sci_history Эрнест Лависс Альфред Рамбо Том 2. Время Наполеона. Часть вторая. 1800-1815 ru fr kaiser09 FictionBook Editor Release 2.6 19 February 2011 kaiser09 0E19767E-87A6-44E0-94DB-FC8F14AA2017 1.0

Восьмитомник французских историков Лависса и Рамбо появился на свет в 1893-1901 гг., а в России последний раз издавался еще в 1938-1939 гг. Он отнюдь не устарел и выгодно отличается от отечественных книг подобного рода. Во-первых, это не «братская могила» с десятком авторов, занудно излагающих свои знания по тому или иному отдельно взятому вопросу, а вполне цельная книга, ориентированная на читателя. Во-вторых, авторы не стремятся компенсировать недостаток содержания надуманными схемами и общими теориями. Их стиль – описание событий, анализ побудительных мотивов, оценки. В-третьих, интересно познакомиться с французским взглядом на события XIX века, причем взглядом, сформированным еще в эпоху здравого смысла, до мировых войн, до диктатуры политкорректности. В раздаче приводится Второе дополненное и исправленное издание под редакцией академика (тогда профессора) Е. В. ТАРЛE.

Том 1. Время Наполеона. Часть вторая. 1800-1815 ОГИЗ Москва 1938

ГЛАВА I. НАПОЛЕОНОВСКАЯ ГЕРМАНИЯ. РЕЙНСКИЙ СОЮЗ. 1800—1813

Период с 1800 по 1813 год является для Германии эпохой глубоких изменений. Старая империя рушится, обветшалые политические формы исчезают; народы объединяются в сравнительно небольшое в число королевств и герцогств; на земле, освобожденной от загромождавших ее обломков, веет новым духом, и великие порывы страстей и надежд овладевают людьми; горизонт расширяется, пробуждается мысль, и по пути шествия французских войск распространяются идеи свободы и равенства. Свершившиеся тогда перемены влекут за собой такие материальные и моральные улучшения, что как подданные, так и монархи на время забывают о чужеземном господстве. Однако мало-помалу крайности и насилия Наполеона лишают его общего расположения. Оппозиция, зародившаяся сначала в высших классах, быстро распространяется и усиливается, и в час величайших опасностей Наполеон встречает вокруг себя лишь ненависть или равнодушие. Но дело его переживает его господство: некоторые из созданных им государств продолжают существовать в том виде, какой он придал им, народы выходят из-под его власти с более ясным сознанием своих нужд и своих прав, и в новой Германии, создать которую помог Наполеон, Европа уже не находит былой «Священной Римской империи германской нации».

Решение имперской депутации 1803 года. Не без сожаления примирились крупные немецкие князья с необходимостью отказаться от надежд на мир ц на расширение владений, чем соблазняли их в Раштадте представители Директории. Как только счастье вернулось к Франции, они стали подумывать о союзе с нею. Все склоняло их к этому: личный интерес, их традиции, их воспитание, настроение их подданных. То здесь, то там обнаруживались революционные симпатии: в Мюнхене, где иллюминаты сохраняли еще некоторое влияние, группа патриотов поговаривала о провозглашении республики; к Декану и Моро обращались с просьбой сделать для Германии то, что Бонапарт сделал для Италии; в Вюртемберге, где герцог Фридрих находился в постоянной борьбе «о земскими чинами, резкие памфлеты подстрекали крестьян к восстанию. Эта довольно поверхностная агитация могла, юднако, сделаться опасной: единственной действительной гарантией против революционной пропаганды являлся союз >с Францией; с большей или меньшей готовностью князья и решились на него. Современные (германские) историки, в поисках обвинительных пунктов против сепаратизма, жестоко» упрекают немецких князей за этот союз; упреки эти неосновательны. Государи, своим отложением от Австрии подготовившие крушение старого строя, в сущности служили делу Германии, так как для своего устроения ей необходимо было освободиться от сковывавших ее средневековых традиций. Каждый период истории Германии отмечен был успехами в этом направлении. Наступил момент, когда крупные князья, мало-помалу расширившие свои владения и права, должны были окончательно сбросить иго иноземной династии и вместе с тем подчинить своему господству всю эту массу непосредственных (Reichsunmittelbar)[1] династий, обилие которых препятствовало развитию нации.

Эта работа освобождения и упрощения продолжалась непрерывно с 1800 по 1816 год. Чтобы оценить ее значение, недостаточно указать на то, что 1800 или 1900 государств и владений, насчитывавшихся статистиками в 1789 году, были сведены в 1815 году к 39; надо вспомнить еще необычайную сложность границ, запутанность владений, бесконечную чересполосицу, которая превращала дореволюционную Германию в самую причудливую шахматную доску, какую когда-либо знала география. В этот хаос латинский дух должен был внести порядок и ясность, освободить почву от всех этих пережитков прошлого, создать подлинно органические государства, дееспособные и жизненные.

Писатели XVIII века дали Германии умственное и нравственное единство; но если стремление выйти из политической анархии и было всеобщим, то никто не находил средств к тому и никто не питал на это надежды. Под напором французских армий «рушились преграды, стеснявшие скорее нравственно, нежели материально, и в то самое время, когда угрозы иностранной державы делали более желанным создание прочного национального единства, оно перестало казаться неосуществимым идеалом. Поворотный пункт остался позади, и отныне цель, хотя еще я далекая, кажется ясной и определенной. Несомненно, смутная потребность Германии в объединении, использованная ранее мелкими князьями, должна была теперь обратиться против них; их непредусмотрительное честолюбие ускоряло их собственную гибель, и они являлись заранее намеченными жертвами преобразования, бессознательными орудиями которого они были прежде. Хотя князья имели в виду только свои династические интересы и в последствии пытались остановить поднятое ими самими движение, все-таки они явились, таким образом, первыми инициаторами национального дела, и несправедливо было бы упускать это из виду.

В этой работе упрощения и освобождения страны решение имперской депутации 1803 года знаменует собой первую попытку, еще робкую и неполную, но все же решающую. Установив границу между Францией и Германией по руслу реки Рейна, Люневильский договор ввел принцип секуляризации. Тщетно пыталась Австрия спасти духовных владетелей: она была слишком истощена, чтобы бороться одновременно с желаниями первого консула и с разгоревшимися вожделениями германских князей. Все разрешилось без нее и против нее. Чтобы снискать благосклонность Бонапарта и его агентов, все средства были хороши — и низкая лесть и подкуп. Эти интриги, оскорблявшие у немцев чувство стыда и никому не делавшие чести, не изменили основных очертаний плана первого консула. Он хотел уничтожить влияние Австрии в Германии; для этого Бонапарт решил уничтожить всех мелких властителей, обычно пользовавшихся покровительством Австрии, и создать по соседству с Францией несколько государств, достаточно могущественных и честолюбивых, чтобы сдерживать всякое наступательное движение Габсбургов, и слишком слабых, чтобы обойтись без покровителя или оспаривать поставленные им условия.

Прежде чем основать Рейнский союз, Бонапарт подготовил его составные части. Знаменитое решение имперской депутации (собравшейся 25 февраля 1803 г.), принятое сеймом 24 марта и скрепленное 27 апреля императором Францем II, уничтожило 112 государств и распределило 3 миллиона их подданных между дюжиной князей. Из имперских городов только шесть сохранили свою самостоятельность: Аугсбург, Нюрнберг, Франкфурт, Гамбург, Времен и Любек. Церковные владения отныне представлены были только Тевтонским орденом, рыцарями св. Иоанна Иерусалимского и курфюрстом-архиепископом Регенсбургским, князем-примасом Германии и эрц-канцлером Священной империи. Слабое удовлетворение для Австрии! Действительно, если бывший помощник майнцского архиепископа Дальберг избегнул опалы, то только потому, что Бонапарт угадал в этом просвещенном прелате, хваставшем своим патриотизмом, человека легкомысленного и пустого, готового подчиниться сильной воле. Консулу была очень кстати иметь в Германии своим орудием человека, который насчитывал среди своих друзей самых знаменитых писателей века, — человека, в котором никто не отрицал благородных намерений и просвещенности.

Среди государств, поделивших между собою добычу, отнятую у лишенных владений прелатов, наиболее щедро вознаграждены были — наряду с Пруссией, с которой все еще рассчитывали вступить в союз и которая прочно обосновалась между Рейном и Эльбой, — оба Гессена, Вюртемберг, а особенно Баден, получивший более 200 ООО нового населения и образовавший почти непрерывную территорию по правому берегу Рейна, а также Бавария, вознагражденная, наконец, за долгую свою верность французской политике. В обмен за отдаленные и разбросанные владения последняя получила целиком епископства Аугсбург и Фрейзинген и части епископств Пассау и Эйхштедт, пятнадцать вольных городов, большое число аббатств, а главное — великолепные архиепископства Вюрцбург и Бамберг.

Огражденная отныне от каких бы то ни было австрийских поползновений, Бавария если и не достигла еще предела своих честолюбивых стремлений, то по крайней мере ясно видела, по выражению Монжела, те цели, к которым ей следовало направить свои усилия. Она снова вернула себе господство в южной Германии, установленное Максимилианом II в Тридцатилетнюю войну; в то же время новые провинции Баварии, слывшие одними из самых богатых и просвещенных в Германии, стали служить ее государственным деятелям точкой опоры для того, чтобы вырвать страну из оцепенения, в которое ее ввергли нетерпимость и лицемерный деспотизм ее последних властителей.

Трактаты 1803 года предусматривали сохранение «Священной Римской империи», но это была лишь одна из тех формул, которыми робость дипломатов обычно прикрывает значительность произведенных изменений. Император в XVIII веке сохранял кое-какое влияние лишь благодаря состоявшим под. его покровительством мелким князьям, особенно духовным, которые, не задаваясь обширными честолюбивыми замыслами, группировались вокруг него в ожидании милостей. Ему выгодна была всеобщая анархия, запутанность прав и неясность традиций. Германия была чем-то вроде обширного поместья, на которое император имел права непрочного и неопределенного сюзеренитета и которое давало ему кое-какие выгоды; страна поделена была между небольшим числом собственников, очень жадных, крепко державшихся за свои права и твердо решивших ни с кем ими не делиться. Франц II не питал никаких иллюзий насчет решения имперской депутации 1803 года и показал это, присоединив к своему титулу избранного императора Германии титул наследственного императора Австрии (11 августа 1804 г.). Два года спустя (6 августа 1806 г.) он отказался от германской императорской короны и освободил всех членов империи от их обязательств.

Рейнский союз. После Аустерлица Наполеон бесцеремонно высказал свои намерения, которые в 1803 году он еще скрывал. Когда Австрия снова начала враждебные действия, Максимилиан-Иосиф баварский не без грусти примкнул к Франции; Баден, Гессен-Дармштадт, Вюртемберг с большей или меньшей готовностью последовали этому примеру. Победитель простил этим присоединившимся в последнюю минуту союзникам их колебания и щедро наградил их. Баварский и вюртембергский курфюрсты приняли титул королей, от которого баденский курфюрст отказался из скромности: он удовольствовался титулом великого герцога, как и ландграф Гессен-Дармштадтский.

Из земель, отнятых у Габсбургов, Вюртемберг получил большую Часть австрийской Швабии. Бадену достались Брейсгау, Ортенау, города Констанц, Зикинген, Вальдсгут. Что касается Баварии, то она, теряя Берг вместе с Вюрцбургом, — о чем она очень жалела, — получала богатое вознаграждение в виде Аугсбурга, княжества Аншпах и особенно Тироля, давнего предмета самых пламенных своих вожделений. И, может быть, больше всяких захватов у Австрии наполеоновских протеже радовало позволение наложить руку на владения мелких имперских князей и рыцарей, вкрапленные в их государства и тем сильно ограничивавшие их власть.

Начавшийся в 1803 году переворот окончательно завершился в 1806 году. Были лишены политической самостоятельности не только три уцелевших до этого времени вольных города — Аугсбург, Нюрнберг, Франкфурт — и духовные ордена, но вслед за вольными городами и духовными владениями утратили в свою очередь власть графы, герцоги, бароны и имперские рыцари. Среди них были древние роды, давшие Германии выдающихся полководцев и государственных деятелей. Наполеон пощадил лишь немногих; власть их, впрочем, пала вместе с властью их покровителя.

Но эти исключения не отразились на общем результате, и совершенное дело было благотворно: эти князьки, представители отжившего порядка, давно уже были только препятствием к прогрессу.

Наполеон ничего не давал даром. Если он обогащал своих союзников, то только для того, чтобы крепче связать их со своими собственными будущими планами. Он возобновил в расширенном виде проект, осуществленный некогда Мазарини, и создал Рейнский союз (Eheinbund). По договору 17 июля 1806 года (ратифицирован Наполеоном в Сен-Клу 19 июля) архиепископ Регенсбургский, короли Баварский и Вюртембергский, великие герцоги Баденский, Гессенский, Берг-ский, Нассауский и несколько других мелких князей образовали между собой «вечный» союз, под председательством Дальберга и под покровительством Наполеона. Устав новой лиги, довольно неясный, никогда не вступал в силу; в действительности Рейнский союз был всегда лишь военной машиной, отдававшей в распоряжение Наполеона вооруженные силы южной и западной Германии: «Всякая сухопутная война, которую пришлось бы вести одной из договаривающихся сторон, непосредственно становилась общею для всех войной»; по первому требованию из Парижа 63 ООО солдат союза должны были стать под ружье. Союз вначале простирался от Инна до Майна и глубоко врезался в Вестфалию, где он теснил Пруссию и ее союзников. Статья 39 устава гласила, что в союз могут быть приняты остальные немецкие государства, и, действительно, после Тильзитского мира к нему вынуждены были примкнуть не только новое Вестфальское королевство, но и герцоги Мекленбургские, тюрингенские государства и новый саксонский король. Союз насчитывал в эту пору около 16 миллионов населения, а численность его войск достигала 120 000 человек.

Великое герцогство Берг. До 1805 года император едва ли не все свои помыслы направлял на разрушение австрийского влияния: подобно Конвенту и Директории, он рассчитывал купить за сходную цену союз с Пруссией. Колебания Фридриха-Вильгельма III и его поведение во время третьей коалиции вывели Наполеона из заблуждения. Чтобы наблюдать за прусским королем, Наполеон заставил Баварию уступить себе княжество Берг и вместе с княжеством Клеве, которое Пруссия должна была уступить Наполеону по Шёнбруннскому договору[2], превратил его в великое герцогство и передал его своему зятю Мюрату. Дополненное в 1808 году отнятыми у Пруссии Мюнстером, графством Марк и т. д., великое герцогство насчитывало до 900 000 жителей. Столицею его являлся Дюссельдорф. Когда Мюрат сменил Жозефа на неаполитанском престоле, его великое герцогство перешло к голландскому наследному принцу Наполеону-Луи (1809). Принцу этому не было и пяти лет, и в ожидании его совершеннолетия страною управлял императорский комиссар Беньо, Записки которого дают нам ценные сведения о состоянии умов в эту эпоху.

Вестфальское королевство. То была лишь первая попытка. После Тильзитского мира император задумал создать между Рейном и Эльбой новое государство, которое играло бы по отношению к побежденной, но не уничтоженной Пруссии ту же роль, какую Бавария играла по отношению к Австрии. Все местные династии, слишком долго находившиеся под влиянием Гогенцоллернов, тесно связанные с Англией, казались ему подозрительными. Сверх того, опьяненный победой и убежденный, что отныне для него нет ничего невозможного, Наполеон более не удовлетворялся косвенным владычеством. Император неоднократно заявлял о своем решении не переходить Рейн; но никто не умел лучше него примирять свои обещания со своими капризами. Он дал Вестфалии нечто вроде генерального комиссара, но выбрал его из числа членов своей семьи и возвел в королевское достоинство (15 ноября 1807 г.).

Своеобразна была сама затея — подчинить французской династии самые исконно немецкие области Германии, а Наполеон, казалось, к тому же как бы поставил себе задачей сделать успех еще менее вероятным. Человек с всепоглощающей индивидуальностью, он относился с недоверием ко всякой чужой инициативе и требовал, чтобы поставленные им государи держались только его покровительством и никогда не забывали своей зависимости.

Составленное из герцогства Врауншвейгского, Гессен-Касселя и территорий, отнятых у Пруссии на левом берегу Эльбы, королевство Вестфальское, с двумя миллионами населения, разбросанного по бассейнам Рейна, Эмса, Везера и Эльбы, не имело ни географического единства, ни духовной связи. Это была какая-то спешная импровизация, плохо удавшийся черновой набросок, жизнеспособность которого могла проявляться только при условии дальнейших изменений. И, действительно, границы Вестфалии часто менялись. Жером, мечтавший о наследии Гогенцоллернов, получил вместо этого курфюршество Ганноверское, что отдавало в его руки устья Везера и Эльбы и открывало пред ним Немецкое море (14 января 1810 г.), но эти приобретения, купленные дорогой ценой, почти сейчас же были отняты у него. 13 декабря 1810 года постановление Сената лишило Жерома департаментов Везера, Нижней Эльбы и Северного. Тем же декретом от великого герцогства Берг отделен был департамент Эмса и присоединены к империи владения князей Сальмских, герцогов Арен-бергского, Ольденбургского, Лауенбургского и трех последних вольных городов: Бремена, Гамбурга и Любека. Французская империя у Травемюнде достигала Балтийского моря.

Общая неустойчивость царила и в остальных частях Германии. Вслед за Венским миром (1809) путем целого ряда обменов и исправлений границ еще раз изменена была физиономия Бадена, Вюртемберга, Вюрцбурга. Расширившись за счет Зальцбурга, области Инна, Регенсбурга и Байрейта, Бавария уступала Итальянскому королевству южный Тироль и теряла часть Швабии и Франконии. Эрцканцлер Дальберг получил, взамен Регенсбурга, княжества Фульда и Ганау, принял титул великого герцога Франкфуртского и признал своим наследником Евгения Богарнэ. Таким образом в Германию введен был третий французский монарх. Но никто почти уже не верил в прочность этого карточного домика, постоянно переделываемого нетерпеливой рукой завоевателя. «У меня сила слона, — говорил Наполеон, — я ломаю все, к чему прикасаюсь». То, что он сломал, — древняя империя, духовные княжества, имперское рыцарство, — не поднялось после его падения; но для созидания ему не хватало умеренности, терпения, и многие из его импровизированных творений не пережили его самого.

Достойно удивления не то, что терпение народов в конце концов иссякло, а то, что они так долго выносили этот режим беспорядочных опытов. Их покорность объясняется различными причинами: удивительным обаянием гения завоевателя, подавленностью, охватившей самые стойкие умы при виде его побед; почти зачаточным состоянием немецкого национального самосознания, которое поддавалось всяким экспериментам; противоположностью интересов и давнишними взаимными счетами, затруднявшими всеобщее восстание; медленностью сообщений, отсутствием независимой печати. А главное — смутный инстинкт подсказывал немцам, что совершенное дело плодотворно. Воспитанные в школе писателей, всячески подчеркивавших, что считают патриотизм стеснительным предрассудком, расположенные в силу фаталистических наклонностей своей расы к подчинению велениям судьбы, немцы принимали законы, предписанные им чужеземным властителем, потому что в конце концов законы эти были хороши. Национальная гордость была в них еще недостаточно развита для того, чтобы отвергать без испытания насильно навязываемое им благо.

Сколько бы ни выставлял себя Наполеон продолжателем «третьей династии»[3], пурпуровая мантия, в которую он облекался, плохо прикрывала наследника революции. Он в известной мере держался принципов 1789 года, поэтому его господство повлекло за собой неисчислимые блага, и побежденные не переставали благодарить его. Понадобились долгие годы и чрезвычайное накопление насилий и ошибок, чтобы лишить Наполеона расположения, которым он пользовался. Да и то оппозиция нарастала чрезвычайно медленно, и никогда не была настолько всеобщей, как можно было бы предположить по априорным соображениям[4].

Левый берег Рейна. В департаментах, доставшихся Империи от Конвента, французское господство принято было без протестов. С того момента, как они были заняты революционными армиями, и вплоть до установления Консульства департаменты эти пережили тяжелые годы. Разрыв сношений с правым берегом, отъезд знати и богачей, произвольные реквизиции, лихоимство генералов и откупщиков, продажность чиновников, бессистемность управления — тяжело отразились на народном благосостоянии; но анархия и нужда хотя и вызывали вполне законное недовольство, однако не привели к подлинному пробуждению народа. Изнывая веками под гнетом духовенства или под мелочным деспотизмом посредственных и бессильных династий, отвыкшие от всякого морального усилия, чуждые Германии, литературная и философская эволюция которой осталась им незнакомой, при-рейнские жители собственными своими монархами были приучены подчиняться покровительству Франции, и потому протестовали не против завоевания, а только против невыносимых злоупотреблений, с ним связанных.

Первый консул уничтожил поборы генералов, наказал чиновников-лихоимцев, осмотрительно подобрал новый штат служащих, установил всюду управление, основанное на законе, честное и преданное общему благу[5]. Этого было достаточно для устранения всякой ненависти. Те немногие, которые надеялись учредить независимую республику, а также и те, кто не прощал первому консулу похищения свободы, остались в одиночестве и утратили всякое значение. Восторг, вызванный здесь Бонапартом, был столь же единодушен и столь же велик, как во Франции. Наполеон несколько раз объезжал прирейнские департаменты; его принимали как спасителя, и во встречавших его изъявлениях преданности, при всей их официальности, чувствуется благодарность освобожденного народа.

До революции немецкие провинции левого берега Рейна распределены были между 9 архиепископствами и епископствами, 6 аббатствами, 76 графами и князьями, 4 вольными городами, не говоря уже о независимых имперских рыцарях, ордене св. Иоадна Иерусалимского, тевтонских рыцарях. Каждое из этих владений имело свои особые обычаи, свои суды, свои таможни. При таких условиях завоевание уже-само по себе являлось огромным благодеянием. Это обнаружилось, как только кончилась анархия, и жители, знакомые пока только с тревогами и смутами революции, испытали ее-благотворное действие.

В деревне успехи были особенно заметны. «Земледелие станет процветать в новых прирейнских департаментах, — заявлял первый консул, — как только с продажей национальных имуществ земли попадут в руки настоящих землепашцев». Будущее оправдало эти слова. В некоторых местностях дворянство и церковь еще владели двумя третями или даже тремя четвертями всей земли. Национальные земли, не находившие покупателей при Директории, потому что-все боялись возвращения старых хозяев, были скуплены крупными компаниями, которые разбили их на мелкие участки. Мелкие собственники, уже довольно многочисленные, избавленные теперь от феодальных повинностей — десятины и барщины, — радостно принялись за дело. Постоянное прохождение войск давало им возможность продавать, продукты с барышом, денег было много, и Гёррес предсказывал начало новой эры — преобладание крестьянства. Безопасность была полная: разбойничьи шайки, гнездившиеся в горах и прославившиеся своими главарями, были уничтожены, и жандармерия, заботливо подобранная, внушала всем> доверие и уважение. Дороги содержались хорошо, и новые пути открывали самым отдаленным округам доступ к богатству и деятельности. Неудобства, вызванные употреблением в судах французского языка, с избытком вознаграждались-единообразием законов, равным для всех судом и установлением устного и гласного судопроизводства. Гражданский кодекс, введенный в 1804 году, отвечал потребностям нового-общества и, способствуя проникновению в нравы принципов 1789 года, создавал ту социальную гармонию, которая должна была, даже сильнее единства языка, окончательно скрепить, новые провинции со старой Францией.

В городах сопротивление было более продолжительным. Они пострадали сильнее: многие города потерпели ущерб вследствие исчезновения прежних княжеских дворов и сожалели о. том, что утратили значение столиц; образованные классы пользовались здесь большим влиянием и сильнее чувствовали подчиненное положение, на которое их обрекали обстоятельства. Однако они не могли не признать добрые намерения, новых французских администраторов. Префекты назначены, были с большим разбором. Жан-Бон Сент-Андре, пробывший в Майнце двенадцать лет и внесший в императорскую администрацию добродетели старых республиканцев, завоевал сердца своей простотой, героическим бескорыстием, упорным трудолюбием, твердостью, с которыми он защищал интересы вверенного ему населения. С меньшим размахом его примеру следовали префекты трирский, ахенский и кобленцский: разумные санитарные мероприятия уменьшили смертность; организована была общественная благотворительность; возродились промышленность и торговля; новый дух охватил население, выдающиеся природные способности которого едва не зачахли, тогда как теперь они снова пробуждались к жизни.

Без сомнения, не все было совершенно, и не было недостатка в поводах для жалоб. Налоги казались тяжелыми: соляной налог, а больше всего налог на напитки и табачная монополия раздражали эту страну виноградарей и курильщиков. Беспрерывные войны, суровость рекрутского набора, континентальная блокада и грубость таможенных досмотрщиков, применявших со всей резкостью и без того суровые правила, — все это вызывало глухое недовольство. Разрыв Наполеона с римским папой беспокоил религиозное сознание многих, хотя, может быть, и не сказался здесь с такой силой, как в Бельгии. Императорское правительство было смущено этим охлаждением, но сумело противопоставить ему лишь мелочные притеснения, только усилившие недовольство.

Вследствие неожиданного поворота общественного мнения самые непримиримые враги нового порядка вербовались главным образом среди писателей, учителей, адвокатов, т. е. как раз среди тех, кто вначале составлял ядро французской партии. О грустью расставшись со своими прекрасными мечтами о свободе, они задыхались под неумолимым надзором повелителя, всякую мысль отождествлявшего с возмущением. Чтобы избавиться от тягостной и ненавистной им своим единообразием централизации, они уходили в прошлое. Гёррес, братья Буассере (особенно Сульпиций) находились в тесных сношениях с братьями Шлегель и зарейнскими романтиками и, следуя их примеру, увлекались средними веками, отыскивали картины XIV и XV веков, оплакивали заброшенность недостроенного Кельнского собора. Так, не отдавая себе вполне ясного в том отчета, оппозиционеры вернулись к старой Германии; они чувствовали себя изгнанниками в стране энциклопедистов и Вольтера. Но их сожаления оставались платоническими: Наполеон был слишком грозен для того, чтобы они решились бороться с ним; их духовные страдания были мало понятны народным массам, и их угрюмое отшельничество не остановило хода изменений, совершавшихся вокруг.

Хотя император не проявлял особой заботы о распространении знания французского языка и хотя, в частности, начальное образование странным образом оставалось в пренебрежении, время брало свое. Празднества, происходившие по поводу рождения римского короля, были замечательны по проявившемуся в них искреннему воодушевлению, — знаменательный признак того, что народы с явной радостью приветствуют событие, обеспечивающее, казалось, продолжение существующего порядка. Браки между иммигрировавшими французами и старинными местными семьями становились все более частыми. Рассчитывали, что через два поколения слияние завершится и население целиком сделается французским «от всей души, так же искренно, как оно было немецким».

В минуту, когда счастье изменило Наполеону, оказалось, что этот оптимизм не был преувеличенным. Не только после Березины, но и после Лейпцига не было ни одной попытки к возмущению. В течение зимы 1813/1814 года, когда в стране почти совершенно не было войска и ее охраняло лишь небольшое число новобранцев и инвалидов, налоги поступали так же аккуратно, как в центре Франции, число уклонявшихся от воинской повинности не было значительнее, чем в других департаментах. «Я советовал префектам действовать осторожнее, — говорил Наполеон префекту Беньо, — они отвечали мне, что в этом нет необходимости». Пламенные прокламации союзников не производили впечатления; немцы словно и не догадывались, что эти призывы к Германии обращены именно к ним. А ведь всего лишь четверть века, как они были присоединены к Франции; но за это время свершилось столько перемен, и прошлое было так основательно уничтожено!

Когда союзники перешли за Рейн, вспыхивавшие там и сям мятежи имели целью только грабеж; добровольцы, отзывавшиеся на воззвания прусских генералов, — это шайки разбойников, жаждущих скорее добычи, чем военной славы[6]. «До свидания! до свидания!» — кричали жители Бонна уходившим французским батальонам, а ведь Бонн был одним из городов, наиболее пострадавших от иноземного господства. Возвращение императора во время Ста дней вызвало всеобщее волнение. Прусское правительство, принятое с явной холодностью, в течение четверти века наталкивалось на оппозицию, с которой справилось лишь путем терпения и настойчивости. Оно не решилось посягнуть на революционное законодательство, сохранило Гражданский кодекс, судебную организацию, суд присяжных, общинное самоуправление. И при всем том оно не было уверено в преданности своих новых подданных. А в Майнце, в кругу старых наполеоновских солдат, долго еще воспевали славу победителя при Иене и Фридланде.

Монархи и реформы в южной Германии. На правом берегу Рейна различные обстоятельства несколько ослабляли французское влияние. Социально-экономический уклад здесь был более отсталым, а, следовательно, к радикальным реформам здесь относились менее сочувственно. Идеи равенства и справедливости были усвоены лишь небольшой частью нации, и реформаторы оказывались в одиночестве между сопротивлением привилегированных классов и невежественной косностью толпы. У монархов не было ни последовательности в планах, ни упорства в их выполнении, ни той ясности взглядов, которой требует революция. Наконец, немецким монархам не хватило времени, и едва ли приходится слишком сильно упрекать некоторых, лучших из них, за охвативший их упадок духа, достаточно объясняемый внезапными переменами настроения их покровителя и беспокойной его раздражительностью.

Наполеон не допускал сопротивления ни малейшим своим желаниям и строго подавлял даже самое незначительное проявление самостоятельности. Он попросил для Евгения Богарнэ руку дочери баварского короля, а когда последний не обнаружил особой готовности принять жениха, считая его несколько легковесным по положению и по происхождению, Наполеон пригрозил, что велит своим гренадерам увезти принцессу из Мюнхена. Наследному великому герцогу Ба-денскому он навязал в жены племянницу Жозефины, Стефанию Богарнэ, а Фридриху Вюртембергскому в зятья — своего брата Жерома. До какой степени неразборчивости в средствах доходил Бонапарт, показал тот день, когда он велел захватить герцога Эягиенского в Эттенгейме, на баденской территории. В течение всего своего царствования Наполеон находил удовольствие в том, что подобными действиями напоминал своим вассалам об их ничтожестве и, по видимому, вносил в это дело столько же расчета, сколько и увлечения. Его полиция повсюду старательно следила за газетами, и малейшая дерзость в печати навлекала громы не только на автора, но и на монарха, не сумевшего заставить уважать императора. «Согласно желанию его величества императора французов, — говорилось в одном знаменитом декрете Дальберга, — в нашем герцогстве будет издаваться только одна политическая газета, редактор которой будет назначен и приведен к присяге нашим министром полиции» (10 октября 1810 г.). Горе и тем князьям, которые осмеливались находить слишком тяжелыми требования Наполеона и оспаривать контингент новобранцев, которого он требовал, или обнаруживали некоторое недовольство при посылке подкреплений в Испанию!

К счастью для опекаемых, у их повелителя много было дел на руках. Когда полки бывали полностью укомплектованы и всюду царствовала тишина, Наполеон забывал о Германии или, по крайней мере, вспоминал о ней только урывками. От времени до времени он замечал, что его предписания не выполнялись, что народы не получили за принесенные жертвы тех улучшений, на которые они имели право — жестокая нахлобучка обрушивалась на Карлсруэ или на Штутгарт; министры склоняли головы, а потом, когда проходила гроза, опять принимались за старое.

В наполеоновской программе был один пункт, который немецкие монархи сразу поняли и начали с жаром применять, а именно — подавление вольностей, стеснявших их власть. Во внутренней жизни их государств это было как бы расплатой за освобождение от австрийского господства. «Прогоните-ка вы мне всех этих…», — сказал Наполеон вюртембергскому королю, который вел непрерывную борьбу со своим ландтагом. Для подобных дел король Фридрих не нуждался в поощрении, но слова императора нашли отклик во многих государствах. По странной случайности представительные совещательные органы вскоре остались только в государствах, находившихся под наиболее непосредственным воздействием Франции — во Франкфурте и в Вестфалии. Во всех других местах царил полнейший «султанизм».

Многие немецкие историки не находят достаточно сильных выражений для заклеймения этих деспотов малого калибра, угнетением своих подданных старавшихся вознаградить себя за раболепие перед иноземным властелином. Нетрудно найти некоторые смягчающие обстоятельства. Упраздненные в это время сеймы (ландтаги) представляли собою горсть привилегированных, защищавших не права нации, а прерогативы своей касты. Они не являлись гарантией прав и в то же время стесняли власть. Сверх того, новые королевства были своего рода винегретом, отдельные частицы которого различались своими традициями, своими законами и даже наречиями; надо было сплавить воедино все эти враждебные элементы. Для того чтобы могла развиваться национальная жизнь, предварительно надо было покончить с прошлым; а как же сделать это, если не удалить прежде всего тех, кто являлись официальными и законными защитниками этого прошлого?

Пруссия после 1815 года имела дело с такими же затруднениями и прибегла к подобным же средствам. Единственный, упрек, который заслуживают в действительности монархи Рейнского союза, заключается не столько в том, что они не заменили исчезавших реакционных собраний современными парламентами, сколько в том, что они не всегда решались доводить свое дело до конца и по нерадению или робости останавливались перед коренным разрушением старого порядка. Вообще говоря, они действительно лишь очень несовершенно усвоили преподанные им Францией уроки: они были не столько подражателями Учредительного собрания, сколько продолжателями «просвещенного деспотизма» XVIII века. Из привилегий монархи уничтожили те, которые ограничивали их власть, и довольно мало беспокоились об уничтожении того, что тяготило народ.

Разумеется, политика монархов видоизменялась по государствам, сообразно случайным обстоятельствам и характеру носителей власти. У Наполеона были фанатические подражатели, вроде князя Ангальт-Кетенского, воображавшего, будто нельзя найти конституции лучше той, какую дал своим народам герой «недосягаемо великий, которого он любил как брата»: своих 29 000 подданных он наградил префектом, супрефектом, апелляционным судом, государственным советом.

В южной Германии французское влияние было особенно глубоко в Гессен-Дармштадте и Вюртемберге. А ведь Людвиг Гессенский (1790–1830) был одним из тех, которые дольше всего противились предложениям Наполеона; он же и покинул его одним из последних. Воспитанный прекрасной матерью, великой ландграфиней, вскормленный доктринами энциклопедистов, он серьезно смотрел на свои обязанности. Последовательно, постепенно, энергией и настойчивым благоразумием он сумел уничтожить большинство злоупотреблений феодального режима и подготовил подлинный переворот в общественных отношениях, не возбудив непримиримой ненависти.

В противоположность Людвигу Гессенскому, ни один монарх не возбудил столько ненависти и раздражения, как Фридрих Вюртембергский (1797–1816). Грубый и резкий, он обладал душой тирана. Никто так безжалостно не угнетал мелких имперских князей, никто не нарушал с большим высокомерием сословных прерогатив и вольностей земских чинов, никто точно также не проявлял большего равнодушия к страданиям своего народа, никто не относился с большим презрением к общественному мнению. Но у Фридриха были ясный ум и твердая воля: не раз он осмеливался противиться даже приказаниям самого Наполеона. Фридрих заблаговременно предвидел его падение. Этот момент мог сделаться очень опасным для всех протеже Наполеона, успевших поживиться его даяниями. Фридрих приготовился к этому моментух создав государство, достаточно прочно объединенное для того, чтобы отстоять себя от всяких покушений извне и существовать собственными силами. Отменяя всякие податные изъятия, предоставляя своим подданным личную свободу и свободное распоряжение своим имуществом, он стремился этим усилить свою власть, но его разумный деспотизм тем не менее приносил пользу и народным массам.

Максимилиан-Людвиг Баварский (1799–1825) проводил то же дело объединения с большей мягкостью и с меньшим напряжением воли. Хотя он и принимал в делах более активное участие, чем это думали долгое время, однако он часто подчинялся воздействию своего любимого министра Монжела, который весь был поглощен дипломатией и не всегда вносил достаточно последовательности и усердия во внутреннее управление. Монжела, когда-то подвергшийся преследованиям за принадлежность к обществу иллюминатов, не забыл своей обиды; ученик Кауница и дипломатов XVIII века, он ненавидел церковь и ее привилегии, но в борьбе с ней проявлял больше страстности, чем твердости, и его вызывающие мероприятия не всегда пресекали зло в корне. Монжела не столько колебал положение знати, сколько грозил ей; он торжественно провозгласил уничтожение крепостного права, но не сделал ничего для освобождения крестьян от феодальных повинностей; обнародовал конституцию, которая никогда не применялась. Главной его заслугой было то, что он дал Баварии хорошее управление и сломил господство духовенства. Ему недоставало прилежания, умения входить в подробности дела, серьезности ума.

Великий герцог Карл-Фридрих Баденский (1746–1811) был человек робкий и нерешительный. Как ни старался Наполеон оказывать ему самое утонченное внимание, все его лестные предложения и знаки милости не оказывали действия на монарха, от природы скромного, готового ограничить свое честолюбие лояльным выполнением своих обязанностей вассала «Священной Римской империи». Друг физиократов, он одним из первых стал применять их учение, но насильственные перемены внушали ему беспокойство. Очень благочестивый, образованный, искренно преданный своему народу, окруженный честными, работящими сотрудниками, вроде мистика Юяг-Штиллинга и юриста Брауера, Карл-Фридрих стремился, по его собственным словам, управлять свободным, богатым, нравственным и христианским народом. Однако, вследствие своего щепетильного отношения к старинным привилегиям», он боролся с ними недостаточно энергично, и большинство из них пережило его.

