли (Theorie de la Terre — 1795) Геттона и дополнения к ней Плейфера (1802) особенно выделяются как попытки объяснить превращение земной коры причинами, аналогичными с теми, какие мы наблюдаем в наше время при землетрясениях и вулканических извержениях. Вместе с тем Геттон и Плейфер не упускали из виду нынешнего состояния сравнительной устойчивости земной коры. Спор между «нептунистами» и «вулканистами» сосредоточился главным образом на вопросе о происхождении базальтовых пород. Видный французский геолог Доломьё (1750–1801), «вулканист», все же признал, что некоторые из этих пород водного происхождения и что только часть их может быть отнесена к вулканическим.

Школа Вернера пала под ударами его блестящих учеников, Александра фон Гумбольдта (1769–1869) и в особенности его друга Леопольда фон Вуха (1774–1853). Последний, начавший в 1798 году с Италии и Оверни свои бесконечные путешествия, быстро отказался от своих первоначальных убеждений, после того как исследовал чисто вулканические области. В Швеции Бух констатировал случаи поднятия почвы без извержения и сделал их исходным пунктом своей теории, которая была им в обобщенном виде сформулирована лишь в 1822 году. С другой стороны, наблюдения Вуха над образованием доломитовых масс в Тироле положили основание учению о метаморфизме, которое дало возможность разрешить большинство вопросов, составлявших предмет спора между «нептунистами» и «вулканистами».

Палеонтологические открытия Кювье заставили ученых обратить главное внимание на другие вопросы. Кювье задался целью определить порядок последовательности различных пластов водного происхождения по их ископаемым. Он разрешил проблему в общих чертах и сумел установить существенное отличие пресноводных отложений от отложений морских. Учение Кювье заключало в себе два недостатка. Последовательные геологические эпохи, по его теории, отделены друг от друга катастрофами, которые совершенно уничтожают фауну предыдущего периода; после катаклизма появляются новые виды. Кювье считал возможным доказать, что последняя крупная и внезапная катастрофа произошла пять или шесть тысяч лет тому назад. Во всяком случае, благодаря категоричности этих утверждений Кювье стало возможным наметить вопросы, из-за которых неизбежно должна была впоследствии возгореться полемика.

Физиология, медицина и хирургия. В области медицины Франция несколько отстала от других наций, но революция и тут произвела переворот. Виша (1771–1802) приехал в Париж из Лиона в 1793 году к хирургу Дезо, который основал при госпитале Hotel-Dieu первую клиническую школу. Дезо поручил Биша редактирование Хирургического журнала (Journal de Chirurgie); после смерти Дезо Виша издал его Хирургические труды (Oeuvres chirurgicales) в 1798–1799 годах. Позднее Виша бросил хирургию и занялся исключительно физиологией. В 1800 году появились Трактат об оболочках и Исследования о жизни и смерти (Traite des membranes и Recherches sur la vie et la mort); в 1801 году издан бессмертный труд Биша Общая анатомия (Anatomie generate) и начало Описательной анатомии (Anatomie descriptive). В 1802 году Биша, истощенный чрезмерной работой, скончался от тифозной горячки; оставшиеся после него документы указывают на то, что он имел в виду охватить весь цикл медицинских наук. По важности открытий Биша в области физиологии можно судить об исследованиях в других отраслях науки, которым помешала его ранняя смерть.

Имя Биша обыкновенно связывается с именами Бордё и Бартеза; действительно, он пошел по их стопам и привез в Париж идеи, почерпнутые в Монпелье. Но Биша своими капитальными трудами показал, как нужно понимать и применять эти идеи; он связал эти идеи с выводами, добытыми путем систематических повторных наблюдений, и, кроме того, выяснил на примере огромное значение Хорошо применяемого — экспериментального метода. Прежде всего Биша устранил вопрос о причинах явлений; в этом и заключается смысл знаменитого его изречения, над которым столько посмеивались: «Жизнь есть совокупность функций, оказывающих сопротивление смерти». Биша не знает и не желает знать, что такое жизнь по существу; но зато он ясно разграничивает жизненные свойства, не поддающиеся объяснению при посредстве уже известных физических законов, выведенных из свойств мертвой природы. Например, расширяемость и сократимость тканей — явления чисто физические, наблюдающиеся и после смерти. Но Биша признает существование органической чувствительности (не воспринимаемой) и животной чувствительности (сознаваемой), которым соответствует сократимость органическая и сократимость животная. Величайшая заслуга Виша заключается в разложении всего животного организма на простые ткани, первичные элементы органов с физиологической точки зрения, обусловливающие своими свойствами их функционирование.

Болезни, по мнению Биша, суть изменения тканей и различаются смотря по тому, какие ткани поражены. Отсюда вывод, что терапевтика должна стремиться привести измененные жизненные свойства к нормальному состоянию. Эти принципы положены в основу работ великих деятелей медицины начала XIX века.

Бруссэ (1772–1838), постоянно находившийся при армии, в 1808 году издал свою Историю хронических воспалений (Histoire des phlegmasies chroniques), а в 1817 году Разбор медицинских доктрин (Ехатеп des doctrines medicates). Эти работы произвели настоящий переворот в терапевтике. Источник всех болезней, по Бруссэ, — воспаление тканей; отсюда возникла так называемая антифлогистическая система лечения, которую, по видимому, и применяли в военном быту времен Империи.

Корвизар (1776–1821), профессор Коллеж де Франс (1797), придворный врач Наполеона, применял методы Биша к изучению болезней сердца. Леннек (1781–1826), изобретатель аускультации и стетоскопа, применил этот метод к грудным болезням.

Один из учителей Биша, Пинель (1745–1826), главный врач Бисетра (1785), потом Сальпетриера[127] (1794), заменил варварское отношение к умалишенным мягкими мерами. Его Философия лечения болезней (Nosographie philosophique — 1798) замечательна тем, что он, опираясь на Кондильяка, хотел внести преобразование в изучение болезней. Чтение этого сочинения Пинеля внушило Виша план его Трактата об оболочках (Traite des membranes).

Кабанис (1757–1808) в своих медицинских сочинениях, и в особенности в Взаимоотношении физической и нравственной сторон человека (Rapports du physique et du moral de Vhomme — 1802), возвращается к идеям XVIII века. У него есть полезные указания относительно искусства наблюдения; Кабанис настаивает также на разделении нервной системы на мозговую и ганглиозную.

Естественно, что крупнейшие хирурги этой эпохи, Перси и Ларрей, находятся при армиях. Тут же на месте они практически обучают помощников; нерешительности нет места; надо знать, что делаешь; общий девиз при этом — быстрота и решимость. Еще Фуркруа в своем докладе об организации фельдшерских школ выразил тенденцию эпохи революции: поменьше читать, побольше наблюдать и много работать практически,

Дезо, как бы созданный для того, чтобы руководить реформой, умер слишком молодым в 1795 году; должность главы школы в Париже была занята лишь позже Дюпюитраном (1777–1835). Последний был руководителем практических занятий по анатомии в Париже на факультете с двадцати четырех лет, в 1812 году занял кафедру хирургии, в 1815 году был назначен старшим хирургом госпиталя Hotel-Dieu. Дюпюитран мало писал, но как профессор он имел огромное значение. Работая без устали, он все свои усилия направлял к одной цели — к точной постановке диагноза. Когда мир восстановил правильные научные сношения между европейскими нациями, имя Дюпюитрана затмило имена хирургов, возглавлявших в других странах новаторское движение, как Скарпа (1747–1832) в Павии и Астлея Купера (1768–1841) в Лондоне.

Общий взгляд на научный прогресс эпохи. Мы попытались набросать штрихи общей картины научного прогресса в эпоху революции, резко отличающегося от науки XVIII века. Этот век являл картину естественного и постепенного развития принципов, провозглашенных Декартом, Ньютоном и Лейбницем. Наоборот, эпоха революции и Первой империи даже с точки зрения строго научной знаменует «поворотный пункт» в истории.

Можно было предугадать великие синтетические системы, созданные Лагранжем и Лапласом; но кто мог предвидеть возврат к геометрии, провозглашенный Монжем, и почему это движение не проявилось ранее? Кто мог догадаться о новых путях, впоследствии открывшихся для науки, о неизведанных областях знания, доставшихся ученым XIX века?

Законы, определяющие развитие знания, лучше всего проявляются в науках, связанных с наблюдением. Подробное, исследование неба рано или поздно должно было привести к открытию малых планет; динамическое электричество могло получить признание лишь после того, как было изучено статическое электричество; поляризация, интерференция не сколько не соответствуют явлениям, непосредственно наблюдаемым в оптике. Законы Дальтона и Гей-Люссака могли быть установлены только после открытий Лавуазье; сравнительная анатомия и палеонтология венчают науку, являются плодом вековых усилий, а вовсе не представляют чего-либо самостоятельно родившегося; то же следует сказать и о трудах Биша.

Но если рассматривать всю совокупность этих открытий на протяжении столь короткого промежутка времени, если подумать о том, насколько они облегчили человечеству проникновение в тайны природы, насколько они оказались плодотворными для недалекого будущего, то по сравнению а предыдущим веком эпоха Революции покажется небывалой жатвой, наступившей после долгих бесплодных трудов. Приобретенный раньше капитал больше чем удвоился, и последующие урожаи были обеспечены.

В то же время выявился новый дух: наука заняла подобающее ей место в ряду предметов преподавания и сделалась впредь независимой. Ученый перестал называть себя философом, как он это делал в XVIII веке; исследование причин уже не так его интересовало; вместо этого он отдается практическому применению своих знаний. Позитивные тенденции выдвигаются на первый план не только в силу законов умственного развития, но потому еще, что это было время борьбы и деятельности, когда утопические мечтания казались не у места.

Научное мышление имело в виду открытие точных законов, могущих проявиться в определенных выводах. Конечно, прошлое не забывалось: старые гипотезы, как, например, гипотеза флюидов, не прекратили своего существования, но новые поколения начали понимать, что эти гипотезы сохраняются только для удобства. Относительная неудача новой атомистической гипотезы Дальтона, которая имела все шансы на, всеобщее признание, есть знамение времени.

По любопытному контрасту с Францией и Англией Германия в эту эпоху создала целый ряд мощных метафизических систем. Вслед за Кантом появились Фихте, Шеллинг и Гегель, но час научного возрождения еще не пробил для Германии.

Борьба между двумя нациями соперницами, Францией и Англией, велась в эту эпоху не только на театре войны, но и в лабораториях. Чисто философское движение развивается без особого блеска, но и оно носит на себе особый отпечаток. Необходимо было найти новую почву, в подражание науке заимствовать у нее аналитический метод для изучения духовной стороны человеческой природы, открыть путем наблюдения законы разума, отказавшись от определения его сущности, происхождения или назначения. Как ни несовершенны попытки в этом направлении, как ни незначительны результаты, все же они заслуживают быть отмеченными. Возникает йсйхология и ищет своих путей.

Одновременно с этим политическая экономия начала привлекать в свои ряды все большее число ученых. В этой области впереди других была Англия. В Гласго вслед за Адамом Смитом (1723–1790) появился Томас Рид (1716–1796), основатель шотландской школы. Преемниками его были в Эдинбурге Дёгалъд-Стюарт (1769–1828), а во Франции — Ройе-Коллар (1763–1846), познакомивший Францию с взглядами Ряда, которые пользовались там сильнейшим влиянием. Главными последователями экономического учения Адама Смита, изложенного им в труде Богатства пародов, были: в Англии — Роберт Мальтус (1764–1834), с его трудом Опыт о народонаселении, вышедшим в 1798 году; во Франции — Жан-Батист Сэ (1767–1832), напечатавший в 1803 году свой Трактат палитической экономии в духе взглядов Адама Смита.

После революционной бури небольшое число лиц, интересовавшихся философией во Франции, образовало группу; это были умеренные либералы, но Наполеону их идеи не понравились. Их прозвище «идеологи», носившее в его понимании презрительный характер, ведет свое начало от термина, выбранного для характеристики духа своих работ Дестютом де Траси (1754–1836), наиболее видным членом группы. Траси — последователь Кондильяка, но группа «идеологов» представляет собою скорее совокупность разных лиц, чем школу. Кабанис примкнул к материалистам, Мэн де Биран (1766–1824) — к спиритуалистам. В период Реставрации возобновилась борьба школ во Франции, отчасти, впрочем, под влиянием германских идей.

ГЛАВА XII. ЭКОНОМИКА ФРАНЦИИ. 1800–1815

I. Сельское хозяйство

Успехи сельского хозяйства. «Никто не может оспаривать успехи сельского хозяйства во Франции за последние тридцать лет, — говорил в 1810 году министр внутренних дел граф де Монталиве, — благосостояние распространяется повсеместно, житель деревни почти всюду стал собственником; ранее он с трудом удовлетворял свои основные потребности, ныне же он пользуется избытком. Искусственные луга, улучшение и увеличение удобрений, изменение севооборотов, введение некоторых масличных растений и разведение мериносов обогатили Францию…» (16 июля 1810 года, публичное заседание Сельскохозяйственного общества).

В этой оценке есть некоторый официальный оптимизм. Однако современные свидетельства в общем подтверждают оценку, хотя и вносят в нее полезные коррективы.

Земледелие. Около 1815 года, по данным графа Шапталя, поверхность Франции составляла 62 миллиона гектаров[128], из них пахотные земли занимали около 23 миллионов гектаров; пастбища — 3,6 миллиона; луга — также 3,5 миллиона; виноградники — около 2 миллионов гектаров; невозделанные земли, пустоши, земли, поросшие вереском, — 3 841 ООО гектаров. Леса занимали 7 миллионов гектаров, из которых 5 миллионов гектаров лесной поросли и около полумиллиона строевого леса принадлежало частным лицам; около 1,5 миллиона гектаров составляли государственные леса.

Продукция зерновых хлебов с 1790 по 1812 год возросла на десять процентов; искусственные луга значительно увеличились за счет бесплодных паровых полей. Это именно та эпоха, когда начинает распространяться учение о севообороте. Шапталь говорил в 1819 году, что это учение сделало большие успехи: «Теперь признано, что земля не требует отдыха и что она может производить без перерыва, при условии, если будет надлежащим образом подготовлена хорошей вспашкой, достаточным количеством удобрений и особенно правильными севооборотами». Однако земледелие освобождалось весьма медленно от старой рутины, при которой сеяли зерновые хлеба, затем овес и оставляли землю под паром на третий год. В Дордони, например, в 1808 году севооборот ограничивается рожью и паром; то же самое делалось в департаменте Верхней Гаронны, за исключением округа Вильфранша и небольшой части округов Тулузы и Мюре, где севооборот был трехлетний и состоял из зерновых хлебов, кукурузы и пара. В департаменте Жер в 1815 году искусственные луга еще не были известны.

Картофель, которым долгое время пренебрегали, входит в более широкое употребление после голодовок 1811 и 1812 годов.

Виноградники заняли обширные пространства земель, прежде остававшиеся неиспользованными. В 1808 году, согласно Шапталю, производство вина составляло 35,5 миллиона гектолитров. Увеличение продукции исчисляется одними на 25 процентов, другими на 50 процентов по сравнению с тем, что было до 1790 года.

Производство растительных масел также значительно увеличилось. Одно обследование, произведенное в 1812 году, установило, что значительное количество этих масел вывозилось, в то время как прежде ежегодно их ввозилось приблизительно на 20 миллионов франков.

Увеличилось разведение льна. Лен занимал 40 000 гектаров в сорока департаментах; продукцию его оценивали в 19 миллионов франков. Около 100 ООО гектаров в 57 департаментах было засеяно коноплей, урожай оценивался в 30 миллионов франков. Отметим открытие нового способа вымачивания, изобретенного амьенским фабрикантом Браллем; этот способ позволял вымачивать очень быстро, хорошо и ровно в любое время года.

Из второстепенных культур мы укажем на хмель в неко* торых департаментах севера; на марену — в Эльзасе, в департаментах Воклюз, Эро, Устьев Роны; на вайду, культура которой, весьма процветавшая в XVI веке, сильно пострадала со времени введения индиго, но снова получила некоторое распространение во время континентальной блокады. Тогда же впервые появляется свекловица. Напомним также о табаке: он культивировался свободно с 1791 по 1798 год, потом, с 1808 года, разведение его было поставлено под надзор государства; во время континентальной блокады на крайнем юге пробовали акклиматизировать хлопок.

Скотоводство. Разведение мериносов дало самые благоприятные результаты[129]. Вес руна удвоился вследствие улучшения пород. Промышленность получила разнообразные сорта шерсти, которые могли служить для производства самых тонких тканей и тканей обыкновенных. Продукция тонкой шерсти исчислялась в 9 миллионов килограммов.

Рогатого скота, быков и коров, насчитывалось в XIII году 6 миллионов. Вывоз этих животных до 1790 года в среднем давал 4,5 миллиона франков; в 1811 и 1812 годах он оценивался приблизительно в 9 миллионов; ввоз в тот же самый период упал с 6 миллионов до 2 миллионов франков. В 1812 году насчитывалось 200 000 быков, 1 700 000 волов, 3 900 000 коров, 850 000 телок, в общем 6 650 000 голов.

Более половины сельскохозяйственных культур возделывал ось в то время при помощи волов.

Считают, что в 1812 году на различных земледельческих работах было занято приблизительно 1 500 000 лошадей. Колебания в импорте и экспорте этих животных вызывались главным образом военными нуждами.

В это время отмечается вывоз молодых мулов в Испанию.

Шелководство. Сбор коконов производился в то время в 12 департаментах. В 1812 году он достигает 5,25 миллиона килограммов, стоимостью около 14 миллионов франков; до 1789 года доход с него оценивался только в 2 миллиона ливров. «От Мулена до Монпелье, — говорит Шапталь, — нет почти местности, где житель не был бы занят какими-либо работами по разведению шелковичных червей, по разматыванию коконов, по трощению шелковой пряжи или по производству того огромного количества разнообразных тканей, которые выходят из наших мастерских».

Законодательство. Некоторые законы или постановления должны быть специально отмечены здесь.

0Закон 9 флореаля XI года (29 апреля 1803 г.) разрешал лесной администрации в течение двадцати пяти лет запрещать всякую расчистку нови, которую захотел бы произвести:' владелец, и обязывал последнего подавать предварительное заявление. Это было дополнение к мерам, которыми старались восполнить ущерб, причиненный государственным лесам бесплановой распашкой, производившейся в течение XVIII века.

Закон 14 флореаля XI года (4 мая 1803 г.) регламентировал чистку каналов и несудоходных рек, так же как и поддержание в порядке плотин. Он имел в виду исправить другое пагубное последствие истребления лесов, которое в горах изменило, к несчастью, режим многих рек и превратило их в стремительные потоки.

Закон 9 вантоза XII года (29 февраля 1804 г.) отменил закон 10 июня 1793 года о разделе общинных имуществ. Упомянем также закон 16 сентября 1807 года об осушении болот, имеющий силу еще и в настоящее время.

II. Промышленность

Развитие промышленности. Период Консульства и Империи был отмечен серьезными успехами в области промышленности. Можно сказать, что в эти пятнадцать лет промышленность наверстала все то, что она потеряла за время революции.

Этому способствовали мероприятия правительства и частная инициатива. «Общество поощрения национальной промышленности», основанное в 1801 году Монжем, Конте, Бертолле и Шапталем, собирало полезные для производства изобретения, распространяло техническое образование и поощряло производство опытов. Правительство не жалело усилий для той же цели; так, была создана показательная ткацкая мастерская в Пасси, где рабочие, отобранные из всех департаментов, учились обращаться с летучим ткацким челноком.

Текстильная промышленность. На первом месте стоит текстильная промышленность. Хлопкопрядение и ткачество занимают в ней значительное место.

В 1812 году число веретен превышает 1 миллион, продукция поднимается приблизительно до 10,5 миллиона килограммов. Механических прядильных фабрик насчитывается более 200, в том числе 60 очень крупных. Имеется 70 000 ткацких станков, 10 500 станков для трикотажка. Торговля хлопчатобумажными изделиями доходила, по видимому, до 190 миллионов франков.

Это совсем новая отрасль промышленности. До революции? механическое прядение было почти неизвестно во Франции. Введение первых прядильных мюлльдженни и ватеров, т. е. станков непрерывного действия, происходит после торгового договора 1786 года. С той поры стали ввозить самые совершенные станки, усовершенствованные затем еще французскими изобретателями — Пуше, Калла, Лафонтеном, Альбе-ром, Вертером. Механическое прядение сделало огромные успехи, и только наиболее тонкие номера пряжи, нужные муслиновым фабрикам в Тараре и Сен-Кантене, еще доставлялись контрабандой.

Ткачество сделало аналогичные успехи. К производству хлопчатобумажных платков, которыми Руан и Монпелье снабжали торговлю до 1789 года более чем на 16 миллионов, прибавилась выработка разных сортов нанки, крепона, канифаса, муслина, перкаля, легкой кисеи, коленкора, гладкого и узорчатого тюля, берлинского трико, плотного трико, чулок ажурных со стрелкой и т. д. В департаментах Эн, Нижней Сены, Соммы и Северном ткут в год более чем 1,6 миллиона кусков нанки.

Успехи в прядении и ткачестве хлопка отразились на прядении шерсти и льна. Шапталь привлек во Францию Дугласа, одного из лучших английских конструкторов, устроил для него завод, и в короткое время французские фабриканты могли приобретать не только станки для прядильного производства, но и все станки, необходимые для многочисленных операций суконного производства. Скоро насчитывалось, сообщает Шапталь, более 300 полных комплектов станков и громадное количество отдельных станков для прядения, ворсования и ткачества. Особенно были важны усовершенствования в выделке тонких сукон и стрижке сукон. Доль и Ришар приспособили к прядению шерсти станки, употреблявшиеся для прядения хлопка. Введение летучего челнока ускорило работу, сберегая силы ткача и экономя рабочие руки при выработке широких тканей.

Тканьем шерсти занималось в то время большое число рабочих. Упразднение цеховых присяжных и регламентации производства дало возможность значительно расширить фабрики в Эльбёфе и Дарнетале. Седан и Лувье стоят на первом месте по производству прекрасных изделий из мериносовой шерсти. Суконщики из департамента Од получают из Корбьера шерсть, которая по тонкости приближается к мериносовой. В 1812 году в Седане работают 18 000 рабочих и 1560 станков, вырабатывая 37 000 кусков сукна; Каркассон имеет 290 станков, 9000 рабочих и производит 12 000 кусков.

Некоторые сорта прежних шерстяных материй исчезли: больше не вырабатывают ратина, прюнели, камлота, коломянки, набойной фланели. Появилась мода на новые сорта. Это — тонкие и блестящие ткани из самой тонкой шерсти, из которой делают шали, покрывала, платья и т. д.; центр производства находится в Реймсе с 6265 станками, приблизительно с 20 000 рабочих и. с продукцией около 1 миллиона кусков материй.

Шапталь считает, что шерстяная промышленность потребляет на 93 миллиона франков сырья местного происхождения или импортного и производит материй, трикотажа, одеял, ковров, матрацов общей стоимостью в 200 миллионов франков.

Развитие хлопчатобумажного производства привело к значительному уменьшению полотняного. До 1790 года Сен-Кантен производил до 100 000 кусков тонкого полотна; Валансьен — 50 000; Камбрэ и Дуэ вместе — 18 000; в общем до 170 000 кусков стоимостью в 7,5 миллиона. Эти полотна были наполовину заменены тонкими хлопчатобумажными тканями. В 1812 году Сен-Кантен в той и другой промышленности имел 40 000 рабочих.

В Дофине — Вуароне, Мансе и Бург-д'Уассане — производство хлопчатобумажных тканей было расширено: в 1789 году там было 3200 станков, 14 000 рабочих, и вырабатывалось 18 000 кусков; в 1812 году в Дофине — уже 3600 станков, 17 000 рабочих, 24 000 кусков. На западе одним из самых главных центров полотняной промышленности остается Лаваль. В Монпелье и Амьене нашли способ окрашивать льняную нитку так же прочно, как и хлопчатобумажную, что дало возможность не вводить в полотняные платки крашеных хлопчатобумажных полос, как это делалось раньше.

Развивается и шелковая промышленность. Жансуль изобретает согревание лоханей паром, многие мастерские вводят у себя станки Вокансона для сучения и трощения шелка, усовершенствованные Табареном; в производство тканей станки Жакара и Жайе вводят «механический набор», который раньше поручался детям или женщинам; новый механизм увеличивает быстроту работы, позволяет умножать комбинации рисовальщика не только в дорогих образцах, но и в дешевых сортах, и открывает, таким образом, лионскому шелковому производству неожиданный сбыт.

Лион, в котором насчитывалось не более 6800 ткачей в 1800 году, имел их до 15 500 перед кризисом 1811 года; число его станков увеличилось с 3500 до 10 700; в нем имелись все виды производства. Ним производит тафту, шелковый трикотаж, смешанные ткани; с 1800 по 1812 год число его станков увеличилось с 1200 приблизительно до 5000, число рабочих — с 3450 до 13 700. Тур с тысячей рабочих занимается производством обивочных материй. Департамент Луары производит почти всю шелколенточную продукцию, в нем 8000 станков и 15 400 рабочих.

Вывоз шелковых изделий дает до 30 миллионов франков.

Позументное производство, модные товары и искусственные цветы являются предметом значительной торговли. Кружева стали обязательной принадлежностью придворного костюма к большой выгоде фабрик Алансона, Брюсселя, Шантильи и Арраса. Шляпное производство занимало 17 ООО рабочих.

Металлургия. Металлургическая промышленность быстро вырастала.

На выставку 1802 года послали свои образцы более 150 заводов; один завод департамента Верхней Марны производил железо на каменном угле и на древесном топливе, по примеру того, как это делалось в Намюре (Бельгия). Франция в 1812 году насчитывала 230 доменных печей, 86 каталонских горнов и 861 кричную печь; цифры 1789 года были: 202 доменные печи, 76 каталонских горнов и 792 кричные печи. Продукция составляла 99 000 тонн чугуна в чушках, что давало 69 000 тонн сортового железа против 61 000 тонн чугуна и 46 000 тонн сортового железа в 1789 году. Чугунное литье увеличилось с 7000 тонн до 11 000.

Это более значительное потребление железа, как и потребление каменного угля, поднявшееся с 250 000 до 929 000 тонн, свидетельствует о некотором росте тяжелой промышленности.

На выставке 1802 года литая сталь появилась одновременно с первыми косами Вишвдллера.

Потребление меди, бронзы и латуни оценивалось в 8 миллионов франков против 7 миллионов 1789 года, а свинца в 3,6 миллиона вместо 2,75 миллиона.

Фарфор. Фарфоровое производство Англии, которому французы подражали в своих мастерских, заменило бывшее фаянсовое; развилось производство белого фарфора.

Химические изделия. Усовершенствовалось изготовление азотной кислоты, химиками был открыт способ производства соляной и серной кислот. Серная кислота, употреблявшаяся раньше только для растворения индиго и для разложения некоторых солей, служила теперь для приготовления искусственной соды по способу Леблана, для получения квасцов и для очистки светильного масла. Ее производили в количестве 200 000 квинталов. Для полотен и тряпок, употреблявшихся для производства бумаги, вводится беление хлором. Извлечением очищением или получением квасцов занималось 21 предприятие. Теперь умеют приготовлять аммиак; Тенар научил производить свинцовые белила, Эдуард Адам — дистиллировать спирт; Дарсе — извлекать желатин из костей; изыскания Воклэна и Фуркруа позволили изготовлять древесный уксус; Сегэн упростил процессы в кожевенном производстве.

Промышленное законодательство. Старый дух регламентации не был окончательно уничтожен революцией. Он сохранился у некоторых юристов, как доказывает, например, статья «Мануфактура» в справочнике Мерлена. Ему удалось проникнуть и в законодательство.

Закон 22 жерминаля XI года (12 апреля 1803 г.), который снова признал право собственности на фабричные марки, допускает регламентацию мануфактурных изделий, предназначенных для экспорта. Она была применена к левантийским сукнам. Регламент устанавливал число ниток в основе, ширину ткани по окончательной ее выделке, цвети, каймы и т. д. Город Лувье добился возобновления привилегии, предоставленной ему указом 1782 года, ставить на свои сукна желтую и голубую каймы; все города, имевшие суконное производство, получили право предписывать своим фабрикантам особую кайму. Декрет от 20 флореаля VII года (9 мая 1799 г.) регламентировал производство косынок и бархата. Эти постановления, следы которых можно найти еще и теперь в уголовном кодексе, были, к счастью, исключением, большинство их вышло из употребления, и принцип промышленной свободы прочно укоренился в течение четырнадцати лет Первой империи.

Тот же закон от 22 жерминаля XI года создал совещательные палаты для мануфактур, фабрик, искусств и ремесл.

Он регламентировал также взаимоотношения предпринимателей и рабочих: срок найма неквалифицированных рабочих не мог превышать года; определены были условия договора об ученичестве, и правила, установленные законом XI года по этому вопросу, существовали до закона 22 февраля 1851 года. Закон 22 жерминаля XI года запретил стачки, и это неправильное вмешательство в отношения рабочих и предпринимателей, вновь подтвержденное уголовным кодексом 1810 год существовало до 1867 года. Закон ввел расчетные книжки, и его предписания до этому вопросу были отягчены еще полицейскими постановлениями. Наконец, закон передал в ведение полицейских властей урегулирование споров между предпринимателями и рабочими. Законодателю пришла более счастливая мысль, когда законом 18 марта 1806 года он установил для этих споров юрисдикцию примирительных камер[130]. Среди законов и декретов, изданных в интересах промышленности, нужно хотя бы упомянуть о законе 21 апреля 1810 года о рудниках, копях и каменоломнях; о декретах 15 октября 1810 года и 14 января 1815 года относительно предприятий, неудобных и вредных для здоровья; наконец, о декрете от 3 января 1813 года, устанавливающем правила охраны порядка и безопасности при разработке рудников.

III. Внутренняя торговля

Общий обзор. Торговые операции с 1800 по 1815 год далеки от того процветания, какое, казалось бы, предвещали им весьма реальные успехи сельского хозяйства и промышленности. Насчитывают не менее трех торговых кризисов в течение этого короткого пятнадцатилетнего периода, а именно в 1804, 1810 и 1813 годах, не говоря уже о кризисе 1799 года, отражавшемся еще на делах в начале этого периода, и о кризисе 1818 года, столь близкого к концу периода. Чрезмерные военные расходы являлись постоянной причиной этих нарушений, неблагоразумные спекуляции довершали остальное.

Обороты, в пределах которых велись дела, были к тому же весьма незначительны по сравнению с теми, какие для нас теперь обычны. Годовой итог учетов Французского банка, бывшего к тому же в этот период, как и в течение многих последующих лет только банком Парижа, исчислялся лишь сотнями миллионов: 111 миллионов в 1799 году, 205— в 1800, 443 —в 1801, 510 — в 1802, 503 — в 1803, 630 — в 1804, 255 —В 1805, 333 —в 1807, 557 —в 1808, 545 —в 1809, 715 —в 1810, 390 —в 1811, 427 — в 1812, 640 — в 1813, 303 — в 1814, 198 — в 1815. Учет ценностей казначейства включен в эти цифры.

О состоянии торговли можно еще судить по тому вниманию, которое ей отведено было в кодексе 1807 года. Раздел акционерных обществ рассматривается в нем кратко: чувствуется, что объединения капиталов составляют пока исключение и что старая форма объединения лиц лучше приспособлена к узкому полю деятельности большинства предприятий. С 1807 по 1815 год Законодательный вестник (Bulletin des his) содержит только 11 декретов о разрешении анонимных обществ: пять из этих обществ имели промышленную цель (железоделательные заводы, литейные заводы, каменноугольные рудники, стекольные заводы), три — образовались для эксплуатации театров, одно — для постройки моста, одно — для устройства канала, одно — для перевозки грузов и пассажиров.

Торговля не могла обойтись без помощи посредников для торговых операций и без биржевых маклеров для операций с капиталами. Те и другие были упразднены законом 17 марта 1791 года. Закон 30 марта 1791 года сохранил в должности существующих торговых посредников. Закон 28 вандемьера IV года (20 октября 1795 г.) восстановил их монополию. Тот же закон постановил, что биржевые маклеры, снабженные разрешением правительства, будут иметь исключительное право выполнять свои функции в Париже; эта мера была распространена на всю Францию законом 29 вантоза IX года (20 марта 1801 г.). Торговый кодекс подтвердил привилегию торговых посредников и биржевых маклеров.

Роль биржевых маклеров того времени весьма отличается от их современной роли и более соответствует названию этих «министерских чиновников» (officiers ministeriels): они назывались «agents de change», т. е. «менялы». Валютные операции, перешедшие с тех пор к банкирам, составляли их главное занятие. Операции с ценными бумагами, которыми биржевые маклеры исключительно занимаются в настоящее время, имели тогда весьма малое значение. В 1802 и 1803 годах, помимо французской ренты и английских консолей[131], в Париже котировались только две ценные бумаги: бумаги Французского банка и Кассы рантье; последняя с 1804 года не фигурирует больше в котировке. В 1805 году прибавляются бумаги «Общества трех старых мостов на Сене», в 1809 году котируются бумаги литейных заводов Воклюза, с 1810 по 1813 год — акции Ябаха, в 1812 году — бумаги Южного канала. Биржевые маклеры занимались тогда более активно, чем в последующее время, продажей «котируемых ценных бумаг». К тому же этот род дел очень отличается от операций обмена для расплаты одними биржевыми обязательствами за другие. Это — простая торговля посредника, близко напоминающая деятельность торгового маклера. Биржевые маклеры не занимают места наших современных банкиров, и доход, получаемый ими за свое посредничество при заключении сделок по векселям, показывает, как мало была развита тогда система компенсаций, доходящая в наше время до колоссальной цифры.

Пути сообщения. Значительные усилия были сделаны для улучшения дорог. Во время Директории национальные дороги были разделены на три разряда: дороги от Парижа к границам; дороги от одной границы к другой, не проходившие через Париж; дороги от одного города к другому. Декрет 16 сентября 1811 года передал департаментам дороги третьего разряда, которые стали дорогами департаментскими. Дороги, распределенные по разрядам, во время Директории имели общую длину в 52 000 километров, из которых 32 000 относились к двум первым разрядам и 20 000 — к третьему. Имперские дороги (прежние дороги первого и второго разрядов), открытые к 31 декабря 1814 года, имели протяжение в 27 200 километров; дороги департаментские (прежние дороги третьего разряда), открытые в этот период, — в 18 600 километров. Что же касается проселочных дорог, то многие из них существовали только по названию. Неоднократно администрация предлагала местным властям установить их точные границы, но захват их, по водимому, продолжался, так как в 1837 году существовало очень небольшое число дорог, проезжих для экипажей, а многие были едва проложены.

Закон 24 фрюктидора V года (10 сентября 1797 г.) установил на содержание дорог налог, оказавшийся мало продуктивным. Дополнительные ассигнования вносились в бюджет, начиная с IX года. Бюджет дорог (содержание и постройка) поднялся с 28 миллионов в IV году до 50 миллионов в 1812 году. В это время была предпринята постройка дорог через Морьену и Мон-Сени, через Симплон, дороги от Лиона до Генуи, от Ниццы до Генуи, от Бордо до Байонны и т. д.

Консульское постановление 23 июля 1802 года возложило на коммуны содержание проселочных дорог и предложило муниципальным советам создать организацию, наиболее подходящую, на их взгляд, для выполнения натуральной дорожной повинности. Это постановление применялось до 1816 года, когда против него поднялись протесты, и министр внутренних дел приостановил его выполнение. Натуральная дорожная повинность возродилась вновь по закону 28 июля 1824 года.

Значительные средства (около 75 миллионов франков с 1800 по 1814 год) были назначены на улучшение судоходных путей. В период Первой империи началась постройка каналов от Арля до Бука, от реки Иль до реки Ране, на реке Влаве, на Верхней Сене, от Морана до Ла Рошели, в Берри я т. д. Длина каналов, открытых для навигации к концу XVIII века, была около 1000 километров. Были сделаны изыскания примерно для 1000 километров новых каналов, из которых 200 километров были осуществлены.

Денежная система. Установление денежной системы Франции является одним из самых значительных событий в истории торговли этого периода.

Закон 17 жерминаля XI года (7 апреля 1803 г.) окончательно утвердил и применил на практике плодотворную идею, развитую Мирабо с самого начала революции и принятую во всех проектах, разрабатывавшихся с 1791 по XI год: обращение счетной монеты в реальную монету и установление ненарушимого соответствия монетной единицы с назначенным весом чистого металла» В этом заключается существенный характер закона XI года, как, впрочем, всех законов революции о монетах. Вопросы десятичной системы, которым было уделено слишком много внимания, имеют мало значения, по сравнению с этим принципом. Может быть, более удобно считать на франки и сантимы, чем на лиры, су и денье, но гораздо важнее — неизменный вес чистого металла, заключающегося в монетной единице.

Это — новый принцип в денежном законодательстве Франции. До революции металлические деньги — «только обозначение той стоимости, которую по желанию государя они представляют». Юристы доходят до признания за государем своего рода права собственности на монету. «Как только государь пожелает, чтобы не эти деньги, а другие представляли собою знаки стоимости вещей», частные лица должны их возвращать королю, который заменяет их новыми. Это служило теоретическим оправданием ухудшения качества монеты, бывшего бичом старого режима.

С этих пор реальная монета не является больше знаком; покупная способность которого произвольно определяется властью; она есть ценность сама по себе. Счетная монета не является больше отвлеченной воображаемой ценностью, представленной количеством металла, изменяемым по воле государя; она представляет собою определенное количество металла неизменного веса.

Эти мысли служили уже основой для законов 16 вандемьера II года (7 октября 1793 г.) и 28 термидора III года (15 августа 1795 г.).

Но эти законы не были осуществлены. Принудительный курс обесцененных ассигнаций вызвал вывоз и накопление в частных руках драгоценных металлов; он препятствовал их ввозу, их не приносили на монетный двор.

Законодатели II и III годов извлекли из принципа тождества счетной и реальной монет выводы, теоретически точные, но трудно осуществимые — на практике. Они признали две счетные монеты, из которых одна состояла из определенного веса золота, другая. — из определенного веса серебра. Параллельное хождение этих двух видов монет, соотношение стоимости между которыми беспрестанно изменялось по рыночному курсу металла, из которого они были сделаны, встретило бы непреодолимое препятствие в привычках населения.