Подводя итоги французскому господству в южной Германии, необходимо остерегаться преувеличения как в одну, так и в другую сторону. Было бы преувеличением сказать, будто феодальный режим исчез в эту пору; для окончательного освобождения крестьян и уничтожения всех привилегий понадобилось еще полвека: в 1816 году равенство всех граждан еще не было окончательно закреплено законом. Нравы особенно отставали от законов, и таким образом дворянство почти повсюду сохраняло преобладающее социальное влияние. Совершившаяся перемена, несмотря на то, что она не закончена и подвергается оспариванию, является тем не менее чрезвычайно важной… Провозглашены были новые принципы, произнесены значительные слова, которые не забудутся и подлинный смысл которых постепенно будет раскрыт. Революция прививается, и старый порядок поколеблен. Секуляризация церковных имуществ, закрытие многочисленных монастырей, отмена десятины, уменьшение барщины, успехи просвещения, исчезновение прежних таможен и бесчисленных застав способствовали росту зажиточности, благоприятствовали сношениям и создали общую потребность в независимости.

Приобретя достаток, подданные постепенно должны были вырвать у своих робких властителей завершение начатых реформ. Недолго они довольствовались одним равенством; почти всюду со временем был сломлен исключительный авторитет церкви, провозглашена свобода совести, допущены смешанные браки (между лицами разных исповеданий), школа изъята из-под влияния духовенства. Позднее рушилась и преграда, долгое время отделявшая южную Германию от северной. Обсуждение мероприятий стало входить в привычку. Судопроизводство улучшено, администрация преобразовала по единому плану; созданы государственные рамки, в которых народ чувствует себя свободнее прежнего, привыкает соединять с идеей государства незнакомое ему до того времени представление о своих нуждах и правах. Наконец, введенная повсюду воинская повинность пробуждает доблесть, притуплённую долгим бездействием, и немцы под господством чужеземца научаются понимать значение слов «дисциплина», «самопожертвование» и «отечество».

Французское влияние в северной Германии. Наполеоновское господство имело на севере Германии едва ли не такое же влияние, как на юге; но в то время как юг стремится преобразоваться по образцу победителей, север, столкнувшись с иноземцем, уходит в себя и на все его заигрывания дает резкий отпор, характерный для неподдающейся индивидуальности. Французское влияние проявляется здесь главным образом тем, что вызывает реакцию против себя. Тюрингенекие герцогства и оба Мекленбурга не оценили в должной степени чести участия в Рейнском союзе; при первой же возможности они ускользнули из него. Пока они считали свои обязанности выполненными, доставляя с грехом пополам немногочисленные свои контингенты, и вкладывали какой-то своеобразный патриотизм в сохранение старинных, порождавших злоупотребления привилегий. Саксония серьезнее отнеслась к союзу с Францией; но если она в своем тщеславии радовалась поражениям Пруссии и тайно питала надежду занять ее место, все-таки она не находила в себе ни желания, ни силы к возрождению, так как была обессилена тщеславным деспотизмом Августов[7], усыплена продолжительным миром.

Саксонский король Фридрих-Август (1763–1827), бережливый, миролюбивый, богобоязненный, был скорее озадачен, чем обрадован милостями судьбы, за которые впоследствии жестоко поплатился. Перед революцией он ввел некоторые улучшения в судебном деле и в администрации, запретил пытку, поощрял народное образование. Испуганный совершавшимися вокруг него переворотами, он словно искал защиты в старинных учреждениях. Хотя сам он был католик среди протестантского народа, однако понадобилось категорически выраженное желание самого императора, чтобы заставить его покончить с лютеранской нетерпимостью и признать за последователями обеих религий одинаковые гражданские и политические права. Наполеон провозгласил свободу крестьян и гласность суда в великом герцогстве Варшавском, которое он присоединил к Саксонии; но эти реформы не перешли границ герцогства.

В великом герцогстве Берг, в королевстве Вестфальском у французов руки были развязаны, хотя и приходилось бороться с очень могущественной знатью и с недоверием населения, сильно привязанного к германским традициям. Сюда, недолго думая, целиком перенесли зарейнские учреждения. Опыт был смелый и чуть было не удался. Молодой король Жером окружен был советниками, одушевленными самыми лучшими намерениями; среди этих советников было несколько выдающихся людей: таковы законовед Симеон, генерал Эбле, Мартене, столь известный своими трудами по дипломатической истории, Доом, пользовавшийся доверием Фридриха II и бывший одним из главных инициаторов союза князей (Furstenbund), Иоганн фон Мюллер, красноречивый писатель и искренний патриот. Все они отличались широким умом и не обнаруживали систематического недоверия к немцам, занимавшим большинство мест в государственном совете, все префектуры и второстепенные должности.

Провозглашенная Наполеоном конституция была превосходна; первые совещания земских чинов носили серьезный и достойный характер; взаимное благорасположение сближало все сердца. Управление было преобразовано по разумному плану; объявлена была веротерпимость, распространенная даже на евреев, которые подчинены были общему законодательству. Крепостная зависимость была уничтожена, и из феодальных повинностей сохранены были только те, которые являлись рентой, первоначально обусловленной при продаже земли. Цехи были отменены, и признана свобода труда. Введен был Кодекс Наполеона (1808), французская ипотечная система. «Редко, — говорит один немецкий историк, настроенный очень враждебно к Франции, — какая-нибудь страна получала такие хорошие законы, как это недолговечное королевство. Хотя его творец нисколько не думал об этом, это был первый опыт воссоздания Германии, отделившейся от Священной империи». Прусский посланник в Касселе с горечью констатировал успехи нового государства, «которое достигнет вскоре высокой степени совершенства и счастья». «Пусть только немцев перестанут попрекать их флегматичностью, их тщеславием, их языком, их литературой, — писал французский посланник Рейнар, относившийся к Жерому без всякого снисхождения: — как только вестфальцы убедятся, что их уважают как немцев, можно будет завоевать их сердце», — и он надеялся, что Вестфалия сделается французской Германией, точно так же как рейнские провинции сделались немецкой Францией.

Первые возмущения против Наполеона. Это был медовый месяц, правду, довольно непродолжительный. Победители проповедывали побежденным свободу, не замечая того, что их наставления обращались против них же самих, ибо каждое улучшение, принесенное завоеванием, делало тем ненавистнее само завоевание. Первое право народов, освобожденных от оков, и первая их обязанность заключались в том, чтобы требовать свободного распоряжения своими судьбами. Взрыв был неизбежен, но он произошел бы не так скоро и не был бы так силен, не будь ошибок императорской политики.

Когда публицист Гентц, некогда увлекавшийся идеями революции, сделался одним из самых красноречивых вождей, возглавлявших сопротивление Наполеону, и выпустил в 1804 и 1805 годах свои Фрагменты современной истории европейского равновесия и свой дрезденский Манифест, или когда Арндт приступал к изданию своего Дут времени, их пророчества вначале встречены были только недоверием, а их призывы к восстанию — равнодушием. Император, весьма чувствительный к подобным нападкам, свыше всякой меры взволновался по поводу этой призрачной агитации и под предлогом, будто памфлетисты угрожают безопасности французской армии, отдал Бертье приказ воздействовать устрашающими примерами. Нюрнбергский книгопродавец Пальм, виновный в продаже посредственной политической брошюры, предан был военному суду, приговорен к смерти и расстрелян (25 августа 1806 г.). Возмущение было единодушное, особенно в среде «того класса литераторов, который уже оказывал решающее влияние в северной Германии». С этой поры обозначился разрыв между завоевателем и просвещенными слоями населения: писателями, профессорами, студентами.

В 1809 году оппозиционеры сочли общественное мнение достаточно подготовленным для того, чтобы попытаться поднять всеобщее восстание. Планы их потерпели неудачу по многим причинам. Их озадачил нейтралитет Пруссии, которая в последний момент отказалась вступить в борьбу. Австрия довольно неуклюже выступала впервые в новой для нее роли, и ее революционные прокламации вызывали больше удивление, чем воодушевление. Силы Наполеона, хотя уже потерпевшие ущерб, все еще оставались огромными. Наконец, воспитание народов едва еще было начато: колеблясь между признательностью и усталостью, население оставалось в некотором роде нейтральным — отказало императору в содействии, но и не поднялось против него.

В одном только месте, в Тироле, вспыхнуло серьезное возмущение. Крестьяне причинили баварцам[8] крупные потери, трижды захватывали Инсбрук и продолжали борьбу даже после Венского мира. Их вождь, Андрей Гофер, выданный французам одним из своих соотечественников, был приговорен военным судом в Мантуе к смертной казни; он сам подал команду стрелять и мужественно умер (21 февраля 1810 г.).

Немецкие историки охотно останавливаются на перипетиях этой вспышки, военные последствия которой были ничтожны, а Иммерман избрал Андрея Гофера героем одной из лучших своих драм. В сущности, нельзя делать никаких заключений о настроении умов в Германии на основании эпизода, объясняемого совершенно особыми обстоятельствами. У тирольцев было давнее неудовольствие против баварцев; ревностные католики, они до глубины души оскорблены были реформами Монжела, неумело применявшимися нетерпимыми чиновниками; преданные династии Габсбургов в силу старинной традиции, они легко сделались игрушкой нескольких интриганов, покинувших их без всякого сострадания и стыда. Ни в Гофере, которого французские солдаты звали храбрым генералом Sandwirtft'ом (хозяином харчевни), или Большой бородой, ни в студенте Эннемозере, ни в капуцинском монахе Гаспингере, который был истинной душой восстания, нельзя было бы найти ни малейшего следа немецкого патриотизма.

Стадион и эрцгерцог Карл поступили неблагоразумно, когда направили свою армию на юг[9]. Не то чтобы там мало было недовольных, но их сдерживали исстари существовавшие правительства, очень бдительные, и ненависть к Франции уравновешивалась здесь недоверием к Австрии. На севере движение, более серьезно подготовленное, могло бы принять широкие размеры, если бы оно опиралось на регулярную армию. Вест-фалия, Саксония, Франкония кишели агитаторами, которые получали указания из Кенигсберга и Берлина, были в сношениях с Союзом добродетели (Tugendbund) или С комитетом графа Шазо и находили помощников среди студентов или бывших прусских офицеров. Министр полиции короля Жерома, Берканьи, не сумел ничего ни предвидеть, ни остановить. Но к счастью для французов, поведение Фридриха-Вильгельма III внесло расстройство в среду вожаков: вместо поголовного восстания получился лишь ряд плохо задуманных попыток, неудача которых была неизбежна. Отряд Катта, с горстью людей захватившего город Стендаль, легко был рассеян.

Предприятие Дёрнберга, имевшего сторонников во всем Гессене, было серьезнее, и он едва не захватил в Касселе самого короля (апрель 1809 г.); присутствие духа и хладнокровие Жерома, может быть, спасли в это время Вестфалию от восстания. Месяц спустя прусский майор Шилль, обманутый первыми успехами австрийцев, перешел границу, снова стал угрожать Касселю и бросился в Штральзунд, взятый генералом Гратианом. Во время приступа (31 мая) Шилль был убит. Труп его был обезглавлен, его товарищи преданы военному суду; 25 человек были расстреляны, остальные сосланы на каторгу.

Из сторонников Катта, Дёрнберга и Шилля, к которым присоединились кое-какие дезертиры из Пруссии и Рейнского союза, герцог Брауншвейг-Эльс составил в Чехии Черный легит. Усиленный несколькими тысячами австрийцев, этот отряд вторгся в Саксонию, где не встретил почти никакого сочувствия, затем вступил в Вестфалию и, слабо преследуемый посредственными, ссорившимися между собой генералами, прошел все королевство и добрался до морского берега, где был принят на английские суда.

«Австрийский брав» и континентальная блокада. Несмотря на конечную свою неудачу, восстания 1809 года тем не менее обнаружили, как непрочно здание, воздвигнутое императором; в первый раз счастье поколебалось. Хотя Великая армия, несмотря на многочисленные признаки упадка, все еще казалась мощной, однако у нее не было больше резервов, и Наполеон двинул против повстанческих отрядов третьестепенных генералов и неопытных рекрутов. Тем не менее вполне естественного неудача восстания вызвала мрачное уныние. Водворилась тишина, и для тех, кто устал от попыток сопротивления, женитьба Наполеона на австрийской принцессе явилась желанным предлогом к тому, чтобы преклониться перед совершившимся фактом. Сумасбродные выходки и тирания императора принесли быстрое разочарование тем, кто в последний раз пытался сблизиться с завоевателем. Монархи были мало удовлетворены расширением своих владений согласно последним договорам: они ждали большего; тем сильнее раздражали их территориальные уступки, которые они вынуждены были сделать; их выводили из терпения все возраставшие требования повелителя, которого они сами же над собою поставили. Захват Голландии привел их в ужас. «Это происшествие глубоко волнует меня, — писала своему отцу королева Вестфальская, — потому что я вижу, что в этом мире ни для кого уже нет прочного счастья. Где искать теперь гарантий для королей?» Когда ни теснейшее родство с Наполеоном[10], ни явное расположение России[11] не охраняли против указов о присоединении, то кто же мог считать себя в безопасности от постановлений французского Сената? Монархи видели перед собою две возможности, одинаково тягостные: либо император не устоит перед новой коалицией и увлечет их в своем падении, либо, когда этого потребуют обстоятельства, он объявит их смещенными и заменит их своими префектами.

Всюду царила растерянность. Затаенная тоска лишала всех бодрости духа. Сильнее всего это чувствовалось в Вестфалии. Жером вначале не произвел плохого впечатления на своих подданных: его благожелательность, простота, изящество манер, несколько наивная напыщенность его заявлений — обезоружили всех. Он серьезно смотрел на свои обязанности. Бесцеремонность, с которой относился к Жерому его брат, быстро заставила его забыть о своих добрых намерениях. Беспечный и легкомысленный, Жером искал отвлечения от сознания своего бессилия в дорогих прихотях, которые расстроили его финансы и уронили его достоинство. Просвещенные советники первых лет его царствования заменены были авантюристами, оспаривавшими друг у друга не столько власть, сколько связанные с нею выгоды. Гримм писал в 1813 году: «Едва ли когда-либо при какбм-либо дворе интрига царила в такой степени, как в Вестфалии. У короля не было фаворита, но, что гораздо хуже, должность фаворита беспрестанно переходила из рук в руки». Дух эгоизма и усталости распространялся все дальше и дальше: чиновники относились небрежно к своим обязанностям и старались лишь сбыть дело с рук. Рейнар констатирует общий упадок «принципов управления, талантов и особенно нравственности».

Народы все более нетерпеливо относились к придиркам императорской полиции, к строгости цензуры, к возмутительному обхождению, которому подвергались самые безобидные писатели. Испанская война ежегодно поглощала тысячи людей, и рекрутский набор, который население, способное по натуре своей к военной службе, перенесло бы охотно, делался ненавистным, потому что император отнимал у людей жизнь и не делился с ними даже славой — все для удовлетворения своего личного честолюбия. Разъяренный упорным сопротивлением Англии, Наполеон вносил неслыханное упорство в войну, которую он повел против английских товаров; от повышенных цен на сахар и кофе жестоко страдали потребители. На тайные склады английских товаров совершались обширные набеги: во Франкфурте, в Штутгарте, Вадене, Мюнхене, Дрездене, Лейпциге, в ганзейских городах сжигались целые груды конфискованных товаров.

В некоторых странах запретительная система вызвала вначале известное оживление промышленности, но изделия, выходившие из новых фабрик, созданных на скорую руку и плохо оборудованных, не % находили покупателей, и фабриканты, располагавшие лишь незначительными капиталами, стесненные таможенными преградами, вскоре оказались разоренными.

Особенно плачевно было положение на севере. Прежние рынки закрылись; хлеб, лес, конопля, шерсть, некогда находившие широкий сбыт'в Америке, Англии и Испании, уже не продавались. Суда гнили в гаванях Гамбурга и Бремена; единственным источником дохода жителей была контрабанда, и они вели с таможенными досмотрщиками своего рода партизанскую войну, в которой чрезвычайно разгорались страсти. «Брожение достигло крайней степени, — писал Жером своему брату Ь декабря 1811 года. — Если разразится война, вся область от Рейна до Одера сделается очагом всеобщего восстания. Причина этого брожения заключается не только в ненависти к Франции и в недовольстве чужеземным игом; скорее ее надо искать в общем бедственном состоянии, в полном разорении всех классов, в чрезмерной тяжести налогов, в военных контрибуциях, в военном постое, в разных притеснениях, беспрестанно возобновляющихся. Следует опасаться взрыва отчаяния у народов, которым больше нечего терять, потому что все у них отнято». Даву, Рапп, все генералы, все администраторы присылали подобные предостережения. Император делал вид, что относится к ним пренебрежительно; однако ближайшее будущее оправдало все эти опасения.

ГЛАВА II. ПОЛЬША И ВЕЛИКОЕ ГЕРЦОГСТВО ВАРШАВСКОЕ. 1796—1813

Положение Польши после разделов. Катастрофа, уничтожившая Польшу, была тем более трагична, что все три участника дележа в свое время поочередно состояли в вассальных отношениях к Польше либо потому, что были ей обязаны, либо потому, что испытали на себе силу ее победоносного оружия[12]. Польша некогда держала в вассальной зависимости Пруссию, спасала от турецкого султана Австрию, и знамена ее развевались на стенах Москвы. Многие польские патриоты предпочли эмиграцию чужеземному господству и предложили свои услуги французской революции. Оставшиеся должны были подчиниться воле победителей.

Австрийские поляки. В Галиции поляки имели основание рассчитывать, что общность религии, воспоминание о некогда оказанных услугах смягчат их положение. Они ошиблись в своих расчетах. Комиссар его «апостолического величества» (австрийского императора) Баум оказался грубым и безжалостным. Прежде всего пришлось принести присягу на верность. Люблинский воевода уклонился от этого унижения путем самоубийства; солдаты, перешедшие на австрийскую территорию, чтобы ускользнуть от русских войск, были разоружены и вынуждены служить императору. Последовали аресты, казни. Шляхте пришлось бороться с придирчивой бюрократией; в управлении введен был немецкий язык. Законы, по словам одного из современников, были изложены таким стилем, что их нельзя было понять ни в оригинале, ни даже в польском переводе. Всеми мерами старались стереть самое имя Польши и воспоминание о ней; запрещено было молиться богородице под именем королевы польской, как ее в Польше называли уже целых два века. Галшшйцы скоро стали завидовать судьбе своих соотечественников, подпавших под власть России. Тем не менее знатные семьи эмигрировали в Вену, где «польская партия» имела большой успех в салонах. В Галиции умственного движения почти не было; издавались только немецкие газеты. И все-таки Польшу не удалось онемечить. Наоборот, немцы зачастую ополячивались. Галицийский поэт Викентий Поль был сыном немецкого чиновника, служившего сначала в Люблине, а потом во Львове. Адам-Казимир Чарторыйский, ландмаршал Подолии и австрийский фельдмаршал, устроил в своем Пулавском замке настоящий музей польской истории и окружил себя группой патриотов и литераторов. В этот достопамятный замок, сады которого воспеты были Делилем, стекались патриоты любоваться на готический дом, на храм Сивиллы, поклоняться священным реликвиям — сабле Владислава Локотка, знамени Ядвиги, праху Коперника, черепу Кохановского. По выражению Козьмяна, заимствованному у Вергилия, то был своего рода польский Эпир, как тот Эпир, где Елена, после падения Трои, основала новый Пергам в миниатюре. Как настоящее национальное святилище Пулавы сделались местом, куда устремлялись многочисленные паломники. Александр I посетил их в 1805 году.

С точки зрения экономической, австрийская администрация эксплоатировала провинцию как владение, обладание которым было не совсем надежно. Вынужденная отказаться от политической жизни, шляхта посвятила свои досуги земледелию, улучшила обработку своих земель и, вопреки желанию правительства, разбогатела. Крестьяне извлекли пользу из либеральных реформ императора Иосифа II и освободились от крепостной зависимости[13]. Русины дождались улучшения своего положения. Все три исповедания — католическое, униатское и православное — были совершенно уравнены в правах. В 1806 году император Франц вернул епископу Перемышля звание митрополита Галиции. Для будущих священников были учреждены при Львовском университете курсы русинского языка. В 1809 году русинские крестьяне решительно высказались против Наполеона и способствовали сохранению провинции под тем самым австрийским господством, от которого так стремились избавиться поляки.

Прусские поляки. Территория, доставшаяся Пруссии, по составу была однороднее Галиции. В основе своей население было, за исключением городов, польское; сюда входила Варшава, столица уничтоженного государства. Прусскому правительству не под силу была немедленная ассимиляция края, и оно занялось прежде всего его эксплоатацией — повысило налоги, отобрало в казну церковные имущества, оставив на содержание духовенства лишь половину доходов с них. Затем приступили к кадастру (земельная перепись), но не успели его закончить. Польские чиновники были отставлены и заменены прусскими: ландратами— в уездах, штадтратами— в городах. Однако некоторое количество местных чиповников осталось в судебных учреждениях. С 1797 года сделалось обязательным прусское уложение (Landrecht). Особый еврейский суд (кагал) был уничтожен. Польские солдаты влились в состав прусских полков. На конфискованных государственных землях поселены были немецкие крестьяне. Расточительная шляхта сильно нуждалась в деньгах, — правительство, в расчете лишить ее имений, облегчило ей залог недвижи-мостей. В общем, правительство встретило мало сопротивления со стороны поляков; городской жизни вне Варшавы не существовало; крестьяне, найдя защиту от злоупотреблений панства, быстро приспособились к новому режиму; недовольное дворянство уединилось в своих имениях; некоторые эмигрировали в Литву, где их сословие находилось в более благоприятном положении. Несмотря на все это, страна, отдохнув от пережитых волнений, стала богатеть. Умы, оторванные от политической жизни, искали приложения своей деятельности в литературе. По предложению поэта Красицкого, король разрешил учредить в Варшаве Общество друзей наук (1801), по преимуществу заботившееся о поддержании польского языка; стали издаваться литературные и даже политические журналы. Писатель-актер Богуславский придал национальному театру такой блеск, какого последний еще не знавал. Такие патриоты, как Козьмян и Лелевель, не могли не признать относительных благодеяний прусского управления.

Русские поляки. Князь Адам Чарторыйский. В русской части Польши народные массы, — православные или униатские по вере и русские по языку, — издавна были подчинены польским панам — католикам, которые, собственно, и составляли полноправное население страны. Опираясь на массы, правительство имело возможность совершенно парализовать польское влияние, однако оно и не помышляло об этом; у него не было ни прочной административной системы, ни чиновничества, пригодного для выполнения подобной задачи. С побежденными попеременно обращались то гуманно, то грубо. Представители знатных фамилий должны были унижаться, чтобы сохранить свои имения; имели место и конфискации, и ссылки в Сибирь, и вынужденное обращение в православие. Взимание налогов и рекрутская повинность давали повод к злоупотреблениям; впрочем, в этом отношении бывшие польские подданные были далеко не единственными жертвами. Как бы то ни было, шлрхта в русских областях сохранила привилегированное положение, и ее галицийские собратья не раз взирали на нее с завистью.

В первую минуту катастрофа показалась ужасной. Русских представляли себе «существами чудовищными, зловредными и кровожадными, с которыми нельзя было иметь дела без отвращения. Пришлось признать, что они нисколько не хуже других, что и среди них есть люди учтивые, приветливые и что иной раз нельзя не платить им дружбой и благодарностью» {Записки Адама Чарторыйского).

Екатерина обошлась с побежденными резко; Павел I изменил отношение к ним: освободил Костюшко, Немцевича, Мостовского, Капостаса, вернул на родину тысячи сосланных, доверил дипломатический пост молодому Адаму Чарторый-скому. Разоренные смутами XVIII века области стали отдыхать. Конечно, «золотая свобода» была утрачена, зато не приходилось больше страдать от крайностей своеволия. Козь-мян следующим образом резюмирует мнение своих соотечественников, ставших русскими подданными: «С известной точки зрения нам живется лучше, чем во времена республики; мы в значительной степени сохранили то, что нам дала родина. Нам не приходится теперь бояться уманской резни; хотя Польши нет, мы живем в Польше, и мы — поляки».

В этом отношении Александр I явился продолжателем Павла I. Он вернул из Сибири сосланных, добился освобождения Коллонтая, который еще томился в австрийской тюрьме, призвал поляков в русский Сенат, назначил из их среды губернаторов в те губернии, которые входили раньше в состав республики, назначил Северина Потоцкого попечителем Харьковского, а Адама Чарторыйского — Виленского университетов. В этом звании Чарторыйский был настоящим министром народного просвещения, совершенно самостоятельным в пределах восьми губерний, образованных из бывших польских областей; Вильну он сделал очагом польской науки и литературы. Ученый патриот Тадеуш Чацкий был назначен инспектором школ южной России (губернии Волынская, Подольская, Киевская); он основал с одобрения императора лицей в Кременце, ставшем для юга тем же, чем Вильна для севера. Волынь сделалась «посмертным раем Польши в царствование нового Траяна, который заслужил своего Плиния» (Козьмян).

Великое герцогство Варшавское. Многие поляки лелеяли надежду, что Александр восстановит их государство под протекторатом России[14]. Эмигранты, легионеры рассчитывали на Наполеона. Втянувшись в беспощадную войну против трех держав, получивших выгоду от разделов Польши, император неизбежно должен был придти к мысли поднять против них их же подданных поляков. По приказу Наполеона Домбровский и Выбицкий обнародовали 3 ноября 1806 года в Берлине воззвание, в котором давали понять полякам, что император думает о восстановлении их отечества. Тем туманным слогом, к которому он прибегал всякий раз, когда обращался к полякам, Наполеон заявлял: «Я посмотрю, достойны ли вы быть нацией». Сопровождаемый уцелевшими остатками легионов и Домбровским, он вступил в Познань и Варшаву, где французские войска были приняты с энтузиазмом. Патриоты уже видели свои мечты осуществленными. Тильзитский договор обманул их надежды; имя Польши в нем упомянуто не было; утверждают даже, что в минуту откровенных излияний Наполеон выдал Александру документы, компрометировавшие некоторых лиц.

Все-таки Наполеон сделал кое-что для Польши. Из территорий, отнятых у прусского короля, он создал небольшое государство, названное им великим герцогством Варшавским. Географически оно имело своеобразную форму: нечто вроде удлиненного треугольника, вклиненного между Пруссией и Австрией, упиравшегося вершиной в Неман и занимавшего площадь в 1850 кв. миль. Делилось оно на шесть департаментов: Будгощь, Познань, Калиш, Варшава, Плоцк и Ломжа, с 2 319 369 жителей — сплошь поляков, за исключением евреев и незначительного числа немцев. Было похоже, что оно предназначено было стать ядром того государства, которое Наполеон избегал называть по имени. Другим краеугольным камнем был Данциг, также отнятый у Пруссии и превращенный Наполеоном в «вольный город»; он был занят его войсками и господствовал над течением великой польской реки. Но Наполеон более всего опасался оскорбить Александра; он даже уступил ему Белостокский округ, отнятый у Пруссии. Если верить мемуарам Огинского, Наполеон даже предложил Александру все польские земли, отвоеванные у Пруссии; однако тот будто бы отказался от этого обогащения за чужой счет. Как бы то ни было, Костюшко по прежнему отказывался служить Наполеону, пока тот не даст слова восстановить Польшу. Этого слова Наполеон никогда не дал.

Титул великого герцога Варшавского предложен был новому саксонскому королю Фридриху-Августу. Это был действительно искусный выбор, которым Польша вновь связывалась с династией, оставившей довольно хорошие воспоминания, «При саксонском короле ешь, пей да распускай пояс», — гласила польская поговорка XVIII века. Кроме того, ведь именно Саксонский дом предназначался к царствованию в Польше по проекту патриотической конституции 3 мая 1791 года. Новый герцог сделался популярным: он бегло говорил по-польски и выказывал искреннее уважение к этому языку. В 1807 году обнародован был Конституционный статут, главные постановления которого следующие. Все исповедания свободны. Герцогская корона наследственна в саксонской королевской семье. Пять министров (юстиции, внутренних дел и исповеданий, военный, финансов и полиции) вместе с государственным секретарем составляют государственный совет под председательством короля или назначенного королем лица. Сейм состоит из двух палат: сената и палаты депутатов. Он собирается через каждые два года в Варшаве по призыву короля-герцога; не имеет законодательной инициативы. Сенат состоит из 18 членов: 6 епископов, 6 воевод, 6 кастелянов. Все они назначаются королем; полномочия их пожизненны. Сенат и король могут отменять постановления палаты депутатов; король может распускать ее. Она состоит из 60 членов, назначаемых сеймиками, т. е. уездными собраниями знати, и из 40 депутатов от общин. Полномочия депутатов продолжаются девять лет, и состав их возобновляется по третям каждые три года. Право участвовать в прениях принадлежит лишь членам государственного совета и комиссии депутатов, остальные только подают голоса. Земельные собственники не дворяне, свящецники, лица с образовательным цензом, офицеры — также обладают избирательным правом[15]. Департаменты, числом шесть, управляются префектами и супрефектами. Польское гражданское право заменяется Кодексом Наполеона.

Армия первоначально должна была состоять из 30 000 человек; организована она была Даву. Военным министром герцогства был князь Иосиф Понятовский, племянник последнего короля. Так как великое герцогство было недостаточно богато, чтобы содержать эту армию, Наполеон принял на себя часть расходов по ее содержанию и отправил воевать в Испанию, где она отличилась при Сарагоссе и Сомо-Сиерре. Армия нового государства, более демократичная по своему составу, чем прежняя польская, обладала одной силой, которой не было у последней: чувством равенства и чести. Сержанты, капралы, простые солдаты получали знаки отличия. Евреи попрежнему не допускались к военной службе.

Крестьяне были освобождены от крепостной зависимости; но реформа эта существовала, так сказать, только в теории: наделить крестьян землей не решились, а потому они остались в прежнем положении; те из них, которые хотели воспользоваться своей свободой, становились бродягами или нищими.

Вообще экономическое положение Великого герцогства было очень плохим: континентальная блокада почти совершенно парализовала Данцигскую гавань, русско-турецкая война закрывала доступ к Черному морю; все это вместе взятое парализовало торговлю сельскохозяйственными продуктами, особенно хлебом. В 1807 году маленькое Варшавское герцогство давало 31,6 миллиона дохода при 61 миллионе расхода.

В общем, Великое герцогство представляло собою искусственное и, очевидно, временное государственное образование; одна современная эпиграмма так резюмировала его характер: «Герцогство Варшавское, монета прусская, армия польская, король саксонский, кодекс французский»[16].

Некоторые литовские поляки завидовали судьбе своих варшавских соотечественников. Примером может служить князь Радзивилл, который явился из Литвы и снарядил на свой счет целый полк. Другие страшились наполеоновских нововведений и, в частности, освобождения крестьян.

Наполеон неоднократно бывал в Варшаве; одна из улиц была названа его именем; в 1809 году его любовницей была красивая полька, графиня Валевская, сын которой в последствии был министром Наполеона III.

Война против Австрии. Расширение Великого герцогства. Вскоре армия нового государства получила возможность доказать свою доблесть. В то время как Наполеон шел на Вену, австрийский эрцгерцог Фердинанд вступил в пределы герцогства. Одержав победу при Рашине, где погиб воин-поэт Годебский (19 мая 1809 г.), он дошел до Варшавы. Поня-товский и Домбровский организовали сопротивление; после славных сражений при Грохове, Радзимине и Горе они в свою очередь перешли границу австрийских владений, овладели Люблином, Сандомиром, Замостьем, Львовом (Лемберг) (21 мая). 15 июля Понятовский вступил в Краков. Варшавская армия была с восторгом встречена поляками, но русинский епископ Ангелович пастырским посланием призывал русинских крестьян встать на защиту Австрии. Наполеон обратился за содействием к русским, которые со своей стороны вступили в Галицию. Венский договор вернул Австрии Львов й уступил герцогству Варшавскому галицийские земли, из которых было образовано четыре новых департамента: Люблин, Радом, Седлец, Краков с частью соляных варниц Велички. Тарнопольский округ отдан был России. Великое герцогство увеличилось на 919 кв. миль и на 1 500 ООО жителей. Эти новые земли завоеваны были польскими войсками. И все-таки присоединение совершилось именем Наполеона, а не Фридриха-Августа. Армия Великого герцогства увеличена была до 60 000 человек. Составленный де Монталиве в том же году (1 декабря) Отчет о состоянии империи прямо говорил: «Герцогство Варшавское увеличилось за счет Галиции. Императору легко было бы присоединить к этому государству всю Галицию, но он не желал делать ничего, что могло бы причинить беспокойство его союзнику, русскому императору… Его величество никогда не имел в виду восстановление Польши».

И, однако, сделан был крупный шаг к ее восстановлению. В сущности, из чисто польских земель оставалось присоединить только часть Галиции, оставленную за Австрией. Великое герцогство насчитывало теперь 4 миллиона душ и делилось на десять департаментов. Социальная реформа была, во всяком случае, намечена. Вклиненное между Россией и двумя крупными немецкими государствами, одинаково лишенными какой бы то ни было политической свободы, Великое герцогство пользовалось конституцией; словом, Наполеон воздвиг в варшавском Замке «трибуну посреди молчаливой атмосферы соседних государств» (Биньон)[17]. Немалое значение имело провозглашение свободы крестьянина, так же как и введение гражданского кодекса, проникнутого духом равенства, и гласности суда. Сама армия являлась как бы школой равенства; она по преимуществу была школой патриотизма, где поляки могли научиться тому, чего они никогда не знали — умению приносить в жертву общему делу свою ненависть, свои групповые интересы. Во главе министерства стояли испытанные патриоты, хотя каноник Коллонтай и «якобинцы» 1794 года и были отстранены от дел. То были: Станислав Потоцкий — во главе министерства внутренних дел, он же премьер-министр; Лубенский — министр юстиции, Соболевский — полиции, Матушевич — финансов, Иосиф Понятовский — военный министр и генералиссимус; Малаховский состоял президентом сената. Хотя официально признавались только слова Великое герцогство и варшавяне, но на горизонте обрисовывалось уже королевство Польское. А кто будет его королем? Одни стояли за Даву или Понятовского, другие утверждали, что Наполеон сам возложит польскую корону на свою голову.

Накануне русской кампании. Разрыв союза с Россией, весть о предпринятой против России кампании наполнили восторгом сердца варшавян. Давно уже польские эмиссары разъезжали по деревням Литвы, и Марш Домбровского гремел в усадьбах шляхты. С нетерпением ожидали там появления легионов под белыми орлами, великого императора с его Великой армией — «такой армией, какой еще никогда не видывал мир». Множество поляков за пределами Великого герцогства готово было примкнуть к движению, если им будет обещано полное восстановление Польши. В противном случае, опасаясь репрессий со стороны России, они предпочитали выжидать. Французы, конечно, были приняты с симпатией, но главным образом мелкой шляхтой, которая немного теряла от наполеоновских реформ. Великий национальный поэт Мицкевич, сам принадлежавший к этой мелкой шляхте и являвшийся свидетелем проезда короля Жерома через Ковно, посвятил целую поэму (Пан Тадеуш) появлению Наполеона и тем надеждам, которые возбуждены были прибытием французов:

О год! Ты был необычайным, Великим годом для Литвы. Доселе ты в устах молвы Зовешься годом урожайным… Был от людей военных ты Прокликан бранным бурным годом. Доныне любит старый люд Повествовать, как ты чудесен, Как грозен был, — и там и тут Досель в словах народных песен Твои события живут. Заране чудною звездою Знаменовался твой приход… Война! Война! Угла земли Во всей Литве не оставалось, Где б треска, грома не промчалось, Идет сраженье… Где? — не знают. «Где ж битва?» — молодеясь кричит И брать оружие спешит. А группы женщин простирают В молитвах руки к небесам, В надеждах, волю дав слезам, «За нас, — все хором восклицают, — Сам бог: с Наполеоном — он, А с нами — сам НаполеонI» Весна! Весна! Тебя, златая, Кто видел на Литве тогда, Тому ты памятна всегда — Весна войны и урожая! О, как ты всем тогда была Богата!.. Эти нивы, травы!.. И эти люди — люди славы!.. И те геройские дела!.. Тех войск блестящие одежды! И зерна сладкие надежды! Доныне видишься ты мне На этом скорбном жизни поле, Как образ милый в чудном сне. Рожден в цепях, взрощен в неволе — В теченье жизни лишь одну Такую встретил я весну[18].

Однако прием далеко не везде был столь восторженным, каким его видел в Ковно Мицкевич[19] или каким он ему представлялся в воспоминаниях. Французские войска грабили по пути, и крестьяне, как и шляхта, не очень-то были им за это благодарны[20]. Помимо этого, у многих были родственники в русских войсках, и их пугала мысль идти против них.

В самой Польше не все были уверены в окончательном успехе Наполеона. Когда в Варшаве узнали о пожаре Москвы, Козьмян прочел в Обществе друзей паук свою оду, которая начиналась словами: «Где это чудовище, этот великан, гроза народов?» В конце заседания Сташич и Матушевич заметили ему, что было бы лучше дождаться конца кампании, прежде чем печатать оду.