Закон XI года остановился на другом решении вопроса, уже предложенном в V году, но отвергнутом тогда Советом пятисот: была установлена одна денежная единица, основным монетным металлом которой было принято серебро (пять граммов этого металла пробы 9 /ю)> и она была представлена в золотой монете по тарифу серебряной монеты. Ценность золотых денег была установлена на основании рыночного соотношения, существовавшего в то время между двумя металлами (1: 15,5); было решено, что если это соотношение изменится, то* золотые монеты будут перелиты, с тем, чтобы узаконенная их ценность была приведена к действительной их ценности.

Выбор серебра в качестве основной счетной единицы денежной системы был совершенно основателен в эпоху, когда белый металл составлял главную массу металлического обращения. Принятие отношения 1: 15,5, на основании которого были отчеканены золотые и серебряные деньги по указу 1785 года, позволяло одновременное хождение как этих денег, так и новых.

Торговля, наконец, получила хорошие деньги, т. е. монету, обладающую металлической ценностью, равной ее номинальной ценности. Это благодеяние, ценное во всякую эпоху, должно было казаться неоценимым и дать сделкам сильный толчок после только что пережитого падения ассигнаций.

Французский банк. Одновременно с металлическим обращением была организована важная разновидность бумажно-денежного обращения, а именно банковые билеты. Но здесь в мероприятиях Консульства и Империи можно одобрить не все.

В 1800 году существовали в Париже, помимо нескольких менее значительных учреждений, три главных банка, которые выпускали банковые билеты: Касса текущих счетов, основанная в 1796 году, Касса коммерческого учета, основанная в 1797 году, Коммерческая контора, или Касса Ябаха, основанная в 1800 году. Единственным провинциальным городом, располагавшим эмиссионным банком, был Руан, где находилось Главное общество торговли Руана, основанное в 1798 году.

Французский банк был учрежден 13 февраля 1800 года[132] (24 плювиоза VIII года) с капиталом в 30 миллионов, разделенным на 30 000 акций по 1000 франков каждая.

С самого своего основания Французский банк был тесно связан с казначейством. Еще раньше, чем он был вполне организован, консульский указ (18 января 1800 г.) предписал внести во Французский банк фонды Кассы погашения долгов, восстановленной законом 6 фримера VIII года (27 ноября 1799 г.), а также обратить в акции этого банка фонды, образовавшиеся из залогов, внесенных главными сборщиками податей. Одновременно банку было поручено учитывать неоплаченные обязательства главных сборщиков податей до общей суммы вышеуказанных ценностей. 3 июля 1800 года ему было поручено производство платежей по государственному долгу; он выполнял эту обязанность до 1804 года и должен был вновь вести это дело с 1817 по 1827 год.

Тем не менее Французский банк оставался вполне независимым от государства и не пользовался никакой монополией. Закон 24 жерминаля XI года (14 апреля 1803 г.) предоставил ему на пятнадцать лет исключительную привилегию выпускать в обращение векселя, оплачиваемые по предъявлению и на предъявителя. Капитал банка был тогда увеличен до 45 миллионов. К тому же правительство сохраняло за собой право разрешать эмиссию и другим учреждениям тогда, когда оно сочтет это подходящим. В действительности это право было использовано только с 1835 по 1848 год. Привилегия была продлена на двадцать пять лет законом 22 апреля 1806 года, в то время как капитал был доведен до 90 миллионов, не считая запасного капитала банка; одновременно управление, до тех пор вверявшееся центральному комитету из трех членов главного совета или «регентов», выбиравшихся их коллегами, было передано в руки управляющего и двух вице-директоров, помощников управляющего, назначавшихся главой государства.

В ту эпоху, когда капиталы были редки, когда банки не располагали большими средствами, составляющимися из вкладов частных лиц, привилегия эмиссии имела важное значение. Для учреждения, которое ею пользовалось, это был способ сделать заем у металлического обращения, тем более выгодный, что он пе вызывал никаких расходов по уплате процентов.

Однако монополия Французского банка не была установлена правительством исключительно только в интересах торговли. Правительство хотело, чтобы он оказывал широкое содействие казначейству. Французский банк это выполнял. Он настолько шел правительству навстречу то учетом обязательств главных сборщиков податей или обязательств по косвенным налогам, то давая ссуды под залог этих же самых ценностей, что два раза, в 1805 и 1813 годах, был вынужден принимать меры, равносильные прекращению платежей. С 1803 по 1806 год Французский банк одолжил казначейству 500 миллионов под видом учета обязательств главных сборщиков податей. В декабре 1805 года эти обязательства представляли собою сумму в 80 миллионов из 97 миллионов, составлявших общий портфель банка. В 1813 году операции банка с казначейством достигли 343 миллионов.

Управляющий банком имел полное основание в 1814 году заявить, что если монополия эмиссии и доставила огромные средства государству, то зато акционеры и сама торговля были далеки от извлечения из нее всей той прибыли, на какую можно было надеяться[133].

IV. Внешняя торговля

Таможенные пошлины и континентальная блокада. Таможенная политика Первой империи еще более, чем таможенная политика Директории и Конвента, действовала по методам старого режима. Таким был декрет Наполеона I, напоминающий приказ Людовика XIV, предписывавшего своим подданным «охоту на испанцев». Цель одна и та же: разорить торговлю врага, чтобы лишить его возможности воевать. Сходство можно найти даже в отступлениях от закона, вносившихся в таможенные регламенты по необходимости или ради выгоды.

Враг — это Англия. Главным предметом английской торговли являются колониальные товары и хлопок. Как нанести удар ввозу этих продуктов? Сперва запрещают ввоз английских колониальных товаров и вообще всякого товара, происходящего непосредственно или посредственно из Англии {постановление 1 мессидора XI — 20 июня 1803 г.). Французские порты закрываются для всех кораблей, отправленных из Англии или туда заходящих (постановление 1 термидора XI — 20 июля 1803 г.). Обманы относительно происхождения товаров возможны. Чтобы уменьшить соблазн, облагают высокими пошлинами товары, которыми Англия могла бы снабжать Францию. Закон 17 плювиоза XIII года (6 февраля 1805 г.) налагает на какао и кофе пошлины в 120 и 100 франков за квинтал, облагает добавочной пошлиной тонкие полотна, хлопчатобумажные ткани, нанку, галантерейные товары и т. д. Декрет 22 февраля 1806 года запрещает ввоз белых и окрашенных хлопчатобумажных тканей, муслинов, бумажной пряжи для светилен, облагает пошлиной в 60 франков за квинтал хлопок-сырец, который с 1791 года был свободен от пошлин, и в 7 франков за килограмм бумажной пряжи. Декрет 4 марта 1806 года увеличивает пошлину на какао до 200 франков за 100 килограммов, до 150 франков пошлину на перец и кофе, до 55 и 100 франков пошлину на желтый и на очищенный сахарный песок. 11 ноября 1806 года английское правительство объявило фиктивную блокаду всех французских портов от Бреста до устьев Эльбы и подчинило нейтральные суда осмотру[134]. Наполеон ответил известным берлинским декретом 21 ноября, который объявлял Британские острова в состоянии блокады, запрещал всякую торговлю с Англией и прекращал доступ во французские порты всякому судну, которое приставала к английским берегам.

Англия ответила приказами Тайного совета 1807 года» которые обязывали все нейтральные суда заходить в Лондон, в Мальту и в другие принадлежащие ей порты для освидетельствования их груза и для получения ими разрешения на плавание по уплате огромного налога.

Тогда Наполеон издал миланский декрет 17 декабря 1807 года, объявлявший всякое судно, которое подвергнется осмотру англичан или подчинится приказу о заходе в Англию, или уплатит налог английским властям, денационализированным и поэтому — законным призом. «Эти йеры, — читаем мы в пункте 4 декрета, — являющиеся только справедливой отплатой за варварскую систему, принятую английским правительством, уподобляющему свое законодательство-алжирскому, не будут действительны для всех наций, сумевших заставить английское правительство уважать их флаг…»

Однако прекратить всякую торговлю с Англией было невозможно. Опять произошло то же, что происходило во время войны Людовика XIV с Нидерландами. Воюющие стороны давали лицензии даже вражеским судам. Англичане начали разрешать ввоз хлеба, леса, пеньки, дегтя. Наполеон разрешил со своей стороны ввозить, при условии получения лицензии, индиго, кошениль, рыбий жир, дерево с островов, кожи и т. д. взамен вывоза материй, шелков, сукон, вин, водок, сыра и т. д. Эти товары оставались запрещенными в Англии, так же как бумажные ткани и колониальные товары во Франции; контрабанда взяла на себя окончательное завершение операций тайным привозом того, что суда обязаны были вывозить и не имели разрешения ввозить.

Начиная с 1810 года ввоз колониальных товаров, оставаясь теоретически запрещенным, на деле стал допускаться с уплатой чрезвычайно высоких пошлин. Декрет 5 августа 1810 года назначил на желтый сахарный песок пошлину в 300 франков, на очищенный сахарный песок — 400 франков, на чай — от 150 до 900 франков в зависимости от места происхождения, на кофе — 400 франков, на какао — 1000 франков, на кошениль — 2000 франков, на перец белый — 600 франков, на черный перец — 400 франков, на корицу обыкновенную — 1400 франков, на корицу лучшую — 2000 франков. Тот же декрет устанавливал налог на хлопок от 600 до 800 франков в зависимости от происхождения.

Запрещение ввоза хлопка английского происхождения оставалось в силе: продолжали захватывать, конфисковать и сжигать английские бумажные ткани[135].

В отношении колониальных товаров Наполеон рассчитал, что будет достаточно повышения пошлин, чтобы удержать в английских складах низкие цены, которые разоряли бы его врагов и приносили бы доход его казне. Кроме того, введение в силу декрета 5 августа 1810 года было отмечено многочисленными таможенными операциями, имевшими целью конфискацию контрабандных товаров во Франции и даже на складах контрабанды, расположенных за пределами Франции на расстоянии четырех дней пути от ее границ. Taif, были произведены огромные конфискации не только на французской территории, но и в Берне, Цюрихе, Франкфурте, Штутгарте, Мюнхене, Дрездене, Лейпциге, Бремене, Гамбурге, Любеке, Штеттине, Кюстрине, Данциге. Таможенный доход вырос до 150 миллионов, не считая стоимости конфискованных товаров.

Таков был своеобразный режим, которому была подчинена внешняя торговля Первой империи.

Не следует забывать, что в эту эпоху состояние путей сообщения доводило сухопутный ввоз и вывоз до размеров простой пограничной торговли. Только морская торговля обеспечивала большой международный обмен; теперь все операции этой торговли носили исключительный или контрабандный характер. Понятно, какой ущерб последовал от этого для двух враждующих наций.

Для Франции наступило крайне тягостное положение. Цены на импортное сырье значительно повысились; экспорт земледельческих продуктов был затруднен, и цены на эти продукты сильно упали. Англия страдала, может быть, менее. Бесспорная владычица морей, она имела возможность дешево добывать сырье, необходимое для ее промышленности: контрабандная торговля продолжала доставлять ее товары на континент; субсидии, которыми она снабжала своих союзников, даже способствовали направлению к ним товаров, открывая им рынки. Однако нельзя сомневаться в том, что во многих случаях меры, предпринятые Наполеоном, наносили торговле Англии жестокие удары и угрожали подорвать ее кредит.

V. Финансы

Прямые налоги. Консульское правительство решительно продолжало дело Директории. После попытки переделать первоначальные списки плательщиков поземельных налогов, сперва пользуясь объявлением доходов, сделанным землевладельцами (министерская инструкция 2 плювиоза IX — 22 января 1801 г.), потом произведя поземельную опись по группам хозяйств и типам коммун (постановление 12 брюмера XI — 3 ноября 1802 г.), решено было предпринять составление кадастра по земельным участкам. Закон 15 сентября 1807 года предписал его выполнение. В 1814 году 9000 коммун, заключавших в себе около 12 миллионов гектаров и около 37 миллионов мелких земельных участков, были занесены в кадастр.

Обложение дверей и окон, превращенное в раскладочный налог законом 13 флореаля X года (3 мая 1802 г.), стало давать с этого времени верный доход,

Закон 28 плювиоза VIII года (17 февраля 1800 г.) и постановление от 24 флореаля VIII года (14 мая 1800 г.) определили правила ведения дел по снижению и отсрочкам налога. Постановление 16 термидора VIII года (4 августа 1800 г.) определило вслед за законом 3 фримера VII года (23 поября 1798 г.) ответственность должностных лиц, ведущих учетные работы. Списки налогоплательщиков отныне подлежали исполнению по распоряжению префектов и представлению ко взысканию налогов в законный срок. Закон 12 ноября 1808 года установил привилегию казначейства по взысканию прямых налогов.

Назовем еще закон 28 вантоза XI года (19 марта 1803 г.) и декрет 23 сентября 1806 года, которые разрешали биржам и торговым палатам устанавливать дополнительное обложение патентов; постановление 6 нивоза IX года (27 декабря 1800 г.), относящееся к платежам, причитающимся с владельцев или предпринимателей по эксплоатации натуральных минеральных вод; закон 21 жерминаля XI года (11 апреля 1803 г.) о контрольных сборах с аптекарей, бакалейщиков, москательщиков и торговцев лекарственными травами; закон 14 флореаля XI года (4 мая 1803 г.) о налоге с работ по содержанию в порядке, ремонту и восстановлению плотин и по очистке каналов; закон 16 сентября 1807 года о налогах с работ по осушению болот; закон 21 апреля 1810 года, который устанавливает сбор с рудников.

Косвенные налоги. Закон 5 вантоза XII года (25 февраля 1804 г.) восстановил налог на напитки под названием пошлины инвентарной для вин и сидров и пошлины фабричной — на производство пива и водок из хлебных продуктов. Закон 24 апреля 1806 года прибавил к этому сбору налоги, пропорциональные продажным оптовым и розничным ценам. Закон от 25 ноября 1808 года уничтожил инвентарную пошлину, заменил налог на оптовую продажу определенным налогом с оборота, поднял розничный налог, создал ввозную пошлину в городах с населением в 2000 душ и выше, слил различные налоги, взимаемые с пива, в единый налог на производство. Таковы и поныне основы налоговой политики на напитки.

Тот же закон предписывает перевозку товаров на государственных повозках. Наконец, он создал под названием Управления по сборам косвенных налогов (Regie des droits reunis) учреждение, обязанное взимать налоги с потребления, наблюдение и взыскание которых было ранее поручено Управлению по сбору пошлин. Организация этого нового учреждения была регламентирована тремя постановлениями 5 и 6 жерминаля XII года (26–27 мая 1804 г.). Декрет 1 жерминаля XIII года (22 марта 1805 г.) определил формы протоколов, установил степень привилегии нового управления (la Regie) в деле взысканий за счет имуществ должников, не уплативших налогов, и способ взыскания залогов. Эти положения, составленные по образцу ордонанса 1680 года, являются еще в настоящее время уставом Управления косвенных налогов. Закон б вантоза VIII года (24 февраля 1800 г.) восстановил ввозные пошлины на съестные припасы в пользу богаделен. Декрет 16 марта 1806 года восстановил налог на соль. Закон 24 апреля 1806 года прибавил к налогу, установленному на табачное производство законом 2 брюмера VII года (23 октября 1798 г.), новый налог, уплачиваемый в момент продажи. Декрет 29 декабря 1810 года восстановил табачную государственную монополию. Относительно пошлины за регистрацию документов следует упомянуть о законе 27 вантоза IX года (18 марта 1801 г.).

Бюджет и отчетность. В этот период не существовало-бюджета в современном смысле слова. Финансовый закон устанавливает сумму прямых налогов и их распределение, удлиняет срок косвенных налогов или повышает их, открывает общий кредит в счет предстоящих расходов, почти равный общей их сумме. Новый закон вносит дополнительные поправки в исполнение бюджета, устанавливает соответствие между кредитами и расходами. Начиная с 1811 года, этот последний закон, принятый в течение бюджетного года, становится также бюджетным законом следующего года. В этом законодательном аппарате нет ничего похожего на наши бюджеты, предусматривающие предстоящие расходы. К тому же финансового года не существует: счет каждого года остается открытым в течение неопределенного срока, и для восстановления ежегодного баланса, не задумываясь, переносят с одного года на другой имеющиеся средства. Вследствие этого точно установить бюджетное состояние каждого года Консульства и Империи нет возможности.

Поль Буато дал полную картину управления финансами с VIII года по 1814 год. Он установил для приходов (за весь этот период) 13 851 миллион, для расходов 14 294 миллиона. Излишек расходов составляет только 443 миллиона[136].

Доходы от государственных имуществ достигли 1474 миллионов, из которых 637 миллионов с лесов, прямые налоги — 5260 миллионов, явочный и гербовый сборы — 2 миллиарцов, таможенные сборы, включая пошлины на соль, — 1288 миллионов, косвенные налоги — 1474 миллионов, почтовые — 328 миллионов, разные доходы — 477 миллионов, экстраординарные доходы — 1453 миллионов. Расходы составляли: 3247 миллионов по управлению и уплате платежей, 2022 миллиона по долгу и дотациям, 7218 миллионов на армию и флот, 1206 миллионов на гражданские службы. К этим цифрам нужно прибавить доходы и расходы с экстраординарных государственных имуществ, сумма которых неизвестна. Есть и другие пробелы: так, например, 80 миллионов, за которые была уступлена Луизиана Соединенным Штатам в 1803 году, не представлены ни в одном отчете.

Впрочем, управление наполеоновского времени отличалось большой честностью. Полный хозяин государственных финансов, Наполеон привел их в порядок и оберегал как свое личное имущество.

Отчеты министров, правда, не были подчинены Законодательному корпусу, — они ему только представлялись. Но они опубликовались согласно статье 57 конституции VIII года и статье 3 финансового закона 19 нивоза IX года (9 января 1801 г.).

Рассмотрение счетов подотчетных лиц, по инициативе Молльена, было поручено особой палате, которая удачно заменила комиссии по отчетным делам революционного периода. Закон 16 сентября 1807 года создал Контрольную палату и уполномочил ее рассматривать все дела по приходу и расходу, касающиеся государственных сумм. Следует высоко оценить значение этого важного учреждения.

Общественный кредит. Консолидированный долг доходил 18 брюмера VIII года (9 октября 1799 г.) в круглых цифрах до 46 миллионов ренты, из которых 40 миллионов приходилось на консолидированную треть долга в силу закона 29 вандемьера VI года (20 октября 1797 г.) и 6 миллионов — на долг аннексированных стран. К этому нужно прибавить пожизненную ренту. В целом годовые платежи составляли 75 миллионов франков.

К тому же ликвидация долга не была закончена; она продолжалась в силу закона 30 вантоза IX года (21 марта 1801 г.) до 1 июля 1810 года. Кредиты, открытые на этот предмет законом IX года и законами 20 флореаля X года (10 мая 1802 г.) и 15 сентября 1807 года, доходили приблизительно до 16 миллионов рентой; на эти кредиты было выпущено в обращение только 11 254 000 франков ренты.