Литва доставила Наполеону пять пехотных полков и пять кавалерийских. В начале кампании польская армия состояла из семнадцати полков пехоты, шестнадцати кавалерийских полков, дивизии легионов Вислы, корпуса Гамилькара Косинского, артиллерии и саперов, всего 87 000 человек и 26 000 лошадей; в походе приняло участие около 70 000 поляков, два корпуса состояли целиком из них: один — под командой Понятовского, другой — Гамилькара Косинского; остальные полки были рассеяны по разным французским корпусам. Наполеон рассчитывал на их помощь для облегчения сношений с русскими. Как обычно, они отличились своей храбростью. Иосиф Понятовский показал себя под Смоленском, Можайском, Бородиным; Домбровскому поручено было обложить Бобруйск, в то время как одна из польских дивизий осаждала Ригу; Княжевич, удалившийся на Волынь и до этого времени относившийся к Наполеону с недоверием, снова вступил на службу, командовал дивизией и при переходе через Березину был ранен.

Поляки, шедшие с Великой армией в ее наступательном движении, вместе с нею и отступали в Литву, в Великое герцогство, в Германию. Если раньше у поляков и были некоторые иллюзии насчет намерений Наполеона, то они должны были утратить их в тот день, когда Наполеон двинулся от Смоленска к Москве. Ведь если бы император в самом деле намеревался восстановить их отечество, ему следовало только утвердиться здесь, организовать польскую армию, создать польские крепости, поставить гарнизоны. Этим он нанес бы страшный удар могуществу России и создал бы в тылу Германии и Австрии вассальное государство, содействие которого было бы ему обеспечено во всякое время. Но он увлекся миражем Москвы и в своей гибели увлек за собою и поляков. Даже после проигрыша этой безумной кампании некоторые жители герцогства Варшавского еще надеялись на Наполеона и рассчитывали, что он вернется для наступательных действий. Генерал Кропинский произнес следующие пророческие слова: «Наполеон не хотел создать Польши, когда мог это сделать; теперь он, может быть, и хотел бы, да не может. Австрия не оказывает ему искреннего содействия; немцы хотят сбросить его иго, а мы будем отданы в жертву иностранцам; быть может, спасение Франции будет куплено этой жертвой». Эти слова являются лишь комментарием к тому, что некогда писал из Америки своим соотечественникам Костюшко: «Я не знаю, почему, несмотря на симпатию между французами и поляками, французы всегда покидают нас в решительную минуту».

Де Прадт, бывший послом Наполеона в Польше, пишет: «Наполеон всегда видел в людях только снаряды, которые можно выпускать против своих врагов»[21].

23 декабря 1812 года Александр вернулся в Вильну, которую он покинул несколько месяцев тому назад. Он не стал мстить тем, кто связал себя с судьбой Наполеона. Он объявил всеобщую амнистию. Тронутые этой милостью, поляки в большинстве решили снова примкнуть к России: Огинский, Чарторыйский, Мостовский предложили создать королевство Польское, тесно связанное с Россией.

18 февраля 1813 года русские вступили в Варшаву. Столица эта была плохо укреплена, и весь гарнизон ее состоял из 13 000 поляков и 2000 саксонцев. Русские образовали временное правительство из двух русских и трех поляков под председательством генерала Ланского. Императорским наместником назначен был Зайончек; прежнее варшавское правительство удалилось в Краков. В сущности, созданное Наполеоном великое герцогство прекратило свое существование: оно сохранено было лишь временно; Европа должна была решить окончательно его судьбу.

Поляки на службе у Наполеона. Поляки Великой армии, в общем, остались верны своему вождю; одни отправились помогать гарнизонам крепостей Данцига, Торна, Модлина; другие отошли в Германию. Домбровский и Понятовский участвовали в битве при Лейпциге; там Понятовский заслужил звание маршала Франции и вслед за этим погиб в волнах Эльстера (19 октября 1813 г.). Его соотечественники приписывают ему гордые слова: «Бог вверил мне честь Польши, я верну ее только ему». Домбровский довел остатки польской армии до Рейна. Она особенно отличилась при Ганау. Декрет 4 апреля 1814 года вручил командование поляками, служившими в наполеоновских войсках, генералу Красинскому, отцу поэта. При своем отречении от престола император не забыл верных своих соратников. Он оговорил, чтобы им разрешено было вернуться на родину с оружием и багажом и сохранить свои знаки отличия и пенсии.

Со своей стороны и Александр отнесся благосклонно к польской армии; во время своего пребывания в Париже он назначил комиссию, которой поручено было преобразовать ее. В комиссию входили: Домбровский, Зайончек, Вьельгорский, Сераковский и Гедройц. Дальше, в своем месте, будет сказано о результатах ее деятельности.

Данциг сдался 17 ноября, Замостье — 22 декабря, Модлин — 25-го. Александр разрешил полякам сохранить национальную кокарду. Он объявил амнистию. В письме на имя Костюшко император дал обещание восстановить его отечество и разрешил устроить Понятовскому торжественные похороны. Они происходили в присутствии возглавлявшего церемонию Барклая де Толли, и во время этой церемонии братались две армии — русская и польская. По пути на Венский конгресс Александр остановился в Пулавах и отказался принять ключи города Кракова, заявив, что пришел не как победитель, а как друг.

Однако некоторые поляки по прежнему считали себя неразрывно связанными с Наполеоном; они пошли за ним на остров Эльбу, сражались под его командой при Ватерлоо. Из всех вспомогательных войск, какие имел в своих армиях великий полководец, ни одно не дало стольких доказательств доблести и верности. В Париже на Триумфальной арке запечатлены имена Домбровского, Володковича, Хлопицкого (ошибочно там переименованного в Клопиского), Сулковского, Княже-вича, Понятоеского, Лазоевкого (последний, родом из Лотарингии, значился в списках французом). К этому перечню следует присоединить имена генералов: Яблоновского, Гра-бинского, Дембовского, БроникоЕСкого, Конопки, Красин-ского, Сокольницкого, Паца, Клицкого, Вьельгорского, Ла-чинского, Жолтовского, Аксамитоьского, Серовского, Зелинского, Лубенского, Корматовича, Стоковского, Фишера, Немоцинского, Мельзинского, Пакоша, Косецкого. Многие из них были ранены на французской службе, другие убиты. Служа делу Наполеона, поляки надеялись этим принести пользу своей родине. Тем не менее Франция должна быть им благодарна за то, что они пролили ради нее свою кровь. Долгое время они думали, что Франция в большом долгу перед ними и что со временем она не преминет заплатить этот долг.

Наполеоновская легенда. Ни в одной стране Европы наполеоновская легенда не была так живуча, как в Польше. Детям давали имя Наполеона, поэты воспевали его. В сущности, героем Папа Тадеуша Мицкевича является Наполеон, восстановитель Польши. Около 1840 года некая мистическая секта провозгласила Наполеона мессией, который должен возродить мир[22]; Мицкевич проповедывал культ этого мессии в своих лекциях в Коллеж де Франс. Когда после государственного переворота 2 декабря 1851 года на французском престоле появился племянник императора, когда он, как в свое время Наполеон I, стал вести себя вызывающим образом по отношению к России, когда он сделал своим министром поляка (Валевского), побочного сына Наполеона I, — многие поляки перешли на его сторону и верили, что решающий час настал.

Общественная и умственная жизнь. Описанный нами период был мало благоприятен для развития умственной жизни. Жизнь эта развивается только в нескольких городах: в Варшаве, Кракове, Вильне, Кременце да в отдельных замках; народ все еще находится в полуварварском состоянии: мало городов, малочисленная буржуазия, хижины, тонущие в грязи, нищие крестьяне, жалкие жилища, замки «почти как в Испании»[23] — такова печальная картина Польши, какую рисуют французские военные и дипломаты. Вследствие изложенных нами выше обстоятельств экономическое положение было не особенно благополучно. Деньги отдавались взаймы под чудовищные проценты — 72, даже 80 процентов. Именитые семьи опускались и беднели. В некоторых замках, например у Чарторыйских, собиралось избранное образованное общество; но большей частью лишь танцы, охота да пиры скрашивали длинные досуги вялой жизни, лишенной политических тревог и волнений. У некоторой части знати можно отметить благородные усилия, направленные к тому, чтобы исправить ошибки предков; некоторые «сердятся», уединившись в своих огромных поместьях, где они еще могут создавать себе иллюзию независимости. В Варшаве, в Кракове страстно любят увеселения, пение, игру на гитаре, танцы. Виньон, бывший послом Наполеона в Варшаве до архиепископа де Прадта, описал оживление, царившее в Варшаве в течение зимы, предшествовавшей разгрому, — все эти празднества, салоны, где блистали польские герои, национальные поэты, великосветские дамы, вроде принцессы Вюртембергской, урожденной Чарторыйской. Казалось, все стремились во что бы то ни стало забыть прошлые несчастья и забыться в ожидании грядущих бедствий. Одна остроумная женщина писала: «Наполеон спас нас чудом; мы живем чудом».

Выше мы говорили о том, как Вильна и Кременец благодаря университету и лицею сделались очагами умственной жизни и национального просвещения. Варшава соперничает с этими двумя городами, находившимися в привилегированном положении. В Варшаве учреждаются юридический и медицинский факультеты, военные училища. Комиссия по распространению просвещения проявляет похвальную деятельность.

Общество друзей наук, несмотря на свое скромное название, явилось настоящей академией. Оно возникло в покоях архиепископа Красицкого, остроумного сатирика, изящного баснописца, напоминающего то Вольтера, то Лафонтена. Первым председателем Общества друзей наук был историк Альбертранди. Сохранились ценные записки общества.

Виленский университет насчитывал знаменитых профессоров: Снядецкого, Гроддека, Юндзилла, Лелевеля. Созданы были и средние учебные заведения. Журнал и Еженедельное обозрение, издававшиеся в Вильне, сделались органами умственного возрождения Литвы. Пулавы одновременно являлись историческим музеем и литературным центром. Княгиня Мария Чарторыйская принялась писать книги для крестьян, о которых до этого времени никто не думал. Краков все еще оставался верен латинской литературе и держался традиций Сарбиевского.

Господствующим литературным направлением в этот момент было французское — смесь сентиментализма и псевдоклассицизма. Г-жа де Жанлис и Делиль производят фурор в салонах, флориановские идиллии имеют успех, Козьмян задумывает польские Георгики. Викентий Реклевский (1780–1812), убитый под Бородиным, в своих Сельских песнях вдохновляется природой. Поэты-воины Киприан Годебский (1785–1809), Ты-мовский (1790–1850), Антон Горецкий (1787–1861) воспевают подвиги легионеров и наполеоновских солдат. Казимир Бродзинский (1791–1835), военный из герцогства Варшавского, является уже предшественником романтизма. Глава варшавской школы Юлиан Немцевич (1757–1841), председатель «Общества друзей наук», поэт, историк, романист, воскрешает в своих Исторических балладах образы старой Польши. Воронич воспевает храм Сивиллы в Пулавах; Фелинский (1771–1820), переводчик Делиля, пишет замечательную историческую драму Варвара Радзивилл.

Научная, историческая и филологическая литература представлена братьями Снядецкими, Чацким, Коллонтаем — замечательным публицистом и благородным человеком, Иосифом Оссолинским, братьями Бандтке, Сташичем, графами Станиславом и Яном Потоцкими, Вогумилом Линде, который дал Польше первый большой словарь польского языка. В общем, этот период явился для литературы периодом возрождения: с 1800 по 1806 год появляется ежегодно около 250, с 1807 по 1810 год — около 350 и после 1810 года — около 400 произведений.

Польский театр в Варшаве становится национальным учреждением и успешно соперничает у публики с французскими и итальянскими театрами. Здесь ставят комедии, лирические пьесы, сюжеты которых почерпнуты из национальной истории или народной жизни. Богуславский является одновременно актером, директором театра и драматургом; Карпинский управляет оркестром, пишет оперы; Эльспер, Вейнерт соперничают с ним; Огинский, сочинитель знаменитых полонезов, быть может — первый поляк, произведения которого приобрели популярность за границей. Музыка культивируется не в одной только столице; в провинции знатные семьи содержат оркестры. Меньшее внимание уделяется изобразительным искусствам, — эта беспокойная эпоха мало благоприятствовала их развитию. Но в области литературы эта эпоха делает честь Польше. Она свидетельствует о жизненности национального гения; она достойно подготовляет расцвет романтической школы

ГЛАВА III. АНГЛИЯ. 1800–1813

I. Министерства Питта, Аддиштоиа и Фокса

Прения по поводу предложений первого консула. Враждебно принятое письмо брюмерского победителя к Георгу III снова привело Фокса в парламент и вновь придало энергию оппозиции[24]. Становилось легче отстаивать дело мира, а упорное стремление министерства к продолжению войны, несмотря на восстановление порядка во Франции, и к поддержанию дела Бурбонов вызывало против него горячие нападки. Прения возникли по поводу документов, касавшихся неудачных переговоров, и по поводу недавних поражений во время голландской кампании. Оппозиция заявляла: «По видимому, наше правительство если не может заключить с Французской республикой мирного договора, то, по крайней мере, умеет заключать договоры о капитуляции… Вы поверили сообщениям эмигрантов и рискнули отправить на континент английскую армию, которая там покрыла себя позором… Вы утверждаете, что вы способствовали победе при Нови; это возможно, но как можно кичиться тем, что вы спасли австрийскую армию, дав раздавить армию английскую!» Упреки — столь же бесплодные, как и заслуженные.

Гораздо основательнее были требования Тирни, настаивавшего на том, чтобы Англия отделила свое дело от дела Бурбонов, о которых Каннинг, заодно с другими тори, отзывался с некоторой нежностью: «Бурбоны эти приносят зло двум странам, — говорил Тирни. — Во имя чего же вы растрачиваете на них нашу кровь и наши богатства? Во имя признательности к ним? Или, быть может, во имя принципа, который они олицетворяют? Значит, вы хотите поднять против себя всех, кому надоели знать, десятина, феодальные повинности, всех тех, кто приобрел национальные имущества, кто поднял оружие за французскую революцию?» Министры отлично сознавали слабость своей аргументации по этому вопросу; но они нисколько не скрывали своей ненависти к Бонапарту, и Питт говорил о нем со злобным раздражением, не лишенным известной проницательности: «Мы знаем этого человека; он — порождение и поборник якобинства. Он — чужеземец, узурпатор; он соединяет в себе все то, что республиканец должен порицать, все то, что роялист должен отвергать, все то, что ненавидит якобинец. Поэтому у него остается одно средство для удержания власти — это его шпага, и он может укрепить эту власть только завоеваниями и славой». Словом, министр не верил искренности мирных предложений, и, по своему обыкновению, подкреплял латинскими цитатами свое недоверие к этому непрочному, опасному (infida, peri-culosa) миру.

Но, во всяком случае, в одном Питт шел на уступку: «Если мы увидим в новом правительстве известную устойчивость, мы не откажемся вести с ним переговоры». Действительно, при всей воинственности настроения его прочного парламентского большинства, со стороны Питта было бы безрассудно действовать открыто наперекор общественному мнению. Так же как и Шеридан, многие думали, что Франция коренным образом изменилась и что бесполезно предъявлять обвинения, относившиеся к бедственному прошлому: «Якобинские принципы, столь враждебные истинной свободе, окончательно умерли не от действия посторонней силы, а от собственного своего яда». К чему задаваться г опросом, кто явился зачинщиком войны — республика или монархи? И та и другая сторона — с бе повиновались одинаковому побуждению — необходимости уничтожить противника. «Из этого источника произошли все бедствия Европы». Всюду господствовала чрезвычайная тревога, возраставшая в течение года вследствие дурных известий с театра военных действий и плохого урожая; все это к началу 1801 года придало непреодолимую силу сторонникам мира. Именно тогда возник и серьезный вопрос во внутренней политике.

Эмансипация католиков и отставка Питта. По мысли Питта, «уния» Ирландии с Англией требовала политического равноправия католиков в обеих странах. Справедливость, благоразумие, честь одинаково приводили к такому выводу. Католики не были уже теперь (после создания унии) незначительным меньшинством английского населения: они составляли четверть населения Соединенного королевства, их неравноправным положением более заметно, чем прежде, оскорблялось чувство справедливости. Отмены этого неравноправия требовало и политическое благоразумие: разве желательно было на другой день после ирландской революции, поддержанной французами, превратить четвертую часть населения во врагов конституции, почти во врагов государства? Неравноправие католиков задевало и честь, так как лорды Кэстльри и Корнуэльс от имени правительства обещали католическому духовенству эмансипацию (уравнение католиков в правах с протестантами) и этой ценой добились от многих членов бывшего ирландского парламента согласия на уничтожение аьтономии. Министры знали, что им придется столкнуться не только с природным упрямством Георга III, с его страхом перед. всякими реформами, но и с щепетильностью протестантского короля, который при своем короновании дал присягу охранять главенство государственной религии. Вот почему они решили все подготовить исподволь и добиться санкции короля в последний момент, когда уже нельзя будет в ней отказать. К несчастью, канцлер Лёфборо сообщил об этом королю — потому ли, что был искренним противником задуманной его товарищами по кабинету меры, или, может быть, из зависти к Питту и из желания занять его место во главе правительства.

В это время у старого короля в третий раз помутился рассудок. Он выказал большое хладнокровие, когда унтер-офицер Хэтфильд произвел в него выстрел в театре, — оратор партии вигов Шеридан в порыве верноподданнического энтузиазма сочинил тут же, на месте, дополнительные строфы к гимну God save the King. Но Георг III остался раздражительным, и его поведение внушало беспокойство. Воображая, что имеет дело с заговором, имеющим целью заставить его поступить против своей совести, он заявил, что всегда будет считать своим врагом всякого сторонника эмансипации католиков. Вильям Питт, испуганный тем, что, несмотря на всевозможные уступки в этом вопросе, сделанные им королю, это критическое положение привело к помешательству, которым Георг III был болен несколько недель, — подал в отставку.

Министерство Аддингтона. Кому же достанется это тяжелое наследие Вильяма Питта? Сам Питт считал приемлемым лишь одного кандидата — одного из своих друзей детства, личного друга короля, давно уже состоявшего благодаря этому двойному покровительству в звании спикера палаты общин. Несмотря на высокие должности, постоянно занимаемые им в течение тридцати лет, будущий лорд Сидмут был, в сущности, лишь полезной посредственностью. Быть может, при данных обстоятельствах требовались именно достоинства среднего порядка: в отставку выходило такое сильное министерство, как министерство Питта, король был болен, католическое меньшинство — обмануто в своих ожиданиях, оппозиция имела такого вождя, как Фокс, переговоры приходилось вести с таким победоносным противником, как Бонапарт.

И действительно, это министерство, считавшееся переходным, пригодным на несколько месяцев, продержалось три года. Несколько бесцветное, как и его глава, оно сохранило в своем составе некоторых членов предыдущего кабинета, и Шеридан с грубоватым юмором напоминал о том персонаже из басни, который так долго сидел на одной скамье (при этом насмешливый взгляд Шеридана переходил со скамьи казначейства на бывшего премьера, сидевшего певдалеке), что, поднявшись с нее, оставил па ней свой хвост. Впрочем, тут появилась одна любопытная новая фигура — канцлер лорд Эльдон: Лёфборо, своим образом действий внушивший королю лишь отвращение, был возведен им в графское достоинство и уволен. Его преемник Скотт, подобно своему предшественнику, отличился политическими происками; сначала под своим именем, затем под новым именем лорда Эльдона он продолжал свою длительную карьеру. В его лице, как и в лице возглавлявшего министерство юстиции Элленборо, на высших должностях более чем когда-либо воцарился самый крайний, узкий консерватизм. Что касается короля, то он, оправившись на некоторое время от своих ужасных припадков, порой чувствовал себя почти счастливым. Кабинет Аддингтона напоминал ему министерство Норта — «министерство короля». Он даже вернулся к своему тогдашнему языку и вновь обрел иллюзию личной власти, иногда, впрочем, претворявшуюся в реальность.

Партии и Амьенский мир. Отставка Питта не была вызвана непосредственно необходимостью заключить мир, но отставка эта облегчила заключение мира. Однако не сразу: как раз во время образования нового министерства Англия в первый раз бомбардировала Копенгаген, чтобы сломить союз нейтральных держав, и как раз при новом кабинете она добилась от незадолго до этого вступившего на престол Александра I согласия на осмотр нейтральных судов. Тем же самым договором гавани северных стран открывались для изделий британской промышленности. Таким образом, экономические интересы ни на минуту не оставлялись в пренебрежении и, в случае надобности, очень энергично поддерживались силой.

Как бы то ни было, Аддингтон и король видели в первом консуле победителя якобинства, восстановителя алтарей и, при всем своем предубеждении против католиков, были ему благодарны за то, что он вместе с порядком восстановил и религию. На эту точку зрения до известной степени становился и Питт, когда он одновременно оправдывал и затеянную им самим войну и мир, заключенный его преемниками: «Нам удалось, по крайней мере, укротить революционную лихорадку и уничтожить надежды якобинской партии, разрушительная система которой пала сама собой благодаря установлению военного деспотизма».

Впрочем, великий государственный человек, усталый, больной и стесненный своим парламентским положением, вынуждавшим его подавать вместе с партией Фокса голос за Аддингтона, оставался в своем поместье и лишь изредка принимал участие в парламентских прениях. Бывшие его товарищи — Гренвиль, Дёндас, Уиндгем — являлись в обеих палатах представителями его прежней политики, о которой сам он как будто забывал, выжидая событий. Против Уинд-гема и был главным образом направлен гнев Монитера и первого консула, по мнению которого именно Уиндгем являлся главным препятствием к успеху предварительных переговоров. Что касается Шеридана, то у него была своя особая манера затрагивать одновременно и Бонапарта и Питта в саркастических тирадах, где шутовство соединялось с громовым красноречием: «Ну, что ж, пусть у Франции будут колонии, и пусть хорошая торговля превратит Бонапарта в сторонника мира! Мужчина он основательный, военная косточка; посадите-ка его за конторку, увидите, как он переменится. Так пусть же лондонские купцы соберут по подписке капиталец и поднесут его первому консулу на открытие лавочки! Стойте! говорят, собираются воздвигнуть за большие деньги — статую достопочтенному джентльмену, которого я вижу перед собой (Питту). Пошлите-ка лучше эти денежки первому консулу… А если достопочтенный джентльмен подыскивает площадь или сквер для водружения означенного монумента, я рекомендую ему Английский банк. А из какого материала сделать статую — об этом стоит поговорить. Золото? Нет, только не из золота! Для этого он слишком мало нам его оставил. Возьмем-ка лучше папье-маше да старые кредитки!»

Когда все недоразумения закончились, когда адъютант Бонапарта привез в Лондон долгожданный документ (октябрь 1801 г.), народ в энтузиазме отпряг его лошадей и, впрягшись в карету, повез его в министерство. Иллюминация и всяческие выражения народной радости превзошли все виденное до сих пор. Памфлетист Коббет, вернувшийся из Америки и в то время состоявший в дружбе с Уиндгемом, писал против мира и в знак протеста запер у себя окна и дверь, — народ выбил их. По случаю этих переговоров Георг III изменил свой герб, из которого исчезли теперь лилии, ибо титул короля Франции, который до тех пор носил английский король, являлся теперь не только смехотворным архаическим пережитком, — он становился бессмысленным с того момента, как было признано, что королевства Франции более не существует. После новых обсуждений договор был 27 марта 1802 года подписан, но дальновидные умы не считали его прочным.

Экономические затруднения. В течение короткого мирного периода тучи собирались с двух сторон, заставляя предвидеть приближение грозы: недоволен был английский торговый класс, жаловался и первый консул. Народ правильно предвидел, что хлеб подешевеет: вследствие привоза хлеба из-за границы цены резко понизились. Промышленники рассчитывали на широкий сбыт, крупные коммерсанты — на значительное расширение торговли; те и другие основывали свои чаяния на воспоминаниях о договоре 1786 года и о последующих шести мирных годах. А первый консул ненавидел этот торговый договор и слышать не хотел о его возобновлении. Посредник, отправленный им в Лондон для заключения нового договора, предложил совершенно неприемлемые условия. Таможенные мероприятия Франции — одни запретительного, другие протекционного (покровительственного) свойства — вынудили многочисленные суда, прибывшие во французские гавани с грузом английских товаров, возвратиться в Лондон; эти товары наводнили английский рынок, что вызвало сильное недовольство. Королевские матросы, уволенные ввиду сокращения кадров флота, не пашли себе работы на торговых судах; нищенствуя, они бродили по берегам Темзы. Манчестерские и бирмингамские промышленники, без сомнения, несколько поправили свои дела благодаря контрабанде, которая дала заработок также и некоторой части безработных моряков. Но крупные коммерсанты не имели и этой скудной компенсации и выказывали поэтому резкое недовольство, в то время как беднота, наоборот, была чрезвычайно довольна. Контрабанда обходилась без услуг крупной торговли; огромные барыши военного времени, получавшиеся от захвата французских торговых судов и от займов, сразу прекратились. В результате торговый класс требовал войны, и вдохновляемые им влиятельные газеты раздраженно призывали к разрыву с Францией.

Юридические затруднения; процесс Пельтье. Издания эмигрантов звучали в унисон с английскими газетами и журналами, но проявляли при этом еще большее озлобление. Бонапарт очень жаловался на те и на другие. На жалобы против британских газет кабинет отвечал, что крайности их объясняются свободой печати и ею защищены, что прежде всего они направлены против самих министров и те с этим мирятся. Но кабинету нечего было ответить, когда первый консул указывал на эмигрантов, на заговоры Кадудаля, на памфлеты Пельтье, который без всякой меры нападал на Бонапарта и его семью. Билль о чужестранцах (Alien bill), говорило французское правительство, предоставляет Аддингтону все необходимые для подавления подобных злоупотреблений средства. Наконец, хотя и поздно, против Пельтье было возбуждено преследование. Защищал его Мэкинтош, хотя он и не придерживался теперь взглядов, выраженных в его Галльских притязаниях: крайности революции подействовали на него так же, как и на многих других. Своим красноречием он защищал свободу печати, поскольку она связана с делом национальной независимости. Раз маленькие государства, где можно было печатать все, что угодно, — Женева, Голландия, — перестали существовать, Англия осталась единственным убежищем для честного пера: «Если английская пресса должна погибнуть, она погибнет только под развалинами Британской империи. Передовые стражи свободы, вы боретесь сегодня за право свободного обсуждения против жесточайшего врага, какого это право когда-либо встречало». Генеральный атторней (прокурор) произнес корректную и беспристрастную речь о памфлетисте, который без всякого стеснения призывал к убийству первого консула: «Ваш приговор должен заклеймить всякий замысел убийства. Он укрепит отношения, которыми интересы этой страны связаны с интересами Франции». Однако было ужа поздно: присяжные признали Пельтье виновным, но это не имело политических последствий, так как война уже началась.

Фокс и нарушение мира. После весенних выборов 1802 года, довольно благоприятных для вигов, Фокс, сам избранный в члены парламента, совершил путешествие во Францию. Он был не раз принят первым консулом вместе с Эрскином, который был крайне озадачен тем, что великий человек в той же мере игнорировал его, в какой был любезен и предупредителен с его спутником. Однако Фокс, относившийся с отвращением к правительству своей страны и польщенный вниманием французов, при личном общении с Бонапартом ощутил прилив патриотизма. Когда ему довольно бестактно показали на глобусе, как мало места занимает Англия, он сказал: «Да, но своими судами она охватывает весь мир». И он пояснил свою мысль широким жестом.

Вернувшись на родину, Фокс колебался между своим неуважением к министерству, беспокойством за будущее конституции, которой лишний раз угрожали королевские притязания, и страхом перед ужасной войной, которая неминуемо разразилась бы вслед за образованием нового министерства. Он предпочел присоединиться к сторонникам мира, хотя бы представленным посредственным тори, и когда с ноября 1802 года гельветический вопрос заставил опасаться разрыва, Фокс красноречиво обличал коммерческие вожделения, прикрытые маской патриотизма: «Я уверен, что английская промышленность одержит верх, когда разгорится борьба между ней и промышленностью французской. Дайте же им испробовать свои силы, но пусть местом состязания будут Манчестер, Сен-Кантен… Часть нашей торговли страдает, — это возможно; но ведь это случалось во все времена… Отрасли промышленности, развившиеся благодаря войне, должны с водворением мира снова сократиться. Что же с этим поделать? Должны ли мы проливать кровь английского народа для удовлетворения грубой жадности нескольких купцов, алчущих золота?» Разрыв был отсрочен. В соответствии с обстоятельствами мирного времени министерство Аддингтона реорганизовало финансы, отменив подоходный налог (income-tax), перевело на мирное положение армию, уменьшив ее состав, восстановило гарантии личной свободы, предварительно, путем особого билля, обезопасив от преследований всех чиновников, замешанных в репрессивных мероприятиях.

Между тем гнев Бонапарта по поводу захвата Мальты, его оскорбительные слова насчет бессилия Англии в одиночной борьбе оживили воинствующий патриотизм англичан и заставили их закрыть глаза на собственные свои грехи, по меньшей мере столь же тяжкие.

Во время дипломатического кризиса (февраль — март 1803 г.) была сделана попытка устроить сближение между Питтом и Аддингтоном; однако из этого ничего не вышло, так как каждый из них хотел остаться хозяином положения и превратить другого в своего подчиненного. Питт настойчиво поддерживал возобновление враждебных действий, в то время как Фокс резко выступал против этого, не питая, впрочем, никаких надежд на успех. Рядом с речами этих великих ораторов речи министра Аддингтона производили жалкое впечатление, но король не отпускал его, несмотря на изменение общей политики, которое, очевидно, требовало создания нового кабинета. Арест около 10 000 англичан, путешествовавших по Франции, придал открывшимся враждебным действиям характер беспощадности и возбудил в британцах сильнейшее негодование, на этот раз вполне справедливое.

Неспособность Аддингтона; новое министерство Питта. Последний год существования министерства Аддингтона, со времени отозвания в мае 1803 года посла лорда Витворта и до его отставки в мае 1804 года, был одним из самых тяжелых в летописях парламента. Публика и ораторы при всякой возможности открыто или намеками обвиняли кабинет в неспособности, в посредственности. С двух различных сторон обрушивались на него удары оппозиции, и когда Питт снисходил до защиты кабинета от этой оппозиции, то выполнял в этом случае роль веревки, поддерживающей повешенного.

Оппозиция группы Гренвиля упрекала кабинет в том, что он недостаточно основательно подготовляет защиту страны от попыток нашествия. Оратор этой партии в палате общин Уиндгем, самый завзятый антибонапартист Англии, требовал, по примеру Франции, создания многочисленной армии, а вдобавок и массового рекрутского набора, потому что, по его словам, «только алмазом можно резать алмаз». Потребовалось вмешательство Питта, чтобы ограничить этот проект разумными пределами, а именно — созданием резервной армии в качестве поддержки для линейных войск и призывом добровольцев. Аддингтон по мере сил проводил эти приготовления, а также по мере сил старался укреплять берега. Сам он, по примеру Питта и других лиц, облачился в мундир офицера милиции.

Оппозиция Фокса, утратившая надежду на сохранение мира, не имела больше никаких оснований поддерживать министерство, противившееся равноправию католиков с таким же упрямством, как и сам король. На этой последней почве и подготовлялась втихомолку коалиция обеих оппозиций, впрочем, уже объединенных общим презрением к кабинету. Каннинг, владевший пером лучше других ближайших сторонников Питта, в прозе и стихах изобличал посредственность правительства. Последнее чувствовало себя сильно задетым этими нападками и постаралось лишить партию вигов двух наиболее язвительных ее ораторов — Тирни, назначенного морским министром, и Шеридана. Несколько позднее (март 1805 г.) Шеридан разъяснил эту перемену фронта, обвиняя Питта в измене Аддингтону и говоря о последнем в таких выражениях: «Я поддерживал его (Аддингтона) потому, что считал его пребывание у власти гарантией против возвращения достопочтеннейшего джентльмена, сидящего предо мной (Питта), — возвращения, которое я всегда считал величайшим национальным бедствием».

В течение сессии 1804 года недоброжелательство Питта проявилось при целом ряде голосований, которые давали министерству Аддингтона постепенно уменьшавшееся большинство, готовое уже вскоре смениться меньшинством, и вынудили его подать в отставку.

Кто мог сменить его? Без всякого сомнения — Питт. Но путем какой комбинации? По мнению Гренвиля, влияние которого к этому времени значительно усилилось, следовало противопоставить внешней опасности правительство, не связанное никакими партийными обязательствами и объединяющее в себе всех способных людей. Идея эта несколько позднее была осуществлена в «министерстве всех талантов». Таково же было и мнение Питта, но он еще раз натолкнулся на упрямство и злопамятство короля. Георг III решительно воспротивился вступлению Фокса в министерство, а так как без последнего отказывался принять участие в кабинете и Гренвиль, Питту пришлось, вернувшись к власти, почти целиком сохранить министерство Аддингтона — только без Аддингтона. Мало того, несколько времени спустя Питт почувствовал себя настолько слабым перед сплотившейся против него оппозицией, что должен был для укрепления своего собственного положения унизиться до приглашения в состав кабинета своего предшественника Аддингтона, получившего за это время титул лорда Сидмута.

Управление и процесс лорда Мельвиля (1805). Между этими двумя государственными людьми вскоре вспыхнул конфликт по поводу одного из их товарищей по кабинету. Единственным выдающимся министром, которого Питт пригласил из прежнего своего кабинета, был Дёндас, ставший теперь лордом Мельвилем. За год управления морским министерством этот твердый и талантливый человек достиг удивительных результатов. Ему следует в значительной степени приписать успех последней кампании Нельсона. К несчастью, у него было множество врагов, которые ненавидели его не только за неразлучную дружбу с великим вождем, но и за его характер и за шотландское происхождение. Газеты стали обличать растраты в морском ведомстве. Комиссар, которому поручено было расследование, в своем докладе отверг преувеличенные заявления, сделанные в первый момент, но все-таки признал две крупных неправильности: противозаконное использование имевшихся в распоряжении министра денежных сумм чиновником, которого лорд Мельвиль недостаточна контролировал, и отсутствие оправдательных документов в израсходовании некоторой суммы самим министром.

В сущности, мало кто считал Дёндаса бесчестным; затеянный против него процесс носил скорее политический, чем юридический характер. Как многие даровитые и энергичные администраторы, Мельвиль не отличался особенно бережным отношением к финапсам. История может отнестись с доверием к его заявлению, что он не вправе открыть тайну необъясненного расхода; истории следует осудить Фокса за то ожесточение, которое он внес в это дело, но она может понять также и вотум порицания, предложенный Уайтбредом.

Прения по этому поводу отмечены тягостными инцидентами. Уильберфорс, избегая умоляющего взгляда своего друга Питта, высказался, во всеоружии своего огромного нравственного авторитета, за осуждение Мельвиля. Спикер очутился лицом к лицу с собранием, разделившимся ровно на две части, так что ему пришлось решить судьбу обвиняемого. Преемник Аддингтона по председательскому месту Аббот (впоследствии лорд Кольстер), занимавший этот пост с 1802 по 1817 год, сидел в раздумье, а потом, после паузы, одинаково тягостной и для него и для всех присутствующих, бледный, как полотно, выразил осуждение поведению морского министра. Это было только политическим порицанием, но порицанием серьезным, так как оно влекло за собой судебное разбирательство в палате лордов, причем обвинение должен был поддерживать Уайтбред. Процесс закончился в следующем году оправданием Мельвиля, но Питта ко времени этой частичной реабилитации уже не было в живых. Парламентского осуждения, однако, было достаточно для того, чтобы лорд Мельвиль перестал быть министром. Его враги потребовали также, чтобы он был вычеркнут из списка Тайного совета, и Мельвиль сам уговорил первого министра уступить этому требованию. Тогда-то под надвинутой на лоб шляпой и пролились слезы Вильяма Питта, о чем столько раз поминалось впоследствии.

Питт отомстил лорду Сидмуту за своего старого товарища. Бывший министр Аддингтон имел на Аббота большое влияние, и знаменитое решение по делу лорда Мельвиля приписывалось именно ему; сам Аддингтон проявил сильную вражду к лорду Мельвилю. Старый король, не одобряя на сей раз поступка своего личного друга, не стал его удерживать. Почти слепой, лишаясь временами рассудка, Георг III сохранил у власти своего больного, почти умирающего великого-министра.

Упадок духа и смерть Питта. Большинство известий, приходивших за последние месяцы 1805 года, мало способствовали выздоровлению Питта. Ульмская капитуляция нанесла ему удар, которого не могла смягчить даже победа при Трафальгаре, омраченная к тому же смертью Нельсона. Впрочем, еще один, последний, раз Питт почувствовал свою популярность, — это когда толпа впряглась в его экипаж и повезла на банкет в Сити. Когда пили за спасителя Англии и Европы, он находчиво и скромно ответил: «Англия спаслась своими собственными усилиями, а Европа спасется примером Англии».

Фраза эта осталась в памяти у молодого генерала, вернувшегося из Индии, Артура Уэльслея, будущего герцога Веллингтона. Сам он и старший его брат маркиз Уэльслей, который незадолго до этого столь умело управлял Британской Индией, скрашивали своими беседами последние дни Питта, который в своей прозорливой ненависти, возможно, угадывал в них будущих мстителей за него. Действительно, пришло известие об Аустерлице, показавшее ему, что если море оставалось неприступным, то континент Европы погиб. «Сверните-ка эту карту Европы, — говорил Питт, указывая на стену, — она не понадобится больше в течение десяти лет». До последнего своего часа Питт сохранял тот подавленный вид, который Уильберфорс называл «аустерлицким взглядом». Питт угас 23 января 1806 года, полный беспокойства за свою страну, каковы бы ни были его подлинные последние слова в бреду — предмет бесполезных споров. Вражда Фокса утихла. «Mentem mortalia tangunt» (ума коснулась мысль о смерти), — говорил он, любя, подобно своему сопернику, латинские цитаты. Государственный деятель, столь жестоко покинутый всеми со времени своего возвращения к делам, он после смерти приобрел признательность народа, которому он сделал столько добра и принес столько зла. Стоит сравнить две карикатуры, рисунки статуй: одна 1799, другая 1806 года. Пьедестал первой сделан из тесаных камней с надписью: «Всевозможные: налоги, займы, истребительная война». Пьедестал второй украшен надписью: «Безупречная честность. Он жил не для себя, а для своего отечества».

«Министерство всех талантов». Принять наследие Питта было нелегко: ни товарищ покойного лорд Гауксбери, ни лорд Сидмут не считали возможным решиться на это. Одно время думали о маркизе Уэльслее: за него говорили его выдающиеся способности, большие услуги, оказанные им во время управления Индией; но тяжкие обвинения, которые он навлек на себя, и необходимость оправдаться делали невозможным его назначение первым министром. Тот же Уэльслей следующими словами определил программу будущего кабинета: «Против угрожающих нам опасностей нужно объединение самых испытанных талантов».

Георг III понял необходимость побороть свои личные антипатии. Положение требовало блестящего имени; к кому же было обратиться, как не к Фоксу? Когда вызванный королем лорд Гренвиль предложил королю эту кандидатуру, до того времени всегда отклонявшуюся, он получил неожиданный ответ: «Я именно об этом и думал, даже хотел этого».

Итак, Фокс взял в свои руки трудное министерство иностранных дел вместе с лидерством в палате общин. Другой крупный вождь вигов, Грей (в то время лорд Гауик), стал во главе морского министерства; знаменитый адвокат Эрскин сделался лордом-канцлером, лорд Фитцвильям — председателем Тайного ссвета, Уиндгем — военным мипистром и министром колоний. Все это были виги — одни твердые, другие нерешительные. Так как они составляли большинство, это министерство получило в истории название «министерство вигов». Но они были вигами в очень различной степени, а кроме того, они не были одни. Первый лорд казначейства Гренвиль, подобно своему отцу, всегда был только гренвилистом; его невозможно было причислить к определенной партии. Представителями чистого торизма были лорд-канцлер Элленборо, попавший в министерство мало конституционным способом, и лорд Сидмут, которого и на этот раз нельзя было обойти, ввиду его дружбы с королем и тех пятидесяти голосов, которыми он располагал. Двух последних лиц сравнивали со старым управляющим и его псом, назначенными смотреть за новыми слугами.

Колебания и смерть Фокса (1806). Выдающееся, несмотря на все это, министерство, возможно, изменило бы судьбы Европы, удержись оно у власти. Но разве животное о двух головах жизнеспособно? В вопросе о войне Фокс и Гренвиль отнюдь не придерживались одной и той же политики — патриоты считали Гренвиля настоящим преемником Питта. Это вело к распрям и бесплодным пререканиям. Вопросом, который объединил их и привел обоих к власти, был вопрос об эмансипации католиков. Но что же они могли сделать с упрямством короля? Самое большее — отложить надолго это опасное дело.

Другим камнем преткновения являлись обвинения против маркиза Уэльслея, грозившие министерству процессом по делу об управлении Индией, едва ли не столь же неприятным, как процесс Гастингса. Фокс-оратор стал бы поддерживать обвинение; Фокс-министр замял дело. Его упрекали за эту двойственность в поведении, объясняемую отчасти складом его ума, более живого, чем глубокого, более блестящего, чем практического, — ума, мало пригодного для управления, — а отчасти также и обстоятельствами. К тому же Фокс был болен и за короткое время своего пребывания у власти не успел показать себя. Нельзя, однако, забывать того участия, какое он принял в уничтожении торговли неграми. Этот завет Вильяма Питта, эта цель всей жизни Уильбер-форса является главным делом (1807) «министерства всех талантов», как его называло высшее общество, этих «толстозадых» (broad bottoms), как непочтительно выражались о них карикатуристы и как их прозвал народ. Фокс скончался в сентябре, преисполненный довольно воинственных патриотических помыслов, — скончался как раз перед тем, как в Англии было получено известие о победе Наполеона при Иене, которое причинило бы ему почти столько же горя, как весть об Аустерлице — его великому сопернику.

Военные католического вероисповедания и падение Гренвиля. Современники различно передают о том, как отнесся король к известию о смерти своего красноречивого министра: по словам одних, им овладела нескрываемая радость, по словам других — сдержанная скорбь. Во всяком случае, король принял предложенные Гренвилем изменения в составе кабинета, нисколько, впрочем, не изменявшие характера его: первый министр взял себе портфель Грея, который, в свою очередь, заменил умершего их сотоварища; новым лицом явился лорд Холланд, племянник Фокса. Соотношение партий осталось теад же, что и было, только направление политики стало несколько более воинственным; это настроение окрепло в результате октябрьских выборов.

Новый парламент высказался за более энергичное продолжение войны и не без благосклонности выслушивал красноречивые иеремиады Каннинга — «таланта», неблагоразумно оставляемого в тени. Ослабить Гренвиля, личная политика которого отвечала такой программе, это не могло. Казалось даже, что положение его очень прочно, как вдруг одно затруднение, военного и в то же время религиозного свойства, привело к падению министерства, совершившемуся притом далеко не конституционным способом. Гренвиль считал справедливым, чтобы армия, втянутая в жестокую борьбу, была избавлена от каких бы то ни было вероисповедных конфликтов, чтобы в этой армии, в рядах которой было много ирландцев, католик имел возможность подняться до высших ступеней. Георг III, казалось, оценил эту столь разумную меру, но вдруг отказал в своем согласии на нее, причем не только не удовольствовался молчанием Гренвиля по этому вопросу, но и потребовал обещания впредь не предлагать ему проектов каких бы то ни было уступок в пользу католиков. Министры с достоинством отказались от этого требования и вышли в отставку (март 1807 г.), что было ошибкой. Шеридан сказал по этому поводу: «Бывали случаи, что люди разбивали себе голову об стену, но никто еще не видел людей, которые нарочно выстроили бы стену, чтобы разбиться об нее». Половина, примерно, палаты вотировала нечто вроде порицания королевскому поведению. И, однако, подобное некорректное поведение короля стало пользоваться успехом, что обнаружилось вскоре, когда новые министры распустили недавно лишь созванное собрание. Под клич Персиваля «долой папистов!» избиратели послали в Вестминстер большинство, озлобленное против католиков, против мира и реформ.

II. Непримиримые тори у власти

Кабинет Портленда (1807–1809). Министерство, вышедшее из этого — скорее королевского, чем парламентского — кризиса, вызванного последним усилием воли Георга III, имело как по своему личному составу, так и по своей программе, вполне определенное значение: оно знаменовало собой на некоторое время решительную победу самого закоренелого торизма. И все-таки ему не хватало единства направления: соратники Питта без Питта — это всё, равно, что тело без головы. Так как они были плохо организованы еще при жизни великого вождя и не предвидели скорого падения «министерства талантов», то возвращение к власти застало их врасплох. За неимением настоящего руководства, они в качестве ярлыка выставили старого герцога Портленда, являвшегося как бы гарантией относительной умеренности. Зато его товарищи — Персиваль, лорд Гауксбери, лорд Эльдон, Каннинг, лорд Кэстльри — отнюдь не были умеренными. Канцлер казначейства Спенсер Персиваль, ловкий адвокат знатного происхождения, решительно высказался против политического равноправия католиков, оскорбительного якобы для его верований, но главным образом, по его мнению, угрожающего святой и непреложной конституции. Лордом-канцлером на этот раз на целых двадцать лет сделался снова Эльдон — тоже ученый юрист, но упрямый противник всякой реформы. Лорд Гауксбери, вскоре получивший титул графа Ливерпуля, дополнял это трио честных неуступчивых людей. Борьба против Наполеона была возложена на двух энергичных, способных к решительным действиям лиц: на Кэстльри и Каннинга, ведавших первый — военным министерством, второй — министерством иностранных дел. Оба — ровесники императора и непримиримые его враги. Только эта страсть и связывала их с тремя столпами — их товарищами по кабинету, потому что Каннинг вовсе не был таким замкнутым аристократом и косным человеком, Каннинг и Кэстльри отнюдь не были завзятыми противниками эмансипации католиков, которую они в свое время поддерживали и вновь стали поддерживать впоследствии. Самым важным является следующее: в тот момент когда Наполеон на плоту у Тильзита завершал завоевание континента, управление Англией перешло в руки людей, поклявшихся никогда не протянуть руки завоевателю, никогда не входить с ним в сношения, разве только для того, чтобы его задушить.

Этой ненавистью объясняются действия, носившие явно насильственный характер. Явившиеся ответом на берлинский декрет приказы совета вызвали раздражение Соединенных Штатов, от которых требовали обязательного захода их кораблей в гавани Лондона или Мальты перед посещением портов, подчиненных французскому влиянию. Бомбардировка Копенгагена возбудила негодование честного Георга III, который иронически поздравил офицера, посланного с ультиматумом к королю датскому с тем, что он застал короля в нижнем этаже: «Ибо, — пояснил Георг III, — если бы вы застали его этажом выше, он пинком спустил бы вас с лестницы». Вообще нападение на Данию вызвало негодование даже в парламенте, и для его оправдания Каннипг находил только жалкие софизмы. Насильственные действия его заклятого врага — Наполеона — в Испании дали ему возможность оправдать себя. «Министры, — сказал он, — заявляют, что Англия весьма склонна помочь Испании в доблестном предприятии, которое она собирается выполнить». А виг Шеридан говорил: «До сих пор Бонапарт имел против себя только монархов и министров; пора показать ему, чего он должен бояться со стороны целой нации. Я требую, чтобы Англия пришла на помощь испанскому народу».

Скандалы и разногласия в военной среде (1809). Весь этот год правительству во внутренней политике приходилось бороться с большими затруднениями, вызванными вопросами, касавшимися армии. Взятки при назначении офицеров забрызгали грязью даже престол; неудачная экспедиция обнаружила недостатки администрации; вместе с тем диверсия в Испании резко осуждалась многими. В результате всех этих распрей произошла дуэль между двумя самыми талантливыми министрами, после которой оба они были устранены от управления.

Герцог Йоркский, второй сын короля, был главнокомандующим британской армии, несмотря на недобрую память, какую он оставил по себе во Бремя войны против французской революции. У него была довольно продолжительная связь с некоей миссис Кларк, потом он с ней разошелся. Один полковник, член парламента, воспользовавшись признаниями, сделанными этой дамой в порыве гнера, обвинил ее в том, что она при содействии герцога продавала военные должности. Скандальное следствие обнаружило, что герцог Йоркский допустил по меньшей мере преступную неосторожность. Герцог был оправдан, — возможно, благодаря усилиям Персиваля и Кайнинга, — но подал в отставку. Два года спустя он снова вступил в отправление своих высоких обязанностей, на этот раз — умело и с успехом. Эти скандальные происшествия произвели на общество и на королевскую семью более чем угнетающее впечатление. Принц Уэльский, правда, отнесся к ним равнодушно, но коррлева и принцессы даже захворали от огорчения; что же касается старого короля, то он, потрясенный этим новым ударом, при всей своей внешней твердости, быстро стал приближаться к окончательной потере рассудка.

Англичане уже овладели большинством французских колоний: Антильскими островами, Гвианой, Сенегалом. В 1810 году они захватили остров св. Маврикия (Иль-де-Франс). 11 апреля] 809 года на рейде острова Экса англичане нападают на французский флот и сжигают 6 кораблей и 2 фрегата. Боровшаяся в то время с Наполеоном Австрия ждала от англичан решительной диверсии в северной Германии, где она рассчитывала поднять «войну народов». Новое британское министерство не собиралось направлять свои усилия на столь отдаленные цели. Оно намерено было захватить врасплох Антверпен[25] и разрушить порт, который, по выражению Наполеона, являлся «пистолетом, направленным в сердце Англии», а затем, пользуясь недовольством голландцев, которое разделял даже король Людовик, — взбунтовать батавские провинции и, быть можете поднять Бельгию и север Франции. Снарядили 40 кораблей, 36 фрегатов и многочисленные транспорты, посадили на них тридцатитысячный экипаж и 40 000 солдат. Экспедиция высадилась на острове Вальхерен, захватила порт Батц (3 августа) и осадила Флиссинген. В отсутствие Наполеона, занятого австрийской кампанией, Фуше мобилизовал национальную гвардию, военный министр Кларк отправил жандармерию и резервы. Едва овладев Флиссингеном (16 августа), англичане застали Антверпен готовым к обороне; Шельда уставлена была батареями, 100 000 французов, бельгийцев и голландцев находились под ружьем. Англичане стали отступать, потеряв 10 000 человек в Вальхеренских болотах и бросив Флиссинген, который был покинут своим гарнизоном (23 декабря).

Вальхеренская экспедиция, подробностей которой мы приводить не будем, не удалась в значительной мере по вине Кэстльри, вообще очень хорошего администратора. При назначении руководителя всей этой операции он, в силу своих аристократических симпатий, остановился на лорде Чатаме. Это был более чем посредственный выбор. По недостатку заботливого отношения к людям он отнесся небрежно к санитарным предосторожностям, столь необходимым при высадке в нездоровой местности. Результаты произведенного по этому поводу расследования оказались столь неблагоприятны для престижа Англии, что протоколы палаты и специальной комиссии служили пищей для французского Монитера в течение всех первых месяцев 1810 года.

Последствия этого дела уже несколько расшатали правительство. Два подлинных вождя его, воспитанники Питта и участники его управления — Каннинг и лорд Кэстльри — давно уже недолюбливали друг друга. Аристократ, производивший на Уильберфорса впечатление «существа с холодной кровью», и живой, пылкий сын актрисы не могли ладить друг с другом. Разногласия по основным вопросам политики усилили эту антипатию. Оба были различного мнения даже насчет лучшего способа вредить Наполеону: Каннинг настаивал на диверсии в Испании, Кэстльри требовал ведения большой войны непосредственно против империи Наполеона. Попытка осуществить последнюю потерпела на берегах Шельды самую плачевную неудачу. Разногласия обострились; каждый отстаивал свои замыслы. Каннинг надумал заменить своего соперника старшим Уэльслеем, который не замедлил бы оказать широчайшую помощь своему брату на Пиренейском полуострове; Кэстльри, оскорбленный тем, что, не предупредив его, повели переговоры о его удалении, вызвал министра иностранных дел на дуэль. Оба, чтобы драться на пистолетах, вышли в отставку. Поединок не имел серьезных последствий, кроме временного ухода обоих противников.

Министерство Персиваля (1809–1812). Старый герцог Портленд пытался путем неловких замалчиваний как-нибудь затушевать это дело, но своими действиями только способствовал распространению всякого рода слухов и толков. Удрученный этой дуэлью, которая возмутила короля, к тому же совсем больной, он удалился от дел и вскоре умер. Вместе с ним исчезло подходящее подставное лицо, и соперничество Персиваля и Каннинга на верхах торийской партии предстало в неприкрытом виде. Ни один из соперников не шел на компромиссы, предлагавшиеся другим для того, чтобы сделать возможным раздел управления страной между ними; ни один не желал служить под верховенством другого. Каннинг, уже скомпрометированный дуэлью, надолго повредил себе своей несговорчивостью. Его современник Уильберфорс и наш современник Спенсер Вальполь сходятся на том, что если бы Каннинг удовлетворился тогда вторым местом, то занял бы в 1812 году первое; сам он никогда не мог простить себе этого. Лорд Сидмут и другие не пошли навстречу предложениям Персиваля, который с трудом составил себе довольно посредственный кабинет. Самым выдающимся из его товарищей был маркиз Уэльслей — своего рода азиатский самодержец[26], мало пригодный к парламентской жизни, особенно будучи у кого-нибудь под началом. Два с половиной года министерства Персиваля были самыми трудными за всю наполеоновскую эпоху: со времени Венского мира (1809) до похода Великой армии к Неману Англия была совершенно изолирована. За это время мы можем лучше всего изучить двойную оппозицию — вигов и радикалов, так же как и денежный и промышленный кризис, вызванный континентальной блокадой.

Старые и молодые виги. Долгое господство торизма прервано было лишь на короткое время, но и этого было достаточно для оживления вигов. Им приходилось, пожалуй, скорее жалеть об ораторском таланте и великодушии Фокса, чем о его компрометирующем и неловком руководстве. Действительно, у них не было вождя в палате общин, так как граф Грей после смерти своего отца стал пэром[27]. Шеридан не мог рассчитывать занять его место; этого нисколько от него и не скрывали; наступала тягостная для него старость. Не только беспорядочная его жизнь, но и известная независимость взглядов, столь же враждебная Наполеону, как и независимость ториев, видимое раздражение по отношению к друзьям, настолько сильное, что в 1811 году он отсоветовал принцу-регенту образовать министерство вигов, — все эти действия, хорошие или дурные, способствовали его обособлению, лишали его популярности.

В 1812 году Шеридан утратил свое депутатское место, а тем самым и парламентскую неприкосновенность, — последние дни его жизни были омрачены преследованиями, которым он подвергался со стороны своих кредиторов. Так печально кончил последний представитель величайшего поколения ораторов, каких когда-либо слышал британский парламент.

Оставались еще люди моложе Шеридана, но свидетели той же эпохи — Уайтбред, Тирни и Уиндгем: первый со своим гуманным либерализмом, второй — страшный своим жестоким сарказмом, третий, прославившийся резкостью, с которой обрушился на виновников Вальхеренского предприятия, и своим религиозным свободомыслием, которое делало из него полу вига, как и в дни его юности. Уиндгем вскоре стал жертвой самоотверженности, с которой он действовал во время пожара. Так как другой полувиг, Гренвиль, теперь заседал в палате лордов, то оппозиция в палате общин требовала нового вождя и новых талантов. Действительно, аристократические привычки вигов не могли мириться с таким лидером, как Тирни, человеком очень богатым, но сыном простого купца. А потому лидером сделался Понсонби, из знатной ирландской фамилии. Отметим здесь огромное влияние англо-ирландцев[28] со времени унии: они дают лондонскому парламенту выдающихся вождей обеих партий — Понсонби и Кэстльри — и двух величайших ораторов этих партий — Грэттана и Каннинга. Можно было сказать по этому поводу: «Graecia capta femm victorem cepit» (завоеванная Греция завоевала дикого победителя).

Как раз в это время маленькая Шотландия, давшая Англии великих писателей, дала ей и двух талантливых парламентских представителей. В самом деле, Хорнер и Брум были уроженцами Эдинбурга — города, где они вместе с Джефри основали осенью 1802 года знаменитое Эдинбургское обозрение — влиятельный орган либералов в обеих странах. Впрочем, они были совершенно различного склада: Хорнер — экономист, защитник свободной торговли, знаток финансовых дел, к которому очень прислушивались, несмотря на скромное его происхождение; Брум — образованный адвокат, столь блестящий, что возбуждал зависть, и это затруднило начало его карьеры. В ту пору он уже боролся против рабства, нападал на никуда негодные мероприятия совета, направленные против американской торговли, клеймил дурное поведение принца Уэльского по отношению к жене, принцессе Каролине. Уже тогда он вполне заслуживал иметь своим девизом прекрасные слова Ривса: «поборник всяких прав, мститель за все несправедливости».

Наконец, сэр Самуэль Ромильи. Его слава, — а отчасти и слава протестантской Франции, колыбели его предков, — состоит в том, что он ввел элемент гуманности в английское уголовное уложение. Его пребывание в Женеве и Париже, его продолжительный адвокатский опыт, его недавний кратковременный служебный опыт в качестве главного солиситора внушали ему ужас к законам, устанавливавшим смертную казнь за малейшие проступки. Сделавшись депутатом, он начал вносить билли о реформе в этой области, которые с трудом принимались его коллегами, а потом отклонялись лордом Эльдоном. Но Ромильи снова брался за работу с не меньшим упорством и расчистил отчасти путь для задуманной им реформы, которая была осуществлена лишь после его смерти.

Радикалы Коббет и Бёрдет. Несмотря на постоянную тревогу, вызываемую войной с Наполеоном, и на всяческие испытания, которые являлись ее следствием, радикализм все же не исчез. Два человека были представителями различных степеней радикализма, причем оттенки их радикализма не служили препятствием к хорошим отношениям между ними. То были фермер-памфлетист Коббет и богатый депутат баронет сэр Фрэнсис Бёрдет. Коббет, человек иногда неустойчивый, а иногда упорный, склонился наконец в сторону радикализма. Власти очень косо поглядывали на его еженедельную газету Регистр (Register), редактируемую лично им — тем самым честным и энергичным публицистом, который написал Советы молодым людям и многочисленные другие произведения. В 1809 году появилась статья, клеймившая сечение плетьми, которому подвергали английских солдат в присутствии немецких. Эти нападки на дисциплину показались опасными, и Коббет был приговорен к штрафу в тысячу фунтов стерлингов и, сверх того, к двум годам тюремного заключения. Когда его выпустили, в его честь был устроен банкет под председательством Бёрдета. Последний к тому-времени только что выпутался из трагикомической истории. Его проект избирательной реформы показался в разгаре реакции в 1809 году чересчур дерзким: ведь Бёрдет предлагал не более не менее, как разделение всех графств на избирательные округа так, чтобы в каждом из этих округов все граждане, платящие налоги, выбирали одного депутата. Только пятнадцать голосов одобрили проект. Когда же этот чудак поднялся со своего места (1810) и стал оспаривать право палаты общин засаживать в тюрьму тех, кто оказал ей непочтение, а особенно когда он повторил свои рассуждения в письме к своим избирателям, палата сочла себя оскорбленной им, приняла его вызов и 6 апреля поручила спикеру отправить его в Toy эр. Сэр Фрэнсис засел в своем доме, вышвырнул за дверь пристава, которому дано было незаконное, по его мнению, поручение, и выдержал трехдневную осаду против вооруженной силы. Народ принял его сторону против парламентской тирании. Наконец Бёрдет был водворен в Тоуэр. Очень упрямый и очень богатый, он прошел все судебные инстанции, чтобы установить свою правоту. Палата выиграла дело, но все эти передряги излечили ее от притязаний на непогрешимость, и пресловутое ее право сажать в тюрьму вышло из употребления. Вот каким путем даже в подобную эпоху либерализм не позволял воздвигать гонение на прогрессивные идеи!

Торговля и континентальная блокада. При министерстве Персиваля, с 1810 года до весны 1812 года, континентальная система вызвала наконец в Англии те гибельные последствия, которых ожидал Наполеон. За первые годы этого необычайного режима британская торговля выиграла, пожалуй, столько же, сколько потеряла. Контрабанда так называемых нейтральных стран или английских контрабандистов (smugglers) проникала временами на берега Франции и очень широко и изобильно — на берега Голландии, России, северной Германии. Испанская война и полное господство над океаном открывали английским фабрикантам огромный рынок испанских колоний. Таким образом, промышленная деятельность вовсе не приостановилась, а, наоборот, не переставала развиваться. Более того — она развивалась лихорадочно, способствуя усилению пауперизма одновременно с огромным ростом богатства.

Вот как это происходило. В промышленных центрах недостатка в рабочих руках не было, — наоборот, имелся избыток, который не уравновешивался, как на континенте, убылью на войне: так мало было настоящих английских солдат в королевских войсках, пополнявшихся главным образом ирландцами и наемниками. А ведь то была эпоха беспощадного экономического индивидуализма. Фабрикант пользовался моментом для понижения заработной платы и чтобы обогатиться скорее, как можно скорее, расширял производство, превышая спрос. Но чем же жили эти многочисленные и так плохо оплачиваемые рабочие? Только хлебом, притом — страшно дорогим. Помещики, крупные фермеры тоже хотели нажиться, и они, действительно, наживались: никогда земля не давала таких доходов, никогда не была в такой цене. Почему так? Потому что хлеб с материка теперь попадал в Англию с большим трудом, а местный хлеб продавался вдвое дороже, чем в короткий период после заключения Амьенского мира. Может быть, скажут, что это — неизбежный результат войны? Пусть так, но к стыду имущих классов, господствовавших в парламенте и в законодательстве, надо сказать, что как только цены падали, их немедленно снова повышали путем взимания очень значительной пошлины на континентальный и американский хлеб. Благосостояние, столь искусственно созданное и неравномерно распределенное, не могло устоять перед новыми ударами, а в это время как раз были приняты новые строгие меры со стороны Франции.

Во-первых, — таможенные мероприятия, так ясно изложенные в сочинении Тьера[29], введенные вслед за присоединением Голландии и захватом германских портов. Чтобы пресечь контрабанду, Наполеон конфисковал огромные склады контрабандных товаров, а затем по-макиавеллиевски допускал запрещенные продукты к обращению с уплатой пошлины, равной половине стоимости товара. Результат сказывался немедленно: чудовищное загромождение лондонских доков, заваленных сахаром, кофе, хлопком, табаком, индиго, возвращаемыми отовсюду; далее — падение цен на все эти товары; народ, заваленный колониальными пряностями, испытывал нужду в хлебе.

За этим последовал разрыв торговых сношений с Соединенными Штатами[30]. Безуспешно испробовав ряд средств для одновременного наказания Франции за ее блокаду и Англии за ее приказы совета (стеснявшие нейтральные суда), эта новая морская держава пустила в ход очень ловкий прием: она заявила, что если какая-либо из двух соперниц отменит по отношению к американцам исключительные мероприятия, то она (Америка) немедленно прекратит всякую торговлю с другой. Наполеон принял предложение, и тогда Соединенные Штаты прекратили всякие деловые сношения с Англией и ее колониями. В результате немедленно, начиная с 1811 года, получилось огромное падение английского экспорта, несмотря на более широкий и свободный доступ в русские порты. В истории экономических отношений трудно найти что-либо ужаснее положения английского народа зимой 1811/1812 года. К указанным причинам прибавилось возросшее раздражение рабочих против усиленного применения машин, которые, требуя меньшего количества рабочих рук, способствовали дальнейшему падению заработной платы. Тогда разразились восстания так называемых луддитов, или разрушителей машин, — восстания, вызвавшие кровопролитие, при подавлении которых, например в Иорке, было повешено за один день двенадцать рабочих — участников восстания. Число обычных преступлений, вследствие всеобщей нужды, сильно возросло, а повышение налога в пользу бедных (poor tax) не столько облегчило нуждающихся, сколько способствовало окончательному разорению средних классов. Всем приходилось плохо.

Золото и бумажные деньги. Наполеон хотел нанести сокрушительный удар торговым домам Сити и Английскому банку. Крахи следовали один за другим, несмотря на субсидию в шесть миллионов фунтов стерлингов, которую вотировал парламент, поручив особым комиссарам распределить ее между переживавшими кризис негоциантами. Сверх того, под все товары, упавшие в цене вследствие переполнения рынка, а именно — под колониальные товары, под изделия английской промышленности выдавались особые торговые ссуды, которые обременяли банк. И тем не менее банк с изумительным успехом поддерживал вплоть до 1809 года курс своих бумажных денег, которые со времен кризиса 1797 года были наиболее распространенным средством платежа. Разница между банковыми билетами и золотом была незначительна.

Но с 1810 по 1813 год разница между этими двумя ценностями быстро растет и в конце концов достигает 25 процентов: еще одно последствие войны и блокады. Все платежи Англии по векселям на континенте производились золотом. Много золота ушло также на расходы по испанской войне, а как раз в это время уменьшилась добыча золота в испанских землях Америки вследствие расстройства, вызванного в этих странах революциями. Шотландский депутат Хорнер добился от парламента назначения комиссии по вопросам денежного обращения, и сам он в заключение расследования потребовал, чтобы самое позднее в двухгодичный срок банк снова возобновил платежи в звонкой монете. Но торийский депутат Ванситтарт, ставший вскоре канцлером казначейства, внес довольно рискованное предложение: установить, что банковые билеты равноценны звонкой монете королевства. Первый министр поддержал Ванситтарта, и палата отвергла предложенную Хорнером меру. Раздались протесты экономистов оппозиционной партии, между прочим, лорда Кинга. Последний, как и некоторые другие крупные земельные собственники, предупредил своих фермеров, что на будущее время станет принимать бумажные деньги не иначе, как сообразуясь с разницей между их курсом и стоимостью золота. В ответ поднялись бурные протесты, и правительство оказалось вынужденным пойти дальше, чем оно этого хотело. Новый билль установил принудительный курс банковых билетов по их номинальной стоимости. Все эти прения доставили новые аргументы противникам войны до уничтожения врага.

Диверсия в Пспании. Братья Уэльслей. Взгляды на испанскую войну менялись в Англии неоднократно. Даже тогда, когда окончательный успех разрешил этот вопрос, сведущие люди высказывали мнение, что английская армия оказала бы более ценные услуги, если бы ее пустили в дело непосредственно против Наполеона во время великой войны, с 1812 по 1814 год. В тревожный 1809 год и особенно зимой 1810/1811 года, когда ставился вопрос — не будут да послед-лие британские войска сброшены в море, оппозиция с гораздо большим основанием могла бить тревогу. Воинственный лорд Гренвиль заодно с миролюбивым лордом Греем восставал против своевременности испанской диверсии, и оба они были в этом едины с вигами палаты общин, считавшими предприятие братьев Уэльслей донкихотским безумием. Первый министр, хотя и был в отношении войны так же упорен, как в других делах, испытывал тревогу по поводу вестей с полуострова и противился принесению тех жертв, которых требовала война. Ввиду этого его личная антипатия к своему коллеге, министру иностранных дел, сильно обострилась; со своей стороны, и маркиз с трудом выносил его. Мало того, братья Уэльслей, относившиеся первоначально к делу иберийского (испанского и португальского) восстания с одинаковым пылом, постепенно стали расходиться во взглядах, что не раз случалось с ними и впоследствии. Уэльслей-министр иногда сомневался в целесообразности этой бесконечной войны. Установленное законом приниженное положение католиков казалось ему опасной несправедливостью и делало для него еще более невыносимым характер Персиваля. Напротив, новый лорд Веллингтон, непримиримый консерватор во внутренних вопросах, поддерживал, если нужно, даже единолично, мнение, что испанская война — единственное средство сразить Наполеона. И злосчастная судьба императора, столь поразительная в его столкновениях с Англией, привела к тому, что успех Веллингтона, защитника Торрес-Ведрас, укрепил положение ториев и вызвал восторг вигов в тот самый момент, когда обнаружились тяжелые последствия континентальной блокады, — в начале 1811 года. С этих пор, несмотря на сомнительные результаты кампании 1811 года, уже не ставился серьезно вопрос об оставлении Испании, где с весны 1812 года стойкий полководец перешел к памятному грозному наступлению.

Регентство; убийство Персиваля. Когда задумываешься над последствиями, которые выявились, и теми, которые можно было неминуемо предвидеть в случае окончательного умопомешательства Георга III, то невольно напрашивается одно и то же соображение. Всегда существовало предположение, что при таком исходе принц Уэльский призовет миролюбивое министерство вигов. Осенью 1810 года намечен был и личный его состав, как за двадцать два года до того. Точно так же, как и тогда, министерство, которому грозило падение, старалось затянуть дело, следуя приемам Питта; оно готово было выдержать обвинения со стороны Хорнера — в «преднамеренной медлительности», а со стороны Ромильи — в «лживых уловках».

Только б февраля 1811 года решено было передать регентство будущему Георгу IV, но не сразу. во всей полноте; временные «ограничения», установленные на годичный срок, замедлили полное устранение от власти больного короля, на выздоровление которого во время этой отсрочки еще сохранялась кое-какая надежда. Без сомнения, регент мог без долгих проволочек сменить министерство, глава которого в особенности не нравился ему, но этим он взял бы на себя слишком большую ответственность в момент, когда настойчивость Веллингтона была наконец вознаграждена. Год спустя принц повел переговоры с главарями вигов, на этот раз, может быть, без особенного желания успеха. Гренвиль и Грей не считали предлагаемые им посты соответствующими их значению. Так как Персиваль сумел сделаться необходимым, то его острое столкновение с Уэльс леем закончилось отставкой маркиза. Преемник последнего Кэстльри, еще более враждебный Наполеону, вскоре стал вести себя в европейской коалиции подобно неограниченному монарху.

11 мая 1812 года, когда было уже слишком поздно для того, чтобы смерть первого министра Англии изменила что-либо в ходе дел, некий озлобленный человек с расстроенным умом вооружился пистолетом и проник в вестибюль палаты общин. Он намеревался убить лорда Гауэра, бывшего посланника в России, которым был недоволен. Так как лорд Гауэр не приходил, то этот человек, по имени Беллингем, убил Персиваля.

Министерство Ливерпуля (1812), Регенту предстояло по меньшей мере преобразовать еще раз свое министерство. Ему хотелось, не меняя курса своей политики, вернуть в состав министерства таких талантливых людей, как Уэльслей и Каннинг, ввести в него таких, как Грей и Гренвиль, но ни один из этих государственных людей не соглашался работать под руководством лорда Ливерпуля, который прочно пристроился у власти и занял на целых пятнадцать лет место премьера. Не будучи сторонником перемен, он, по рекомендации лорда Сид-мута, выбрал в число своих новых товарищей двух посредственных людей — лорда Бётхерста и Ванситтарта, а также самого лорда Сидмута на должность министра внутренних дел. Новый кабинет проявил еще большую воинственность, чем предшествовавший. Хотя Персиваль отверг мирные предложения Наполеона, но он собирался уладить дело с Соединенными Штатами. Ливерпуль принял от них объявление войны, которое, впрочем, явилось слишком поздно, чтобы спасти дело Франции. Собравшийся в ноябре парламент выслушал прославление как победы при Саламанке, так и сопротивления русских; вотировано было вспомоществование русским, пострадавшим от войны; однако последние операции в Испании навлекли на министерство критику со всех сторон.

При возобновлении сессии в феврале 1813 года палата, казалось, готова была принять законопроект об эмансипации католиков, наиболее яростного противника которой теперь уже не было в живых. Но другие консерваторы бодрствовали. Предложенный Грэттаном билль прошел 345 голосами против 203. Тогда спикер Аббот весьма ловко предложил, чтобы для парламентских полномочий положение о неправоспособности католиков осталось в силе. Когда эта оговорка была принята большинством четырех голосов, Понсонби от имени оппозиции взял билль обратно. Щекотливый вопрос, таким образом, опять был отложен. Военные католики получили лишь кое-какие облегчения в отправлении своего культа.

Принцы и принцессы (1813). Другое дело, весьма злополучное для династии, вызвало парламентский скандал, который, впрочем, не был ни последним, ни самым крупным. В свое время по настоянию отца, упрашивавшего его остепениться (1795), принц Уэльский согласился наконец жениться на одной из своих немецких кузин, Каролине Брауншвейгской, при условии, что будут уплачены его долги. От этого брака, несчастливого едва ли не с самого начала, родился единственный ребенок — несчастная, добрая принцесса Шарлотта, в будущем — во вторую очередь — наследница английской короны. Поведение матери, отстраненной от дочери и брошенной мужем, сделалось предметом обвинения (1806) и следствия, во время которого Каролина пользовалась юридической помощью Персиваля и лорда Эльдона; это было незадолго до их вступления в министерство. Очутившись у власти, они склонили Георга III (которому было на руку им поверить) признать ее невиновной. Король принял Каролину при дворе, но в отсутствие ее мужа. Сделавшись регентом, принц Уэльский почти совершенно отстранил ее от дочери. Тогда Брум посоветовал принцессе передать свое дело на суд парламента. Никакого постановления по этому поводу не последовало, но произнесены были слова более суровые, чем любое постановление. Тори Уортли сказал: «Поведение, подобное поведению регента, может повести только к падению королевской власти. Члены королевского дома, по видимому, единственные люди в стране, которые нисколько не заботятся о своей чести. Принц не должен себя обманывать относительно впечатления, производимого его поведением, и воображать, что он выйдет целым и невредимым из всех этих историй». Сити и другие корпорации громко высказались в том же духе. Непопулярность могущественного принца, которому предстояло сделаться одним из повелителей Европы, была очевидна. Понадобился даже процесс против печати, чтобы охранить его особу от сатирических нападок поэта и памфлетиста Ли Хёнта. Не большей любовью, чем он сам, пользовались и его шесть братьев, ни один из которых не имел законных наследников и законодательная деятельность которых в качестве пэров королевства выразилась в том, что они все шестеро подали голос против уничтожения торговли неграми.

III. Общество и литература во время войны

Народонаселение и богатство. Мы не отделяли экономической истории этого периода от политической ввиду тесной связи между ними. Теперь нам придется при помощи немногих цифр и без обсуждения сомнительных пунктов определить состояние Соединенного королевства в начале и в конце этой долгой войны.

В начале войны Англия насчитывала 8,5 миллиона жителей, Шотландия —1,5 миллиона, Ирландия — 4 миллиона. В 1815 году население Англии возросло до 11 или 12 миллионов, население Шотландии — до 2 миллионов, Ирландии— до 5 или 6 миллионов. Таким образом, менее чем за четверть века (и какие четверть века!) общая численность населения возросла с 14 до 19 миллионов.