Две другие эмиссии, одна в 5 миллионов для Кассы погашения государственных долгов в силу закона 24 апреля 1806 года, другая в 750 ООО франков в силу закона 17 января 1810 года под обеспечение экстраординарного государственного имущества, довели до 17 миллионов сумму рент, выпущенных при Империи.

В общем, Наполеон I не обращался к кредитам. Военное ведомство доставляло ему средства на его чрезвычайные расходы. Ему трудно было бы сделать заем в ренте: воспоминание о банкротстве было еще слишком живо. Рантье не мог еще забыть, как ему долго платили обесцененной монетой, что в конце концов лишило его двух третей его имущества.

Наполеон I действительно заботился о прочном курсе ренты. Это была одна из его постоянных забот. С первых дней Консульства он старался восстановить доверие путем отмены принудительного и прогрессивного займа; реорганизация управления прямых налогов, обязательство, наложенное на главных сборщиков податей, представлять залоги в звонкой монете позволили ему, начиная со второго семестра VIII года, погашать деньгами не выплаченный долг правительства по ренте и пенсиям. Курс ренты тотчас же поднялся.

Создание Кассы погашения государственного долга относится к тому же порядку идей (закон 6 фримера VIII — 27 ноября 1799 г. и постановление 28 нивоза VIII — 18 января 1800 г.). К несчастью, Наполеон в 1802 и в 1808 годах в несколько приемов употребил фонды Кассы на операции, которые, как ему казалось, должны были поддержать курс успешнее и скорее, чем регулярный выкуп государственной ренты. Это вмешательство в дела биржи, в котором приняли также участие Касса службы и Касса экстраординарного государственного имущества, не помешало понижению ренты, а наоборот, лишило подвижности свободные фонды Кассы погашения и, таким образом, парализовало более медленное, но более верное воздействие Кассы на рынок государственных фондов (на фондовой бирже).

Во всяком случае самый низкий курс последнего года Империи значительно превышает самый высокий курс первого года Консульства.

В сентябре и октябре 1799 года пятипроцентная рента упала до 7 франков. В 1800 году самый низкий курс был 17,37, самый высокий — 44 франка. Из года в год повышение растет до мая 1808 года, когда отмечается самый высокий курс, котируемый при Империи, — 88,15 франка. Потом курс понижается медленнее, чем он поднимался, до 45 франков в марте 1814 года. В марте 1815 года он поднимается до 81,65, но снова падает в ноябре и декабре до 52,30 франка.

Это улучшение кредита ренты, несомненно, должно быть объяснено в значительной мере ростом доверия к честному выполнению государством своих обязательств, а также отсутствием новых государственник займов с VIII по 1815 год.

ГЛАВА XIII. ИТАЛИЯ. 1800–1814

I. Установление наполеоновского господства

Тринадцать месяцев. Когда французские войска очистили в 1799 году Северную Италию, их провожали симпатии лишь небольшого меньшинства, вожди которого последовали за отступавшими и остались в Шамбери дожидаться — тогда мало вероятного — возвращения французов в страну, которую они не сумели удержать. Из известий, доходивших к беглецам, по видимому, можно было заключить, что дело Франции после ряда временных неудач на поле битвы окончательно дискредитировано в глазах общественного мнения. Австрийцы и русские в своем шествии не встречали сопротивления или даже неодобрения. Деревенское население, на долю которого достались только тягости французской оккупации и войны, дружно поднималось с приближением войск коалиции, мстило приверженцам павшего режима, открывало казакам ворота городов и восторженно приветствовало въезд Суворова в Милан (29 апреля) и в Турин (июль). Знать и духовенство радовались перевороту, который, как они надеялись, должен был вернуть им их привилегии; Молодая итальянская национальная партия выразила свои чувства отправкой отряда волонтеров для участия под русским знаменем в осаде Анконы, где вождь их, Лагоз, был убит французами. Выразителем настроения средних классов явился Парини, приветствовавший в австрийцах освободителей, посланных судьбою дать Италии спокойствие, в котором она нуждалась после стольких потрясений.

Эти иллюзии были непродолжительны. Вместо того чтобы установить в отвоеванных странах прочный национальный режим, завоеватели думали только об использовании их богатства, о дальнейшей же их судьбе заботились мало, взяв на себя лишь роль орудия мести в руках прежних партий. «Тринадцать месяцев» (май 1799 — июнь 1800 г.) запечатлелись в памяти ломбардского населения как эпоха насилий, нищеты и страданий.

В Милане имперский комиссар Кокастелли одним росчерком пера отменил все установления Цизальпинской республики, восстановил все былые формы и несправедливости австрийского режима и, помимо реакции против распоряжений павшего правительства, стал гнусным образом преследовать его вождей. В первые же дни после оккупации Кокастелли арестовал и велел высечь розгами на городской площади целые сотни патриотов, секвестровал имущество таких людей, как герцог Мельци и герцог Сербеллони, принявших участие в революционном движении только с целью умерить его; наконец, выгнанный из Милана успехами французского оружия (май 1800 г.), он увел с собой человек сорок обвиняемых, по большей части крупных должностных лиц времен Республики, которым за это предстояло поплатиться каторгой в Бокка-ди-Каттаро.

Как ни тягостно было впечатление, произведенное подобными бесцельными жестокостями, недовольство, вызванное денежными вымогательствами Австрии, было еще сильнее и все возрастало. Генералы и офицеры замучили сельское население реквизициями, повторявшимися беспрестанно и всегда превышавшими их потребности, наказывали палками недостаточно расторопных исполнителей приказаний, расхищали потом добытые таким путем припасы и вызвали этим острый экономический кризис, в котором народ винил именно их. Энтузиазм, с каким приняли австрийцев, сменился теперь столь же сильной ненавистью к ним, и Тугут не без основания писал к Коллоредо: «Без сомнения, наша армия, а также и лица, действовавшие совместно с ней, вели себя в Италии таким образом, что нет ни одного итальянца, который не предпочел бы французского господства или правительства Цизальпинской республики так называемому австрийскому деспотизму».

Ранняя пора французской оккупации. Эти предположения вскоре оправдались. Когда французские войска снова появились на равнинах Ломбардии (июнь 1800 г.), они встретили там такой же прием, как войска коалиции в предшествовавшем году. Бонапарт, стремясь использовать это настроение, делал все, чтобы поддержать его: был предупредителен к духовенству, обратился с благосклонною речью к миланским священникам, обещал управление, опирающееся на «религию, равенство и порядок».

Тем не менее, населению пришлось более года дожидаться осуществления возбужденных его речью надежд. Прежде чем давать Ломбардии законы, нужно было дать ей определенные границы и для этого продолжать на реке Адидже (Эч) борьбу, которую так быстро удалось закончить на реке По. Для удовлетворения нужд участвовавшей в этой борьбе стотысячной армии Наполеон в 1800 году, так же как и в 1796 году, вынужден был подчинить военным требованиям свои политические проекты, отложить до водворения мира установление национального, правильного и бережливого режима, вынужден был придать всей своей работе временный и неустойчивый характер. В момент своего прибытия (17 июня) он восстановил Цизальпинскую республику, три месяца спустя (7 сентября) даже расширил ее пределы присоединением Новары; однако правителем он назначил француза, генерала Петье, а административное управление вверил комиссии из девяти членов, вскоре превращенной в триумвират из трех миланских адвокатов: из них двое, Соммарива и Руга, только и думали о том, как бы обогатиться в момент все возраставшего расстройства финансов. Их казнокрадство усилило тягость положения, которое и без того уже было критическим вследствие военных расходов. Цизальпинская республика, вынужденная, согласно установленному правилу Бонапарта, содержать находившуюся на ее территории армию, должна была вносить для этого во французскую казну ежемесячную сумму в 100 ООО франков.

К этой тяжелой повинности присоединились бесчисленные и непрерывные реквизиции натурой по приказу генералов и даже просто поставщиков. Наконец, все источники богатства, которые позволяли до этого времени переносить тяжесть обложения, иссякли, потому что плохие урожаи вызвали уменьшение в поступлении поземельного налога, война приостановила торговлю, а принудительные займы подорвали крупные состояния. Не хватало денег ни на поддержание различных общественных учреждений, которые существовали лишь в зачаточной форме, ни даже на поддержку путей сообщения, почти повсюду пришедших в негодное состояние. Как в селениях, так и в городах исчезла общественная безопасность, всюду под покровом общего расстройства возрождались разбои. Правительственная комиссия, бессильная перед местными властями, которые не признавали ее приказаний и присваивали себе получаемые налоги, утратила всякий авторитет и становилась предметом общего презрения. Под угрозой нищеты ломбардцы начали сваливать всю ответственность за свои бедствия на Францию и проявляли глухую вражду ко всем, кто являлся ее представителем. Доведенные до отчаяния, они готовы были, по свидетельству одного из них, отдаться под власть хоть турецкого султана, только бы он обещал им мир, спокойствие и безопасность.

Лионская чрезвычайная консульта. К счастью, Бонапарт во-время понял, насколько такое положение дел в Италии было опасно для его влияния и насколько важно было устранить его установлением прочного правительства, способного предупредить нарушение народных интересов и удовлетворить национальные притязания. Этой задаче он посвятил себя, как только Люневильский мир обеспечил ему свободу действий. Но он поставил себе целью, смягчив крайности французского господства в северной Италии, упрочить это господство, так как видел в Италии оплот против Австрии и хотел воспользоваться этим, чтобы связать Италию тесными узами с Францией. Эта двойная задача направляла его политику, она же объясняет нам и противоречия ее. Прежде всего Бонапарт заявляет (11 ноября) о своем намерении поручить консульте, или собранию цизальпинских нотаблей, окончательную организацию их отечества; но самих нотаблей Бонапарт назначает из числа своих сторонников; он сам набрасывает в общих чертах конституцию, предоставляя собранию лишь обсуждение деталей; наконец, он созывает нотаблей в Лион, чтобы избавить их по мере возможности от влияния их соотечественников. Когда они, в числе 454 человек, съехались сюда в конце декабря, Бонапарт, торжественно открыв занятия, приступил к выполнению плана, выработанного им вместе с Талейраном. План этот состоял в том, чтобы сосредоточить всю силу власти в руках президента, а потом добиться того, чтобы звание президента было предоставлено самому Бонапарту. Благодаря тому, что программа совещаний консульты очень предусмотрительно была обнародована заблаговременно, первую часть задачи удалось выполнить без всяких затруднений. Проект конституции, принятый без возражений, предоставлял избирательное право корпорации из ста лиц, разделенных на три коллегии: представителей науки, торговли и земельной собственности, которым предстояло соперничать друг с другом. Власть законодательная вверялась четырем собраниям; из них два, консульта и цензура, наблюдали — одно за внешними делами, другое за действием конституции, а два других собрания — совет и законодательный корпус — вотировали законы, не обсуждая их. Ни одно из этих собраний не было достаточно могущественным, чтобы иметь действительное влияние; президент, избираемый на десять лет, облеченный законодательной инициативой и правом назначения должностных лиц, ведущий все дипломатические переговоры, обладал почти неограниченной властью.

Гораздо больше затруднений встретил Бонапарт в своем желании добиться для себя звания президента. Комиссия из тридцати членов, назначенная собранием для выбора достойного кандидата, приняла всерьез свои обязанности и представила на одобрение первого консула кандидатом в президенты итальянца, герцога Мельци. Чтобы заставить комиссию отказаться от своего решения в пользу Бонапарта, пришлось пустить в ход даже угрозы Талейрана и просьбу самого Мельци, который видел в избрании Бонапарта залог безопасности для своей родины. Желая заставить депутатов забыть то нравственное давление, какое на них оказали, Бонапарт вдвойне удовлетворил их национальные притязания. Во-первых, он назначил вице-президентом, представителем своей власти в Милане, то самое лицо, которое они наметили сначала на высший государственный пост. Во-вторых, в заключительном заседании консульты (26 января 1802 г.), когда прочитан был текст конституции, Бонапарт заменил название Цизальпинской республики словами «Итальянская республика». Эти слова, уже сами по себе так много обещавшие, встречены были неистовыми аплодисментами, и депутаты забыли на мгновение обстоятельства, при каких основалось новое государство, думая только о тех широких перспективах, которые открывались ему в будущем.

Присоединение Пьемонта и преобразование Лигурийской республики. В самый год возникновения новой Итальянской республики Бонапарт двумя знаменательными мероприятиями дал понять, что всякое расширение в западную сторону было ей закрыто: чтобы держать в своих руках альпийскую дорогу и всегда иметь точку опоры в Италии, он присоединил к Франции Пьемонт; чтобы иметь в своем распоряжении морские ресурсы Генуи, он изменил ее конституцию в таком духе, что получил возможность непосредственно проявлять там свое влияние.

Со времени австро-русского нашествия Пьемонт пережил те же превратности, что и Цизальпинская республика. Сначала Пьемонт подвергся всем крайностям реакции, которая, однако, не могла даже вернуть ему прежней династии; затем он снова был занят французами, которых встретил с восторгом, был под управлением правительственной комиссии, которая неустанно боролась с не прекращавшимися финансовыми затруднениями; теперь Пьемонт желал прежде всего покоя, готовый купить его даже ценой утраты своей номинальной «независимости». Поэтому почти без всякого недовольства здесь был принят сначала декрет о превращении Пьемонта в военный округ (21 апреля 1802 г.), а затем и закон о полном присоединении его к Франции (21 сентября). Тогда начался для Пьемонта самый спокойный период его истории. Население, по своим обычаям и даже по языку более других итальянцев походившее на своих западных соседей, мало-помалу свыклось с режимом, который охранял его материальные интересы и открывал широкую дорогу личному честолюбию[137].

В то же время в Лигурийской республике происходили важные перемены. Согласно действовавшей здесь конституции, скопированной с конституции III года, власть исходила от двух избирательных собраний и, следовательно, от партий, главари которых чередовались у власти. Такой порядок вещей не мог нравиться Бонапарту, стремившемуся прочно водворить во главе республики своих сторонников. Тогда под надзором бонапартовского агента Саличети был выработан новый проект конституции, отдававший высшую власть сенату и дожу, назначавшемуся лично первым консулом. 29 июня 1802 года новое правительство начало свою деятельность; ему было суждено оставаться до 1805 года послушным орудием Бонапарта и служить ему полезной поддержкой в его борьбе с Англией.

Мельци. В то самое время, когда Пьемонт и Лигурийская республика теснее чем когда-либо были подчинены влиянию или господству Франции, рядом с ними организовывалась Итальянская республика, представляя собою первый опыт самоуправляющегося итальянского государства. Тот, кому здесь поручено было лечение старых ран и истолкование желаний Наполеона, — герцог Мельци, — тотчас по возвращении принялся за преобразования, которые должны были принести государству покой и благоденствие. Был ли он на высоте поставленной ему задачи? Мельци принял власть, отличаясь как хорошими качествами, так и недостатками большого барина, крупного собственника, философа. Происходя из семьи, которая уже несколько столетий давала государству прославленных деятелей, находясь благодаря своему имени выше всяких партийных дрязг, он в высокой степени обладал авторитетом, которого не хватало политическим деятелям его времени, слишком пылким или слишком уступчивым. Избавленный благодаря крупному состоянию от всяких материальных забот, Мельци всегда отличался неподкупной честностью, доходившей даже до крайней щепетильности. Проникнутый философскими идеями, которые занесены были из Франции и распространились по Ломбардии стараниями Веккариа и Верри, друга энциклопедистов, сведущий в социальных науках, он провел всю свою молодость в упорных научных занятиях; единственными его развлечениями в то время были путешествия в Англию и Испанию, и политические воззрения его основывались не на личном пристрастии и не на инстинкте подражания, а на серьезных теоретических познаниях.

Такое соединение столь различных и крупных достоинств не обходилось, к сожалению, без некоторых недостатков, умалявших и самые достоинства. Как большой барин, Мельци не мог избавиться от невольного отвращения к якобинским вождям, поднявшимся по большей части над средним классом, из которого они вышли, и вследствие этого он встречал вражду и противодействие со стороны партии, которая являлась в стране представительницей французских идей. Как философ, Мельци жил до этого времени больше в области теории, чем в живом общении с людьми; отсюда явилась в его политических воззрениях некоторая доктринерская прямолинейность, которая не позволяла ему приноравливать системы к обстоятельствам и заставляла его видеть в английской конституции единственный желанный идеал, а в Итальянской республике — в той форме, в какой она сложилась, — лишь неспособный к прочному существованию организм. Отсюда же проявлялась в его правительственной деятельности та робость характера, которая лишала его и силы, необходимой для преодоления препятствий, и гибкости для их обхода, оставляя ему лишь способность пугаться этих препятствий.

Достоинства и недостатки духовного склада Мельци отразились на его задаче. Ему удалось дать ей хорошее направление, но не довести ее до конца.

Помощники Мельци и его первые шаги. Задача Мельци была троякая: в национальном отношении надо было на деле обеспечить новой республике ту автономию, которая была признана за нею Лионскими постановлениями; в политическом отношении приходилось заботиться о восстановлении правильной работы всех правительственных и административных органов; наконец, в моральном отношении надо было соответственными уступками вселить в умы мир, уверенность в безопасности и согласие.

Из намеченных Мельци троякого рода задач последнюю выполнить было легче всего: громадная потребность в спокойствии, которого жаждали все, сказывалась в этот момент сильнее всяких партийных страстей и располагала ломбардцев к вере в того человека, который взялся бы дать им это благо. Вот почему постановления Лионской консульты не встретили серьезного сопротивления. Что касается двух привилегированных классов, которые до этого времени не мирились с новым порядком вещей, то уже одно имя Мельци являлось для них достаточной гарантией, а потому ему удалось без всякого труда добиться если не полной их солидарности с его правительством, то по крайней мере обещания благожелательного с их стороны нейтралитета. Он угодил привычкам знати, восстановив старый календарь, и ее вкусам, дав целый ряд блестящих празднеств, где знати отведено было почетное место. Духовенство Мельци покорил тем, что привез из Лиона «Органические статьи», которыми устанавливалась известная возможность «modus vivendi» — мирного сожительства между двумя властями; кроме того, он восстановил свободу публичных отправлений культа, в которых сам стал принимать участие. Общее расположение он снискал себе тем, что без затруднений давал аудиенции всем, кто приходил к нему с какой-либо просьбой.

Более щекотливым был вопрос об отношении Мельци к Франции. Оказывая Бонапарту поддержку, необходимую, по его мнению, для самого существования республики, и содействие французской армии, которое казалось ему нужным для поддержания порядка, он должен был в то же время щадить вполне естественное чувство самолюбия своих соотечественников. Если Мельци и не удалось избавить казну от расходов на содержание оккупационной армии, он добился по крайней мере того, что эти расходы покрывались наперед определенной суммой, после чего уже не являлось никаких добавочных взиманий в виде реквизицией. Если он счел нужным оставить французские гарнизоны в важнейших крепостях, то столицу он занял национальными итальянскими войсками. Если подозрительный нрав и вечная нужда в деньгах Мюрата, командовавшего итальянской армией, были для Мельци предметом постоянного беспокойства, то он все-таки сумел значительно сократить его требования отчасти путем убеждения, отчасти своими частыми обращениями к первому консулу. В целом, общественное мнение на первое время было довольно признаками улучшения в отношениях к Французской республике, и в этом смысле Мельци вполне удовлетворял общественное мнение.

Политическая задача вице-президента была гораздо сложнее. Приходилось ввести «свободное» правительство у народа, который до тех пор находился под властью чужеземцев, и создавать правильную администрацию в государстве, совершенно расстроенном шестью годами войн и революций. Сам Мельци не обладал настойчивой волей и способностью вникать в детали — качествами, столь необходимыми для осуществления предстоявшей ему трудной задачи. И весьма вероятно, что он не справился бы с ней без помощи человека, который, получив власть благодаря установлению Итальянской республики, достигнув высших должностей благодаря расположению первого консула, сделавшись позднее жертвой реакции против французского влияния, — всей своей жизнью, со всеми своими достоинствами и недостатками, стал как бы живым олицетворением наполеоновского господства в Ломбардии; это был пьемонтец Прина, назначенный министром финансов в марте 1802 года.

Родом из Новары, бывший член совета финансов королевства Сардинского, Прина за всю свою долгую карьеру являлся образцом непреклонной воли, которая в его обращении сказывалась в упорстве, доходившем иногда до грубости; образцом технической сноровки, благодаря которой он шутя справлялся с самыми, казалось бы, неразрешимыми трудностями своей задачи; образцом неутомимой деятельности, которая была направлена на самые разнообразные предметы и не отступала даже перед мелочами. Его полномочия, более чем когда-либо важные в эпоху преобладающего значения финансового вопроса, поставили в зависимость от него остальных товарищей и позволили ему играть в течение всего французского господства роль главы министерства.

Едва вернувшись в Милан, Мельци смело принялся за работу. Прежде чем покинуть Лион, Бонапарт наметил главных министров и сам выбрал членов в будущие советы из среды умеренной партии. Таким образом установлены были колеса законодательной машины, оставалось обеспечить ее работу. В мае Мельци созвал избирательные коллегии для замещения освободившихся мест в советах, а немного времени спустя созван был законодательный корпус, который и заседал три месяца, приняв за это время целый ряд законов относительно департаментских властей, народного образования, армии и национальной гвардии. В течение этого организационного периода первенствующая роль должна была принадлежать власти исполнительной.

Меньше чем через год, под тройным влиянием Бонапарта, Мельци и Прины, все главные административные органы были восстановлены и действовали довольно удовлетворительно. Заботы правительства направлены были прежде всего на финансовое ведомство, которое было в крайнем расстройстве, и на личный состав его, чересчур многочисленный и пестрый. Прина с неустрашимой энергией и ничем непоколебимей твердостью принялся за уничтожение злоупотреблений. Так как число чиновников, возросшее вследствие обыкновения партий раздавать места своим сторонникам, значительно превышало служебные потребности, Прина сократил штаты более чем наполовину, уплатив месячный оклад увольняемым. Так как расстройство в отчетности увеличило самую возможность обогащаться на казенный счет и развило у многих привычку к этому, то он заявил в целом ряде совершенно откровенных циркуляров, что отныне должна быть воздвигнута «бронзовая стена» между честными и нечестными чиновниками, причем последние должны немедленно увольняться. Наконец, чтобы пополнить дефицит, Прина назначил комиссию по ликвидации государственного долга, подчинил расходы точному контролю, ввел в управление строгий порядок и представил законодательному корпусу 92-миллионный бюджет на 1803 год с дефицитом только в 14 миллионов; на следующий год достигнуто было бюджетное равновесие.

После восстановления кредита самой настоятельной потребностью республики являлось создание армии, которая была бы в состоянии защищать границы и тем самым уничтожила бы необходимость французской оккупации. На службе у республики в то время состояло несколько жалких батальонов, общей численностью до 8000 человек разных авантюристов, набираемых по найму, под командой случайных офицеров без военной подготовки и без военных талантов. Для этой армии надо было теперь установить правильный национальный рекрутский набор. Это и было сделано законом 13 августа 1802 года, который, вводя рекрутский набор, дал возможность довести действующую армию до 20 000 человек при 40 000 запасных. Немного спустя были основаны военные училища в Павии и Модене.

Что касается народного образования, то для его реорганизации надо было только воспользоваться умственными силами, которыми так богата была Ломбардия, и открыть вновь университеты в Болонье и Павии.

После устройства всех главных органов управления Мельци оставалось выполнить последнюю и самую трудную работу, а именно — восстановить внешний порядок и общественную безопасность, нарушаемые толпою бродяг, выброшенных на улицу непрерывным рядом войн. После некоторых колебаний он решил, по совету Бонапарта, отделаться от них, записав их в ряды особого дисциплинарного военного отряда, получившего название «итальянского легиона» и отправленного некоторое время спустя в качестве гарнизона на остров Эльбу. Чтобы помешать возобновлению вооруженных грабежей и многочисленных убийств, затруднявших сообщения и вызывавших общее беспокойство, Мельци создал национальную жандармерию, организованную по французскому образцу, набранную из отставных солдат и устроенную по-военному. Это было новостью в стране, где с незапамятных времен полицейские обязанности исполнялись приставами (сбирами), пользовавшимися общим презрением и лишенными всякого авторитета в глазах даже тех, кого они призваны были защищать.

Благодаря этим мероприятиям, выработанным по соглашению Бонапарта и Мельци и тут же своевременно примененным, порядок и доверие мало-помалу восстанавливались в новом. государстве, жители которого стали забывать свои бедствия под эгидой действительно восстанавливающего нормальную жизнь правительства.

Эра затруднений. Однако этими первыми успехами все и ограничилось, и Итальянская республика никогда не поднялась выше той степени благосостояния, на которую поднял ее Мельци в первый же год своего вице-президентства. Одаренный рядом качеств, нужных для упрочения этого благосостояния, Мельци не обладал твердостью, необходимою для того чтобы заставить дело развиваться, и вскоре натолкнулся на всякого рода затруднения, которые не дали ему завершить ни одну из стоявших перед ним задач.

Прежде всего Мельци не был в состоянии избегнуть столкновений и трений, которые неминуемо должны были возникнуть в его взаимоотношениях с французскими властями. В этом смысле положение его было крайне щекотливо, так как по своему служебному положению он был обязательным посредником между оккупационной армией, с ее иногда чересчур завоевательными замашками, и народом, настроение которого сам Мельци определял словами: «пассивное озлобление против французов было безусловно всеобщим». Поведение начальника французских войск Мюрата далеко не способствовало примирению умов. Последний окружил себя небольшой кучкой недовольных, составлявших последние обломки крайней партии и стремившихся дискредитировать Мельци, и вовлечен был ими в какую-то интригу, целью которой было погубить Мельци в глазах Бонапарта. Капитан итальянской армии Черони издал под псевдонимом сборник сонетов, где воскрешались великие образы классической древности и некоторые намеки на современность переплетались с гордыми выходками против вечных угнетателей отечества; свое произведение автор послал одному префекту, одному государственному советнику и одному генералу; все они отнеслись к сборнику одобрительно. Мельци, также получивший книжку, нашел, что подобные поэтические вольности заслуживают лишь строгого выговора. Таким образом, дело казалось поконченным, как вдруг Мюрат, несколько дней спустя, донес о нем первому консулу, раздув дело и припутав к нему и друзей поэта.

Бонапарт страшно разгневался и, подозревая тут измену, потребовал строгого наказания виновных, написал очень резкое письмо вице-президенту и успокоился только тогда, когда последний доказал ему, насколько — ничтожен был весь этот инцидент.

Дело Черони оставило у Мельци горькое воспоминание, усилившееся еще тем, что Франция отказалась отдать владения Пармы, необходимые Ломбардии для округления ее границ и настоятельно требуемые общественным мнением.

Внутреннее положение и особенно моральное состояние республики готовили Мельци новое разочарование. Если партии сложили оружие, если общественные классы заключили перемирие, зато живее чем когда-либо возродился местный патриотизм, делая на долгий срок совершенно невозможным возникновение национального патриотизма. Все области по правому берегу По с трудом переносили верховенство Милана и стремились, по выражению вице-президента, к «полнейшему федерализму».

Доза огорчения примешалась даже к тому вполне законному чувству удовлетворения, которое вызвано было в Мельци быстрой реорганизацией управления. Выло легче создать в новом государстве свободные установления, чем привычку к свободе[138]. Чиновники и особенно члены представительных собраний, казалось, не имели достаточно ясного сознания всей важности своей задачи и своих полномочий. С первого же собрания избирательных коллегий лица, принимавшие в них участие, обнаружили свое равнодушие к общественному делу, заявив, что впредь они не станут являться на вызов, если им не назначат прогонных. В Милане «законодатели» тратили большую часть заседаний на бесполезные речи и пустяковые пререкания, со злорадством и без всякого основательного повода ставили препятствия правительству, чтобы только досадить ему, а вечерами разбалтывали по кофейням и клубам результаты совещаний, не подлежащие оглашению. Лицом к лицу с этими многочисленными затруднениями, с каждым днем, казалось, удалявшими его от желанного идеала, Мельци стал терять мужество и изливал свои жалобы в письмах к Бонапарту. Он выставлял себя окончательно непригодным для выполнения вверенной ему задачи и настоятельно, хотя и безуспешно, просил избавить его от возложенных на него обязанностей. События, происшедшие во Франции, позволили ему осуществить это желание, может быть, скорее, чем он рассчитывал.

Последние дни Итальянской республики. Это был как раз тот момент, когда Бонапарт собирался превратиться в Наполеона: с одной стороны, ему трудно было в одно и то же время быть императором во Франции и президентом республики в Италии; с другой стороны, ему очень хотелось присвоить себе титул, каким когда-то был облечен государь, которого он выставлял как своего «славного предшественника», — Карл Великий. И вот в середине 1804 года Бонапарт предупредил Мельци, заставил подать себе через генерала Пино адрес с просьбой о восстановлении королевской власти и, предложив безрезультатно корону своим братьям Жозефу и Луи, решил возложить ее на собственную голову. К коронованию Наполеон призвал в Париж депутацию, состоявшую из делегатов от всех существовавших палат и уполномоченную составить перечень гарантий, которых Италия требовала от своего нового повелителя. Депутация вручила ему 15 марта 1805 года выводы своих совещаний, а 17-го он превратил их в конституционный статут. Короны Франции и Италии должны были объединиться пока только в руках Наполеона, который должен был назначить себе преемника в Италии, как только на континенте будет обеспечен мир. Торжественно приняв депутацию, император высказал ей свое намерение сделать Италию независимой и свободной, как только обстоятельства позволят это, и заявил, что весною он явится в Милан короноваться железной короной былых ломбардских королей. Для Северной Италии начиналась новая эра.

Венецианская область. По ту сторону Адидже (Эч) Венецианская область с 1797 года, времени своего присоединения к Австрии, вела спокойное существование, столь непохожее на внутренние волнения Итальянской республики. Новые хозяева, слишком мало уверенные в прочности своего приобретения, чтобы дать стране окончательное устройство, старались сделать свое иго малочувствительным и не проявляли своего господства ни репрессиями, которые могли бы вызвать пенависть их подданных, ни устройством крупных общественных работ, которые могли бы снискать правительству привязанность новых подданных. А между тем следовало бы как раз действовать быстро и энергично, чтобы остановить падение торговли, от которого Венеция страдала с половины XVIII века, и вернуть ей благосостояние, которое заставило бы ее забыть о потере независимости. Эта бездеятельность Австрии в соединении с медлительностью, которую она проявляла при преобразовании управления отдельных своих областей, мало-помалу отдаляла от нее многих новых подданных, которые, убедившись в невозможности вернуть старый порядок, начинали подумывать о присоединении к Итальянской республике.

Тоскана. Тоскана переживала в это время переходный период между полной независимостью и присоединением к Франции. Ею правил самостоятельный (номинально), но преданный Бонапарту государь. Она была занята французскими войсками. По договору в С.-Ильдефонсе (1 октября 1800 г.) первый консул превратил Тоскану в королевство Этрурию и передал в обмен на Луизиану Карлу IV для его зятя, герцога Пармского. Когда последний вступил во владение своим государством, он застал его под управлением правительственной комиссии, состоявшей из патриотов, причем государство было вполне замирено, после того как цизальпинские и французские войска раздавили последнее восстание жителей долины Арно. Людовик I, слабый телом и духом, подверженный эпилепсии и неспособный к деятельности, предоставил всю полноту власти cвоей жене Марии-Луизе, которая была преисполнена нетерпимого ханжества и находилась под исключительным влиянием папского нунция. Новое правительство не сумело ни восстановить финансов, ни приступить к административной реформе, и единственные распоряжения, сделанные им, были направлены на расширение привилегий духовенства и стеснение свободы граждан. Это положение еще ухудшилось после смерти Людовика (27 мая 1803 года), когда Мария-Луиза сделалась регентшей: первые же ее распоряжения вызвали недовольство, приведшее к изменению режима в Тоскане.

Рим. Правление Пия VII. Рим с 1789 года управлялся кардиналом Кьярамонти, которого венецианский конклав избрал в папы 13 марта 1800 года под именем Пия VII. Человек этот принес на папский престол скорее монашеские добродетели, чем качества, необходимые государю; помимо того, от забот по управлению своим государством его непрерывно отвлекали те важные вопросы, которые ему приходилось отстаивать в борьбе с Наполеоном. Вот почему, хотя прежде, будучи кардиналом, Пий VII и обнаружил известную широту мысли в знаменитой своей Имольской энциклике (1798), где была провозглашена необходимость единения христианства с демократией, и хотя советником его был человек такого выдающегося ума, как кардинал Консальви, он все-таки не пошел дальше благих пожеланий в деле реформ, которых требовало состояние его владений, и папский режим сохранился в таком виде, каким он существовал еще в средние века, со всеми своими несовершенствами и злоупотреблениями.

Неаполь. Правление Фердинанда IV. Со времени битвы при Маренго и до 1805 года Неаполитанское королевство почти беспрерывно находилось в вассальной зависимости от Франции. По Флорентийскому договору (18 марта 1801 г.) король Фердинанд обязался помиловать всех политических осужденных, находившихся под подозрением или изгнанных, и допустить республиканские гарнизоны в Отранто, Таренте и Брин-дизи. За Амьенским миром, избавившим королевство от этой зависимости, последовал вскоре разрыв с Англией, в результате которого неаполитанские владения были заняты войсками Гувиона-Сен-Сира. То стараясь смягчить требования Бонапарта, то ища поддержки у кабинетов Вены и Петербурга, находясь в то же время под бдительным надзором французского посланника Алькье, неаполитанские государи не произвели ни одной реформы в управлении своими владениями, и им оставалось дожидаться французского господства, чтобы воспользоваться благами просвещенного и либерального режима.

II. Апогей наполеоновского господства

Планы Наполеона относительно Италии. Доведя до бессилия единственную европейскую державу и подчинив своему господству единственное национальное государство, способное оспаривать у него спокойное обладание Италией, Наполеон после 1805 года распоряжался судьбами этой страны как полный хозяин. Какие планы были у него относительно Италии? Вот вопрос, одинаково страстно обсуждавшийся по обе стороны Альп и получавший два диаметрально противоположных ответа. Одни полагали, что Наполеон, постоянно принося интересы итальянцев в жертву Франции, давал им обещания только для того, чтобы сделать их послушным орудием своих намерений. Действительно, из некоторых мест его переписки можно сделать вывод, что он считал их неспособными к самоуправлению. Кроме того, внимательное изучение политики Наполеона доказывает, что он останавливался каждый раз, когда ему представлялась возможность дать итальянцам полную независимость. Согласно другому мнению, выраженному самим Наполеоном в официальных речах, а также распространенному его приближенными на острове св. Елены и разделяемому его почитателями, у него всегда было намерение сделать Италию независимой и свободной, и то полузависимое состояние, в котором он ее держал, будто бы было в его представлении лишь этапом на пути к полному освобождению. По видимому, нет ничего невозможного в примирении обоих утверждений, которые, однако, одинаково неприемлемы, если их выразить в такой безусловной форме. Нельзя отрицать того, что Наполеон симпатизировал итальянцам в силу того смутного расового родства, действие которого сказывалось с особой силой всякий раз, когда он находился в их стране, в непосредственном общении с ними. Он давал тогда обещания, которые были вполне искренни и частью им выполнялись[139]. Но когда, вернувшись в Париж, Наполеон подчинялся влиянию своих министров, особенно Талейрана, или необходимости борьбы с Англией, ему невольно приходилось, не отказываясь окончательно от своих обещаний, откладывать их осуществление и тем придавать своим действиям двуличный характер. Таким образом, итальянская политика Наполеона является, с — одной стороны, смесью уступок, необъяснимых, если бы он стоял всегда только на французской точке зрения, а с другой стороны, строгостей, которые, на его взгляд, являлись лишь временными.

Путешествие Наполеона в Италию. Самое начало своего царствования Наполеон решил ознаменовать таким приемом, который привлек бы к нему его новых подданных, удовлетворив их притязания. Ему известны были недовольство итальянцев укоренившимися злоупотреблениями администрации, их беспокойство по поводу намерений австрийского дома, их преклонение перед придворным могуществом и великолепием. И Наполеон решил явиться перед ними политиком, способным их организовать, генералом, решившим защищать их, государем, назначение которого — их прославить. Наполеон думал достигнуть этой цели путешествием по своим владениям, во время которого он и собирался проявить себя последовательно во всех трех обликах. Прежде всего император занялся внешней и декоративной стороной своей роли и сумел превратить свое пребывание в Италии в целый ряд величественных сцен, способных подействовать на пылкое воображение его итальянских подданных. Началось с Павии; вступление Наполеона на ломбардскую территорию было встречено звоном колоколов всех церквей королевства. Затем последовал его въезд в Милан (9 мая) при громе пушек и приветствиях огромной толпы, в сопровождении пышного штаба, окруженного плотной громадой четырех кирасирских полков. Далее (26 мая) — знаменитая церемония коронования, обошедшаяся в 2,5 миллиона; подробности ее послужили обильной пищей для всякого рода легенд. Наконец, в течение всего июня — пышный объезд всех главных городов королевства; последние предоставляют своему государю почетный эскорт из молодых людей знатнейших семейств и получают от него либо особые милости, либо обещание создания крупных предприятий общественного значения.

Пользуясь всеми средствами для увеличения своего влияния на умы итальянского населения, Наполеон не забывает, что посещаемые им местности в самом близком будущем должны стать театром войны. Он очень ловко пользуется своим путешествием, чтобы соединить военные учения с парадными церемониями. Император устраивает смотр всей итальянской армии, собранной в лагере у Монтекьяро, заботливо заглядывает во все крепости, через которые ему приходится проезжать, инспектирует по пути гарнизоны и возвращается, лишь надежно обеспечив защиту ломбардской границы. Наконец, не может же он оставить Италию, не дав ей окончательной конституции, способной облегчить задачу его представителя. Отсюда целый план реформ, возвещенных в программной речи Наполеона к избирательным коллегиям, содержащихся в целом ряде сенатских постановлений и дополненных его письмами. Управление упрощено, избавлено от бесполезных промежуточных звеньев, сосредоточено целиком в руках министров и генеральных секретарей. Верховная власть должна быть вверена вице-королю, который станет управлять именем государя, будет иметь местопребывание в Милане и держать там пышный двор; 7 июня появился декрет, которым назначался носитель этого титула. Это был пасынок Наполеона, принц Евгений.