К несчастью, государственный долг увеличился в совсем иной пропорции: с 240 миллионов фунтов стерлингов он повысился до 800 миллионов[31]. Таким образом (в переводе на рубли), вместо 94 миллионов рублей золотом приходилось уплачивать — ежегодно 320 миллионов рублей. Оба эти ряда цифр, показывающих количество людей и денег, стоят в известной внутренней связи между собой. Баснословные суммы, которыми оплачивались армии коалиции, в такой же мере сберегали английскую кровь[32]. Благодаря этим огромным денежным затратам население Британских островов пострадало гораздо меньше населения континентальных стран. Зато оно стонало под тяжестью беспримерных налогов, а обесценение банковых билетов, происшедшее несмотря на все отмеченные нами выше законы, тяжело ложилось главным образом на бедноту. Купец, боясь дальнейшего падения курса, продавал предметы первой необходимости по высокой цене, а заработная плата трудящихся не поднималась, несмотря на понижение курса тех бумажных денег, которыми оплачивали их труд. Таковы многообразные причины, сделавшие Англию страной богатства и в то же время пауперизма.

Вывоз во вторую половину периода борьбы увеличился так же, как и в первую: приблизительно на одну треть за последние пятнадцать лет. Хлопчатобумажная промышленность неизменно продолжала развиваться; то же надо сказать и о шерстяной промышленности, несмотря на чрезмерные пошлины, какими был обложен ввоз сырья. Ольстерское полотно приносило некоторый доход Ирландии. Производство железа удвоилось. Безопасный фонарь, изобретенный Дэви в 1815 году, давал возможность разрабатывать недра земли с меньшей опасностью и вместе с тем расширять область применения паровой машины[33]. В то же время Тельфорд улучшал дорожное строительство; шотландец Мак-Адам говорил, что для прочности дорог надо дробить камни на такие куски, которые могли бы поместиться во рту человека; дробленый камень сохранил на всех языках название макадама. Дилижансы и почтовые кареты сильно разнились от тех, которые существовали в XVIII веке. Уже в 1812 году Белл плавает в гласговских водах на первом пароходе. Население начинает чрезмерно сосредоточиваться в больших городах: Лондон насчитывает более миллиона, Манчестер, Ливерпуль, Бирмингам и Гласго — более 100 000 жителей каждый.

Реакционный общественный строй. Общая реакция против революционных идей усилила все злоупотреблеция аристократической системы. Депутатские места в палате общин больше чем когда-либо были в руках высокомерной и умной олигархии, тогда как в палату лордов попадали политики-законоведы, пропитанные узким торизмом, беззастенчиво пользовавшиеся в своем новом звании синекурами для себя и для своих семейств. Так, один из них получал ежегодно около 30 000 рублей золотом (считая на русские деньги) в качестве секретаря ямайского правительства, хотя он никогда не был и не собирался побывать на этом острове. Старые пэры по алчности соперничали с новыми, а парламентское джентри (мелкое дворянство) — с теми и другими. Над всем этим высшим светом царил английский cant (система предрассудков), неотделимый от лицемерия. К счастью, эта аристократия, занимавшаяся пьянством, дуэлями и неистовой картежной игрой, все-таки проявляла в политике свойственный английскому народу здравый смысл, благодаря которому вредные прерогативы иной раз приводили к отличным результатам. Она высматривала в Оксфорде и Кэмбридже выдающихся молодых людей, которые могли пригодиться на пополнение партий, и вводила их совсем молодыми в парламент, являвшийся школой управления в той же мере, в какой он был представительным органом. Таким образом, нелепые «гнилые местечки» представляли собой рассадник государственных людей[34].

Положение университетов было мало благоприятным; девиз «ничего не изменять» царил здесь более деспотически, чем где-либо. Выходившее из университетов духовенство совершенно утратило энергию, свойственную ему в минувшем веке; беря за образец современную ему светскую аристократию, оно предавалось роскоши и легко мирилось с привилегиями и злоупотреблениями. Один из парламентских актов 1802 года в не совсем ясных выражениях разрешал духовным лицам не жить в своих приходах, так что из десяти тысяч приходов англиканской церкви добрая половина не имела своего постоянного священника (clergyman). В 1813 году в 140 приходах илийской епархии в действительности на своем посту было только 45 пасторов. Епископы— обычно сыновья, братья или кузены министров — жили в богатстве, а многие из их подчиненных прозябали, подобно своим прихожанам, в деревенской нищете; другие, более счастливые, вели такую же жизнь, как и соседний сквайр (помещик). Чем меньше процветали священнические добродетели, тем строже поддерживалось установленное законом верховенство англиканской церкви над католиками и нонконформистами. Это не мешало диссидентам попрежнему спускаться в самые низы общества для облегчения там вопиющей нужды. Вслед за баптистом Говардом квакерша Елизавета Фрей начинает посещать тюрьмы.

Социальные язвы, порождающие преступления и служащие предметом законов о бедных и т. п., в 1815 году ощущались сильнее, чем когда-либо. Впоследствии мы познакомимся с дальнейшими реформами. В эту пору целители язв начинают выступать на ученом и литературном поприще. В 1798 году Мальтус предостерегает бедняков, не советуя им обзаводиться потомством и доказывая им, что питательные ресурсы человечества не возрастают в той же пропорции, в какой увеличивается народонаселение, — зловещие слова, которые с увлечением повторялись реакцией, но которые, по остроумному замечанию историка Спенсера Вальполя, заключали в себе также и нечто выгодное для народа. Действительно, Мальтус побуждает к повышению заработной платы; в то же время Адам Смит давно уже проповедует свободную торговлю, а Вентам отстаивает интересы большинства. Их труды, к которым вскоре присоединилось учение Рикардо о земельной ренте, подготовляют более благоприятное для низших классов будущее[35].

Успехи печати. По странному контрасту печать, навлекающая на себя неудовольствие реакции, в то же время становится могущественной благодаря войне, о которой постоянно с тревогой ждут известий. Журналист — парий «общества»; долго его не решаются даже пригласить к обеду; у него нет особого места в палате, чтобы следить за парламентскими дебатами; ему приходится поэтому по два часа стоять в очереди на лестнице, прежде чем попасть в места для публики, которых обычно очень мало. Очутившись там, он должен рассчитывать только на свою память, так как ему не разрешается делать заметок; если он пишет, то тайком, с большими неудобствами. Когда палата хочет устранить его на время важных прений, она проделывает с ним разные штуки: мешает ему прибыть во-время или по предложению хотя бы одного члена удаляет его с заседания. Газетный налог, беспрестанно повышаемый, дошел наконец до 4 пенсов, вследствие чего приходилось продавать номер по 7 пенсов. Несмотря на все это, публика жаждет новостей; она набрасывается на газеты, которые тогда выходили с ручного станка, работавшего медленно и неудовлетворительно. Время (Times), преобразованное в 1803 году Джоном Вальтером, печаталось в 8000 экземпляров. Время не только имело самую лучшую информацию, но оно ввело в 1814 году паровой печатный станок, и эта машина, тогда еще очень несовершенная, позволяла выпускать 1100 экземпляров в час вместо 450. Далее идут в порядке своего значения: Курьер, Хроника. С Эдинбургским обозрением, органом вигов, соперничают торийский журнал Трехмесячное обозрение (Quarterly Review — 1809) и радикальный орган Register Коббета.

Женская литература. К концу века дамы, и особенно девицы, завладевают романом. В значительной степени благодаря им, а также благодаря религиозному движению, исходившему от Уэльслея, и высоконравственному придворному кругу королевы Шарлотты, английский роман сделался настолько же скромным, насколько он прежде был нескромным, не утратив, однако, при этом своего здорового реализма. Открывается эта вереница писательницей мисс Бёрни, впоследствии вышедшей замуж за генерала д'Эрбле. Далее идут мисс Эджуорт и мисс Остен, описывающие быт ирландской и английской деревни с успехом, который поощряет нескольких второстепенных романисток. Если воображение уносит их вдаль, то уже не в мир беспутства, а в мир устрашающей таинственности (эта склонность тоже характерна для конца века), — такова миссис Радклифф, автор Удольфских тайн. Приучая публику видеть женщин на литературном поприще в одном ряду с мужчинами, все эти лица отдаленно способствовали возникновению феминистского движение. Мэри Уольстонкрафт подготовляла феминизм в прямом смысле: написав ряд работ по женскому воспитанию и долго подвизавшись в качестве учительницы, она посвятила Талейрану свое сочинение В защиту прав женщин. Переведенная на французский язык, книга пользовалась мимолетным успехом в Париже, где писательница жила некоторое время в самый разгар революционного кризиса. Вернувшись в Лондон после целого ряда заблуждений и несчастий, она вышла замуж за Годвина и, умирая, оставила дочь, которая впоследствии вышла замуж за Шелли.

Французская революция и «озерная школа». Годвин — прозаик, оказавший большое влияние на молодых поэтов и ставший как бы их патриархом. Диссидентский пастор до 1783 года, он потом отдался изучению римской истории и почерпнул из нее республиканские принципы, еще более развившиеся в нем благодаря событиям во Франции. В 1793 году он выпустил в свет свою Политическую справедливость, которая для небольшого круга людей явилась противовесом реакционной книге Верка. Вскоре Годвин заслужил славу своим романом Еалеб Вильям, являющимся родоначальником «уголовных» романов. Не принадлежа к организациям, стремившимся к ниспровержению существующего порядка, он защищал в Утренней хронике (Morning Chronicle) Хар-ди, Горна Тука и способствовал их оправданию. Состоя в дружбе с Фоксом и Шериданом, он отстаивал в 1797 году их воззрения и свои собственные мысли в журнале Enquirer. Последующая долгая жизнь Годвина, обедневшего и превратившегося в попрошайку, мало красит его биографию.

Трое молодых людей — Вордсуорт, Кольридж и Соути, которых объединяют обыкновенно в группу «озерной школы» (название это хорошо подходит к первому из них, меньше ко второму и совсем мало к третьему), сделали из Политической справедливости (Годвина) свое революционное евангелие. Вордсуорт побывал во Франции; пребывание в Париже в конце 1792 года сделало его жирондистом, а не реакционером, как. он сам рассказал об этом в своей Прелюдии. В своих сонетах, напечатанных в Утренней хронике, Кольридж обличает Вильяма Питта, отступника от отцовской славы, призывает Бёрка вернуться к былому его либерализму, воспевает Годвина, лорда Стенгопа, Лафайета, Эрскина, Шеридана. В сотрудничестве с Соути он сочинил трагедию Падение Робеспьера. Самостоятельное произведение Соути Жанна д'Арк изображает героиню своего рода французской республиканкой. Его драма У от Тайлер намеками осуждает налоги, введенные Вильямом Питтом. Почти все поэты, как, например, Берне и Кемпбелл, столь отличные друг от друга, более или менее следуют общему течению. Вордсуорт несколько позднее (1805) удостоверил это в прекрасном произведении, достойном стать рядом со знаменитыми стихами Гёте.

Завоевания торизма в области поэзии и карикатуры. На протяжении нескольких лет политическое направление поэтов резко меняется. Некоторых из них испугали крайности революции, и они стали участвовать в патриотической борьбе против нее; когда полиция явилась с обыском к Кемпбеллу, обвиненному в разрушительных замыслах, она нашла в его бумагах рукопись небольшого, но прекрасного era произведения Моряки Англии, и этого оказалось достаточно, чтобы избавить Кемпбелла от всякого подозрения. Другие перестали питать симпатии к Франции со времени появления, в ней военного деспотизма.

Поселившись у любимого Грассмерского озера, Вордсуорт обновлял поэзию своим восприятием природы и обыденных событий человеческой жизни; но он не терял из виду поле европейской битвы, воспевая врагов и жертвы Наполеона, клеймя условия, поставленные английским генералом французам при сдаче Синтры, как слишком большую уступку последним. Таковы же и чувства Кольриджа, который своими «статьями навлекает на себя гнев Бонапарта.

Соути пишет свою классическую Жизнь Нельсона; а так как он не только воинственный тори, но и тори правительственный, вполне реакционный, то Байрон клеймит его как ренегата. Что касается Вальтер Скотта, который в ту пору был поэтом, то ему не надо было превращаться в тори: он уже <)ыл им, правда, с несколько якобитским оттенком, чисто архаическим и безобидным[36]. В тот момент, когда он становится романистом, когда Уэверлеем (1814) открывается ряд его огромных литературных успехов, Скотт снова берется за лиру, чтобы воспеть Ватерлоо.

Бесчисленные карикатуры Джильрея, нападавшего в свое время на Георга III и Вильяма Питта, так же как и на их противников, после 1796 года задевают только Фокса, вигов, католиков, французов. С 1803 года предметом его нападок становится Наполеон. Карандаш Джильрея неустанно дразнит императора и неизменно сохраняет за ним худощавый профиль времен итальянского похода, упорно оставляя без внимания то обстоятельство, что император пополнел. Говорили, что рисунки Джильрея вместе с матросскими песнями композитора Дибдина поддерживали патриотизм масс.

Молодые радикальные поэты и Ирландия. Два очень молодых и очень крупных поэта начали действовать против реакции. По происхождению оба принадлежали к высшему обществу: один к пэрам, другой к джентри; различные причины — семейные дрязги, крайняя независимость характера, нападки критики, денежные затруднения — бросили их обоих в лагерь радикализма. Гений лорда Байрона и Шелли проявится во весь рост лишь в начале следующего периода; но он уже сильно встревожил общественный cant, религиозные предрассудки и политический консерватизм. В этом смысле от Шелли естественно перейти к той самой Ирландии, поэтом которой является молодой ирландский католик Томас Мур. Со времени неудавшегося заговора Роберта Эммета и его казни (1803) пребывание Шелли в Дублине (1812) — единственное важное событие в судьбах родственного Британии острова. Ему всего девятнадцать лет, и в своем обращении к ирландскому народу он клеймит преступления, совершенные его родиной, Англией, против Ирландии; но в то же время у него хватает смелости бросить национальной ирландской партии упрек в ее раздробленности, ее пороках, ханжестве и твердить ей, что она должна одержать победу над собой, а не только способствовать победе «отмены унии», чего требовал О'Коннель[37].

Упоминанием об этой крупной фигуре и об имени другого знаменитого деятеля, карьера которого началась в те годы, мы закончим эту главу. Противником кельтского трибуна уже с 1812 по 1815 год выступал англо-сакс Роберт Пиль, статс-секретарь по делам Ирландии. Министерство Ливерпуля, пестовавшее его с момента окончания им университета как надежду чистого торизма, и собственный отец его сэр Роберт, известный богач, один из создателей британской промышленности, с беспокойством заметили в юном служителе торийского культа зачатки либерализма. Признано было необходимым сразу покончить с этими наклонностями, сделав его важным должностным лицом: помощником статс-секретаря колоний в двадцать два года и секретарем по делам Ирландии в двадцать четыре. На этом посту Роберт Пиль так хорошо усвоил оранжистские идеи, что ему дали прозвище «апельсинной корки» (Orange Peel), строя каламбур на его имени. Личная вражда к нему О'Коннеля сделалась настолько непримиримой, что назначена была уже дуэль в Бельгии, но сэр Роберт помешал этой дуэли, устроив арест обоих противников в Лондоне.

Неудача билля о даровании прав католикам в 1813 году раздражила католическое духовенство Ирландии и разрушила престиж Грэттана. Ирландские епископы недовольны были Грэттаном (который сам, впрочем, был протестантом) за то, что он воспринял мысль о мировой сделке, так называемом veto. В случае принятия этого проекта, одобренного Каннингом и Кэстльри, правительство имело бы право допускать на свободные епископские кафедры в Ирландии только лойя-листских кандидатов[38]: при условии принятия такой гарантии могла быть проведена эмансипация. Римская курия, не возражала против этого, но ирландское духовенство отклонило предложение. Католик О'Коннель сделался признанным вождем ирландского народа. Защищаясь от обвинения в сепаратизме, он вместе с тем с радостью убеждался в том, что недовольством католиков укрепляется его собственное дело, дело автономии Ирландии: «Стремясь к отмене унии, я с радостью вижу, как наши враги сами работают в пользу этого великого дела. Задерживая освобождение католиков, они ускоряют восстановление Ирландии… Боюсь, что Ирландия впала бы в привычную свою апатию, если бы свобода совести была ей дарована слишком скоро».

ГЛАВА IV. АНТИНАПОЛЕОНОВСКАЯ ГЕРМАНИЯ: АВСТРИЯ И ПРУССИЯ. 1800–1813

I. Австрия

Из всех континентальных держав Австрия была самым упорным противником французской революции: вечно побеждаемая, но окончательно не обессиливаемая, она удивляла мир вялостью своих нападений и упорством своего сопротивления. Так как организация ее в общем была еще довольно примитивной, то удары, ей наносимые, никогда не оказывались смертельными, а война, которую она вела без особого подъема, мало истощала ее. Для народа со слабо развитыми промышленностью и торговлей поражения не имели серьезных последствий и не влияли на него чрезмерно обессиливающим образом, а государство, едва вышедшее из зачаточного состояния, приспособлялось к изменениям, которые во всяком другом месте явились бы тормозом национального развития. К концу кризиса Австрия, по видимому, снова очутилась почти в том же положении, что и в 1789 году. Ее притязания, от которых она никогда не отказывалась, были удовлетворены.

Австрия искала точки опоры в традициях старого порядка, и сторонники реакции рассчитывали на эту «верхнюю палату среди государств», чтобы сдерживать дух возмущения; они не отдавали себе ясного отчета в положении дел. Несомненно, продолжительная борьба усилила сознание единства монархии, и в этот именно момент создается та австрийская армия, «которая удерживает в состоянии неустойчивого равновесия многочисленные расползающиеся части этой пестрой империи», — как говорит историк Луи Леже. Но, с другой стороны, призывы, с которыми некоторые министры обращались к народным страстям, водворение в некоторых областях господства Наполеона, пребывание в Австрии французских войск, прохождение русских войск — все это пробуждает национальное самосознание подчиненных Габсбургам народностей, политика Наполеона, выбросившего Австрию из Германии, находит неожиданный отголосок среди чехов, словенцев и хорватов, не желавших быть поглощенными германским океаном.

Франц II и его министры. В октябре 1801 года Тугут покинул свой пост. Внушая подозрение Пруссии и большинству немецких дворов, не имея другой поддержки, кроме Англии, которая готовилась заключить мир с первым консулом, являясь жертвой скорее обстоятельств, чем своих ошибок, Тугут оставлял монархию потрясенной до основания. Война, истощившая все средства, не вызвала никаких благородных порывов; правительство всюду усматривавшее повод к подозрениям, очутилось лицом к лицу с разоренным и недовольным населением. Французские идеи нашли кое-каких последователей в образованных кругах общества, в их среде шла глухая агитация тайных обществ; этих людей хотели запугать полными произвола судебными процессами и нелепыми строгостями.

Враждебно относившаяся к Тугуту придворная знать, считавшая его выскочкой, пускалась в самые недостойные интриги. «По видимому, каждому государству суждено пройти через кризис, — писал эрцгерцог Иоанн, — теперь дошла очередь до нас. Горе нам, если кризис разразится!.. Какая неурядица, какая опасность угрожает нам при таком варварском населении! Это хуже, чем во Франции».

Наследство Тугута принял в 1801 году Людовик-Иосиф Кобенцль. Его слабыми сторонами были: посредственные познания в деле управления, недоверие, которое он вызывал у венской высшей аристократии попытками сближения с Францией, особенно же — скрытая вражда к нему императора, ставившего Кобенцлю в упрек безнравственность, ветреность, а главное — его остроумие. Управление внутренними делами осталось в руках людей совершенно ничтожных, попавших в милость единственно благодаря своей посредственности, вроде того графа Коловрата, который не знал даже имен своих директоров департаментов и не мог дать ни малейших разъяснений по самым важным делам. Даже в дипломатических вопросах Кобенцль должен был считаться с графом Коллоредо, дружба которого с английским и русским посланниками вызывала вполне основательные нарекания парижского кабинета; но графа поддерживал двор; граф состоял когда-то воспитателем Франца II, сохранившего к нему прочную привязанность.

После разгрома третьей коалиции Кобенцль заменен был Стадионом (1805). Как и многие другие государственные люди, управлявшие Австрией, Стадион не был австрийцем. По странному заблуждению он затеял перерядить Габсбургов в вождей народного восстания, и одно время казалось, что это ему удастся. Его восторженность, красноречие его воззваний, искренность его немецкого патриотизма вдохнули новый дух; поведение венцев еще более чем доблесть, проявленная солдатами при Эсслинге и Ваграме, доказывало, повидимому, что изменился самый характер войны. Но то была минутная вспышка! Этот рассудочный энтузиазм едва коснулся народных масс, а образованные классы общества быстро опомнились от этого опьянения и вернулись к насмешливому и беспечному скептицизму. Франц не без неудовольствия следовал за этим «якобинцем», состоявшим в дружеских отношениях с Шарнгорстом и Штейном, окружившим себя подозрительными иностранцами вроде Гентца и занимавшимся Германией больше, чем Австрией. При первой возможности император отстранил Стадиона.

Граф Клементий Меттерних-Виннебург, вступивший в 1809 году в управление министерством иностранных дел, родился в Кобленце в 1773 году; проведя свою молодость при прирейнских епископских дворах, он поступил в 1790 году на австрийскую службу; женитьба на внучке князя Кауница ввела его в круг венской аристократии, а утонченное знание света, самоуверенное изящество и наблюдательность уже с молодых лет привели его на дипломатическое поприще. Меттер-них участвовал в Раштадтском конгрессе, затем был посланником в Берлине, позднее — в Париже; то был щекотливый и трудный пост, на котором Меттерних прославился своим спокойствием, любезностью. и притворной беспечностью. Он нашел здесь искренних, порой даже восторженных друзей и при случае вспоминал об этом.

Некогда Меттерних проходил курс наук в Страсбурге и если вел борьбу против Франции, то без фанатизма и ожесточения. И у него был краткий период патриотического революционного пыла; он опубликовал тогда памфлет, в котором предлагал ответить на вражеское нашествие национальным восстанием. Но со временем Меттерних образумился: стал остерегаться громких слов, мероприятий, увлекавших своих инициаторов дальше, чем им хотелось, и союзников, превращавшихся в поработителей. Наполеоновское господство Меттерних считал преходящим бедствием и за временной опасностью не забывал постоянных противников Австрии: Россию, оспаривавшую у нее Восток, Пруссию, которая зарилась на Германию. Чрезвычайно благоразумный, умеющий выжидать удобного случая, не вызывая его насильственно, трудолюбивый, но без особого пристрастия к мелочному администрированию, новый министр понравился императору своей умеренностью, своей беспечностью, оптимизмом, с которым он так охотно глядел в будущее. Меттерних очень быстро сообразил, что он рисковал бы своим влиянием, если бы пытался добиться реформ, и примирился с положением дел, как-никак обеспечивавшим ему возможность играть видную роль во внешней политике.

Франц нашел, наконец, министра по своему вкусу. Дядя его, Иосиф II, приблизивший Франца к себе, чтобы подготовить к правлению, был не очень высокого мнения о его характере; он считал Франца человеком с сухим сердцем, тяжеловесным умом, замкнутым и эгоистичным. Последующие годы мало изменили того, кого Наполеон называл позднее «убогим Францем». Однако он был очень популярен благодаря своей простоте, той легкости, с которой он давал аудиенции, благодаря тому венскому жаргону, на котором он говорил; в его присутствии никто не чувствовал смущения, а почтения не было и в помине. Восхваляли семейные добродетели Франца: бесспорно, он сурово относился к тем придворным, чье скандальное поведение возбуждало толки и пересуды в свете. Он соблюдал супружескую верность, но, овдовев, очень скоро вступил в новый брак — этого требовали и пылкий его темперамент и страх перед нарушением заповедей церкви.

Не будучи жестоким от природы, Франц, однако, беспощадно преследовал тех, в чьей верности сомневался. Он был очень трудолюбив: ни один мелкий чиновник империи не являлся так точно к своей конторке, — его кропотливое усердие задерживало отправление дел: в 1802 году 2000 докладов, скопившихся на его письменном столе, ждали резолюции; эрцгерцог Иоанн обвинял министров в том, что они заваливали его нелепыми мелочами, чтобы отвлечь его внимание от серьезных вопросов. Франц обладал умственным кругозором и инициативой мелкого провинциального чиновника. Свою умственную лень он возвел в систему. Ревнивый ко всякому превосходству, недоверчивый к своим слугам и чиновникам, смущаясь от всякого проекта нововведений, он был тверд в одном — в рутине. Его политика сводилась к неподвижности: quieta поп movere (не трогать того, что находится в покое).

Армия и администрация. После Люневильского мира много говорили о необходимых переменах. Все ограничилось проектами, плохо задуманными, постоянно переделываемыми, имевшими единственную цель — обмануть общественное мнение, и единственный результат — увеличение путаницы. Верховное командование армией вверено было эрцгерцогу Карлу; его военные способности были очень раздуты, и считать его великим можно лишь при сравнении с окружавшими его более чем посредственными вождями. Административные способности, Карла были невысокого пошиба; среди его сотрудников не было выдающихся людей. Он не умел выбирать себе помощников, в числе которых назовем тщеславного интригана Фассбендера и Дука, которому приписывались некоторые очень крупные ошибки последних кампаний. Сверх того, эрцгерцог был слабого здоровья; робкий и нерешительный по характеру, он постоянно чувствовал себя стесненным скудостью средств, отпускаемых казной, и недоверием Франца, которого раздражала слава брата.

Принято было несколько разумных мер: военный совет был преобразован, и члены его были подчинены военному министру, но в 1812 году этот совет вернул себе все свое значение, а военное министерство было упразднено. В 1802 году военная служба, ранее бессрочная, сокращена была до десяти лет для пехоты, двенадцати — для кавалерии и четырнадцати — для артиллерии. После Пресбургского мира эрцгерцог Карл стал прилагать усилия к улучшению положения офицеров и к поднятию их образовательного уровня, уничтожил телесные наказания в армии[39], организовал ополчение (12 мая 1808 г.). Но льготы по воинской повинности остались в силе, и армия по прежнему набиралась почти исключительно из низших слоев населения. Жалование выплачивалось нерегулярно, инвалиды просили милостыню на улицах. Желая вознаградить чешский сейм, вотировавший 1,5 миллиона флоринов на содержание ландвера, членам сейма разрешили носить красные мундиры.

В других областях управления царили беспорядок и нерадивость. Вся инициатива министров ограничивалась тем, что они извлекали из старых папок времен Марии-Терезии и Иосифа проекты и робко проводили их, вскоре отказываясь от их применения. Входившие в состав монархии владения, искавшие у Габсбургского дома защиты, купленной дорогой ценой, не получили еще общего для них всех наименования; 6 августа 1806 года Франц II принял имя Франца I, наследственного императора Австрии. Этим он придавал осязательную форму делу объединения, к которому стремились его предшественники. Стадион надеялся, что этим создана будет «точка отправления для нового государственного права, общего всем наследственным областям». Франц не задавался столь высокими целями; он стремился лишь к «поддержанию полного равенства императорского титула и наследственного сана перед лицом^ наиболее знаменитых монархов и держав Европы, как это и подобает древней славе нашего дома». Для того чтобы эта перемена нигде не вызвала беспокойства, он поторопился заявить, что в старом порядке ничто не будет изменено, что «королевства, княжества, области сохранят свои названия, свое государственное устройство, свои привилегии».

А между тем у императора Франца были развязаны руки. Сопротивление, вызванное реформами Иосифа II и довольно резко проявившееся при вступлении на престол Леопольда II, быстро улеглось. Знать, почти только одна и посылавшая своих представителей в сеймы, была взволнована захватами со стороны центральной власти лишь постольку, поскольку эти захваты угрожали ее привилегиям; для умиротворения знати достаточно было успокоить ее на этот счет. По выражению Шпрингера, Леопольд, пожертвовав сущностью власти, тем самым спас ее видимость.

Сеймы перестали придираться к правам власти, как только она перестала действовать в пользу крестьян. Они очень страшились революционных начал, и все их стремления были направлены к тому, чтобы не дать разыграться страстям, которые обратились бы против них. Единственное реальное право, оставшееся в руках сеймов, было право вотировать налоги, но оно сделалось пустой формальностью: не только военный сбор, являвшийся основным налогом, ускользал от их контроля, потому что он был постоянным, но правительство не считалось с ними даже тогда, когда речь шла об изменении финансовой системы и о взыскании чрезвычайных сборов. Иногда сеймы робко протестовали, тогда делалась ссылка на серьезность положения, и они не настаивали больше. Сеймовые комитеты, которым вверено было распоряжение «местными фондами», подчинены были строгому контролю: административные функции, остававшиеся за земскими чинами, подвергались все большим ограничениям. В сущности, сеймы были не более как правительственной комиссией, права которой ограничивались «принятием к сведению» министерских решений, а обязанности сводились к «предупреждению малейших желаний монарха», как говорил граф Вал лис в чешском сейме (1805).

В городах исчезли последние следы самоуправления, выборные магистраты заменены были чиновниками (1803 и 1808), общинное управление подчинено стеснительному надзору.

Тогда-то и возникло своеобразное зрелище абсолютной власти, бессильной не только проявить себя, но даже организоваться. В 1801 году прежний государственный совет заменен был министерством государственных совещаний. В состав его входили канцлер, военный министр и «министр-правитель»; от него зависел целый ряд генеральных управлений, юстиция, соединенные канцелярии, внутренние дела, «дворцовая палата» (финансы), «банковая депутация» (торговля)/ Имелось в виду, по словам императора, создать политическую систему, «которая, подобно хорошо выверенному часовому механизму, будучи пущена в ход, действует сама собой». Результаты получились настолько посредственные, что в 1808 году вернулись к государственному совету; затем в 1814 году к последнему присоединен был совещательный совет.

Эти беспрерывные изменения свидетельствовали о необычайной путанице во взглядах: соединить или разъединить суд и администрацию, финансы и выполнение текущих Дел? Вернуться к прежней системе, когда в руках одного и того же министра объединены были все вопросы, касавшиеся известной группы провинций империи, или создать определенное число министерств, полномочия которых точно определены и круг деятельности которых охватывает всю империю? Ни один из этих вопросов не был разрешен. Назначались предварительные комиссии, которые выступали с невразумительными предложениями, робко применяли их и только усиливали расстройство. Никто не знал толком, что ему делать; конфликты между различными ведомствами сделались постоянными: «государственный строй имел ровно столько силы, сколько нужно, чтобы парализовать всякое движение и всякую деятельность».

Немногие осуществленные реформы являются лишь запоздалым завершением усилий предшествующих монархов: уголовное уложение издано было в 1803, гражданское — в 1811 году; оба были почти закончены еще до вступления на престол Франца II, а внесенные в них изменения отнюдь не были удачными. В уголовном законодательстве сохранены были: выставление у позорного столба, особый пищевой режим в тюрьмах (периодическое лишение или сокращение пищи), тайное судопроизводство; обвиняемый не имел защитника; гражданский кодекс удержал особое законодательство для крупных собственников и для духовенства. Вотчинные суды остались в силе, однако помещикам не было предоставлено права самим решать свои дела, и в случае спора между ними и их крепостными решение дела переходило в руки общего суда. Едва ли не в этом одном и выразились действия правительства в пользу крепостных. Сначала оно отказалось от участия в выкупе феодальных прав (1798); в 1812 году оно сделало дальнейший шаг — воспретило всякие сделки по освобождению; разумеется, положение государственных крестьян не было улучшено. Император претендовал, однако, на роль покровителя земледелия. Сооружено было несколько дорог; 'правда, легко догадаться, каковы были эти дороги, если при самых благоприятных условиях дипломатический агент тратил восемь суток на переезд из Вены в Краков. Невежество администраторов, сборы, взимаемые на внутренних таможнях, и запретительный режим тормозили развитие торговли и промышленности. Непрерывные войны, континентальная блокада, а сверх всего нелепая финансовая политика правительства довершили разорение страны.

Расходы покрывались лишь при помощи разных ухищрений. С 1804 года жалобы сделались всеобщими: не было звонкой монеты, ассигнации пали в цене, в делах господствовал полный застой; наживались одни только ростовщики. «Это вызывает много шуму, — писал Коллоредо, — дает много поводов к недовольству, но ничто не меняется». Население, такое жизнерадостное по натуре, приуныло, уменьшилось число браков, росла смертность; в Вене число жителей с 250 000 пало до 235 000.

В последующие годы бедствия усилились. В 1809 году принудили подданных сдать в казну серебряную утварь и драгоценности; в обмен им выдали ассигнации. В 1811 году долг превысил (считая на русские деньги) 600 миллионов золотых рублей; выпущено было на миллиард рублей банковых билетов, но они упали в цене более чем на 90 процентов. Чиновники, получавшие жалование обесцененными ассигнациями, умирали с голоду. Необузданный аяшотаж разорял добросовестную торговлю, развращал нравы и подрывал самые прочные состояния. Легкомысленный и высокомерный министр граф Валлис понизил курс ассигнаций до одной пятой их номинальной стоимости (указ 20 февраля 1811 г.); эта мера повлекла за собой бесчисленные разорения, нисколько не упрочив в то же время государственного кредита. Министр утешал себя пустыми фразами, а друзья его говорили: «Те, которые пали в бою, — иначе говоря, доведены были до нищеты, — умерли славной смертью за родину». Дух предусмотрительности и бережливости исчез. Вена становится средоточием толпы финансовых дельцов, алчущих барыша и удовольствий, привыкших видеть в общественных бедствиях лишь предлог для спекуляций, развращавших толпу своими скандально приобретенными богатствами и подготовивших этим успех самых опасных утопий.

Умственное движение; музыка. Надолго ли могло хватить терпения у подданных? Большая часть их, зараженная инертностью двора, приспособлялась по мере сил к этому режиму, скрывавшему свою бездеятельность и суровость под маской добродушной патриархальности. Остальных держала в узде полиция: она сделалась в империи первой силой — придирчивой, подозрительной, страшной даже для министров и эрцгерцогов, обманывавшей мопарха, которого всецело подчинила себе. Самые безобидные сборища были запрещены; считалось преступлением носить вместо коротких панталон длинные, а для того чтобы попасть в якобинцы, достаточно было обмотать себе шею широким галстуком. Все иностранные книги были на подозрении; особая комиссия, которой поручено было пересмотреть все книги, изданные со времени вступления на престол Иосифа II, меньше чем в два года изъяла из обращения 2500 сочинений.

Немцы, призванные Стадионом или Кобенцлем, наталкивались на тайную и непримиримую враждебность, скрытую под притворными улыбками. Эту враждебность испытали на себе: Гентц, угадавший одним из первых планы Наполеона и отдавший на службу Австрии свой подлинный полемический талант; Август-Вильгельм Шлегель, выступивший в Вене со своими знаменитыми лекциями о драматической литературе; Фридрих Шлегель, организовавший там же Германский музей; Кернер, одно время бывший придворным драматургом. Вся их предупредительность по отношению к реакции не искупала их преступления, состоявшего в том, что они обладали умом и мыслили по-своему. В 1813 году, в разгар освободительной войны, был схвачен и сослан в глубь Венгрии один из вождей немецкой патриотической партии, Грюнер, обвиненный в организации народного восстания против Наполеона I.

В возмещение зависимости, в которой его держали, духовенство получило верховный надзор за школами. Законы о веротерпимости не были отменены, но протестантские пасторы подвергались всяческим притеснениям; такой благочестивый и скромный священник, как Больцано, был на подозрении, потому что пользовался слишком большой популярностью среди учащихся. Лучшие произведения германской литературы были запрещены; именам Гёте и Шиллера Австрия могла противопоставить лишь имена какого-нибудь Коллина, Генриха или Корнелия Айренгоффа, не ушедшего дальше Гот-шеда. Читающая публика питалась лишь глупыми рыцарскими романами, расхватывала плоские и непристойные письма Эйпельдауэра или толпилась на представлениях фарсов Кастелли и Бейерле.

Франц, обладавший изумительной памятью, всегда обнаруживал некоторую склонность к естественным наукам. Он дал баронский титул Жакену, известному своими исследованиями в западной Индии, поддерживал Мооса, творца научной кристаллографии; ученые эти прошли одиноко, не оставив учеников. Университеты прозябали: научные методы устарели, в профессорах проявлялся упадок научной мысли, студенты были равнодушны к науке.

Народ спал, убаюкиваемый разве только музыкой. Подобно большинству Габсбургов, Франц был весьма сведущ в музыке, и игра на скрипке являлась самым верным средством приобрести его расположение; его генерал-адъютант барон Кучера, нравственно погибший и возбуждавший насмешки человек, обязан был своему смычку оставлением в должности до самой своей смерти. В это время начинают распространяться произведения Моцарта, безвременно умершего в тридцать пять лет (1791); Гайдн сочиняет свои Сотворение мира и Времена года; Бетховен, родившийся в Бонне, но переехавший в Вену, пишет почти все свои симфонии, Эгмонта, Развалины Афин и свою оперу Фиделио. В Вене Бетховена устроили на жительство некоторые любители музыки, в своем увлечении искусством забывавшие о всех странностях гениального музыканта и о его республиканских тенденциях.

Иллирийские провинции. Нет такой глухой перегородки, сквозь которую не проникли бы идеи. Результаты австрийского деспотизма были довольно неожиданны: возводя китайскую стену вдоль немецких границ, он благоприятствовал освобождению других народностей, за которыми следил не так усердно, считая их менее опасными… Наряду с Венгрией, защищавшей свой государственный строй, начинают волноваться славяне Чехии и Иллирии.