Евгений Богарнэ; первые его шаги. Этот человек, принимавший до сих пор участие во всех бурных событиях своего времени, выросший в лагере бок-о-бок со своим отчимом, достиг в это время двадцатичетырехлетнего возраста. Он обладал симпатичным лицом, располагавшим в его пользу, поразительным мужеством, вызывавшим восхищение, и поистине обворожительной внешностью и обращением. К этим внешним данным присоединялись честность, прямодушие, подлинная доброта, ум, изощрившийся в общении с людьми и в созерцании деятельности Наполеона. Все эти качества с самого начала создали Евгению заслуженную популярность и упрочили бы любовь к нему подданных, если бы эти достоинства не парализовались в нем чувством, подчинявшим все его помыслы, — чувством благодарности к человеку, которого он считал своим благодетелем. Для Евгения являлось вопросом чести и самолюбия предупреждать и выполнять приказания своего повелителя; он становился не истолкователем, а покорным выполнителем этих приказаний.

Один случай, происшедший в первые же недели вице-королевской деятельности Евгения, ясно показал ему, каких принципов следовало держаться в своих отношениях к итальянцам. В июне 1805 года созванный впервые законодательный корпус принял лишь с урезками представленный ему проект закона о введении в королевстве налога на регистрацию. Император, страшно разгневавшись на это, по его мнению, «отсутствие уважения», заявил, что он сумеет сломить всякое сопротивление, и написал Евгению: «Система ваша должна быть проста: так хочет император». Налог был введен путем декрета, законодательный корпус перестали созывать после этой единственной сессии, и королевство вплоть до самого конца своего существования подчинено было режиму «просвещенного деспотизма».

Присоединение Венецианской области и территориальное расширение королевства. Впрочем, Наполеон старался показывать своим итальянским подданным лишь выгодные стороны их положения и сумел через несколько месяцев загладить дурное впечатление, произведенное на них этим актом произвола. Действительно, он дал им возможность воспользоваться всеми выгодами войны, в которой они были лишь простыми зрителями, потому что войска Итальянского королевства были слишком плохо организованы и слишком малочисленны, чтобы принять в ней участие: 30 марта 1806 года император подписал декрет, которым Венецианская область присоединялась к королевству Итальянскому. Это мероприятие преисполнило радостью сердца итальянцев: они увидели в нем удовлетворение своего желания и первый шаг по пути к объединению всего полуострова под одним скипетром. Другое событие, случившееся почти в то же время, окрыляло их надеждой на независимость королевства в близком будущем: это было бракосочетание Евгения Богарнэ с баварской принцессой. Вице-король, которому несколько недель спустя обещано было наследование железной короны, становился, таким образом, основателем национальной династии. В наполеоновской Италии это был момент безграничного доверия и беспредельных надежд, момент, единственный в истории королевства. Очень скоро последовало разочарование. Владениям Евгения не было суждено расшириться. Если не считать Тосканы, которую сначала ему обещали, а потом не дали, и маленького княжества Гвасталла, присоединенного в 1806 году, королевство приобрело только Марки (т. е. Песаро, Мачерату и Асколи) (1808) и итальянский Тироль (1810). К этому времени оно состояло из 24 департаментов и имело 6,5 миллиона жителей.

Образование итальянской армии. Начиная с 1805 года, мир на континенте нарушен был лишь кровавой войной 1809 года, и вице-король мог целиком отдаться завершению своей политической задачи. Военный вопрос сразу сделался, да так и остался для него главным предметом забот как вследствие связанных с его разрешением трудностей, так и вследствие того значения, какое придавал этому вопросу Наполеон.

Когда вице-король принимал наследство Мельци, вопрос успел получить лишь теоретическое разрешение; теперь надо было привести в исполнение вотированные ранее законы и снабдить итальянскую армию, находившуюся еще в зачаточном состоянии, солдатами, офицерами и генералами.

Закон о рекрутском наборе, изданный в 1802 году, предоставил вице-королю главное — необходимый человеческий материал. Закон этот разрешал ему издать, сообразно потребностям момента и размерам королевства, постановление о наборе 7000 человек в 1805, 12 000 —в 1806, 15 000 —в 1811, 36 000 — в 1813 году; всего 152000 человек за двенадцатилетний промежуток с 1802 по 1814 год. Однако набор означенных контингентов встречал упорное сопротивление и непрерывные трудности. Население испытывало к военной службе отвращение, тем более сильное и безотчетное, что оно никогда не знало этой повинности; молодежь стремилась уклониться от нее бегством, подкупом чиновников или преднамеренным увечьем. Количество уклонявшихся все время оставалось значительным, несмотря на ряд изданных одна за другой амнистий, и возрастало пропорционально тягости требований, предъявляемых народу.

Закон о наборе представлял и другое неудобство, которое Наполеон немедленно устранил распоряжением, принятым в самой Франции лишь восемь лет спустя. Путем заместительства зажиточным людям разрешалось избавляться от обязательной военной службы; таким образом, весь правящий класс избавлялся от нее. Сыновья самых крупных плательщиков налогов каждого департамента должны были поставлять определенное число рекрутов и входить в состав двух отборных отрядов — почетной гвардии и «велитов», предназначенных охранять особу короля и служить кадрами для линейных войск.

Наконец, для внедрения в итальянскую молодежь военного духа, которого ей не хватало[140], Наполеон постановил, чтобы воспитанники лицеев и даже университетов были распределены на батальоны, изучали ружейные приемы, слушали курсы тактики и стратегии и получали военные чины.

Располагая посредством набора простым народом, зажиточными классами — посредством учреждения почетной гвардии и «велитов», молодежью — посредством соответственной организации учебных заведений, Наполеон имел, таким образом в руках все элементы, необходимые для подготовки офицеров. Последние либо выходили из строевой службы, пройдя курс военных училищ Павии или Модены, либо из гражданского звания, пробыв в почетной гвардии или в отряде пажей. Все они получали солидное техническое образование, которое становилось еще более ценным благодаря практике войны и дополнялось соревнованием с французскими войсками. Вскоре образовался состав молодых офицеров, не уступавших по состоянию военного духа, храбрости и технической сноровки офицерам лучших контцнентальных армий.

Для генералов требовался более значительный срок подготовки и более законченное образование; однако непосредственная нужда в генералах заставляла Наполеона раздавать самые высокие военные степени людям, которые не оправдывали этой милости ни знанием своего дела, ни свойствами своего характера. Так, Наполеон назначил после пятилетней службы начальником дивизии молодого миланца Доменико Пино, лентяя, игрока и гуляку; военным министром он назначил через такой же срок миланского адвоката Телье; бригадным генералом после трехлетней службы — Североли ди Фаэнца. В противоположность своим французским товарищам все эти новоиспеченные генералы не могли блеском своих талантов заставить забыть об их чрезмерном стяжательстве и сомнительной нравственности. То;ц>ко один из них отличался гармоническим соединением своих гражданских доблестей и военных заслуг; это был маркиз Фонтанелли ди Мо-дена, волонтер 1796 года, адъютант Наполеона в 1803 году, военный министр в 1811 году, командир дивизии Великой армии в 1813 году;

Старания Наполеона и вице-короля увенчались успехом. В тот момент, когда вместе с русской кампанией началось падение наполеоновской системы, итальянская армия как по численности своей, так и по организации и по качествам, была одной из первых в Европе. Насчитывая в своем составе 24 000 человек в 1805, 40 000 —в 1806, 45 000 — в 1809 году, ова достигла 80 000 человек, составлявших королевскую гвардию (из старых солдат) и семь пехотных полков четыре полка легковооруженной пехоты и шесть кавалерийских. Войска эти были сильны не только количеством, но и духом; удаленный от изнеживающего влияния своей среды, подчиненный суровой походной дисциплине, увлекаемый примером и соревнованием, обладая к тому же сильной наклонностью к ассимиляции, итальянский новобранец быстро становился старым солдатом и по своей храбрости и чувству дисциплины соперничал со своими французскими соратниками, превосходя их воздержанием и терпеливостью. Хотя войска королевства принимали участие почти только 6 бесполезных делах и в войнах, лишенных всякого блеска, тем не менее их летопись представляет собою славную страницу в истории Италии. Первые вышедшие за пределы своей страны солдаты вошли в состав неаполитанской оккупационной армии (1803). В том же году целая дивизия, под начальством Пино, перешла Альпы и участвовала в 1804 году в тяжелых операциях Булонского лагеря, а в 1806 году — в безвестных трудах при осаде Кольберга и Штральзунда. В 1808 году две другие дивизии принимали деятельное участие в каталонской кампании, которая, не представляя собою большой войны, тем не менее была сопряжена со всеми ее опасностями; в кровопролитных осадах Хероны, Госталь-риха и Таррагоны дивизии потеряли половину своего состава. В 1809 году 20 000 итальянцев входило в ту итальянскую армию, которую вице-король с реки Пьяве водил на берега Дуная. В 1812 году 30000 пошли за императором в Россию, где королевская гвардия, встретив в первый раз достойное для себя поле действия, героической атакой решила битву под Малоярославцем.

Таким образом, в десять лет была набрана, организована, приучена к войне и добилась славы армия, снабженная всеми существенными частями, сознающая свою силу и достаточная для того, чтобы обеспечить в случае переворота независимость нового государства. Кто решился бы предсказать или даже только предвидеть подобный результат за двенадцать лет до этого, когда итальянцы считались в Европе совершенно непригодными к военному делу и не поддающимися чувству военной славы?

Финансы. Военное дело едва ли достигло бы таких удовлетворительных результатов, если бы Прина не сумел разрешить финансового вопроса. Задача его была трудна. Для уплаты французской оккупационной армии ежегодной, требовавшейся на ее содержание, тридцатимиллионной субсидии, для покрытия расходов по выдаче жалования итальянской армии, на сооружение крепостей, на функционирование главных общественных учреждений — расходный бюджет с 82 миллионов в 1805 году повысился до 120 миллионов в 1808 и до 144 миллионов в 1812 году. Как можно было поднять доходы до такой же высоты? По совету Наполеона Прина прибегнул к увеличению количества налогов и к их повышению; он проявил неутомимую деятельность и терпеливую изобретательность, открывая всюду новые источники доходов. Земельные повинности мало видоизменились при его управлении, хотя и стали значительнее, чем при старом порядке; зато к ним последовательно присоединились: гербовый сбор, налог на регистрацию, налог на предметы потребления, таможенные пошлины, налог на помол хлеба, в равной степени обременительный и стеснительный, и целый ряд косвенных налогов.

Эта финансовая система встретила довольно сильное противодействие со стороны населения, но жертвы, ею налагаемые, отчасти приносились для упрочения новых порядков; в будущем их более не предвиделось, и они являлись, таким образом, как бы данью, которую обыкновенно платят все вновь организующиеся народы за свою независимость[141]. Кроме того, эта система представляла два значительных преимущества: с одной стороны, она не приводила ни к займам, ни к затрате в счет будущего и не перелагала бремени настоящего на грядущие поколения; с другой стороны, она соблюдала в финансах строжайшую экономию, полнейшую гласность, бдительнейший контроль, и новое правительство, в противоположность всем предшествующим, могло справедливо ссылаться на то, что оно тратит деньги, получаемые с плательщиков налогов, в их же стране на общее благо и без расточительности.

Работа Наполеона в гражданской сфере; общие черты. Работа Наполеона в гражданской сфере, столь же трудная, но более сложная, чем в военной, носила в Италии те же черты, что и во Франции. Отмеченная творческой силой, верностью взгляда и необычайной быстротой выполнения, она прежде всего имела политический характер и коснулась общественных учреждений, в которых она стремилась разрушить автономию, чтобы превратить их в государственные учреждения; она имела и характер социальный и в этом смысле касалась отдельных личностей, которых Наполеон объявил равными, чтобы затем иметь возможность подчинить их себе. Двойным результатом этой работы было то, что правительству было обеспечено распоряжение всеми живыми силами нации, а нации открыт свободный доступ ко всем благам, распределением которых заведовало правительство.

Политическая работа Наполеона. Чтобы достигнуть первой из этих целей, Наполеон предпринял ряд таких мер, благодаря которым государство, и только оно одно, воплотило в себе всю политическую, материальную и нравственную жизнь входивших в его состав народов. Политической жизни не было вовсе после роспуска законодательного корпуса. Государственный совет, учрежденный в 1805 году, вырабатывал законы, вице-король их оглашал, министры применяли их в королевстве, префекты и их помощники — в департаментах, назначаемые правительством мэры — в больших городах. Сенат, созданный в марте 1808 года по образцу французского сената, получил назначение — на которое и изъявил согласие — лишь регистрировать волю повелителя, но не обсуждать ее проявлений. В то же время отлично организованная полиция установила строжайший надзор над всем, что печаталось или говорилось. Так, журналиста Латтанци засадили в сумасшедший дом за то, что он слишком рано сообщил о присоединении Тосканы к Франции; другого публициста посадили в тюрьму за то, что он пренебрежительно отозвался об ордене Железной короны. Вооруженное такой абсолютной и бесконтрольной властью правительство могло быть уверено, что не встретит протестов или неодобрения.

Этой властью оно воспользовалось прежде всего для улучшения материальной жизни своих подданных. В этом правительство видело двойную выгоду: оно привлекало к себе своих подданных, давая благосостояние взамен отнятой у них свободы, и в то же время оно увеличивало производительные силы, а следовательно, и подлежавшее обложению богатство королевства.

Ни в одну эпоху итальянской истории не предпринималось строительства стольких крупных общеполезных сооружений. С 1805 по 1814 год 72 миллиона было затрачено на устройство и поддержание путей сообщения; заведование ими было сосредоточено в руках ловкого Парадизи. Первой по значению являлась Симплонская дорога, поднимавшаяся на высоту 2000 метров, пересекавшая Альпы и соединявшая Милан с долиной Роны; эта колоссальная работа, совершавшаяся с неутомимой энергией, была закончена в пять лет. Другие дороги прорезали Тироль или покрыли густой сетью центральную часть страны. Речное плавание было облегчено Волонским каналом, который сократил на 20 миль течение Рено, направив течение этой реки в По; Павийским каналом город того же имени соединен был с северными озерами; канал реки Минчио связал озера Гарда и Манту и. Намечался план другого, еще более грандиозного канала, который при посредстве Танаро и Бормиды должен был установить прямое сообщение между Адриатическим и Средиземным морями. Казалось, что правительство Наполеона нашло секрет осуществлять, не считаясь со временем, проекты, которые накануне еще казались мечтами.

Перемены во внешнем виде городов совершались с такой же полнотой и быстротой: всюду точно по волшебству подымались из земли монументальные сооружения. Так, в столице (Милан) появилась триумфальная Симплонская арка, воздвигнутая в конце пути того же имени; наконец-то был закончен с затратой пятимиллионной субсидии фасад собора; выравнен был форум Бонапарта; начат постройкой Пантеон; королевский дворец украшен живописью и скульптурой; построено двое монументальных ворот. В Венеции была расширена гавань, объявлено порто-франко и для защиты гавани сооружено два форта; разведен огромный общественный сад; на площади св. Марка сооружен новый дворец. В Вероне исправлены амфитеатр и арка Гавиев; в Равенне реставрирована могила Теодориха.

Заботясь не только об украшении, но и об обогащении королевства, правительство предприняло целый ряд мер для поощрения земледелия — главного источника богатства страны: создание специальных школ, раздачу наград самым умелым земледельцам, значительные премии тем, кто изобрел лучшую ткацкую машину для растительных волокон или лучший способ добычи сахара из свекловицы. Правительство предохраняло население даже от стихийных и социальных бедствий: общественное здравоохранение, вверенное надзору гигиенической комиссии, было улучшено распространением оспопрививания, запрещением хоронить мертвых и сажать рис вблизи жилых мест; общественная безопасность увеличилась благодаря запрещению нищенства и созданию четырех домов для принудительных работ (работных дбмов), куда запирали бродцг.

Правительство Наполеона не ограничивало своей задачи покровительством материальным интересам; повидимому, оно считало своей миссией также и распространение просвещения; развивая всеми средствами благосостояние, оно стало поощрять распространение знаний во всех видах. Особенно ревностно заботилось оно о народном просвещении. К университетам, существовавшим уже при старом порядке, к лицеям, заимствованным из Франции, вскоре присоединились учрежденные в Милане, Болонье и Вероне светские казенные училища для девушек. Создано было и профессиональное образование путем учреждения специальных школ музыкальных, ветеринарных, земледельческих, инженерных.

В то же время Наполеон старался привлечь к себе пенсиями, субсидиями, раздачей титулов и почестей всех, кто имел имя в науке, литературе, искусстве. Астроном Ориани и физик Вольта получили пенсии, знаменитый законовед Романьози — кафедру права в Милане, эллинист Водони — сумму в 12 000 франков на свое издание Гомера. Литераторы были предметом таких же милостей и выражали свою благодарность дифирамбами, в прозе и стихах, в честь повелителя. Монти сделан был историографом королевства, и после того как он прославлял и клеймил попеременно преступления террора, потом завоевание Ломбардии австрийцами, затем ее освобождение французами, — он с одинаковой легкостью воспевал теперь договоры, битвы, которыми отмечена была в эти годы история королевства или вице-короля, а также браки и рождения в семье Наполеона и вице-короля Евгения. Пенсии назначены были сочинителю песен Вивиани, импровизатору Джанни, Пиетро Джордани, автору панегирика, в котором обоготворялся Наполеон. Эти щедроты, впрочем, уравновешивались теми строгостями, которые применялись ко всем, не одобрявшим нового порядка вещей: Фосколо, самый крупный поэт того времени наряду с Монти, был изгнан со службы и из пределов королевства, потому что в его трагедии Аякс усмотрели намек на давнишнее соперничество Бонапарта с Моро. Художники, как Аппиани, Канова, Гойе, почти все получили официальные заказы на украшение королевских дворцов или художественное воспроизведение особы императора.

Наполеоновская система, стремившаяся всякую инициативу присвоить власти, все крупные общественные предприятия поставить в зависимость от государства, кончила тем, что непомерно усилила власть правительства в ущерб правам личности. Теперь было необходимо дополнить эту систему рядом мероприятий, имевших целью разрушить исторические группировки и установившиеся с течением времени иерархии: потеря политической свободы имела своим следствием установление социального равенства.

Для его обеспечения Наполеон прежде всего преобразовал законы. В странах, из которых состояло Итальянское королевство, действовали гражданские, уголовные и торговые законоположения, неприемлемые вследствие своего несовершенства и неприменимые вследствие своей пестроты. В подобном положении дела Наполеон усмотрел предлог для того, чтобы предписать по ту сторону Альп применение законов, которыми он мало-помалу уже нивелировал французское общество. Самой настоятельной ему казалась реформа той части законодательства, которая определяла личное и имущественное право и поддерживала социальное неравенство, несовместимое с исключительным преобладанием его собственного авторитета. Для этого император отдал приказ перевести почти целиком французский Гражданский кодекс и применять его в заальпийских владениях с 1 января 1806 года. Ведя за собой прогрессивное дробление крупной собственности, это мероприятие имело последствием постепенное уменьшение влияния земельной аристократии.