Венским трактатом 1809 года у Австрии отняты были графство Гориц, область Триеста, Крайна, Виллахскин округ, большая часть Хорватии, Фиуме; Наполеон присоединил сюда венецианскую Истрию и Далмацию и, наконец, Рагузскую республику[40]. Из этих различных областей Наполеон создал «маркграфство» (пограничное владение), которому поставлена была задача прикрывать Италию и быть наблюдательным пунктом, откуда удобно было следить за Веной; оно получило название Иллирийских провинций, и управление им вверено было Мармону, с резиденцией в Лайбахе. Герцог Рагузский (Мармон), правивший с 1806 по 1809 год, без труда приобрел симпатии населения; человек открытого просвещенного ума, деятельный и благожелательный, он быстро восстановил порядок. В три года страна была преобразована: суд и администрация были устроены по французскому образцу; вотчинные суды, а также крепостное право и барщина были отменены; уничтожение цехов, установление очень умело задуманного таможенного тарифа, покровительство, оказанное иноземным промышленникам, селившимся в стране, увеличили ее благосостояние; построена была сеть превосходных дорог. Мармона сменил Бертран, продолжавший его работу. Преемниками Бертрана были Жюно и Фуше (май — сентябрь 1813 г.).

В конце 1813 года австрийское правительство снова овладело Иллирийскими провинциями. Оно отменило некоторые из реформ Мармона; но чего ему не удалось уничтожить — это новой национальности, которая, задыхаясь с XVII века под двойным гнетом иезуитов и немцев, вновь воспрянула под защитой французского знамени. Истинный обновитель словенской литературы, поэт Водник, в своей знаменитой оде Воскрешенная Иллирия предсказывал своему племени славное будущее. Его надежды не осуществились, и южные славяне до самого конца XIX века и позднее боролись за свое существование; но их противники с того времени никогда уже не были в состоянии заглушить их притязаний. В истории славянского возрождения словенцы сыграли видную роль; из их рядов вышли два самых знаменитых славянских филолога: Копитар и Миклошич, а самый ярый противник угнетавшей славян Венгрии, Людовик Гай, заимствовал существенные пункты своей программы у Водника.

Предтечи чешского возрождения. Как у хорватов, так и у чехов подавление реформации в XVII веке чуть было не повело за собой ослабления славянской народности: торжество католицизма было вместе с тем и торжеством германского начала. Знать, в большей своей части иностранного происхождения, жила при дворе; буржуазия была разорена; один только простой народ оставался верен прежнему языку, который мало-помалу изменялся, перемешивался с чуждыми элементами, превращался в какое-то наречие. Литература представлена была лишь немногочисленными назидательными произведениями, жалкими по своей посредственности, и немногие патриоты, скорбевшие об этом упадке, казалось, защищали безнадежное дело. Царствование Иосифа II вызвало неожиданную перемену; из протеста против действий императора магнаты вернулись к славянскому языку, гонимому Иосифом, и на сейме 1791 года они уже с грехом пополам коверкали чешский язык. Впрочем, их увлечение было поверхностным. Когда настоящие чехи потребовали от сейма установления главенства родного языка, сейм перешел к порядку дня и сохранил за немецким языком его официальное значение. Однако патриоты добились учреждения кафедры чешского языка при Пражском университете (1792), и Франц короновался королем Чехии.

С этих пор начинается движение, имеющее плодотворные результаты; толчок, данный умам Иосифом II, и пример французской революции пробуждают вместе со стремлением к независимости также интерес к местным традициям. Поход русских войск, которые побывали в стране в 1800, 1805, 1813 годах, заставил обратить внимание на сходство чешского и русского языков и впервые вызвал к жизни чувство славянской солидарности. Это движение находит ценную поддержку в настроениях духовенства, оставшегося в тесном соприкосновении с народом и враждебного Германии, тогда как правительство мало обращает на него внимания, не предчувствуя важного его значения. Число чешских книг растет. Ценных сочинений пока еще немного, однако уже появляются имена будущих вождей национального движения в Чехии — имена Юпгмана, Шафарика и Палацкого. Грамматику языка прочно устанавливает первоклассный ученый Добровский, который по своей изумительной эрудиции и по способности к проницательной критике занимает одно из первых мест в ряду основателей современных филологических и исторических наук.

Так, несмотря на подозрительность центральной власти, всюду народы просыпаются от своего векового сна; под слоем раб^лепствующ°й олигархии и придирчивой администрации пробуждаются новые силы. Все эти народы требуют уважения к своей исторической индивидуальности; их угнетателем является немец, его иго теперь хотят свергнуть. Сколько бы ни старался Меттерних обеспечить Габсбургам преобладающее влияние в Германском союзе, все его ухищрения окажутся бессильными перед фактами. Австрия не может сохранить господствующего положения в Германии в силу венгерского и славянского состава своего населения[41].

II. Пруссия

Политика Фридриха-Вильгельма III. На первый взгляд судьбы Пруссии с 1800 по 1815 год представляют довольно разительное сходство с австрийскими. Подобно Австрии, Пруссия тяжелой ценой расплачивается за свою оппозицию наполеоновской политике; отброшенная за Эльбу, она одно время задает себе вопрос: не отказаться ли ей от своих западных притязаний и не искать ли поддержки в славянских странах? После поражения французов в России Пруссия оправляется и на Венском конгрессе, получив обратно прежние свои области, возвращается к традиционным своим вожделениям.

Как и в Австрии, власть находится здесь в руках робкого духом и сердцем короля, враждебного всяким новшествам, благосклонного только к эгоистической и высокомерной аристократии: даже после Штейна и Гардёнберга Пруссия остается деспотической и феодальной монархией; ее беспокоят либеральные наклонности южных немцев, слишком затронутых французскими идеями; со своей стороны Пруссия внушает южным немцам непреодолимое недоверие. Но это только поверхностное сходство между Пруссией и Австрией, под которым скрываются резкие различия. Прежде всего, что очень важно, Пруссия — это государство по существу немецкое, и в конце концов события постоянно усиливают в ней национальное самосознание; влияние революционных идей вызывает здесь усиленное проявление патриотических немецких чувств, получивших впоследствии удовлетворение лишь тогда, когда Пруссия собрала под своей гегемонией все народы того же происхождения. Все слои общества в той или иной степени стремятся к одному и тому же. и для осуществления своих желаний они способны на всякие жертвы. Поэтому, в то время как Габсбурги пользуются своей властью для чисто отрицательных целей, Гогенцоллерны, также ревниво охраняющие свои права, но имеющие более разумное представление о своих обязанностях, жертвуют своими предрассудками ради государственных интересов. Они заставляют своих дворян отказаться от тех привилегий, которые несовместимы с новыми политическими задачами. Гогенцоллерны щадят даже те силы, которые внушают им подозрения, если чувствуют, что эти силы со временем будут им полезны. Их преданность идее вызывает подражание, они более действуют примером, чем реформами. Они отказываются даровать своим подданным свободу, но дают им честную администрацию, упорядоченные финансы, а главное — военную славу и уважение Европы[42].

Пруссия с 1800 по 1806 год. С 1795 года Пруссия под прикрытием демаркационной линии[43] пользовалась всеми преимуществами нейтралитета, выйти из которого ее не могли заставить ни соблазнительные предложения Директории, ни высокомерные требования Австрии. Но положение Пруссии было непрочно, потому что в своей политике она колебалась между двумя разделявшими Европу лагерями и не решалась сделать выбора. Война с Францией обнаружила недостатки ее организации, и все просвещенные умы указывали на неотложность радикальных реформ, но эти требования разбивались об инертность короля, и проекты, постоянно откладываемые, могли только поколебать доверие общества к устаревшим учреждениям. Монархия представляла собой своеобразную смесь абсолютизма и феодальной анархии; дворянство все еще сохраняло за собой в своих имениях большую власть и значительную долю общественного влияния; но феодальные привилегии были столь же пагубны для королевской власти, лишенной возможности непосредственного воздействия на народные массы, как и для нации, пребывавшей в то время в положении, очень близком к рабству.

Большинство крестьян состояло из держателей земли, владевших ею лишь временно и подвергавшихся возмутительным ограничениям личной свободы. Подавленность земледельцев, истощаемых непомерными повинностями, сложная регламентация, стеснявшая переход земель из рук в руки, разорение городов, лишенных всякого права самоуправления, — все это замедляло рост богатства. Налоги казались тяжелыми, потому что они были слишком неравномерно распределены и потому что народ был беден. Излишняя централизация управления, неудобства которой сглаживались кипучей деятельностью самого Фридриха II, привела при менее трудолюбивых или менее решительных монархах к полной неразберихе. Коллегиальное устройство министерств, одновременное существование современной системы, с ее распределением дел сообразно требованиям логики, и системы средневековой, объединявшей в руках нескольких чиновников управление целыми областями; независимость, сохраненная за некоторыми ведомствами, и автономия, которою пользовались некоторые области; наконец, влияние кабинета, секретари которого по первоначальному плану должны были быть только исполнителями приказаний, но в силу постоянного соприкосновения с королем стали главными вдохновителями политики, — все это вызывало постоянные столкновения и интриги, делавшие невозможной какую бы то ни было энергичную и последовательную работу.

Самые противоречивые постановления следовали одно за другим; политика государства не являла никакой устойчивости в то самое время, когда твердое и разумное управление было необходимее, чем когда-либо. Вследствие этого в области внешней политики за несколько лет создалось двусмысленное и унизительное положение, из которого пытались выпутаться путем отчаянных и безрассудных действий. Внутри страны дух отрицания и отсутствие дисциплины ослабляли силы сопротивления нации, проникали в ряды бюрократии и даже армии, и достаточно было одного толчка, чтобы опрокинуть подгнившее здание.

Золотой век немецкой литературы; начало романтизма. Описанное выше плачевное банкротство правительства, подавившего всякую инициативу и сосредоточившего на себе все надежды, сопровождалось в стране своеобразным волнением умов и необыкновенным расцветом фантазии. От гнетущей действительности люди уходят в мир сказочного, ирреального; литература, ни в чем не знающая меры, отвергающая все установленные правила, вначале усиливая духовное смятение, способствует торжеству иностранных влияний. Но она возбуждает изумительное умственное движение, которое уже не могло долго мириться с политическим рабством. Никогда Германия не стояла выше, чем в тот момент, когда ее войска терпели поражения от наполеоновской стратегии, и бе писатели завоевывали властное положение в Европе в то время, когда Майнцская газета торжественно возвещала миру, что Германия перестала существовать.

В 1796 году совместным произведением Шиллера и Гёте, Ксениями, нанесен был смертельный удар вульгарному рационализму, господствовавшему в XVIII веке. Правда, большая публика все еще наслаждалась романами Лафонтена и Вульпиуса и приветствовала на сцене тенденциозные драмы Ифланда, сентиментальные тирады Шредера или дешевые и затейливые комедии Коцебу; но все, обладавшие действительно развитым литературным вкусом, обращали свои взоры на Веймар, где находились одновременно Гердер, Виланд, Гёте, Шиллер, братья Шлегель, в то время как в нескольких милях оттуда, в Иене, Фихте и Шеллинг преподавали философию.

Занятие государственными делами, жизненный опыт, изучение древности и созерцание в Италии великих произведений Греции и Рима помогли Гёте осознать все, что было детского и незрелого в его ранних протестах против традиций и против правил. Автор Геца фон Берлихингена и Вертера признает права разума и не гнушается переводить Расина; но это смягчение прежних воззрений не есть отречение: он остается верен своему культу природы и жизни, он проникнут реализмом даже в своих подражаниях чужеземному, он немец в глубине души, даже когда он дает своим действующим лицам греческие или латинские имена. Иногда Гёте озадачивает нас сложностью изображаемых им героев и множеством художественных оттенков, которыми он стремится передать бесконечное разнообразие природы; но если бывали более крупные художники, то мало писателей вызывают в душе такой длительный отголосок. В течение каких-нибудь пятнадцати лет Гёте дает большую часть своих главных произведений: Учебные годы Вильгельма Мейстера и Римские элегии (1795), Алексис и Дора (1796), Герман и Доротея (1797), первая часть Фауста (1808), Теория цветов, Родство душ, Правда и поэзия. За этот же период Гёте приобретает то огромное влияние, которым он неизменно пользовался с этих пор у своих соотечественников, — влияние, не поколебленное даже глупым обожанием нескольких фанатиков.

Напротив, культ Шиллера признан был далеко не всеми. После первых шумных своих успехов Шиллер некоторое время был не уверен в том, что является истинным его призванием; он целиком отдался своим эстетическим трудам; затем дружба с Гёте вернула ему уверенность и пыл. Впрочем, в последних своих произведениях он является нам таким же, как и в первых драмах; он одушевлен' той же благородной искренностью, полон веры в свободу, но в то же время чересчур увлечен теоретическими вопросами, склонен к абстракциям. Героям Шиллера нехватает реальности и жизни, психология его произведений поверхностна и банальна. Но при всех этих недостатках благородство мысли и блестящая звучность языка пленяют воображение. Мария Стюарт, Жанна д'Арк, Балленштейн, Вильгельм Телль являются несравненными воспитательными драмами, т. е. пьесами, изумительно способными внедрять в молодые умы самые здоровые и самые возвышенные идеи.

Некоторыми сторонами — пламенностью души, нравственною высотою — Жан-Поль Рихтер напоминает Шиллера; острым своим чутьем действительности, сложностью своей мысли, пышным богатством своей фантазии он скорее заставляет вспоминать о Гёте. Автор таких вещей, как Геспер (Hesperus), Жизнь Квинта Фикелейна (Fixlein), Озорные годы (Hegel jahre), Жан-Поль Рихтер вызывал у своих современников неистовый энтузиазм. Когда он прибыл в Берлин, прекрасные еврейки, задававшие тон, — Генриетта Герц, Рахиль Левин, Полина Визель, которая окружена была известным ореолом благодаря любви к ней принца Людвига-Фердинанда, — соперничали в воодушевлении, преклоняясь перед ним; своим бурным восторгом королева Луиза и ее сестра навлекли на себя суровое порицание со стороны короля. Юморист принимал эту дань признательности; правда, он был несколько озадачен и удивлен и, хотя отнюдь не отличался пуританством, слегка был шокирован легкостью нравов, свободой языка, смелостью теорий. Рихтер был знаком с романтическими теориями и усвоил некоторые цз них: презрительное отношение к композиции, исключительное господство фантазии. Теперь он видел все эти парадоксы в их применении на деле и вместе с г-жой де Сталь, посещавшей те же салоны, констатировал, «что только политические и религиозные установления могут воспитать дух общества, что никакая отвлеченная доктрина не может быть настолько действенна, чтобы придать народу энергию».

Романтики еще в более сильной степени, чем Гёте, которого они тщетно пытаются уловить в сети литературной догмы, являются истинными наследниками учения Гердера и представителями той теории эволюции и «органичности», на которую ссылаются наиболее знаменитые мыслители века. К несчастью, запутавшись в построениях своей эстетики и сделавшись жертвой обстоятельств, они довели свои идеи до абсурда. А кроме того, не довольствуясь протестом во имя чувства против сухости людей, воспитанных на Энциклопедии, они изгоняют разум и не допускают иного закона, кроме личных склонностей. Романтики проповедуют возвращение к природе, к наивной первобытной простоте, но ради этого они требуют от мира, чтобы тот отказался от своей привычки к размышлению и критике и чтобы, забыв долгие века свободных исканий, он, полный раскаяния, преклонился перед главой церкви!

Гердер показал всю скудость и узость аналитической критики французских философов и снова обратил внимание на неразрывные узы, связывающие человека с предыдущими поколениями и с окружающей природой. Но это учение, по мысли его творца приводящее к безропотной преданности великой задаче, цель и завершение которой скрыты от нас, — эта теория превращается у романтиков в мечтательный эгоизм. Порывы Шеллинга, тождество я я не я, мироздание как эволюция вечной идеи, отражающейся в уме человека, — все это восхищало романтиков, и они приходили к заключению, что поэт, истинный творец мира, стоит выше всяких законов. После Фридриха Шлегеля все гении повторяли, что «понять какое-либо явление значит оправдать его и что благородные натуры платят не тем, что они делают, а тем, что они собой представляют». Романтики сделались жертвами заблуждений, вызванных этой литературной концепцией: большинство их умирает молодыми, истощенными, вынося из этого безумного стремления к идеалу лишь горькое разочарование и безысходное отчаяние. Они утратили всякую связь с действительностью, и их произведения уносят нас в странный мир, сначала нас озадачивающий, а потом наводящий скуку. Чем расплывчатее действующие лица, чем туманнее образы и идеи, тем ближе считают себя эти авторы к идеалу искусства, как они его понимают. Их мысль истощается в теориях и силится подняться выше самой себя посредством иронии поэта, который сам судит свое произведение и осуждает его.

Плачевное банкротство школы, возвышенные стремления которой нередко приводили к смешному, школы, которая в самой высокой степени уважала искусство, а кончила литературной анархией, причем вожди ее, одушевленные самыми благородными страстями, сделались орудием в руках Меттерниха! Но «если они плохо кончили, все же мечта их была возвышенна». Эти поэтические души, впечатлительные и утонченные, были слишком нежны и неспособны к сопротивлению: они попали в водоворот событий и не могли совладать с ними; однако их ошибки заслуживают некоторого снисхождения, и их падение не должно — заставить забыть о прирожденном благородстве их стремлений. Гейне, последний из романтиков, самый выдающийся писатель этой школы, вынес им суровый приговор, нуждающийся, однако, в пересмотре. Во всяком случае, нельзя забывать, что писатели, огульно им осуждаемые, оставили нам несколько подлинно прекрасных произведений и щедрой рукой сеяли блестящие, плодотворные мысли. Гимны ночи Новалиса, лирические стихотворения Хельдерлина, Тика и Арнима при всех оговорках, какие приходится сделать, все-таки свидетельствуют о неисчерпаемом богатстве воображения, о великой силе эмоции и об удивительном мастерстве образов и языка. У романтиков было подлинное чутье народной поэзии, и Шамиссо, Брентано, Фуке и Гофман вернули или даже впервые даровали права литературного гражданства фантастической новелле, сказке, юмористическому роману. Ум этих писателей, презиравший всякие перегородки и предрассудки, всюду чувствует красоту и преклоняется перед ней. Истые последователи Гердера в этом отношении, романтики, — космополиты по своим вкусам; их привлекают забытые эпохи и неизвестные народы; у них есть способность отрешаться от себя, жить в прошлом. Романтики являются истинными создателями велик го исторического движения, которым справедливо гордится XIX век. Братья Шлегель открывают нашему изучению Индию и Восток; Вильгельм Гумбольдт создает сравнительную филологию; им обязаны мы Римской историей Нибура и Символикой Крейцера. Они делают почин в критике текстов и указывают современной науке неисчерпаемый кладезь сведений, какие можно найти в народных песнях, преданиях, законодательных памятниках, пословицах. Под их влиянием Савиньи изучением истории обновляет науку права, Александр Гумбольдт превращает географию в синтез всей жизни на земле, Шлейермахер возрождает протестантизм и дает Германии современное понимание религии.

Если подумать о том, как широко романтики раздвинули наш умственный кругозор, и о тех путях, которые они проложили в самых разнообразных направлениях, то их ошибки покажутся очень незначительными в сравнении с их заслугами, и останется лишь чувство почтения и благодарности к этим смелым пионерам будущего. Впоследствии Германия познала военную славу; но никогда она не была на такой высоте, как в эти славные годы, отмеченные, наряду с шедеврами Гёте, Шиллера и Жан-Поля Рихтера, первыми опытами Александра Гумбольдта, эстетическими этюдами Вильгельма Гумбольдта. Пролегоменами к Гомеру Вольфа, Системой нравственности

Фихте, Философией природы Шеллинга, шлегелевскими переводами Шекспира[44], Феноменологией Гегеля, первыми печатными трудами Гримма. Можно значительно удлинить этот список и все-таки не исчерпать его до конца.

Этому поколению пророков, стремившихся поскорее сорвать покрывало, скрывающее от нас мировые загадки, не по душе были научные приемы, кропотливые опыты, осторожные гипотезы: к чему терпеливые лабораторные исследования, когда предельную мудрость можно найти у Шеллинга и Гегеля! Интуитивный метод пустил в оборот различные причуды: то было время расцвета магнетизма; Галль и Лафатер насчитывали многочисленных последователей; появились врачи, усматривавшие причину болезней в грехе и учившие, что заклинание — самое надежное лекарство. Эти недолго продержавшиеся нелепости отчасти принесли пользу, способствуя распространению интереса к естественным наукам и пробуждая молодые таланты, освободившиеся впоследствии от этих химер и сделавшиеся солидными экспериментаторами. И если гений математика Гаусса долгое время остается непризнанным, все-таки в это именно время с увлечением разрабатываются астрономия, физиология, минералогия, ботаника, представленные выдающимися исследователями. В 1809 году Таэр издает свои Начала естественного земледелия, сделавшиеся настольной книгой всех прусских землевладельцев и сильно способствовавшие улучшению того бедственного положения, в которое они ввергнуты были французским нашествием.

Искусство также было преобразовано романтическими теориями. В это время в монастыре св. Исидора в Риме вокруг Овербека группировались Корнелиус, Вильгельм Шадов и Фейт, искавшие как патриоты и христиане вдохновения в средневековье. Но их влияние еще не проникло в Германию, где попрежнему господствовали взгляды Винкельмана и классические традиции. В нашей всеобщей истории можно опустить имена посредственных живописцев, учеников Карстенса. Зато скульпторы при отсутствии высокой оригинальности все-таки обнаруживают больше независимости; знаменитая триумфальная колесница, созданная Шадовым для Бранденбургских ворот, увезенная Наполеоном в Париж и возвращенная Берлину Блюхером, не лишена движения и известного величия. Христиан Раух (1777–1857), единственный выдающийся скульптор этой эпохи, только что начинает свою, впоследствии столь плодотворную, карьеру; но уже его памятник королевы Луизы, трогательный в своей простоте, обнаруживает всю силу его дарования; для изображения потомству соратников Фридриха II или героев борьбы за независимость едва ли кто-либо более подходил, чем этот трезвый, строгий скульптор, у которого наряду с некоторой суровостью и холодностью наблюдается порой проблеск пламенного чувства.

Падение Пруссии. Расцвет литературы утешал немцев в их политическом бессилии. Корифеи движения остались идеалистами и космополитами. У Шиллера и Гёте есть много такого, чем с тех пор подогревался немецкий патриотизм, но сами поэты быстро отвлеклись от вопросов, которые они считали до известной степени праздными. Мы имеем здесь один из самых любопытных парадоксов истории: немецкий национализм, такой агрессивный и высокомерный, вырос в школе писателей, считавших патриотизм лишь докучным предрассудком. Многие, и притом самые знаменитые, умерли нераскаянными грешниками: Гёте до конца любил Францию, а Гегель постоянно восторгался Наполеоном[45]. Их современники сокрушались по этому поводу, потому что поражение Пруссии пробудило их от волшебного сна, и они поняли, что народ, не умеющий отстоять свою независимость, осужден на быстрый духовный упадок.

Долгое время немцы не понимали истинного значения начинаний Наполеона; недостаток прозорливости им пришлось искупать твердостью духа и мужеством. В 1807 году монархия Гогенцоллернов была уже только второстепенной державой, лишенной своих польских и нестфальских провинций, подстерегаемой на всех границах соседями, которые вошли во вкус при дележе добычи. Поражение при Иене было не более как несчастье; поведение короля, униженно просившего мира, трусость многих комендантов крепостей, «сдававшихся по требованию трубача» (Бойен), прокламация берлинского губернатора Шуленбурга-Кенерта, напоминавшего жителям, что «спокойствие есть первый долг граждан», угодливость чиновников в выполнении приказов завоевателя, язык прессы, благоговейное любопытство толпы, глазевшей на вступление французских войск и пораженной театральным великодушием, с которым Наполеон простил графа Гатцфельда, — ни в чем, впрочем, невиновного, — все это, казалось, свидетельствовало о том, что народ готов дать себя поработить. Предположение, что этот народ когда-нибудь снова станет на ноги, казалось Гентцу смешным.

Наполеон был дальновиднее. Когда он писал султану, что Пруссия исчезла, он хотел обмануть этим Европу, но Тильзитский договор не удовлетворил его. Громы Фридланда лишь отчасти вознаградили за Эйлау; разбитая, униженная Пруссия, втиснутая в пределы трех своих коренных областей — Бранденбурга, Силезии и собственно Пруссии, все-таки продолжала существовать; потеря вестфальских владений главным образом лишила ее заветной надежды; что касается основания великого герцогства Варшавского, то хотя оно и пробивало на ее границах зияющую брешь, зато избавляло ее от миллионов подданных, всегда готовых к восстанию и стеснявших ее действия.

Было очевидно, что Пруссия при первой возможности постарается улучшить свое положение. Чтобы сделать невозможной малейшую попытку реванша, Наполеон подверг побежденных безжалостной финансовой эксплоатации. 12 июля 1807 года Калькрейт подписал пресловутую Кенигсбергскую конвенцию, определявшую сроки французской оккупации. Но Калькрейт был неопытным дипломатом, конвенция могла быть истолкована различно, и Наполеон злоупотребил этим. Главный интендант Дарю получил приказ предъявлять денежные требования, размер которых беспрерывно увеличивался; миссия королевского брата Вильгельма, отправившегося в Париж, чтобы добиться конца ненавистной оккупации, не привела ни к каким улучшениям. Позднее, когда Штейн подписал с Дарю (март 1808 г.) новый договор, очень тяжелый, но по крайней мере с точностью устанавливавший требования Франции, император отказался утвердить его. События в Испании и боязнь вызвать неудовольствие Александра принудили императора, наконец, принять Парижское соглашение (8 сентября 1808 г.); Пруссия признала за собой долг в 140 миллионов франков; пока она не расплатится окончательно, 10 ООО французов будут занимать Штеттин, Кюстрин и Гло-гау; семь военных дорог в королевство открыты для французов; прусская армия не должна превышать 42 ООО человек. Таким образом, фактически монархия до 1813 года кишит неприятельскими войсками и подчинена режиму реквизиций. Прусские историки исчисляют сумму, которую стране пришлось вытатить, в 1200 миллионов франков. «Я вытянул из Пруссии миллиард», — говорил сам Наполеон. Нелегко произвести точные подсчеты, и можно спорить о некоторых цифpax, но один факт остается несомненным — это ужасающая нищета страны, уже разоренной континентальной блокадой, и гнев населения, вызванный постоянными издевательствами солдат. Люди дошли до той степени отчаяния, когда они готовы предпочесть все что угодно существующему положению.

Причины возрождения Пруссии. В это же время восстание Испании показало побежденным, что Наполеон не неуязвим и что можно обратить против него идеи революции. Со времени Фридриха II все немецкие патриоты привыкли возлагать свои упования на Пруссию: она являлась последней твердыней; покинуть ее было бы для них равносильно отказу от всякой надежды. Почти со всех концов Германии стекались люди, отказывавшиеся допустить мысль, чтобы стране Канта, Шиллера и Гёте отведена была в мире лишь роль поставщика военных контингентов для чужеземного властителя. Среди вождей партии сопротивления в Берлине многие, и далеко не худшие, были пришельцами извне: Штейн — из Нассау, Арндт — с Рюгена; Шарнгорст и Гарденберг были ганноверцами, Нибур — датчанином.

Прежде всего требовалось пробудить нравственное сознание народа и вернуть ему веру в себя. Состояние изнеможения, последовавшее за Иеной, в сущности было лишь временным; еще до Тильзитского договора различные симптомы возвещали пробуждение общественного сознания. Долгое славное правление и огромный престиж имени Фридриха II внушили пруссакам преувеличенное, представление об их достоинствах и любовь к родине, доходившую до идолопоклонства. В этой скудно одаренной природой стране под суровым владычеством Гогенцоллернов выработалась крепкая, стойкая, выносливая порода людей; все они были в той или иной мере проникнуты созпанием своего долга по отношению к государству, упадок которого ощущался ими как личное горе. Этот народ не впервые претерпевал бедствия; ему не раз приходилось заново строить то, что им было создано, а затем — сметено бурей; из каждого испытания народ выходил окрепшим. Волнение умов, способствовавшее поражению Пруссии, не коснулось масс; в бюргерстве, в провинции, продолжали царить добродетели предков, дух повиновения и преданности. Нужно было только снова привести все это в действие.

В апостолах не оказалось недостатка. В церквах люди, жаждавшие утешения и надежды, теснились вокруг Шлейер-махера; его искренняя вера удовлетворяла потребностям их Души, не налагая на разум никаких оков. Фихте, всегда верный себе, говорил в Берлине, кишевшем французскими солдатами, о возрождении так же, как во время террора он громко исповедывал свою веру в свободу. Молодым людям, возбужденным сознанием опасности, он излагал возвышенное учение Канта и, возвращаясь к правильному истолкованию системы Гердера, напоминал им, что они ответственны не только за свою судьбу и что трусостью они могут скрепить смертный приговор целому народу. Есть литературные произведения более совершенные, нежели Речи к немецкому народу (1807–1808); в этих речах можно отметить длинноты, повторения, некоторую путаницу в ходе мыслей, но нет произведения более возвышенного и ободряющего. Фихте пишет не только для Германии, но и для всего человечества, в этом— великая его заслуга; книга его и поныне остается утешением для побежденных и притесняемых.

Менее непосредственно, но зато, быть может, более широко распространено было влияние великого исторического движения, начавшегося в Германии в этот момент. В силу какого-то — инстинкта ученые напоминают народу, не имеющему уже своего очага, народу, который принуждают говорить на чужом языке, славные подвиги его героев и поэтов.

В 1806 году Брентано и Ахим фон Арним выпустили сборник народных песен Des Кnаsеn Wunderhorn; Гаген и Бюшинг основывают Музей древнегерманской литературы и искусства; переводят и комментируют поэму Нибелунги. Со всех сторон делаются усилия воскресить прошлое: живые не были в силах защитить границу, поэтому призывают мертвых, в надежде, что их священные тени обратят чужеземца в бегство. Клейст, самый, быть может, крупный драматический писатель, какого дала Германия, воспевает в Битве Арминия восстание против Рима, а в Принце Гомбургском — основателя современной Пруссии. Захариас Вернер, сделавшийся позднее священником, своей трагедией Двадцать четвертое февраля заложил основание обширной литературе странного фаталистического направления; в своей драме Лютер он прославляет права совести, не покоряющейся силе. Разумеется, это воодушевление не обходится без ребячества и глупостей. Нельзя не признать смешным увлечение берлинских светских женщин Шиллем, который, если верить рассказам, при обучении своего полка показывал прием, как держать саблю, чтобы снести ею голову француза, и как вторым приемом снести еще одну голову француза; отвратительна и груба ругань Яна, основателя гимнастических обществ (Turnvereine), полагавшего возродить молодежь гимнастикой. Такие крайности неизбея: ны. Самые возвышенные мысли часто искажаются, становясь достоянием посредственных или ограниченных умов. Когда Фихте говорил об освобождении, Ян требовал мести и завоевания, и в нем говорит уже не уважение к праву, а ненависть. Но только в подобной форме проповедь философов доходит до понимания толпы. Таким образом, мало-помалу создается своеобразная опьяняющая атмосфера.

К чему теперь тайные общества? Действительно, роль их была довольно незначительна. Французы, а также и австрийские министры много говорили о Союзе добродетели (Tugend-bund). Основанное (в июне 1808 г.) несколькими кенигсбергскими масонами, любителями общих фраз, высокопарных формул и игры в заговорщики, общество это довольно благосклонно было принято королевой и гораздо холоднее — министрами, не всегда, однако, отказывавшимися от его услуг. Оно распространилось в большинстве значительных городов, но никогда не насчитывало более нескольких сот сторонников и без всякого сопротивления исчезло в 1810 году по повелению короля. Рядом с Союзом добродетели возникли другие сообщества, членами которых были студенты, офицеры, зачисленные в запас и переведенные на половинный оклад, и заштатные чиновники. Эти общества сыграли известную роль. Они способствовали поддержанию общего возбуждения, пугали робких, предупреждали переход на сторону французов. В общем, роль эта была вспомогательной, потому что вся страна целиком была в состоянии заговора против завоевателя.

Штейн и реформы. Первый период патриотического возбуждения, питавшегося опьяняющими словами и легко принимавшего свои мечты за действительность, нашел в Штейне своего истинного представителя. Штейн сделался в известном смысле воплощением немецкого патриотизма, и благонамеренные немецкие журналы не допускают критического отношения к его делу; он заслужил этот культ горячностью своих убеждений, искренностью и постоянством своих стремлений, возвышенностью своего характера. Нельзя отрицать, что Штейн был инициатором мероприятий, подготовивших преобразование Пруссии. Его слава, быть может, не была бы так бесспорна, если бы сам Наполеон не упрочил ее своими неуместными притеснениями.

Фридрих-Вильгельм не любил Штейна, считая его резким и непочтительным, взял его в министры против своего желания, после долгих колебаний (б октября 1807 г.), не очень одобрял его прокламации, расстался с ним без всякого сожаления и никогда не желал снова призвать его к власти. Эта враждебность государя, опиравшегося на могущественную знать, явилась крупным осложнением для сторонников реформ. Чтобы справиться с ним, потребовалась героическая воля, Поклонники Штейна, — прежде всего, самый красноречивый и восторженный из них, историк Трейчке, — особенно настаивают на оригинальности политических замыслов Штейна и на радикализме его мероприятий. Кавеньяк доказал, что эта оценка преувеличена[46].

Если еще в наши дни дворянство сохраняет в коренных прусских провинциях господствующее социальное положение, если даже после революции 1848 года восточные области представляют собой разительный контраст с рейнскими округами, которые прошли через французское господство, то это, без сомнения, означает, что законы барона-освободителя были либо менее закончены, либо хуже задуманы, чем законы Учредительного собрания. Что касается оригинальности Штейна, то, даже допуская, что он сам не поддался воздействию великих современных событий (а это и мало вероятно и едва ли доказуемо), необходимо отметить, что некоторые из его сотрудников более или менее открыто исповедывали идеи 1789 года. Однако, в то время как Учредительное собрание прежде всего сознавало необходимость обеспечить свободу граждан и руководствовалось, таким образом, индивидуалистическими стремлениями, Штейн искал средств увеличить силы государства, уничтожая путы, задерживавшие рост благосостояния и парализовавшие развитие общественного сознания. Было бы также крупной ошибкой оценивать деятельность Штейна по вещественным ее результатам; в его представлениях об отеческом попечении помещиков было много иллюзий, но тот огонь жизни и надежды, который исходил от его приказов, сообщался всему народу, и к тому времени, когда Шт^йа лишился власти, он успел вселить в этот народ новый дух.

9 октября 1807 года король обнародовал знаменитый эдикт, который Шён называет прусским Habeas Corpus'ou. Эдикт этот уничтожал во всем королевстве крепостное состояние и освобождал земельную собственность от всяких установленных законом ограничений, стеснявших свободный ее переход. Но если не считать королевских доменов, где 47 ООО семейств сделались собственниками своих участков, декрет 9 октября остался мертвой буквой. Кавеньяк доказал, что «крестьянин по прежнему не только был далек от собственности, но оставался юридически и фактически под социальным и политическим гнетом земельной аристократии, и феодальное здание едва было поколеблено». Отмена помещичьих прав и меры, принятые к тому, чтобы помешать помещикам наложить руку на крестьянские наделы, тем не менее являлись крупным успехом, и резкая оппозиция феодалов свидетельствовала о важности принятых решений. Обнародованным 19 ноября 1808 года муниципальным законом, составленным Штейном и Шреттером, городам возвращено было ранее постепенно ими утраченное самоуправление. Штейн стремился привить народу охоту и привычку к самоуправлению. Но декрет 19 ноября касался лишь небольшой части населения, а законы о введении общинного устройства в деревнях и об организации управления округами, которых требовал Бойен, долго откладывались.

Наконец 24 ноября 1808 года, в день ухода Штейна, был издан закон о центральном управлении, который, хотя и в искаженном преемниками Штейна виде, являлся до последнего времени основой организации внутреннего управления Пруссии. Генеральная директория с ее запутанными подразделениями исчезла навсегда. Система коллегий была упразднена, а все дела распределены между министерствами внутренних дел, финансов, юстиции, иностранных дел и военным. Генеральные кассы слиты были в единую государственную кассу, вверенную министру финансов. Государственный совет, учрежденный значительно позднее, должен был стать высшим советом монархии. Единство королевства было прочно скреплено вследствие исчезновения областных министров. Привилегии отдельных провинций были уничтожены. Старинные территориальные деления подвергнуты пересмотру, провинции подчинены главным президентам, домениальные и финансовые палаты заменены управлениями (Regierungen), компетенция которых была яснее ограничена и которые избавлены были от всяких судебных дел. Штейн помышлял также об учреждении собраний земских и государственных чинов, но прошло полвека, прежде чем королевская власть согласилась призвать представителей народа.

Шарнгорст. Армия. Шарнгорст был самым решительным из числа тех, кто еще до Иены указывал на недостатки военной организации Пруссии. Старопрусская партия относилась с недоверием к этому чужестранцу, вступившему в армию в 1801 году и сразу обнаружившему намерение все изменить; сторонники плацпарада подсмеивались над этим профессором, лишенным гсякого изящества, неряшливым, неловким в своих манерах и речах; но выдающееся дарование, проявленное Шарнгорстом при Эйлау, где он был настоящим героем дня, покорило сомневавшихся в нем.