Влияние духовенства было ослаблено концентрацией приходов (1805), упразднением светских мужских конгрегации (1808), полным уничтожением монашеских орденов (1810). Стеснением деятельности масонских лож, поставленных под надзор правительства, с президентами из числа главных членов последнего, была обессилена оппозиция свободомыслящих. Наконец, всякий местный патриотизм должен был исчезнуть благодаря легкости сообщений, единству законов и денежных знаков, слиянию рекрутских контингентов, поступавших из различных департаментов в одни и те же войсковые части. Все усилия правительства были направлены к одной цели: лишить правящие классы их влияния на людей, а старые былые представления и идеи — их господства над умами.

Оставалось тесно привязать к новому режиму людей, которых лишили их исторических и нравственных связей. Наполеон достиг этого, как и во Франции, действуя на людское тщеславие. Он начал свое царствование, учредив, по примеру Почетного легиона, орден Железной короны. Три года спустя он создал королевскую знать по примеру императорской знати во Франции. Таким образом, он располагал знаками милости, одинаково и доходными и почетными: стремление к получению их сделалось для его подданных мотивом соревнования, а для него — залогом их верности.

Общие результаты системы и общественное мнение. В 1810 году главные работы по созданию королевства были закончены, наполеоновская система получила достаточное развитие, чтобы можно было оценить ее преимущества и недостатки, бросавшиеся в глаза прежде всего. Итальянское королевство в это время пользовалось лишь призрачной независимостью: оно теснейшим образом было подчинено

Наполеону, которому приносило в жертву и жизнь своих детей в военной борьбе против Европы и благосостояние своей торговли в экономической борьбе против Англии. Но наряду с этими временными бедствиями оно получало от Наполеона ряд выгод, менее бросавшихся в глаза, зато более прочных. Королевство никогда не могло бы образоваться без вмешательства той высшей силы, которая была достаточна, чтобы утихомирить местные страсти, заставить смолкнуть классовые или партийные раздоры; этой силой была шпага Бонапарта. Королевство никогда не могло бы жить без существования той сильной административной машины, необходимость которой для больших государств была доказана опытом. Наполеон простым декретом дал эту машину королевству, приобщив его таким образом к благодетельному действию учреждений, которые в самой Франции могли утвердиться лишь после десятилетней революции. Наконец, королевство было связано с Империей, вассалом которой оно являлось, лишь чисто личной связью, и в тот день, когда бы Наполеон умер или отказался от престола, королевство стало бы вполне самостоятельным, обладая притом всеми органами, необходимыми для существования и защиты.

Различные классы общества различно оценивали новый порядок вещей сообразно своим прежним склонностям и настоящим притязаниям: духовенство решительно было против него; знать в конце концов примкнула к нему в надежде вернуть часть своего былого влияния и почета; народ постепенно привыкал к нему; громадное большинство среднего класса приспособлялось к нему частью по инерции, частью вследствие представления, что без Наполеона ничего нельзя сделать, а вопреки ему — и того меньше. Национальная идея укрылась и очистилась под сенью военного знамени. Удаленные вследствие своей подвижной жизни от мелочных дрязг родной колокольни (а эти дрязги и изуродовали всю жизнь в Италии), облеченные ответственной миссией, состоявшей в том, чтобы поддержать военную честь своей страны, офицеры соединяли со страстной преданностью родине ясное сознание ее нужд. Убеждение в том, что господство Наполеона было на некоторое время еще необходимо для существования королевства, неразрывно соединялось у них с мыслью о том, что придет день, когда это господство станет бесполезно или даже вредно.

Французская Италия; ее рост. Из всего созданного Наполеоном в Италии одно только Итальянское королевство существовало достаточно продолжительно, чтобы можно было делать какие-либо выводы; имело организацию достаточно-прочную, чтобы след ее остался даже после падения Империи, и достаточно независимую, чтобы послужить новой фазой в эволюции итальянской национальной идеи.

Совокупности всех этих условий не было ни во французской Италии, не только присоединенной, но и ассимилированной с Империей, при которой эта французская Италия была простым придатком, ни в королевстве Неаполитанском, которое слишком занято было самозащитой, чтобы быть в состоянии упрочиться; да и самое бурное существование его принадлежит скорее военной истории, чем истории цивилизации.

Когда Наполеон вступал на престол, французская Италия состояла только из одного Пьемонта. Путей последовательных расширений она пять лет спустя вобрала в себя третью часть Италии вместе с исторической. ее столицей — Римом. Прежде всего была присоединена Генуя: Наполеон давно уже подбирался к ней, желая распоряжаться ее морскими ресурсами, да и сама она торопилась покончить с тем положением дел, которое, очевидно, было лишь временным и представляла собою все неудобства аннексии без ее выгодных сторон. По наущению Саличети, в Милан во время коронования отправилась к Наполеону депутация от генуэзского сената, и 4 июня 1805 года появился декрет о присоединении Генуи. С 1808 года из территории Пьемонта и Лигурии учреждено было военное наместничество, вверенное князю Камиллу Боргезе, который жил, окруженный пышным двором, в Турине; тем не менее* обе территории входили в состав французских департаментов и подчинялись всем законам Империи. Та же участь постигла провинции, входившие в состав как герцогства Парм-ского, присоединенного окончательно 24 мая 1808 года и сделавшегося княжеским владением Камбасереса, так и королевства Этрурии, утратившего свою временную независимость в 1807 году. В 1807 году было ликвидировано в Тоскане правительство Марии-Луизы, внушавшее Наполеону подозрение своими клерикальными тенденциями, спутанное по рукам интригами итальянского министра, который рассчитывал заменить его правительством Евгения Богарнэ, и Тоскана, разделенная на французские департаменты (30 мая 1808 г.), превратилась, по крайней мере номинально, в герцогство г отданное Элизе Баччиоки, которая и переехала туда в 1809 году. В этом же году закончила свое существование и светская власть папы. Потеряв Асколи, Мачерату, Песаро и Урбино еще в 1808 году, папа скоро дожил до оккупации своих владений императорскими войсками; окончательно он утратил их.

17 мая 1809 года, и Рим сделался главным городом департамента и вторым городом Империи (17 февраля 1810 г.).

Управление французской Италией. Итак, третья часть Италии управлялась тем же властителем и подчинялась тем же законам, что и Франция. Преимущества и неудобства этого порядка вещей были многочисленны. С одной стороны, общественные тяготы, к которым прибавилась новая, самая тяжелая — «налог кровью», были значительнее, чем при старом порядке. С другой стороны, в материальном, культурном и социальном положении населения совершались глубокие перемены.

Крупные общественные работы сделались, как во всех наполеоновских странах, предметом особой заботливости правительства. В Пьемонте, у Турина, через реку По переброшен был большой мост; 22 миллиона пошло на сооружение дорог, пересекавших перевалы Мон-Сени и Мон-Женевр; 12 миллионов — на устройство сообщений между Ниццой и Вентимилле, Савоной и Александрией, Пармой и Специей; 25 миллионов — на укрепление Александрии. В Риме деятельно принялись за раскопки, восстанавливали древние здания и старинные улицы, разрабатывали два проекта осушения Понтий-ских болот и устройства плотины у Тибра.

Люди занимали императора не меньше, чем вещи; по его выражению, он открывал дорогу талантам: из Турина он взял к себе на службу в качестве посла С.-Марсана, много генералов и должностных лиц; из Тосканы и Рима — сенаторов, авдиторов Государственного совета, советников кассационной палаты. В конечном итоге, все народы оценили преимущества социального порядка, основанного на Гражданском кодексе, всеобщего равенства перед законом, скорого отправления правосудия, правительства, дружественного просвещению и помогавшего проведению всех мер, направленных к увеличению благосостояния и духовной культуры овоих подданных.

Королевство Обеих Сицилии; правление короля Жозефа. Подобно северу и центру, юг полуострова не избежал гегемонии Наполеона. Королевство Неаполитанское с 1806 года также вошло в круг его вассальных владений. Стоило Фердинанду IV взяться за оружие, как это послужило Наполеону предлогом заявить в знаменитом тридцать седьмом бюллетене, что дом Бурбонов перестал царствовать, и поручить армии Массена выполнение своих декретов. Владея на правах неограниченного властителя континентальной частью королевства Обеих Сицилии, он решил превратить ее в вассальное государство и отдать Жозефу Бонапарту. Последний не отличался ни талантами политика, как его брат, ни доблестями солдата, как Евгений Богарнэ. По своим наклонностям это был скорее литератор, чем администратор: у него был приятный характер, но без необходимой твердости, и образованный, развитой, но не энергичный ум; словом, это был человек, созданный для частной жизни и лишенный всякого честолюбия. Эти личные недостатки вместе с трудностью его положения и кратковременностью царствования помешали ему осуществить и позволили только наметить реформы, выполнение которых было его призванием и искренним желанием. Действительно, он правил всего два года (с марта 1806 по март 1808 год), и все царствование свелось для него к борьбе. Враги нового порядка, многочисленные в народных низах и духовенстве, проявили себя настолько же неустрашимыми в партизанской войне, насколько они были плохими солдатами, и их недисциплинированные отряды были гораздо опаснее для французской армии, чем регулярные войска неаполитанских Бурбонов. Сопротивление сосредоточилось в четырех местах: в Сицилии, куда удалился Фердинанд IV и где до него никак нельзя было добраться; в крепости Гаэте, которую защищал принц Филиппштадтский; в Калабрии, где знаменитый Фра Дьяволо вызвал огромное восстание, отмеченное небывалыми жестокостями; на море, где английская эскадра высадила гарнизон на островке Капри, прямо против Неаполя. Гаэта пала лишь 1 июля 1806 года 'после пятимесячной блокады, проведенной маршалом Массена. Последний направил свои войска в Калабрию, где, по приказу Наполеона, начал настоящую «войну на истребление», закончившуюся пленением и казнью Фра Дьяволо в ноябре 1806 года, взятием последних непокорных городов — Реджио и Счиллы — в феврале 1807 года. В том же году раскрытый в Неаполе заговор повлек за собой арест сотни лиц и казнь пятерых из них.

Эта беспокойная жизнь и эти бесконечные волнения не позволили королю Жозефу целиком отдаться делу, более отвечавшему его способностям и вкусам, именно — реформе управления и преобразованию общественного строя. Задача эта была тем труднее, что королевство Обеих Сицилии сохранило почти неприкосновенными средневековые учреждения, а Пар-тенопейская республика была слишком эфемерна, чтобы оставить по себе прочный след. При содействии своих французских советников — Саличети, Мио де Мелито и Редерера — Жозеф смело принялся за дело. Чтобы уничтожить разом все прошлые злоупотребления, он провозгласил 2 августа 1806 года отмену феодальной системы со всеми присущими ей социальными и податными неравенствами. Чтобы возвести общественное здание на новом фундаменте, он обнародовал в своем королевстве французский Гражданский кодекс. Чтобы овладеть симпатиями молодого поколения и привлечь его на сторону правительства, он обратил усиленное внимание на развитие народного образования и учредил по школе в каждой общине. Чтобы помочь общественным учреждениям, он предпринял систематическую общую реформу налогов. К несчастью, он не успел лично убедиться в результатах своих реформ; 10 марта 1808 года он получил от брата приказ выехать как можно скорее и отправиться в Байонну за получением испанской короны. Из Байонпы он отправил своим подданным, как бы в виде своего завещания, полную конституцию, которая должна была дать им либеральные учреждения и водворить у них парламентский режим. Конституция эта так и не была введена его преемником, Иоахимом Мюратом.

Правление Мюрата. Последний прибыл в Неаполь (6 сентября 1808 г.) в ореоле своего славного прошлого и своей блестящей храбрости. Внешние качества его личности, несколько театральная пышность костюма и удачные по временам проявления остроумия, с самого вступления его во власть пленили воображение подданных и приобрели ему популярность, которая никогда не была окончательно утрачена, несмотря на все его грубости. Все его прошлое, целиком проведенное в походах, достаточно говорило о том, какое направление придаст он своему управлению: и на троне он остался скорее солдатом, чем администратором. Он и доказал это: свое царствование он начал с победоносного штурма Капри — предприятия безумной отваги (5 октября 1808 г.); затем отдал приказ о высадке в Сицилии во время войны 1809 года (это предприятие постигла неудача), подавил с крайней строгостью новое возмущение, вызванное этой неудачей в Калабрии. Его адъютант, полковник Манес, усмирил страну огнем и мечом, составил список 3000 мятежников, добился того, что население выдало ему их[142], и оставил по себе в этой области память, которую, по словам Ботты, местные жители и их потомство одновременно и благословляли и проклинали. Они несомненно получили одну выгоду: спокойствие было окончательно восстановлено. Мюрат дал последнее доказательство своей заботливости о военном деле, совершенно преобразовав армию: создание двух полков «велитов», набираемых из молодых людей хороших семейств, установление рекрутского набора (1809), отмена освобождений от военной службы, отправка в Испанию дивизии в 8000 человек, создание флота, — вот те мероприятия, которые позволили ему вскоре выставить сухопутные и морские силы, грозные если не храбростью и организацией, то своею численностью.

Армия была, впрочем, единственным государственным делом, к которому Мюрат относился с настоящим интересом. У него хватило благоразумия предоставить заботу о выполнении гражданских реформ, намеченных Жозефом, удачно выбранным советникам или министрам, каковыми были Цурло, Риччарди, Коко, Дельфико, Коллетта. Риччарди следил за применением Гражданского кодекса и пробовал приспособить его к местным условиям. Жозеф объявил феодальный порядок уничтоженным: комиссия, назначенная в 1809 году, отправила по провинциям комиссаров, которые приступили к разделу поместий и таким образом увеличили на несколько сот тысяч число собственников, и без того уже возросшее благодаря уничтожению духовных орденов. Общественные работы получили сильный толчок, и в самом Неаполе сооружение дорог из Позилиппо и Каподимонте, расширение набережной и шоссе Кьяйа являлись доказательствами того значения, какое придавало правительство этому делу. Четыре университета предназначены были распространять высшее образование, большое число обществ — способствовать подъему земледелия. Казалось, начинается новая жизнь в Неаполитанском королевстве, которое благодаря своему окраинному положению и ретроградному правительству так долго оставалось в стороне от перемен, совершавшихся в остальной Европе.

Общая оценка наполеоновского периода. Благодаря общности учреждений и законов, которые Наполеон хотел ввести в странах, перешедших в его руки или подчиненных его влиянию, его господство обнаружило повсюду одинаковые черты, одинаковые достоинства и одинаковые недостатки. Один из крупнейших итальянских историков XIX века резюмировал их в следующих метких выражениях: «Из всех эпох порабощения Италии не было ни одной столь благоденственной, плодотворной, полезной, можно сказать, почти великой и славной, как эта. Самое подчинение казалось не таким постыдным, когда подчиняться приходилось вместе с целой половиной Европы, притом человеку деятельному, знаменитому, которого можно было считать за итальянца если не по месту рождения, то по крайней мере по расе и по имени. Не было настоящей независимости, зато была надежда на скорое ее приобретение; не было политической свободы, зато быля налицо ее внешние атрибуты, и все пользовались гражданским равенством, которое в глазах многих искупает тиранию. Если не было свободы печати, зато исчезло завистливое недоверие к знанию во всех его видах, презрение к образованным людям. Если торговля утратила оживление, — оно сохранилось в промышленности, земледелии, военном деле. В это именно время итальянцы — сначала пьемонтцы, за ними обитатели Ломбардии и Романьи, наконец тосканцы, римляне и неаполитанцы — вступили на военное поприще, где сделались товарищами по оружию тех солдат, которые победили Европу, и заслужили отличия и похвалы в их армиях. В общем подчинение, которому подверглась Италия, давало ей возможность пользоваться жизнью, деятельностью и дало ей чувство гордости, как и их повелителям; это подчинение уже не имело стеснительного, давящего и унижающего характера былых времен. Именно с этого времени опять стали произносить с любовью имя Италии, старались стряхнуть с себя всякое областное или муниципальное соревнование и чувство зависти. Если конец века окажется достойным его начала, то можно сказать, что эта эпоха открыла собой новую эру в судьбах Италии»[143].

ГЛАВА XIV. ШВЕЙЦАРИЯ. 1799–1814

Гельветическая республика, (1798–1802)

Гельветическая директория (1798–1800). Самой несчастной эпохой Гельветической республики было ее начало, когда вслед за ваадтской революцией и французским нашествием новая конституция отдала власть в руки исполнительной директории, при одновременно действующих сенате и великом совете, облеченных законодательной властью[144]. При этом унитарном и якобы представительном режиме, действовавшем по внушениям парижского правительства, страна была разорена сверху донизу контрибуциями, от которых одинаково страдали и побежденные аристократические группы и народ, призванный к свободе, разорена всякого рода вымогательствами, издержками по содержанию войск, внутренними и внешними войнами. Смута достигла высшей степени, и недовольство сделалось всеобщим даже в среде крайних революционеров, которые надеялись, что новый строй совершенно избавит их от налогов. Вину за все это сваливали на составителей конституции. В качестве козла отпущения изгнали из директории Петра Окса (25 июня 1799 г.). Через шесть месяцев дошла очередь до Фредерика-Цезаря Лагарпа, который, впрочем, и не скрывал своего намерения сделаться полновластным диктатором. Поставив очень резкие требования своим умеренным товарищам по управлению (4 ноября 1799 г.), он выработал (8 декабря) план роспуска законодательных щлат при поддержке со стороны Франции. Проект этот был разоблачен главным образом благодаря ваадтскому гражданину Марку Муссону, генеральному секретарю директории. Меньшинство директории, состоявшее из пяти членов, вошло в соглашение с законодательными палатами, чтобы отделаться от Лагарпа, который немного времени спустя не остановился даже перед подлогом, чтобы погубить Муссона. Запутавшись в своих собственных интригах и оставленный без поддержки Бонапартом, Лагарп нашел спасение только в бегстве. Ему удалось ускользнуть от надзора приставленной к нему стражи и укрыться во Франции. Отделавшись от Лагарпа, сенат и великий совет в то же самое время объявили о роспуске гельветической исполнительной директории (7 января 1800 г.).