Впрочем, сами обстоятельства решили дело. Чтобы бороться с революционными армиями, нужны были многочисленные войска; чтобы устоять перед натиском наполеоновских солдат, нужно было, чтобы люди воодушевлялись высокой нравственной идеей. Система Фридриха II с ее навербованными иноземцами, которых можно было держать в повиновении лишь при помощи жестокой дисциплины, с бесчисленными изъятиями, в силу которых от службы были избавлены богатые и образованные классы, с командирами-откупщиками, у которых главная часть доходов состояла из более или менее дозволенных барышей, получаемых ими от командования своими частями, — эта система потерпела, как показали события, крах. Однако, несмотря на это, в комиссии по военным преобразованиям приверженцы старины, вопреки Гнейзенау, Грольману, Бойену, все же долгое время имели за собой большинство, а утратив его, оставались все еще достаточно сильными для того, чтобы изуродовать проекты Шарнгорста. Никак не могли решиться отменить изъятия для высших классов, и всеобщая воинская повинность введена была только 3 сентября 1814 года. По крайней мере, запрещено было вербовать иноземцев, телесные наказания были смягчены, торжественно провозглашено право всех граждан на доступ к офицерскому званию. Армия сделалась великой школой политического и нравственного воспитания; командиры избавлены были от обязанностей, несовместимых с воинской честью, правила продвижения по службе упорядочены, управление упрощено, амуниция облегчена. Скудость казны, а позднее бдительный надзор Наполеона не позволяли держать под знаменами многочисленные контингента (всего разрешено было иметь под ружьем 42 000 человек); через полки быстро проводились рекруты, которых отпускали, как только их обучение в короткий срок было закончено. Это — знаменитая система «Кптрег'ов», из которой вышла военная организация современной Европы.

Отставка Штейна. С 1808 года Шарнгорст и Штейн считали возможным возобновить борьбу. «Королю лучше было бы потерять корону, — говорил Штейн, — чем продолжать это прозябание в нынешнем рабском состоянии». Вожди партии действия — Грюнер, граф Гётцен, Омптеда — находились в тесных сношениях с недовольными в Вестфалии, вели переговоры со Стадионом. Французская полиция тщательно следила за их происками, болтливость сторонников феодальной партии навела ее на след. Рассчитывая, быть может, получить субсидию от курфюрста Гессенского, Штейн имел неосторожность написать очень компрометирующее письмо одному легкомысленному и подозрительному придворному, Витгенштейну (16 августа 1808 г.). Асессор Коппе, везший это письмо, был арестован в Берлине французской жандармерией, а самое письмо отобрано. 8 сентября оно было напечатано в Мопи-тере. Оставление Штейна у власти повлекло бы за собой войну с Францией. Фридрих-Вильгельм III колебался, пока он сохранял некоторое сомнение насчет поведения России; к Австрии он не имел никакого доверия, и трудно ставить ему это в вину; патриотов он считал опасными энтузиастами. Когда он увидел, что Александр остается пока верным Наполеону, он велел Штейну подать в отставку (24 ноября). 16 декабря император издал знаменитый декрет, которым «означенный Штейн» объявлялся врагом Франции и Рейнского союза, а его имущество отбиралось в казну. Сам он подлежал аресту всюду, где бы он ни попал в руки французских или немецких войск. Штейн бежал в Австрию, где встретил более чем холодный прием, и оставался под надзором полиции вплоть до того момента, когда поход Наполеона в Россию открыл ему новое поле деятельности[47].

То были самые печальные дни Пруссии. Постоянные колебания Фридриха-Вильгельма III во время кампании 1809 года раздражали Наполеона; обещанные платежи были почти совершенно прекращены; император резко и грубо требовал выполнения обязательств. Король рассчитывал смягчить его тем, что из Кенигсберга возвратился в Берлин (23 декабря 1809 г.), все еще занятый французским гарнизоном; в действительности, однако, он этим лишил себя последнего средства сопротивления. Ваграмское сражение и женитьба Наполеона на Марии-Луизе окончательно привели в уныние патриотическую партию, дезорганизованную удалением Штейна. Преемники его были очень посредственные люди: Гольц — «хорошо напудренное ничтожество», граф Дона, Альтенштейн; не обладая широтою взглядов, они тратили свои силы на мелкие финансовые комбинации. Реформы были приостановлены; партийные распри обострились; злоба феодалов против говато-ров, которых они обвиняли в нанесении королевству ущерба, более ощутительного, чем всякое нашествие, была настолько яростна, что они забывали за ней чужеземное владычество.

Всюду царили уныние и инертность. Королева Луиза умерла 19 июля 1810 года. Она нередко совершала опрометчивые поступки, и ее вмешательство в политику не было удачно; но оскорбления, нанесенные Луизе Наполеоном, сделали ее предметом любви ее подданных, и она заслужила уважение потомства тем, что свою гордость королевы и женщины принесла в жертву отечеству и долгу, отправившись в Тильзит умолять своего непримиримого врага о милости. Королева не могла оправиться от волнений той ужасной зимы, когда ей, больной тифом, полуумирающей, в метель пришлось бежать без оглядки, чтобы не попасть в руки французов. В последний момент она обратилась к императору Александру, смягчившему ее горе своим ласковым вниманием, но отказавшемуся взять на себя какое бы то ни было формальное обязательство. «Мне не на что больше надеяться, — писала она своему отцу. — Конечно, настанут лучшие времена, но я не увижу их». С нею, казалось, исчез последний луч света, и среди полного молчания, воцарившегося в Германии, слышны были лишь плаксивые голоса трусливых министров, старавшихся умилостивить Наполеона. Перед своей смертью королева, возмущенная Альтенштейном, который предлагал уступить Наполеону за долги часть Силезии, добилась от короля его устранения от дел. С разрешения Наполеона государственным канцлером назначен был Гарденберг (июнь 1810 г.).

Министерство Гарденберга. Штейн одобрил выбор короля. Однако контраст между Штейном и Гарденбергом был значителен. Штейн напоминал пророка, Гардепберг был дипломатом. Приветливый, благожелательный Гарденберг, человек с очень гибким и восприимчивым умом, являлся учеником Фридриха II, а французская революция расширила его кругозор. Он внимательно следил за эволюцией Вестфальского королевства и охотно целиком перенес бы в Пруссию вестфальские учреждения. Уничтожить кастовые и областные привилегии, возложить на всех граждан одинаковые повинности и обеспечить им одинаковые права, тесно связать их с государством посредством строго централизованной администрации — такова была нель, которую он постоянно преследовал, несмотря на множество мелких отступлений. Если Гарденберг и уступал часто давлению со стороны представителей сословных интересов и традиций, все-таки надо помнить, что современная Пруссия именно от него ведет свое начало. Ревниво относясь к своей власти, Гарденберг не любил входить в подробности работы, но он умел окружать себя замечательными сотрудниками, такими как Бюлов, Журдан, Гиппель, Раумер, Шарнвебер, причем он всех поддерживал и возбуждал их пыл в работе своим бодрым оптимизмом. Вокруг него создается прусская администрация, высокомерная, самоуверенная, но честная, сведущая, трудолюбивая, та администрация, которая вместе с университетами и армией обеспечила мощь государства.

Самой настоятельной задачей было урегулирование финансовых затруднений. У Гарденберга были очень широкие замыслы: обширные внешние займы, чтобы освободиться от обязательств перед Францией, основание национального банка с целью укрепления государственного кредита. Эдикт о государственных финансах (27 октября 1810 г.) возвещал, что впредь все граждане будут подлежать одинаковым налогам на общих основаниях, и в частности обещал равенство поземельного налога. Эти прекрасные обещания остались мертвой буквой: прусский долг Франции не был погашен; феодальная собственность ускользнула от общего обложения. Канцлер обладал наивной самонадеянностью, весьма поддерживавшей его в критических обстоятельствах; его ум не страшился самых тяжелых затруднений, и неудачи не повергали его в уныние. Когда не удалось уничтожить привилегии, он попытался поколебать их косвенным образом, установив налоги на доход, на роскошь, на разные предметы потребления. Налоги эти не всегда удачно были разработаны; многие из них не оправдали ожиданий, другие вызвали такое осуждение, что Гарденберг должен был видоизменить или даже отменить их. Во всяком случае он избежал банкротства, обеспечил казне необходимые ресурсы, а главное — он мало-помалу приучил страну к единообразной финансовой организации, одинаковой для крестьян и для городских обывателей, для знатных и для бюргеров.

Конфискация церковных имуществ, продажа домениаль-ных земель имели целью не столько снабжение казны средствами, сколько увеличение числа свободных собственников земли. Установление налога на промысловые свидетельства повлекло за собой свободу труда, и цехи превратились в свободные союзы, причем вступление в них хозяев и рабочих предоставлено было их собственному усмотрению. Указ 11 марта 1812 года признал гражданское равноправие за евреями, однако доступ к государственным должностям по-прежнему был закрыт для них. Устав о наемных работниках (Gesindeordnung) 8 ноября 1810 года защищал крестьян против произвола помещиков. Эти мероприятия были дополнены указом о регуляризации 14 сентября 1811 года, в силу которого крестьянин, держатель наследственного надела, освобождался от всяких повинностей и становился свободным собственником своего участка, с условием отдать своему помещику третью часть земли; если надел был не наследственный, то уступаемая помещику доля увеличивалась до половины. К несчастью, Гарденберг недостаточно твердо настаивал на выполнении этого указа. Помещики чинили бесконечные препятствия и добились целого ряда разъяснений, ограничивавших сферу применения закона. Дело освобождения едва было начато, когда после 1814 года настала реакция, которой и воспользовались помещики. Вследствие слабого вмешательства или даже прямых поблажек со стороны администрации помещики продолжали увеличивать свои владения за счет крестьян, держателей их земли. Так шло дело вплоть до революции 1848 года.

Чтобы придать администрации более быстрый и уверенный ход, Гарденберг намеревался заменить власть «управлений» президентами. Эдикт о жандармерии (30 июля 1812 г.) заключал в себе под таким своеобразным названием целый обширный план реорганизации, который должен был ввести в Пруссии французскую систему. Однако указ был взят обратно в существенных своих частях еще до применения его на практике. Во всяком случае, создание жандармерии давало в руки власти дисциплинированную силу, которой до сих пор нехватало для. поддержания общественного порядка.

Для того чтобы сломить оппозицию со стороны дворянства, Гарденберг пытался апеллировать к общественному мнению. Он проектировал увенчать свои реформы учреждением собраний областных и государственных чинов, но он представлял их себе, как Наполеон или Ришелье, т. е. рассчитывал найти в них отголосок своей собственной мысли и предоставить им честь выполнять решения, задуманные им самим. Когда на собрании именитых граждан, созванном в Берлине в феврале 1811 года, главари феодальной партии представили королю надменный протест, в котором заклинали его не унижать до положения «современной Иудеи» «старую славную бранденбургскую Пруссию», Гарденберг в ответ на это заключил в крепость Шпандау Марвитца и Финкенштейна. Однако в указ 7 сентября 1811 года еще включено было обещание национального представительства, и 10 апреля 1812 года в Берлине открылись заседания временного народного представительства. Оно проявило много добрых намерений, но вскоре показалось стеснительным, и при первой возможности заседания его были отменены. Тяжкая ошибка, о которой Гарденберг, без сомнения, пожалел впоследствии.

Берлинский университет. В то время как канцлер проявлял разностороннюю деятельность, несколько бессистемную и неустойчивую, но в общем удачную и плодотворную, Шарнгорст работал над преобразованием армии, сохранив в своих руках верховное управление военными делами даже после того, как по приказу Наполеона ему пришлось уступить военное министерство генералу фон Гаке (1811). Артиллерия, долгое время находившаяся в Пруссии в пренебреясении, была поставлена под начальство принца Августа, материальная часть ее была преобразована, старый боевой порядок изменен сообразно потребностям современной тактики, войска были обучаемы путем постоянных упражнений. Посредством уменьшения срока службы с двадцати до четырех лет подготовлена была обязательная воинская повинность. Был создан генеральный штаб, были основаны школы портупей-прапорщиков для подготовки офицеров и военная академия, в числе профессоров которой были Тидеман и Клаузевиц, автор классических произведений военной литературы.

Вильгельму Гумбольдту предстояло создать солдат для генералов, которых подготовлял Шарнгорст. Вскоре после Тильзита Фридрих-Вильгельм заявил, что «государство должно духовными силами возместить утраченные материальные силы», и возвестил о своем намерении основать в Берлине университет. Дело затянулось на довольно долгое время. Чтобы преодолеть неожиданные трудности, возникшие при этом — личное соперничество, денежные вопросы, нерешительность короля, — понадобилась вся широта взглядов Гумбольдта, ясность его ума, а также и некоторая доза того светского скептицизма, который свидетельствовал о том, что этот ученый и философ был вместе с тем и дипломатом.

Университет открылся в 1810 году. Ему предоставлен был дворец брата Фридриха II, принца Генриха, самое красивое здание Берлина после королевского замка. В числе профессоров университета значились крупные ученые: богословы Шлейермахер и Марейнеке, агроном Таэр, медики Гуфеланд и Рейль, химик Клапрот, юристы Эйхгорн и Савиньи, историки Нибур и Бёк. Фихте был его первым ректором. «Когда это научное учреждение будет основано, — писал Шлейермахер, — оно не будет иметь себе равных; благодаря его внутренней силе влияние его распространится далеко за пределы прусской монархии. Берлин сделается центром всей умственной деятельности северной протестантской Гермапии и тем самым подготовлена будет прочная почва для выполнения предназначенного прусскому государству призвания». Эти слова оказались пророческими. Профессора сослужили Пруссии службу не меньшую, чем ее дипломаты и генералы. Немецкие университеты всегда принимали очень деятельное участие в национальной жизни. Гогенцоллерны не обладали особой любовью к умственной независимости, но они создали себе почетную и прибыльную статью из своей терпимости и уважения к науке. По замечанию Лависса[48], каждый этап роста Пруссии отмечен основанием того или иного университета: Кенигсбергский университет основан был при секуляризации Тевтонского ордена, Дуисбургский — когда пруссаки в первый раз достигли Рейна; университет в Галле — когда Пруссия сделалась королевством; в Бонне — позднее, когда она прочно обосновалась на левом берегу Рейна, и, наконец, в 1871 году — в Страсбурге. В этом последовательном прусском захвате Германии основание Берлинского университета является выдающимся событием.

Пруссия во время войны за независимость. Но пока главной задачей Пруссии было не погибнуть. Месяцы, предшествовавшие походу в Россию, были ужасны: не предпочтет ли Наполеон, вместо того чтобы ринуться в северные дебри, уничтожить Пруссию и дожидаться здесь нападения Александра? Император подумывал об этом. Австрия с удовольствием прибрала бы к рукам Силезию. Король купил несколько месяцев отсрочки ценой постыдного союза, в силу которого он предоставлял Наполеону все ресурсы, с таким трудом накопленные именно против французского императора. Пруссия вновь была унижена до последней степени и страшно опустошена. Французская армия все более и более становилась похожей на шайки Валленштейна; некоторые из ее начальников подавали пример грабежа; пребывание Жерома обходилось маленькому городку Глогау по 1500 франков в день; маршал Виктор требовал ежедневно по 75 экю на содержание своего штата. Баварцы, вюртембержцы, баденцы «находили грабеж Пруссии совершенно естественным, а их офицеры не могли постигнуть, как можно запрещать им грабить». С жителями, приносившими жалобы, обращались жестоко; войска уводили их с собой в качестве заложников. В стране, доведенной таким способом до крайности, весть о поражениях французов в России пронеслась как трубный звук, призывающий к освобождению[49]. Ниже мы познакомимся с историей восстания Пруссии, а за ней — всей Германии. Ограничимся пока указанием результатов, к которым привела тогда военная деятельность Шарнгорста, и определим характер национального движения.

С начала 1813 года вся Пруссия была под ружьем. Комиссия по вооружению, душой которой был Шарнгорст, работала над приведением войск в военное положение. 8 февраля особая прокламация относительно добровольцев обращалась с призывом к «слоям населения, в силу существующих законов освобожденным от военной службы и обладающим достаточными средствами, чтобы вооружиться и обмундироваться за свой счет». 16 февраля отменены были на время войны всякие льготы по призыву в армию. 17 марта Шарнгорст дал подписать королю указ, которым призывался Landwehr (первое ополчение), а 21 апреля эта мобилизация всех сил монархии была дополнена декретами о Landsturm'e (второе ополчение). Значение этих мероприятий не раз получало неправильную оценку: как Франция в 1789 году, так и Пруссия в 1813 году вовсе не была спасена добровольцами. Движение получило непреодолимую силу благодаря тому, что оно было основательно изучено специалистами, у которых проницательность не была затемнена страстью и которые все время сохраняли за собой руководство этим движением. Обстоятельства позволяли им осуществить проекты, до этого времени. возбуждавшие страх у короля и затрагивавшие чувство сословной гордости у дворянства. Льготы, отмененные во время войны, никогда уже не были восстановлены, и Пруссия первая из всех цивилизованных народов имела отныне армию, действительно представляющую собою весь народ.

Таково было первое достижение войны за независимость. Второе заключалось в горделивом сознании необычайного национального подъема.

10 марта король учредил орден Железного креста для награждения всех, без различия происхождения и звания, кто отличился в боях с врагом. Со всех сторон притекали патриотические добровольные пожертвования; женщины приносили свои обручальные кольца; к концу войны считалось позорным иметь серебряную утварь. Университеты и старшие классы гимназий опустели. В Бреславле профессор Стеффенс собрал своих учеников вокруг кафедры и, взволнованно, со слезами на глазах, возбуждал в них пламенные чувства долга и героизма. В Берлине Фихте, сам павший жертвой ухода за ранеными, твердил своим слушателям, что только одно несомненно, а именно — вечная жизнь, что ее можно заслужить смертью и утратить рабской жизнью. Шлейермахер благословлял солдат, которые шли сражаться за царство божие, за то, чтобы «вечные права человека были признаны за всеми людьми, даже самыми ничтожными». Улицы оглашались воинственными песнями, то пошлыми и грубыми, то исполненными удивительной поэзии.

Романтики спустились с заоблачной высоты в гущу толпы. Не все избавились от преобладания литературной искусственности: в стихах Фуке, Коллина, Штегмана, Шенкендорфа, даже в знаменитом произведении Рюккерта, названном Сонеты в латах, душевное движение слишком затемнено воспоминаниями исторического прошлого, погоней за формой, пристрастием к абстракции, изобилием эффектных образов. Мориц Арндт, один из первых начавший борьбу против всемогущего Наполеона, если не более искренен, чем все они, то более близок к народу, и столь известная его ода Бог, который создал железо, не хотел рабов очень возвышенна в своей простоте. Чаще всего его трезвость переходит в сухость, и он впадает в банальность. Знаменитая песнь Арндта Где родина немца — довольно жалкая немецкая Марсельеза, монотонная и холодная. В группе этих Тиртеев только один был действительно крупным поэтом, — это Кернер, в котором, казалось, ожил новый Шиллер и который, прежде чем умереть в рядах лютцовских стрелков, успел дать своей родине Песни лиры и меча. Эти стихи, местами посредственные, местами возвышенные, свидетельствовали, как и все поведение народа, об одном: о решимости победить или умереть. Раздавались требования настоящей войны, люди решили не останавливаться, пока родина не будет вся освобождена. Все ухищрения дипломатов не изгладят воспоминаний об этой «весне свободы». В этот момент Пруссия заняла первенствующее положение в Германии; в Пруссии воплотилось общее отечество.

ГЛАВА V. ВЕНГРИЯ. 1790–1814

I. Венгрия во время Французской революции

Леопольд II и пробуждение конституционализма (1790–1792). Смерть Иосифа II, хотя уже наполовину побежденного и смирившегося, встречена была мадьярами как надежда на освобождение. Собрания комитатов состоялись без особого созыва, и здесь послышались речи, внушенные знаменитой клятвой в зале Jue de раumе и «Декларацией прав человека». Однако в этой стране традиций, по строю своему более похожей на Англию, чем на Францию, больше ссылались на исторические прецеденты, чем на отвлеченные принципы. В силу именно этих прецедентов Пештский комитат, самый радикальный из всех, заявил, что беззакония, совершенные в царствование Иосифа, должны повлечь за собой низложение династии. Наиболее умеренные требовали немедленного созыва сейма, который не собирался уже двадцать пять лет. Умный Леопольд II понял, что для него самого необходимо и даже полезно восстановить это собрание в полной его силе, и одним из первых его мероприятий было распоряжение о созыве сейма в июне. Он видел, что национальное пробуждение, если к нему отнестись должным образом, может быть не угрозой, а силой. Поэт Бароти писал: «Радуйся, дорогая моя родина! Можешь радоваться и ты, Австрия: корона прочно держится на твоем челе, когда мадьяр охраняет тебя». Последний стих является истинным выражением венгерской истории в течение тяжелого двадцатипятилетнего периода, который теперь начинался.

На выборах выступили две партии, обе одинаково исполненные патриотизма, но одна — консервативная, другая — демократическая. Первая оказалась в значительном большинстве и обязала своих депутатов стоять за сохранение как независимости и старой конституции, так и аристократических привилегий. Этим объясняется то обстоятельство, что новый король, давно уже прославившийся в Тоскане своими гуманными и реформаторскими идеями, явился в сейме защитником низших классов венгерского общества против чрезмерно аристократического либерализма. Для крестьян, угрожающее поведение которых, по его мнению, требовало уступок, а по мнению дворян — жестоких репрессий, он добился свободы передвижения, но ему не удалось добиться отмены телесных наказаний. Точно также городским обывателям и сербам сделано было несколько уступок в области распространения на них общего Законодательства и установления веротерпимости. Протестанты с радостью приняли 17 статей, являвшихся прогрессом в отношении веротерпимости.

В политических вопросах между королем и венгерским народом в течение двух лет этого короткого царствования господствовало почти полное согласие. Мы говорим — почти, потому что Леопольд решительно устранял всякое вмешательство венгерского сейма в австрийские дипломатические и военные дела.

Во время своего коронования и позднее король выполнял весь ритуал и признавал все вольности, имевшие цену в глазах мадьяр: коронование нового монарха должно происходить не позднее шести месяцев после вступления его на престол. Корона св. Стефана должна оставаться в Вуде. Король от времени до времени будет жить в Венгрии. Наместник (в то время эрцгерцог Александр, позднее в течение долгого времени эрцгерцог Иосиф) будет наблюдать за выполнением законов. Король должен сохранять в неприкосновенности королевство и его границы. Мадьярскими делами он может заниматься не иначе, как при содействии советников-мадьяр; он не может применять в Венгрии законов, которыми управляются другие его владения. Сейм, от которого зависит рекрутский набор и взимание налогов, будет созываться по крайней мере каждые три года. На протяжении долгого царствования сына императора Леопольда эти принципы часто не соблюдались, но никогда не были забыты.

Реакция при Франце II и процесс венгерских «якобинцев». С 1792 года события во Франции вызывают резкий поворот общественного мнения. Аристократическая партия, опасаясь за свои идеи, свой авторитет и свои замки, склоняется в сторону абсолютизма. Демократическая партия, недавно опиравшаяся на корону, становится очень малочисленной и, лишившись вскоре всякой свободы слова и печати, находит единственное убежище в тайных обществах. Скажем несколько слов о последстйиях этой двойной перемены.

Сейм 1792 года, созванный Францем II к его коронованию, был воплощением монархической преданности. Он согласился на требование правительства дать людей и деньги для нового крестового похода во имя реакции. Сейм отложил все проекты реформ, кроме одного закона, внушенного тем настроением, которым одушевлено было предшествовавшее собрание, а именно — закона о преподавании мадьярского языка. Но успехи этого языка уже не представляли никакого интереса; он был едва ли не на подозрении; языки латинский и немецкий казались более благонадежными. Мало кто высказывался на сейме против притеснений, на которые снова жаловались протестанты, против строгостей цензуры, против всеобщей реакции.

Одно очень серьезное обстоятельство ускорило это движение. Несколько демократов сговорились организовать в королевстве революционную пропаганду. У них было четверо вождей: Мартинович, передовой священник из партии «иозефистов» вернувшийся из Парижа в восторженном настроении; Гайноци, объявивший себя «санкюлотом»; Лацкович, офицер и патриот, доходивший в своих взглядах до сепаратизма, мечтавший о конституции в современном духе; Сентмариай, увлекавшийся одновременно Монтескье, Руссо и Рейналем. Рядом с ними стояли граф Яков Жиграй и поэт Бачаньи, политическое настроение которого станет понятно из одной цитаты: «Вы, народы^ попавшие в цепи рабства благодаря гнусным козням… И вы, свирепые мучители своих верных крестьян, если вы хотите знать, что готовит вам грядущее, внимательно смотрите в сторону Парижа!» Повидимому, общество это насчитывало очень много участников, так как с августа 1794 по февраль 1795 года в Венгрии господствовала какая-то эпидемия арестов. Многие из тех, кому угрожал арест, прибегли к самоубийству. Около пятидесяти человек, обвиненных в государственной измене, были брошены в тюрьмы, в числе их — поэт Вершеги за то, что перевел Марсельезу. Другими жертвами явились Казинци, долго еще подвизавшийся на литературном поприще, и Сентьоби, молодой драматический писатель, которому суждено было вскоре умереть.

В чем же заключалась государственная измена? Этого никогда толком не могли объяснить. Реакция искала повода для устрашения. Процесс вели с непозволительным пристрастием. Пятеро вожаков и еще девять других обвиняемых, в том числе и четверо поэтов, выслушали смертный приговор. Семеро взошли на эшафот. Остальные семеро были помилованы и вместе с большим числом других, менее важных преступников, очутились в государственных тюрьмах. В стране водворилось спокойствие, впрочем истинные страсти мадьяр толкали их в совершенно противоположную сторону.

Венгрия и две первых коалиции (1792–1800). Именно с этого времени, т. е. с 1796 года, венгерская нация обнаружила решимость и пыл в борьбе за старый режим. До этого времени Отт и Гиулай (Дьюлай), Край и Альвинци со своими солдатами и соотечественниками не играли выдающейся роли. С возраставшим истощением наследственных земель они выступают на первый план, и Франц II сознает необходимость созыва сейма, который, по его расчету, ни в чем не сможет ему отказать. И действительно, собрание и богатые частные лица соперничают в принесении жертв.

Парламентская жизнь в 1796 году этим и ограничивалась. Два депутата, заговорившие было о правах нации, были выгнаны из собрания. С1797 по 1799 год вся поэзия страны проникнута до крайности воинственным духом; исключение составляют произведения, которые слагаются в тюрьме, где «якобинец» Бачаньи, все еще верный своим французским симпатиям и своей ненависти к контрреволюционной коалиции, восклицает при виде птички, щебечущей на решетке окна: «Она поет о тебе, свобода!» Совершенно иными мотивами вдохновляется Чоконай, молодой солдат «восстания», т. е. дворянского конного ополчения, которое было создано, чтобы преградить путь Бонапарту. Поэту Чоконай суждено было умереть очень молодым, и он прославляет преждевременную смерть генерала Гоша, который «один превосходит собою всех героев древности во всем, кроме числа прожитых лет». Но эта песнь — исключение в творчестве Чоконая. Его лира призывает соотечественников к оружию. Действительно, после сражения при Тарвизе, когда гусары полковника Федака погибли, спасая эрцгерцога Карла, леобенские мирные переговоры нисколько не охладили военного пыла Венгрии. Семнадцатилетний поэт Берженьи говорил, что возродился Леонид, более того — что воскресли Арпад и Ян Гуньядь. Но мир в Кампо-Формио повлек за собой роспуск дворянского ополчения.

Однако усердие дворянства не успело остыть, и оно решительно бросилось во вторую войну, хотя первая уже обошлась королевству Венгрии в 100 ООО человек и 30 миллионов флоринов. Гусары сыграли печальную роль в трагедии, которой закончился Раштадтский конгресс[50], но генералы и солдаты в кампании 1799 года вели себя доблестно, — Чоконай воспел их победы в небольшой поэме, озаглавленной Победа справедливости, и приветствовал приближение царствования Людовика XVIII, достойного преемника Генриха IV. Вот до чего дошла Венгрия накануне 18 брюмера!

II. Венгрия с 1800 по 1814 год

Период охлаждения. Сеймы 1802 и 1805 годов. Во время кампании, ознаменованной битвами при Маренго и Гогенлиндене, мадьяры еще служили Австрии со всем своим военным пылом; и в следующий год непрерывный прилив дворянства в ополчение поддерживал Австрию в мирных ее переговорах. Как только заключен был мир, стали выясняться ужасные бедствия, причиненные войной. Поля, плохо обработанные стариками или слабыми подростками, давали скудный урожай, а потом последовал и голод, особенно в 1800–1801 годах. Вино продавалось плохо. Что касается денежного кризиса, то Чонградский комитат описывал его следующим образом: «Отлив звонкой монеты для уплаты жалования войскам и выпуск бумажных денег делают нашу жизнь нестерпимой. Никто не питает доверия к этим фиктивным ценностям. Богатые теряют свое состояние; бедные умирают от голода, потому что, даже получая плату за свой труд, они не могут разменять своих бумажек».

Средством от всех этих бедствий было национальное собрание. Действительно, король созвал его 2 мая 1802 года, — ради общественного блага, как он уверял, а в сущности, чтобы добиться от него отказа, в пользу австрийского правительства, от права вотировать рекрутский набор. Депутаты отказались пожертвовать этим конституционным принципом, но по настоянию верхней палаты, все более и более склонявшейся, к абсолютизму, вотировали на время значительное увеличение армии.

Добившись этого результата, король отнесся безучастно к обсуждению экономических реформ, за исключением проекта национального банка, который, в свою очередь, всполошил дворянство с его реакционными предрассудками. В конце концов собрание разошлось, не сделав ничего полезного.

Напротив, в последующие годы личная и коллективная инициатива добилась некоторых успехов. Комитаты предприняли осушку и проведение каналов на венгерской равнице. Просвещенные крупные землевладельцы Фестетич, Эстергази, Сеченьи основывают земледельческие школы, национальный музей, мадьярский театр. По всем этим причинам война, снова возгоревшаяся в 1805 году, не вызвала у венгров никакого энтузиазма. На сейм, созыв которого был в конце августа назначен на середину октября, не возлагали особых надежд. Поражение явилось кстати, чтобы поднять дух этой нации, которая на протяжении всей своей истории проявляет особенное величие в несчастье. Известие об Ульме вдохновило Верженьи, который сказал своему народу: «Ступай, еще раз прояви дух Цриньи, подражай ему в том, в чем была его истинная слава, — в смерти». Собрание решило, что правительству нельзя отказать в требуемых жертвах, но оно уже не проявило воодушевления 1796 года, а национализм получил удовлетворение в законе об употреблении и преподавании мадьярского языка.

Как до, так и после Аустерлица, несмотря на то что венгерские полки отличились при Кальдиеро, соседняя с Пожонью (Пресбургом) область была как бы нейтрализована. Генерал Пальфи, маршал Даву и даже эрцгерцог-наместник Иосиф словно сговорились не трогать страны и ее жителей. От венгров Наполеон ожидал еще большего: он приказал Фуше напечатать во французских газетах, очень распространенных, по его словам, среди венгров, ряд статей, с целью показать им, что Австрия и Англия обманывают их. Заключение мира расстроило все эти планы, с которыми мы скоро опять встретимся.

Мир создал для Венгрии высокое положение уже по одному тому, что император австрийский, вытесненный из Германии, отныне являлся прежде всего носителем короны св. Стефана.

Оппозиция на сейме 1807 года. Австрийское правительство особенно нуждалось в Венгрии, в ее конституции, в постановлениях ее сейма для проведения военных преобразований, предпринятых эрцгерцогом Карлом. Извещение о созыве сейма разослано было 8 февраля 1807 года, в самый день битвы при Эйлау; уже строились планы, угрожавшие Наполеону и великой армии, находившейся тогда в Польше. «Ввиду необходимости готовиться к войне во время мира» ставились требования о правильных рекрутских наборах, установленных раз навсегда, и о взимании с истощенной страны чрезвычайного налога. Молодой выдающийся оратор Павел Надь руководил нижней палатой, обычно враждовавшей с верхней палатой, пропитанной придворным духом. Что касается денежных жертв, то знатные представители народа не пощадили ни своих сограждан, ни самих себя; они приняли постановление об уплате одной шестой части всех доходов, без всяких льгот, и одного процента со стоимости всех движимых имуществ. Но они упорно отказывались отдать в руки Австрии право объявления рекрутских наборов и созыв всеобщего ополчения. Павел Надь, впрочем, клеймил всякий проект войны. Его благородное слово раздавалось также в защиту малоимущих плательщиков налогов. Правительство, которое, впрочем, добилось необходимого ему в данное время количества солдат, было удовлетворено лишь наполовину; оно выразило свое недовольство тем, что отказалось принять какие-либо меры к смягчению кризиса денежного обращения. Только мадьярский язык делал успехи и в законах и в быту; в 1807 году начинается новый период истории венгерской литературы; в нем господствуют братья Кишфалуди, лучшие поэты — один лирик, другой драматург — каких когда-либо имела до той поры Венгрия.

Восстание против Наполеона (1808–1809). Вести из Испании резко изменили положение дел. Распространился слух, будто после Жозефа, короля испанского, появится Люсьен, король венгерский. Мадьяры восхищались восстанием испанцев против «всеобщего тирана» и вовсе не склонны были признать правильным сравнение Матвея Корвина с Наполеоном, продиктованное самим императором Майнцской газете. Обрадованный таким поворотом дела Франц II снял узду с мадьярской печати, принявшей сторону правительства, и не побоялся созвать новый сейм, которому удалось изгладить воспоминания прошлого года. Действительно, на сейме ярко проявилась полнейшая лояльность. К двенадцати тысячам рекрутов, набор которых был разрешен уже раньше сейм прибавил еще двадцать тысяч и очень значительно увеличил численность дворянского ополчения («восстания»). Когда в первые весенние дни 1809 года война казалась очень близкой, наместник, эрцгерцог Иосиф, разъезжал по стране, обращаясь к собраниям рекрутов с речами и требуя лошадей, фуража, хлеба; реквизиции эти были незаконны, но их выполняли, а сам эрцгерцог оправдывал их, заявляя: «Дело идет о том, сохраним ли мы свою конституцию и законы, или нам придется оплакивать гибель самого имени мадьяр». Мнение эрцгерцога разделяли не только офицер-поэт Кинь фалуди, который издает Патриотическую речь к венгерскому дворянству — пламенный панегирик национальным армиям, но и бывший переводчик Марсельезы Вершеги, написавший лирическую пьесу Мадьярская верность.

После первых поражений съезд вооруженного дворянства назначен был в Дьёре (Рааб). Нам нет надобности рассказывать о военных событиях, которые разыгрались там, а также при Эсслинге и Ваграме; но приходится особенно подчеркнуть изумительную прокламацию, с которой Наполеон обратился к венграм из своей главной квартиры в Шёнбрунне (15 мая). Каждая фраза попадала в цель; приведем главнейшие места: «…Ваш образ действий, неизменно оборонительный, и мероприятия, намеченные последним вашим сеймом, достаточно показали, что ваше желание клонится к сохранению мира… Я предлагаю вам неприкосновенность вашей территории, вашей свободы и ваших государственных учреждений в том виде, в каком они существовали, или же измененном по собственной вашей воле… У вас есть свой национальный быт, национальный язык… вернитесь же к национальному существованию! Пусть у вас будет король по собственному вашему выбору — король, который будет царствовать только у вас (одно время он имел в виду князя Эстергази)… Соберитесь по примеру ваших предков национальным сеймом на Ракошской равнине». Под этим воззванием подпись — Яа-полеощ и это действительно писал Наполеон, но, повидимому, не без участия Бачаньи. Старый «якобинец» вышел из своего уединения на призыв Маре, старого своего товарища по государственной тюрьме в Куфштейне; он был не только переводчиком, но, вероятно, и вдохновителем этой прокламации, более замечательной по своему местному колориту, чем важной по практическим своим последствиям. В 1809 году она не могла иметь того действия, которого можно было ожидать от нее раньше, в 1805 или в 1807 годах. Мадьяры всюду бились с ожесточением, за исключением только самого Рааба, где сказалась неопытность дворянства в военном деле; виною этому было само правительство, постоянно относившееся к дворянству с недоверием. Пештский комитат писал королю: «Этого не случилось бы, если бы ваше величество следовали советам своих верных мадьяр».

Сейм 1811 года и конец войны. С 1808 по 1810 год расстройство экономической жизни приняло ужасающие размеры. Чтобы получить 100 флоринов звонкой монетой, требовалось уже не 200, а 1000 флоринов бумажками! А между тем, в то время как в королевстве вместе с нуждой росло недовольство, в Вене водворялся меттерниховский абсолютизм. Министр финансов граф Валлис вздумал выпустить новые банкноты, на которые приходилось обменивать старые, теряя при этом 80 процентов их стоимости. Мадьяры противились этому жестокому мероприятию более энергично, чем жители других австрийских владений; пришлось согласиться на созыв нового сейма, который занялся преимущественно финансовыми делами. Правительство заговорило здесь языком необычайно резким и бестактным. Этим путем оно стремилось добиться от подданных жертв, необходимых ему для следующих трех целей: для обеспечения вновь выпущенных бумажных денег, для амортизации, путем которой можно было бы постепенпо их изъять, и, наконец, для покрытия новых военных расходов. Наместник, эрцгерцог Иосиф, истинный патриот, добился от своего августейшего родственника перемены тона и некоторых уступок, а от собрания — огромных субсидий.