Временная комиссия; исполнительный совет (1800–1801). 8 января 1800 года обе законодательные палаты передали власть исполнительной комиссии (Commission executive) из семи членов. Рядом с ааргаусцем Дольдером, одним из двух директоров, которые не поддавались Лагарпу, и цюрихцем Финзлером, бывшим министром республики, впавшим в немилость у диктатора, здесь можно было видеть вместе с другими лицами бывшего бернского главного казначея Фри-шинга, умеренного аристократа, являвшегося как бы представителем старого порядка. Задача, принятая на себя этой комиссией, заключалась в исцелении от тех зол, от которых страдала страна; в провозглашении амнистии всем, принимавшим участие в политических событиях с 1 января 1798 года, включая сюда и тех швейцарцев, которые подняли оружие против республиканских гельветических и французских войск; в упорядочении финансов путем упразднения дорого стоившей армии и особенно в изменении условий наступательного и оборонительного союза с Францией; последнее дело было поручено бернскому гражданину Иеннеру, назначенному полномочным посланником в Париже. С французской стороны исполнительная комиссия встретила некоторую поддержку. Правда, Бонапарт и Талейран имели в виду поддерживать в стране status quo (существующее положение) до заключения мира. Первый консул оставлял за собой право проводить свои войска через страну, что и случилось впоследствии во время кампании, закончившейся битвой при Маренго. Тем не менее его новые представители в стране сильно отличались по своей умеренности от представителей баррасовской Директории. Главным дивизионным генералом, командовавшим в Швейцарии после 18 брюмера, был бывший дворянин, генерал Шуэн де Моншуази, который своим образом действий снискал себе благодарность жителей и властей. Что касается полномочного посла великой республики, то им был дипломат Рейнар, человек не менее примирительного образа мыслей. Оба помогали исполнительной комиссии в ее созидательной работе. Старошвейцарская партия уже присоединялась к Гельветической республике, тем более, что со смертью эмигранта «avoyer»[145] Штейгера контрреволюционный комитет, председателем которого он состоял за границей, почти прекратил существование. Препятствия исходили теперь со стороны обеих швейцарских законодательных палат, существовавших при директории, которые, хотя и свергли Лагарпа, однако противились всякому подобию возврата к старому порядку. Тогда исполнительная комиссия не остановилась перед мерой, за которую так сильно упрекали Лагарпа, а именно — стала добиваться поддержки Франции для роспуска гельветического великого совета и сената. Обеспечив себе поддержку Моншуази и Рейпара, комиссия добилась своей цели (5 августа 1800 г.): две палаты были заменены одним законодательным корпусом; исполнительная комиссия приняла название исполнительного совета (Conseil executif), несколько обновив свой состав; между прочим, люцернец Рюттиман занял место рядом с Фришингом и Дольдером, воззрения которых он разделял.

С этого времени у исполнительного совета руки были развязаны: была объявлена всеобщая амнистия, «деревья свободы» были вырваны, якобинские клубы и журналы закрыты; сбор десятины возрос, и генерал Моншуази помог рассеять мятежные сборища. Но страна все еще страдала от военного положения. Правительство поручило Стапферу преемнику Иеннера в Париже, похлопотать об отозвании французских войск, о замене наступательного союза оборонительным и о признании неприкосновенности и нейтралитета Швейцарии. Когда, наконец, был подписан мир в Люневиле (9 февраля 1801 г.), Бонапарт проявил готовность увести свои войска из Швейцарии и разрешить ее жителям выработать себе другую конституцию, более соответствующую желаниям страны, чем конституция 1798 года, которая юридически еще продолжала существовать. Генерал Моншуази сохранил под своей командой всего лишь одну дивизию. Швейцарские депутаты приняты были Бонапартом в аудиенции и вручили ему проект конституции, который был принят первым консулом с поправками (29 мая 1801 г.); этот акт получил название Мальмезонской конституции[146].

Мальмезонская конституция (1801). Мальмезонская конституция установила в Швейцарии семнадцать кантонов, при размежевании которых были приняты во внимание традиции и местные интересы. Центральное правительство Гельветической республики, опять объявленной единою и нераздельною, было представлено на этот раз сеймом, на котором лежало избрание сената, выбиравшего из своей среды первое должностное лицо страны. Это лицо, называвшееся ландамманом Гельветической республики, руководило исполнительной властью при содействии нескольких министров. Оно назначало префектов в кантоны, хотя эти кантоны и вернули себе известную автономию в области финансов и народного просвещения. Являясь реакцией против конституции 1798 года, Мальмезонская конституция заключала в себе некоторые начала децентрализации, которые стали быстро развиваться. Гельветический сейм собрался в сентябре 1801 года, но так как большинство в нем составляли сторонники объединения, унитарии, находившиеся во вражде с федералистами, то сейм, вместо прямого принятия Мальмезонского проекта, видоизменил его в духе централизации (24 октября 1801 г.). Это преобразование вызвало недовольство не только среди олигархов («аристократов») и федералистов Верна и маленьких кантонов, но и среди умеренных республиканцев, лишившихся как раз в этот момент человека, который мог бы оказать примиряющее действие, а именно — бывшего бернского казначея Фришинга. Его товарищ Дольдер вошел в соглашение с генералом Моншуази, и 28 октября сейм был распущен недовольными. Сконструировался временный сенат и временный же малый совет, где умеренные составляли значительное большинство, и когда стали выбирать первого ландаммана Гельветической республики, даже Дольдер получил одним голосом меньше швицкого гражданина Алоиза Рединга (21 ноября 1801 г.). Таким образом, после трех с половиной лет революционного режима верховная должность Швейцарии попала в руки самого непримиримого главаря реакционной партии, руководившего в свое время «войной маленьких кантонов» против генералов директории. Первый консул не мог допустить такого ниспровержения основ. Подозревая Моншуази в попустительстве, он отозвал его к великому сожалению швейцарцев (январь 1802 г.).

Алоиз фон Рединг рассчитывал получить утверждение в своей должности в Париже, куда и отправился с намерением привлечь на свою сторону Бонапарта и Талейрана. Первый консул поставил ему свои условия: Рединг обязывался допустить к власти значительное число патриотов, враждебных аристократии; поручиться в том, что бывшие подвластные области останутся независимыми кантонами; наконец, — и это было самое тяжелое условие — отказаться навсегда от присоединения Валлиса к Гельветической республике. Пришлось пойти на эти условия. В феврале 1802 года была принята конституция, сходная с Мальмезонской; в силу ее создан был двадцать один кантон; каждый из кантонов пользовался известной административной инициативой. Однако удержан был принцип представительного управления, а прямое народоправство, когда-то находившее себе выражение в Landesgemeinden (земских общинах), осталось отмененным: это был великий принцип революции 1798 года, расходившийся с традициями маленьких кантонов исконной Швейцарии. К тому же недавнее допущение новых патриотов в число представителей власти приводило к тому, что хотя сенат и сохранял аристократическое большинство, зато малый совет переходил в руки умеренных и даже передовых республиканцев. Воспользовавшись праздниками пасхи и отсутствием первого ландаммана Рединга и его товарищей-католиков, малый совет 17 апреля 1802 года отсрочил заседания сената. Второй ландамман Рюттиман, приняв власть, окружил себя военной силой под командой гельветического генерала Андерматта и созвал собрание нотаблей. Последние приняли 19 мая 1802 года новую конституцию, все еще довольно похожую на Мальмезонскую; она признавала существование восемнадцати кантонов, но усиливала центральную власть. Дольдер вскоре сменил Рюттимана в качестве ландаммана и правил вместе с вполне унитаристскими малым советом и сенатом.

Война унитариев и федералистов (1802). Война между победившей партией и вытесненной не замедлила разгореться. Вся страна снова заволновалась. Ваадтские крестьяне, обманутые в своих ожиданиях принципом, допущенным даже революционными правительствами, — принципом, согласно которому большая десятина и земельная рента подлежали выкупу, а не простой отмене, восстали в мае 1802 года, принялись сжигать грамоты в государственных и в частных замках и прославились на всю страну под простонародной кличкой bourla-papier (сжигатели бумаг). Возмущение было подавлено последними остававшимися в стране французскими силами, но ландамман Дольдер для приобретения популярности стал лично хлопотать через некоторое время об их удалении. Просьба его была уважена. В свою очередь федералисты воспользовались этим для того, чтобы поднять знамя восстания. Олигархи уже вступили в переговоры с Англией, где у них были денежные фонды, и с Австрией, которая, однако, выдала их первому консулу. Исконная Швейцария заявила о своем отделении от Гельветической республики и выбрала главарем лиги ландаммана Рединга; земские общины (Landes-gemeinden) и военные советы маленьких кантонов подняли на ноги свои войска, и в конце августа 1802 года на границах Унтервальдена произошел обмен первыми выстрелами. Гельветический генерал Андерматт пошел на Цюрих, примкнувший к швейцарской лиге Рединга, но не в состоянии был проникнуть туда, несмотря на обстрел этого города артиллерией. Тем временем аристократический бернский генерал фон Эрлах захватил Ааргау и Золотурн, и гельветическое правительство, сопровождаемое французским послом Верни-наком, вынуждено было покинуть Берн и удалиться в Лозанну (20 сентября 1802 г.). Бахман, бывший полковник швейцарских войск Людовика XVI, вскоре избранный швицким сеймом в генералы, победно прошел через всю страну, разбил гельветические войска на севере Ваадтского кантона и собирался, как он говорил, сбросить все унитарное правительство в Женевское озеро, как вдруг 5 октября в Лозанну явился адъютант первого консула Рапп с воззванием от своего начальника.

Новое вмешательство Франции (1802). В С.-Клу Бонапарта посетили представители обеих партий. Обеспокоенный успехом федералистов, тайно поддерживаемых Англией, он не хотел отдать грозных альпийских бастионов в руки контрреволюции и коалиции.

Бонапарт немедленно составил воззвание к гельветическому народу: «Три года вы препирались, не придя к соглашению, — говорил он. — Ваша история свидетельствует, что междоусобные войны ваши всегда заканчивались лишь при дружественном вмешательстве Франции… Я буду посредником между вами среди ваших разногласий». На этот раз он добровольно брал на себя миссию, к выполнению которой Петр Оке уже приглашал его в 1798 году; миссия заключалась в том, чтобы дать Швейцарии окончательную конституцию, прочно установленную и беспрекословно признаваемую. Он призвал к себе всех швейцарцев, побывавших у власти за эти пять лет; он предписал федералистским войскам разойтись, а гельветическому правительству вернуться в Берн. В двойном звании главнокомандующего и полномочного посла генерал Ней во главе сильной армии вступил в страну, без труда добился покорности от Берна и Швица, довершив дело арестом Алоиза Рединга и некоторых из его политических друзей.

Швейцарские депутаты, прибывшие в Париж, почти все принадлежали к унитарной партии, которая была совершенно уверена в успехе. Но Бонапарт, искренно добивавшийся умиротворения страны, требовал, чтобы были представлены также и федералисты. В декабре 1802 года швейцарская делегация из десяти членов, избранных поровну от каждой из двух партий, была принята первым консулом, который свел ее для переговоров с четырьмя французскими государственными людьми, между прочим с сенатором Франсуа Бартелеми, бывшим французским посланником в Швейцарии. Во время аудиенций, данных депутатам, Бонапарт заметил, что все ведет их к федерализму, что следует прежде всего положить основание конституции отдельных кантонов, после чего легко будет устроить общий союз. Таким образом он провозглашал возвращение к старой системе, отстаивая полезные завоевания революции и вместе с тем необходимость тесного единения Швейцарии с Францией. 19 февраля 1803 года был подписан Акт посредничества, а 10 марта гельветический ландамман Дольдер передал власть первому ландамману Швейцарии, фрейбургскому гражданину д'Аффри.

Так закончила свое существование Гельветическая республика, которая сумела выработать некоторые начала современного управления, не достигнув, впрочем, практического результата. За пять лет Швейцария пережила пять революций, или государственных переворотов, шесть различных правительств, шесть последовательных конституций. Акт посредничества имел в виду вернуть ей порядок и свободу, сообразуясь с условиями существования нации; вот почему не надо удивляться, что этот Акт всегда признавался политическим шедевром[147].

II. Режим Акта посредничества (1803–1813)

Новая конфедерация девятнадцати кантонов. Акт посредничества 19 февраля 1803 года делится на шесть частей. После общего вступления вторая часть излагает непосредственно конституции отдельных кантонов, призванных к самоуправлению согласно своим традициям и интересам. Старые деревенские кантоны вернули себе прежний режим прямого народовластия со своими своеобразными земскими общинами (Landesgemeinden) и ландамманами, и к группе, ими образуемой, примкнул Граубюнден, удержав свои три отдельных лиги. Другая группа включала в себя городские кантоны, политическая организация которых напоминала старинные аристократические формы с их «avoyer» и бургомистрами; этот аристократический характер подчеркивался еще институтом grabeau, своеобразным цензорским испытанием, которое позволяло отстранять ежегодно граждан, признанных недостойными выполнять свои права; большие советы, как представительства этих кантонов, насчитывали, правда, в своем составе и сельских депутатов, но довольно высокий избирательный ценз затруднял им доступ. Что касается прежних подвластных областей, утвержденных теперь в положении независимых кантонов, то они получили малые и большие советы, куда доступ был открыт при более умеренном цензе.

Третья часть Акта посредничества заключала в себе самый союзный договор. Швейцарский союз (конфедерация) образовался вновь из девятнадцати самостоятельных кантонов, обязанных выставлять ежегодно контингент в 15 000 человек и отпускать 500 000 франков на войско. Центральную власть представляли теперь власти одного из шести кантонов, призываемых попеременно на год к отправлению обязанностей правящего кантона (Vorort); судья или бургомистр правящего кантона принимал тогда титул ландаммана Швейцарии. Точно так же каждый год, в течение одного летнего месяца, собирался союзный сейм, состоявший из девятнадцати депутатов отдельных кантонов, располагавших двадцатью пятью голосами, так как кантоны с более чем 100 ООО жителей присвоили себе по два голоса.

Последние части Акта посредничества заключали в себе изложение временных мер, предназначенных облегчить установление и действие конфедеральной и кантональных конституций; далее шли распоряжения, способствующие переходу на французскую службу прежних гельветических войск, которые в силу новой конституции остались бы без дела; меры для ликвидации гельветического долга и национальных имуществ; наконец, тут же подтверждалось признание независимости Швейцарии и вместе с тем давалось обещание очистить страну от французских войск.

Введение новой конституции совершилось самым мирным образом. Честь быть первым правящим кантоном досталась Фрейбургу, и «avoyer» его Луи д'Аффри, пользовавшийся благосклонностью Наполеона Бонапарта, положил начало новому режиму. Он был ландамманом в 1803 и 1809 годах; Рудольф де Ватвиль, бернский судья, — в 1804 и 1810 годах; Ганс фон Рейнгард, цюрихский бургомистр, — в 1807 и 1813 годах. Золотурн и Базель успели по два раза отправлять обязанности правящего кантона, Люцерн — всего один раз. Ландамману помогал не только совет правящего кантона, но еще и несколько должностных лиц. Бывший секретарь Гельветической директории, Муссон, был оставлен в звании канцлера Союза. Кроме того, был государственный секретарь, генерал-адъютант, да еще целый военный генеральный штаб. Генерал-квартирмейстером армии был старый противник Лагарпа, бывший гельветический министр Финзлер. В составе комиссий, которым была поручена разработка кантональных конституций, в советах кантонов, равно как и в союзном сейме, фигурировали бывшие гельветические магистраты, примкнувшие теперь к консервативной политике, Рюттиман, Дольдер, Ренгер, наряду с заведомыми аристократами, вроде бывшего ландаммана Алоиза фон Рединга и бернских патрициев. Только в новых кантонах, и особенно в кантоне Тургау, либеральные идеи продолжали пользоваться благосклонностью.

Внутренний мир. Материальные и интеллектуальные успехи. Во время наполеоновских войн Швейцария наслаждалась миром, находясь в этом отношении в более благоприятных условиях, чем остальная Европа. Главная внутренняя работа заключалась в ликвидации национального долга Гельвеции. Комиссия, на которую была возложена эта задача, работала в 1803 и 1804 годах; она отстранила всякие претензии на вознаграждение, какие могли быть выставлены со стороны разных корпораций и частных лиц, затронутых революционными конфискациями. Она допустила организацию государственных имуществ в той форме, в какой та была установлена Гельветической республикой; ей удалось, наконец, точно определить сумму государственного долга и оценить имущество, которое приходилось на долю каждого из девятнадцати самодержавных кантонов.

В течение этих одиннадцати мирных лет внутренняя деятельность нации развернулась во всех направлениях, и за это время приходится констатировать новый материальный и духовный прогресс. Старинные производства — часовое, ткацкое, хлопчатобумажное, шелковое, швейное — снова испытывали подъем. Однако торговля стала страдать от последствий континентальной блокады, которую Наполеон навязал всем своим союзникам, особенно с 1809 года. Издан был приказ сжечь на площадях английские товары и обложить колониальные продукты пошлиной в 40 процентов продажной стоимости. Вздорожание припасов и недостаток предметов первой необходимости вскоре вызвали всеобщее недовольство.

Филантропы не унывали. В 1810 году Каспар Гиртцель основал Швейцарский союз общественной пользы. С 1803 года его земляк, цюрихский гражданин Эшер, начал прорытие Линтского канала для урегулирования борьбы с наводнениями, которые до этого времени разоряли страну, орошаемую озерами Валленским и Цюрихским. Песталоцци продолжал свое педагогическое дело. Занимаясь им последовательно в Нейгофе, в Станце, в Берту, он в 1805 году окончательно перенес свой институт в замок Ивердон. Уроженец Берна, Фелленберг основал свое сельскохозяйственное заведение в Гофвиле, и кантональные правительства оказывали свое покровительство этим разнообразным школам, которые создали такую блестящую репутацию швейцарской школьной системе. Изучение самой территории деятельно двинулось вперед; в 1810 году начаты были триангуляционные измерения поверхности страны; изданы были замечательные географические карты. Иоганн фон Мюллер. продолжал свою национальную историю, а Г. Цшокке принялся за составление своей. С успехом культивировалась поэзия и намечалось литературное движение.

Хотя Женева считалась в то время частью Французской империи, все-таки ее образованное общество заслуживает упоминания в этом месте. Работавший в старинной женевской академии, славившейся во все времена, физик Марк-Огюст Пикте являлся достойным преемником естествоиспытателя Гораса-Бенедикта Соссюра. Женевское общество находилось под влиянием г-жи де Сталь, которая часто жила на ваадтской территории, в своем замке Коппе, где вокруг нее собирались: публицист Бенжамен Констан, историк Сисмонди, бернский философ Бонштеттен, немецкий критик Шлегель, виконт Матьё де Монморанси, женевский префект Барант. В 1810 году изгнание г-жи де Сталь привело к распадению этого выдающегося кружка, отдельные члены которого не переставали оказывать сильное литературное и политическое влияние во всем мире и особенно во Франции.

Внешние отношения; территориальные изменения. Снова считаясь независимым государством, Швейцария завязала опять дипломатические отношения с соседними странами, в том числе и с Австрией. Ей особенно приходилось договариваться с южно-германскими государствами благодаря территориальным изменениям, которые были вызваны постановлением Регенсбургского сейма, созванного после подписания Люневильского договора, и позднее статьями Пресбург-ского мира. Приходилось хлопотать о соответственных компенсациях и о вознаграждении, которые являлись последствием германских секуляризации. Швейцария вела переговоры с великим герцогством Ваденским и в 1812 году заключила с этим государством торговый договор.

Наполеон откровенно заявил, что Швейцария должна остаться под его опекой. 27 сентября 1803 года был подписан новый союзный договор между Францией и Швейцарией, но с тем ограничением, что этот союз будет только оборонительным, а не наступательным, как во времена Гельветической республики. Договор напоминал вечный мир 1516 года и заключался на пятьдесят лет. Франция гарантировала независимость Швейцарии и ее нейтралитет; в свою очередь Швейцария обязывалась посылать своей союзнице в случае необходимости вспомогательный отряд в 8000 человек, независимо от войск, какие она обязывалась доставлять ей на основании условий военного соглашения. Кантонам были предоставлены некоторые льготы в приобретении из Франции соли и других съестных припасов; поднимался также вопрос об открытии переговоров о торговом договоре, которого очень желали в Швейцарии.

Хотя во время этих переговоров Наполеон притворялся, что договаривается с Союзом на равной ноге, однако он нисколько не постеснялся заставить Союз пойти н