Стороны расстались довольно недружелюбно накануне решительной борьбы, во время которой мадьяры выполнили свой воинский долг не то чтобы равнодушно, но и без увлечения. Даже в начале 1814 года Пештский комитат, при всей своей радости по поводу отмщения, все-таки настаивал на восстановлении законности: «Если законом воспрещается всякий рекрутский набор без постановления о том сейма, то патриотам предоставляется вступать на службу каждому в отдельности». Эти придирки раздражали Франца, который после окончательной победы дал одной мадьярской депутации следующее, более отеческое, чем либеральное, наставление: «Относитесь с полным доверием к государю, у которого нет иной цели, кроме вашего счастья».

ГЛАВА VI. РОССИЯ. 1801–1812

Смерть Павла I. Вступление на престол Александра (1801). Павел I был, без сомнения, человеком неуравновешенным. Быть может, утрата Павлом душевного покоя объясняется всем тем, что он мог знать или угадывать о событиях 1762 года, связанных с восшествием на престол его матери. Многое объясняется также продолжавшейся тридцать четыре года узурпацией трона, которую Екатерина осуществила в ущерб наследнику престола, взаимной антипатией и недоверием между матерью и сыном и господством фаворитов, дерзких и надменных по отношению к Павлу. Павел отличался необузданным нравом и маниакальным пристрастием к военным упражнениям, он был исполнен презрения к людям, — по крайней мере к тем, которые его окружали, — изменчив в своей милости, часто жесток, с легкостью подвергал опале. Однако ему нельзя отказать ни в благородных рыцарских чувствах, ни в искреннем желании облегчить участь низов — крестьян, солдат[51]. Особенную суровость он проявлял по отношению к знати — к придворным, к любимцам Екатерины, к губернаторам, которые угнетали вверенные им области. Его царствование прошло в борьбе с аристократией, с «обществом», открыто или тайно враждебным ему. Для этого общества Павел был одновременно слишком большим ненавистником французов и их революции, когда поднял гонение на французские моды и книги, и слишком большим другом французов, когда, по внезапной симпатии к Бона-нарту, вовлек Россию в войну против Англии. Павел восстановил против себя дворян-помещиков тем, что препятствовал их торговле с Англией, а также тем, что попытался смягчить положение крепостных, сократив барщину до трех дней в неделю. Он восстановил против себя всех, кто поживился богатой добычей в Польше, получив там от его матери обширные поместья, гвардейских офицеров, которых заставил усердно отбывать службу и которые сожалели о временах, когда перевороты и правление женщин создавали возможность легкого успеха. В составленный против него заговор вошли сыновья тех, кто был в заговоре против его отца (среди них, как и в 1762 году, Панин и Талызин), фавориты его матери (три брата Зубовы), лифляндский барон Пален и ганноверец генерал Веннигсен — два крутых нравом и быстрых на руку немца. Они обеспечили себе соучастие наследника престола — не для цареубийства, конечно, а для изменения режима, так как сумели внушить ему опасение, что Павел разведется с женой, а своих сыновей лишит престолонаследия. Заговорщики в ночь с 23 на 24 марта (с 11 на 12 марта) 1801 года проникли в Михайловский замок, где Павел жил, как в крепости, но куда подступы были вследствие, измены заранее открыты. Александр пребывал в тревожном ожидании: исход заговора означал для него либо престол, либо заточение. Когда один из заговорщиков возвратился и хриплым голосом сказал «Готово», когда Александр услышал обращение «государь» и «ваше величество», он впал в полное отчаяние: он не предвидел, что изменение режима будет достигнуто такой ценой. Пален пришел и сказал ему: «Довольно ребячиться, ступайте царствовать!» Вступление на престол Александра I было закреплено представлением нового императора войскам.

Второй сын Павла I, великий князь Константин, обронил фразу, которая, как показал 1825 год, была выражением решения, принятого навсегда: «После того, что произошло, мой брат может царствовать, если ему угодно; но если престол когда-либо перейдет ко мне, я его не приму».

Приверженцам нового императора пришлось выдержать и другую борьбу. Когда императрица Мария Федоровна узнала об убийстве своего мужа, она, вспомнив императриц XVIII века, воскликнула: «Ну что же, если нет более императора, если он пал жертвой изменников, я являюсь вашей законной государыней… защищайте меня! Следуйте за мной!» Веннигсен грубо сказал ей: «Мы тут не разыгрываем комедию, ваше величество!» После похорон она удалилась в Павловск, где окружила себя реликвиями Павла I и замкнулась в трагическом достоинстве своего вдовства. Александр всегда относился к ней с уважением, основанным на страхе, а может быть, и на угрызениях совести: такие щекотливые отношения между матерью и сыном в достаточной мере объясняют те осложнения, которые возникли впоследствии, когда встал вопрос о женитьбе Наполеона на великой княжне Анне.

Ужасная ночь с 23 на 24 марта имела для характера и душевного склада Александра также и другие последствия. Он сохранил на всю жизнь мрачную подозрительность и склонность к болезненному мистицизму.

Весть о вступлении на престол Александра, по свидетельству Карамзина, явилась для всей империи «вестью об избавлении: в домах, на улицах люди плакали, обнимая друг друга, как в день светлого воскресения». Но Фонвизин замечает, что «этот восторг проявлялся главным образом среди дворянства, остальные сословия приняли эту весть довольно равнодушно». Особенно ярко чувства «общества» выразил в стихах официальный поэт Державин. Он сделал это с кажущейся смелостью, которая объясняется уверенностью в полной безнаказанности:

Умолк рев Норда сиповатый, Закрылся грозный, страшный зрак На лицах Россов радость блещет. Народны вздохи, слезны токи, Молитвы огорченных душ, Как пар возносятся высокий И зарождают гром средь туч. Он вернется, падет внезапно На горды зданиев главы. Внемлите правде сей стократно,  О власти сильные, и вы! Внемлите — и теснить блюдитесь Вам данный управлять народ.

Александр не был[52], однако, чужд и других чувств, которые отражены в интимной переписке Семена Воронцова, задающего себе вопрос — «есть ли надежда, что убийцы отца будут удалены из совета и даже с глаз сына», и клеймящего «ужасную ночь, пример которой может иметь последствия и сделаться роковым для России». Француженка г-жа де Бонней по поводу одной публичной церемонии резюмировала положение в следующих выразительных словах: «Молодой император шел, предшествовавший убийцами своего деда, сопровождаемый убийцами своего отца и окруженный своими собственными убийцами». Александр не мог строго наказать все «общество», которое почти целиком было причастно к цареубийству. Он карал только наиболее виновных, по мере того как представлялся к тому случай, соблюдая, однако, в этих последовательных опалах благоразумную осторожность. Пален был выслан в свои курляндские поместья, Платона Зубова удалили от двора и принудили путешествовать по Европе, Николай Зубов (которого, впрочем, мучили угрызения совести) был сослан, Панина отставили от всех занимаемых им должностей. Веннигсен был лишен своего командования в Литве[53], другие, высланные в свои поместья, как князь Яшвиль, подверглись строгому надзору, много гвардейских офицеров было отправлено в полки, расквартированные на Кавказе и в Сибири.

Удалив лиц, замешанных в перевороте, Александр мог, устанавливая направление политики, выбирать между тремя категориями людей и воззрений. Он мог либо вернуться к идеям и людям времен Екатерины II, представленным тогда Карамзиным, Обольяниновым, Трощинским и т. д., сохраняя неограниченную власть, смягченную в своем применении теорией просвещенного деспотизма, и ничего существенно не изменяя в социальном укладе России; либо сохранить людей Павла I — необузданного и взбалмошного Ростопчина и грубого Аракчеева (к которому он и вернулся впоследствии); либо, наконец, руководствоваться либеральными, почти революционными идеями, которые он почерпнул в уроках полковника Лагарпа.

Воспитание и характер Александра I. Александр родился в 1777 году от великого князя Павла Петровича и великой княгини Марии Федоровны (Доротея Вюртембергская)[54]. Тотчас по рождении Александра Екатерина II отняла его у родителей: быть может, она хотела иметь в его лице заложника, а быть может, задумала воспитать будущего наследника престола в своем духе. Так же она поступила и при рождении Константина. Для этих двух старших внуков она была очень нежной бабкой и если не считать скандальных похождений, свидетелями которых они в детстве были при ее дворе, очень добросовестной воспитательницей. Составленные ею в марте 1784 года правила, которыми регламентировалась их одежда, пища, умственное и нравственное воспитание, насчитывают не менее семи глав. Для них она составила «азбуку бабушки» и целую «библиотеку Александра — Константина», где были собраны популярные сказки, нравоучительные диалоги, рассказы из русской истории, эпизоды из древней истории, назидательные изречения.

Кроме воспитателей в собственном смысле — Николая Салтыкова, Протасова, Сакеда, Екатерина II окружила своих внуков выдающимися наставниками; то были Крафт по экспериментальной физике, Пал лас по ботанике, полковник Массой по математике, Михаил Муравьев по русской литературе и истории и нравственной философии. В 1783 году их воспитание было вверено полковнику Лагарпу, который в свою роль наставника вносил «сознание своего долга перед русским народом». Этот республиканец из Ваадтского кантона, будущий инициатор швейцарской революции, старался дать обоим великим князьям чисто демократическое воспитание.

Среди приближенных Екатерины II, в особенности когда началась французская революция, поднялись ожесточенные нападки против Лагарпа, исходившие от приверженцев старины, агентов коалиции, французских эмигрантов. Императрица, насколько могла, поддерживала выбранного ею наставника. Она рассталась с ним только в мае 1795 года. Александру было тогда восемнадцать лет, а Константину — шестнадцать. Ученики трогательно простились со своим учителем.

Это воспитание, по отзыву князя Адама Чарторыйского, «из-за отъезда Лагарпа, осталось ко времени женитьбы Александра незаконченным. С тех пор всякие систематические занятия прекратились. Никто даже не советовал ему заняться чем-нибудь… Александр, будучи великим князем, не прочел до конца ни одной серьезной, поучительной книги». Ростопчин так оценивает его обычное окружение: «Это— либо глупцы, либо вертопрахи, либо молодые люди, о которых и сказать нечего». Александр был красив и знал это. Его бабка говорила о нем: «Он будет иметь успех… У него наружность, которая всех располагает». Ростопчин менее снисходителен: «Ему вбили в голову, что его красота обеспечивает ему победу над всеми женщинами… Он найдет достаточно негодниц, которые заставят его забыть свои обязанности». Александр вскоре стал пренебрегать молодой своей женой Елизаветой Баденской[55].

Третий период воспитания Александра относится к царствованию его отца; это время было заполнено занятиями военным искусством и парадами, частыми нагоняями со стороны Павла I и сидением под арестом. Сам Александр, если и не приобрел военных талантов, то все же усвоил вкус к военщине.

В результате такого разнохарактерного воспитания Александр стал человеком двойственным, или, вернее, многоликим, нерешительным, иногда непоследовательным, колеблющимся между самодержавием и республиканскими идеями, с деспотическими склонностями и вспышками либерализма; с друзьями ранней своей молодости он был приверженцем английской конституции, со Сперанским — увлекался французскими идеями, с Аракчеевым — был ретроградом и сторонником полицейских мер; едва ли не бессознательно двуличный, порою откровенный, порою — законченный лицемер до такой степени, что почти оправдывает суровую оценку, данную ему Наполеоном: «подлинный византиец». Своей нерешительностью и колебаниями он был почти так же опасен для своих приближенных, как Павел I своей вспыльчивостью.

Великий князь Александр и Адам Чарторыйский. Вскоре после отъезда Лагарпа, весной 1796 года, великий князь Александр встретился в саду Таврического дворца с одним из тех молодых людей — сыновей польских магнатов, которых Екатерина, завоевав их родину, призвала к своему двору не столько из желания ослепить их своей роскошью и своим могуществом, сколько для того, чтобы в случае надобности иметь заложников. То был князь Адам Чарторыйский; он был приблизительно одних лет с великим князем. Когда Чарторыйский в преклонном возрасте писал свои любопытные Записки, он все еще находился в изумлении от тех признаний, которые ему сделал в 1796 году Александр. «Он мне признался, что ненавидит деспотизм повсюду, во всех его проявлениях, и что он с живейшим участием следил за французской революцией; что, осуждая ее ужасные крайности, он, однако, желал республике успехов и радовался им. Его взгляды были взглядами ученика 89 года, который хотел бы видеть республику повсюду и рассматривает эту форму правления как единственную соответствующую желаниям и правам человечества… Он утверждал, что преемственность престола есть установление несправедливое и нелепое, что верховная власть должна быть дарована не случайностью рождения, а голосом народа, который сумеет избрать самого способного правителя». Это не были пустые слова, так как в беседе со своим польским наперсником великий князь неоднократно возвращался к этим идеям. Когда умный, терпимый, почти материнский деспотизм его бабки сменился грубым и взбалмошным деспотизмом отца, Александр, казалось, утвердился в своих взглядах. В бедствиях, свидетелем которых он был, в тех опасениях, которые ему внушало будущее его матери и его собственное, он, казалось, вновь почерпнул отвращение к абсолютной власти.

Идеи и реформы. В первые месяцы своего царствования Александр, самодержавный император в двадцать четыре года, был почти исключительно занят уничтожением всего того, что было сделано его отцом, — отменой его законов, исправлением причиненного им вреда. Он объявил широкую амнистию изгнанникам предшествующего царствования, вернул сосланных, освободил заключенных, возвратил опальным их должности и права, утешив таким образом около двенадцати тысяч семейств. Он восстановил выборы представителей дворянства, отмененные в предыдущее царствование, восстановил и жалованную грамоту, данную городам, снова разрешил крестьянам брать лес из казенных угодий, освободил священников от телесных наказаний, велел снять поставленные в городах по распоряжению Павла I позорные столбы, на которых вывешивались имена опальных. Он поставил предел рвению и насилиям полиции, уничтожил Тайную экспедицию Екатерины II, заменившую Преображенский приказ Петра I и Тайную канцелярию Елизаветы; отменил указ своего отца, которым запрещалось его подданным выезжать из России и изгонялись навсегда те, кто нарушал этот запрет, а также и указы, запрещавшие ввоз из Европы некоторых предметов, в частности, книг и даже нотных партитур. Типографии, запечатанные в июне 1800 года, были вновь открыты. Уже не запрещалось одеваться по западной моде — носить длинные панталоны, круглые шляпы, пышные галстуки, которые Павел яростно преследовал как признаки якобинства. Александр отменил напудренные косы, приводившие в отчаяние солдат и навлекавшие на них столько наказаний при Павле I.

Власть разговаривала с подчиненными языком, которого не слышали в последние тридцать лет царствования Екатерины II. Александр писал княгине Голицыной, ходатайствовавшей о незаконной милости: «Стать выше законов — даже если бы я и мог — я, конечно, не захотел бы, ибо не признаю на земле справедливой власти, которая бы не от закона проистекала… Закон должен быть один для всех».

«Комитет общественного спасения». Из четырех молодых людей, которых Александр в ранней молодости сделал своими самыми интимными друзьями, в марте 1801 года в Петербурге находился только один — граф Павел Строганов, имевший в свое время наставником Ромма, впоследствии монтаньяра. Трое остальных в предшествующее царствование подверглись опале: князь Виктор Кочубей, крупнейший землевладелец Малороссии, племянник и ученик Везбородко, находился в ссылке в своих поместьях; Николай Новосильцев был за границей как бы в ссылке — он состоял при посольстве в Лондоне; князь Адам Чарторыйский находился при дипломатической йиссии в Сардинии. Александр на следующий день по вступлении на престол написал всем трем письма, призывая их немедленно вернуться. Теперь, собравшись вокруг него, эти четверо молодых людей, имевшие большее значение, нежели министры, хотя и не носили этого звания, образовали негласный совет Александра, его «Комитет общественного спасения», как он говорил. Они вместе страдали в предыдущее царствование; теперь они вместе работали над тем, чтобы сделать невозможным возвращение прежнего режима, чтобы подготовить России лучшее будущее, заменить самодержавную власть монархией, смягченной законами учреждениями. Комитет, не носивший официального характера, собирался в кабинете императора после обеда, а иногда в доме кого-либо из участников[56].

В комитете обсуждались такие вопросы, как ограничение власти императора в делах войны и мира, в командовании военными силами, в установлении налогов; а между тем идея ограничения самодержавия была одной из самых необычайных для России, где самая сущность власти заключалась именно в ее беспредельности и абсолютности. Также обсуждался вопрос об обязанностях императора. Комитет прямо ставил себе задачей произвести «реформу безобразного здания управления империи» посредством введения основных учреждений и — это превосходит все то, что вольнодумцы могли себе представить — «увенчать эти различные учреждения гарантией в виде конституции, составленной в соответствии с истинным духом нации». Итак, через пять лет после смерти Екатерины и тотчас после павловского деспотизма говорилось о даровании России того, что во всей Европе имели тогда только Англия и Франция, — конституции.

Полковник Лагарп, потерпевший неудачу в Швейцарии и там приговоренный торжествующей реакцией к аресту, неоднократно допускался на эти негласные собрания, и следует отметить, что советы, которые давал этот революционер и изгнанник, не всегда превосходили смелостью советы других.

Мероприятия в пользу крепостных. В вопросе освобождения крепостных Лагарп и Новосильцев^оветовали действовать постепенно, не раздражая помещиков и не возбуждая крестьян. Кочубей стоял за радикальные мероприятия; он указывал, что дворян больше всего будет тревожить постоянное ожидание каких-либо новшеств. Строганов был настроен не менее решительно, а Чарторыйский объявил, что «право помещика на крестьянина так ужасно само по себе, что ни перед чем не следует останавливаться, чтобы уничтожить его». Заметим, однако, что даже все те, кто так определенно высказывался за радикальное освобождение крестьян, соглашались только на освобождение без земли (как Наполеон в Польше). В этом отношении русский крепостной выиграл от того, что рассмотрение вопроса было отложено до царствования Николая I и Александра II: в 1861 году крепостной получил одновременно и свободу и землю[57]. Непосредственным результатом совещаний Александра и его молодых друзей была очень скромная реформа: указ 3 марта 1804 года ограничивается запрещением продажи крестьян без земли, разрешением крестьянам вступать в брак без согласия помещика, учреждением низших судов, выбираемых ими самими, ограничением до пятнадцати числа палочных ударов, которыми помещик мог их наказывать. На совещаниях комитета рассуждения были всегда весьма смелы, а решения сводились почти к нулю. Адам Чарторыйский показывает нам Александра всегда колеблющимся, когда доходило до дела, и тут же польский князь высказывает соображение, которому столь недавние события марта 1801 года придают особую вескость: «Император еще не настолько чувствовал себя хозяином положения, чтобы отважиться принимать меры, казавшиеся ему слишком крутыми». Недоставало ему и настойчивой, упорлой воли; особенно же нехватало орудия действия — могучей административной иерархии, той сложной и мощной машины, с помощью которой Наполеон осуществлял свою волю в самых отдаленных деревушках Франции. Какими средствами располагал Александр для того, чтобы обеспечить во всех деревнях империи выполнение указа 3 марта 1804 года?[58] Помещики могли продолжать продажу своих крепостных даже в столице, почти под окнами его дворца, женить крестьян против их желания и без счета наказывать их палочными ударами.

Сенат. При обсуждении вопроса о том, какое из государственных учреждений наиболее пригодно для ограничения абсолютной власти в тех пределах, какие собирались установить царь и его друзья, пришли к выводу, что таким учреждением является Сенат. Поэтому указом 5 июня 1801 года Сенату предложено было составить доклад о своих правах и обязанностях. Конечно, можно было получить эти сведения без такого громкого оповещения, но император и его друзья именно желали пробудить спящее общественное мнение, показать ему в этом старом учреждении хранителя общественных свобод. Сам Сенат почувствовал себя помолодевшим. Он приготовился играть ту важную роль, которую ему собирались предоставить. Александр объявил, что сделает из него «верховное судилище, хранителя законов» (отметим аналогию с Сенатом, хранителем наполеоновских основных законов). Все пожелапия императора, все проекты гражданских и уголовных законов должны проходить через Сенат, чтобы получить силу закона. Сенат должен производить обнародование законов и следить за их исполнением. «Его власть ограничена только властью императора. Указам Сената все обязаны повиноваться, как самому императору. Только государь или указ, подписанный его рукой, может приостановить действие сенатского указа». Сенат сохраняет название «правительственный» и получает высокое право обращаться с представлениями к верховной власти. Однажды, когда императору принесли на подпись указ, по традиции начинавшийся словами: «Нашему Сенату», Александр воскликнул: «Как! нашему Сенату! Сенат есть священный хранитель законов; он создан для того, чтобы нас просвещать; он не наш… Он — Сенат империи!» Вследствие этого было приказано отныне озаглавливать подобные акты: «указы правительствующему Сенату».

Сколько времени будет длиться это стремление к ограничению власти, к контролю, это кипучее увлечение парламентскими идеями? Для суждения об этом скоро представился случай. Александр подписал указ, которым устанавливался двенадцатилетний срок военной службы для дворян, состоявших в унтер-офицерском чине. Это было нарушением «жалованной грамоты дворянству». Когда этот указ был доставлен Сенату, Северин Потоцкий подал сигнал к оппозиции: он предложил высокому собранию воспользоваться своим правом представления. Сенаторы, зная, что Потоцкий в милости при дворе, вообразили, что этот маневр был им согласован с царем. Они были в восторге от того, что могли без всякого риска предстать в глазах общества окруженными ореолом независимости и либерализма. Несмотря на увещания генерал-прокурора, решили выбрать комиссию, которая доставит императору представления Сената. Трое уполномоченных сенаторов, к великому своему удивлению, были очень плохо приняты Александром и удалились в полной растерянности. Сенат получил строгий выговор за то, что «вмешивается в дела, кои его не касаются», и ему было приказано обнародовать указ. Новосильцев был вынужден приложить руку к составлению этого выговора. Чарторыйский попробовал пошутить с императором по поводу «чрезвычайной тревоги, которую он испытал при этом поведении Сената», но добавляет: «мои шутки были плохо приняты Александром… Это был луч света, брошенный на его истинный характер».

Впрочем, Чарторыйский, наблюдавший работу Сената, говорит: «По своему составу русский Сенат из всех политических учреждений мира менее всего способен заставить себя уважать и действовать самостоятельно… Это — манекен, который можно и нужно двигать по своему желанию, так как иначе он совсем не будет действовать… Сенат сделался пристанищем всех конченных и неспособных людей, всех инвалидов и лентяев империи. Когда человек ни к чему не пригоден, его делают сенатором». Возвращаясь к характеру царя, Чарторыйский говорит: «Он любил проявления свободы, как любят театральное зрелище. Он бы охотно согласился, чтобы все были свободны при условии, что все будут добровольно исполнять только его волю».

Учреждение министерств (1802). Главное, почти единственное, что было создано в это время, — это министерства, образованные в силу указа 8 сентября 1802 года. До тех пор управление империи представляло собою невообразимый хаос. Оно распределялось между Сенатом, — органом административным и одновременно судебным, — и коллегиями военной, морской, иностранных дел, торговли. Функции некоторых коллегий были неточно разграничены; так, например, военная коллегия не ведала назначением офицеров; назначения производились императором по спискам, представляемым Адъютантом. Кроме того, области, завоеванные при Екатерине II, управлялись отдельно, наподобие обширных сатрапий, почти бесконтрольно, несколькими очередными или уже бывшими в отставке фаворитами; Новороссия была огромной областью, состоявшей в свое время под управлением Потемкина, Литва — под управлением Платона Зубова. Наконец, царь имел около себя «государственных секретарей», через которых он во все вмешивался, изменяя и переделывая все по своему или по их капризу. Такая организация представляла собою в самом деле «безобразное здание».

Указом 1802 года учреждено было восемь министерств: внутренних дел и полиции, финансов, юстиции, народного просвещения, торговли, иностранных дел, морское, военное. Во главе каждого из них стоял министр, при котором находился товарищ министра (помощник). То было подражание европейской организации, значительный успех в смысле большего порядка и точности. Однако наличие во главе каждого министерства министра и товарища министра не могло не вызывать конфликтов. Такое устройство могло быть оправдано лишь соображениями политического надзора: каждый из них обязан следить за другим и в случае надобности доносить на него. Александр 1 воспользовался учреждением министерств как удобным случаем для того, чтобы назначить своих ближайших друзей на официальные посты. Кочубей был поставлен во главе министерства иностранных дел (впоследствии он передал этот пост Александру Воронцову, при котором товарищем министра состоял Чарторыйский), затем он был назначен министром внутренних дел, а Строганов — товарищем министра. Новосильцев занял такую же должность при поэте Державине, назначенном министром юстиции.

Народное просвещение. Учреждение министерства народного просвещения в особенности указывало на серьезное стремление к прогрессу. В старой Франции никогда не было такого ведомства, а наполеоновская Франция еще не успела его создать. Во главе нового министерства стал один из последних фаворитов Екатерины II, Завадовский, человек небольших умственных способностей, но полный добрых намерений; товарищем министра был Михаил Муравьев, бывший наставник Александра. Были достигнуты значительные успехи. В России до этого времени было только три университета: Московский, основанный Елизаветой, Виленский — польский университет и Дерптский — немецкий. Теперь было основано еще три университета: в Петербурге, в Харькове — для Новороссии и в Казани — для Поволжья; последний предназначался для обслуживания местного татарского и тюрко-финского населения, а также и Сибири.

Каждому из шести университетов соответствовал свой учебный округ. Во главе каждого округа стоял попечитель-, попечители назначались либо из числа крупных помещиков, либо из высоких сановников: так, например, в Дерпте попечителем был генерал Клингер, в Москве — Михаил Муравьев, в Петербурге — Новосильцев, в Харькове — Северин Потоцкий, в Вильне — Чарторыйский; от последнего император вполне мог ожидать, что он примет все меры к тому, чтобы направлять воспитание в духе, благоприятном для пробуждения польской национальности. В Академии Наук в Петербурге восстановили в качестве отделения так называемую Российскую академию, лишенную дотации при Павле I. Петербургская Медико-хирургическая академия получила большую субсидию. Выли учреждены Царскосельский лицей, одним из воспитанников которого был Пушкин, Демидовский лицей в Ярославле и Лицей князя Безбородко в Нежине, Кременецкий лицей, гимназия в Екатеринославе и всякого рода школы. Было основано значительное число «вольных» обществ по литературе, искусству, наукам, политической экономии, истории, археологии. Александр урезывал бюджет своего двора, но за один год отпустил 160 000 рублей на поощрение словесности, 10 000 — Лебедеву, чтобы опубликовать его путешествие по Азии, 6000 — Страхову на перевод Молодого Аиахарсиса, 5000 — Политковскому на издание Адама Смита, определил пенсию Карамзину, назначенному государственным историографом. Благодаря такой щедрости были переведены Монтескье, Беккариа, Кант. По примеру Александра вельможи Демидовы, Безбородко, Голицын, княгипя Дашкова, Н. П. Румянцев, богатые купцы, губернские дворянские собрания, буржуазия, духовенство, даже татарские князья — щедро давали средства на музеи, на образование, на общественную благотворительность. То была прекрасная эпоха в развитии русской мысли.

Подготовка Уложения. Снова вернулись к мысли Екатерины II о составлении Уложения. Новосильцев был занят подготовительными работами при участии законоведа, немца Розенкампфа. Дело заключалось в том, чтобы объединить всю огромную и бесформенную массу законов, указов, регламентов, разобрать и расположить их по содержанию, составить систематический перечень, устранить противоречия в законах, стереть «позорные пятна» — следы старинного варварства. Чарторыйский пишет: «Это приблизительно тот метод, который был применен при составлении кодекса Юстиниана». Одновременно велась работа по специальной кодификации законов для тех областей империи, которые наряду с различными языками и народностями имели также и специальное законодательство, как, например, Лифляндия, Эстляндия, Курляндия и бывшие польские провинции.

Сперанский. Его происхождение, его идеи. После Тильзита общая политика получила направление, совершенно отличное от прежнего: английское влияние сменилось влиянием французским и наполеоновским, личный состав советников Александра был полностью обновлен. Новосильцев стал сенатором и был вынужден уехать за границу. Чарторыйский по министерству иностранных дел был заменен сначала Будбергом, потом Румянцевым и остался только попечителем Ви-ленского университета. Кочубей в министерстве внутренних дел должен был уступить место Куракину, Строганов перешел на военную службу. Появилось новое лицо — Сперанский, которого Александр взял с собой на Эрфуртское свидание.

Михаил Михайлович Сперанский родился в январе 1772 года в деревне Черкутино, Владимирской губернии. Он был сыном бедного священника, окончил семинарию во Владимире, потом духовную академию, основанную в 1790 году в Петербурге, где затем был профессором математики; изучил французский язык; писал на чистейшем русском языке и очень изящным слогом, что тогда было редкостью. Он отказался от духовной карьеры и сделался секретарем князя Алексея Куракина, министра внутренних дел. По уходе своего начальника (это было при Павле I) он остался в министерстве. Там он обнаружил гибкий ум и столь же гибкий характер, изумительную работоспособность и умение систематизировать материал, а также проявил необыкновенный талант в составлении важных бумаг. В 1806 году министр внутренних дел Кочубей, заболев, поручил Сперанскому представлять доклады императору, и когда царь расстался с Кочубеем, он оставил при себе Сперанского в весьма важной тогда должности статс-секретаря.

Император и попович подходили друг к другу; Александр был человек нетерпеливый, импульсивный, несколько беспорядочный; статс-секретарь был одновременно методичен и неутомим. Он приводил в систему идеи, иногда бессвязные, своего государя. Оба они питали симпатии к Франции. Сперанский, склонный идти прямо к цели и действовать решительно, восхищался смелостью Учредительного собрания и Наполеона, Гражданским кодексом и принципами равенства, конституцией VIII года, наполеоновским Государственным советом, французской централизацией. Так, путем сотрудничества секретаря и императора был разработан план преобразования государственного устройства. Александру казалось, что в этом плане он узнает свои собственные идеи 1801 года. Там указывалась и доказывалась необходимость конституции, ибо нельзя думать о каких-либо улучшениях, «когда отсутствуют законы политические». Положения, выставленные Сперанским, были еще более смелы, чем те, которыми руководствовалась в своем знаменитом «Наказе для составления Уложения» Екатерина II. Среди них, например, встречаются такие: «Ни одно правительство не является законным, если оно не основывается на воле страны. — Основные законы государства должны быть делом народа. — Цель основных законов — ставить в известные пределы деятельность верховной власти». Это было как бы русское издание Декларации прав человека. Чтобы установить политическую свободу, надо было прежде всего освободить крестьян. Действительно, оба эти вида рабства — рабская зависимость крестьян от помещиков, а помещиков от царя — неотделимы друг от друга. Поэтому между обеими реформами существует теснейшая связь: уничтожению самодержавия должно сопутствовать уничтожение крепостного права. Иначе «возможны только частичные улучшения». Без освобождения крестьян невозможны ни реформы, ни народное образование (так как зачем давать образование рабам?), ни развитие промышленности (так как установление всякой промышленности требует применения свободного труда). Сперанский хотел освободить крестьян, но, следуя английским идеям, считал необходимым иметь в конституционном государстве, о котором мечтал, мощную аристократию. Из этого принципа вытекало два следствия: во-первых, чтобы укрепить аристократию, нужно ее очистить, свести ее к трем или четырем первым классам чинов; остальные дворяне могут называть себя дворянами, но они должны иметь не больше прав, чем весь остальной народ; во-вторых, чтобы поддержать положение и богатство знатных фамилий, следовало восстановить право первородства (это возврат к майорату Петра Великого).

Возможно, что под некоторым воздействием идей Тюрго о иерархии муниципалитетов или Сийеса — о иерархии советов, установленной французской конституцией VIII года, Сперанский, исходя из территориального деления империи на волости, уезды и губернии, устанавливает в политическом устройстве выборную думу для волости, уезда, губернии. Каждая из этих дум имеет право выбирать депутатов в думу, стоящую непосредственно над ней, назначать судей в различные судебные учреждения, ведать делами и финансами своего округа и т. д. На вершине иерархии дум он предлагает поставить государственную думу, т. е. избранное народом национальное собрание. В отношении этого собрания Сперанский предоставляет русскому императору приблизительно те же права, какими Наполеон обладал в отношении Законодательного корпуса.

В судебном устройстве предположено было создать волостной суд, функции которого состоят главным образом в примирении тяжущихся; в уездном городе — суд первой инстанции, с присоединением суда присяжных для уголовных дел. Та же система устанавливается и для губернского города. Эту систему венчает сенат, являющийся верховным судом.

Такая же иерархия устанавливается и для административных органов: в волости — волостное правление, в уездном городе — вице-губернатор и уездное правление, в губернском городе — губернатор и губернское правление. Во главе всей администрации — восемь министерств.

Итак, в сфере законодательства новая система увенчивается национальным собранием, в сфере правосудия — сенатом, в сфере управления — министерствами. Но над этими тремя верховными учреждениями еще высится государственный совет.

Этот обширный план реформ не мог быть осуществлен сразу. Александр опять впал в обычную свою нерешительность. Поэтому Сперанский предложил ему не вводить разом все преобразования полностью, а осуществлять их по частям, рискуя, что эти частичные реформы будут пеправильно поняты теми, кто не знал общего плана, известного одному только императору и его министру.

На деле из всего того, что наметил Сперанский, были осуществлены только три реформы: Государственного совета, министерств и Сената. К этому следует прибавить проект гражданского уложения и план упорядочения финансов.

Преобразование основных учреждений. Государственный совет, министерства, Сенат. Государственный совет впервые подвергся преобразованию в 1801 году[59], но у него не было узаконенных возможностей воздействия и никакого законного способа ограничить самодержавие. Для того чтобы Совет мог выполнить эту миссию, необходимо было наделить его государственной властью. Реформа Совета была тем более необходима, что Сперанский (так как учреждение законодательного собрания было отложено) нуждался в его поддержке для составления Уложения и проведения плана упорядочения финансов. В январе 1811 года состоялось торжественное заседание этого Совета. Александр произнес речь, в которой настаивал на необходимости «ограничить произвол нашего правления». Таким образом, Государственный сосет был торжественно введен в свои новые обязанности.

Круг компетенции каждого из учрежденных в 1802 году министерств еще не был точно определен: еще царило то смешение, которое парализовало деятельность приказов времен Иоанна Грозного и коллегий Петра Великого. Два акта, изданных — один в июле 1810, другой — в июле 1811 года, произвели реформу в этом отношении. Однако министры по-прежнему не несли ответственности, а следовательно, и не обладали подлинной властью. Она сосредоточивалась в руках царя.

Проект гражданского уложения. Финансовое хозяйство. Университетские степени. Проект гражданского уложения также обсуждался в Государственном совете, но безрезультатно. Противники Сперанского упрекали его в том, что он презрительно относится к национальному законодательству, считает его варварским, не считается с русскими нравами и обычаями и ограничивается рабским подражанием Кодексу Наполеона. Против этих обвинений Сперанский защищается в письме, написанном императору Александру позже, в январе 1813 года, из Перми и являющемся вообще оправданием всей его системы. Впрочем, долгое время Россия не имела еще кодекса, так как Свод законов, изданный при Николае I, принадлежит к законодательным сборникам типа юстиниановых «Дигест».

В 1809 году Сперанскому было поручено начать разработку плана финансов. План обсуждался Государственным советом и был принят значительным большинством голосов. В дальнейшем, испытывая противодействие всех, даже министра финансов, Сперанский смог осуществить его лишь частично. Он предложил сократить выпуск ассигнаций (они рассматривались как скрытый налог, и лучше было открыто увеличить налоги), повысить таможенные пошлины (мы увидим последствия применения его тарифа к французским товарам), публиковать государственный бюджет, учредить государственный банк (идея, заимствованная от наполеоновского Французского банка), извлечь прибыль от перечеканки монеты, продавать крестьянам государственные земли и т. д. В письме из Перми он напоминал царю, что даже частичное выполнение его плака имело следствием в 1812 году увеличение государственных доходов с 125 миллионов до 300 миллионов рублей. Когда Сперанского упрекали в том, что он вызвал недовольство народа, он отвечал: «Этого следовало ожидать; было бы странно, если бы народ выражал одну только благодарность».

Отметим указ 1809 года, постановивший, что университетские степени дают получившим их преимущество перед всеми другими должностными лицами в получении разных чинов.

Наконец, чтобы подготовить умы к освобождению крестьян, Сперанский оказал содействие графу Стройновскому в издании его брошюры О соглашениях помещиков с крестьянами.

Борьба против Сперанского (1812). Сперанский, как не— когда Тюрго, восстановил против себя множество людей и затронул множество частных интересов; против него были:

1) «паркетные шаркуны», как их называл Александр, т. е. генералы, околачивавшиеся больше по приемным, и придворные, раздраженные указом об университетском образовании;

2) дворяне-помещики, обеспокоенные проектами освобождения крестьян;

3) сенаторы, обиженные раздроблением Сената и перспективой служебной ссылки в Киев или Казань;

4) высшая аристократия, которая презирала Сперанского как выскочку, «поповича»;

5) мелкое дворянство — потому что он хотел принести его в жертву крупному дворянству;

6) народ — из-за повышения налогов;

7) патриоты, становившиеся, по мере приближения войны с французами, все более пылкими, объявившие изменой заимствование французских учреждений (их взгляды и чаяния выразил Карамзин в своей Записке о древней и новой России);

8) министры: Балашов (полиции), Гурьев (финансов), Аракчеев (военный) и т. д., которые завидовали своему коллеге;

9) двор вдовствующей императрицы— очаг яростной оппозиции французскому влиянию;

10) круги французской и иностранной эмиграции, и т. д.

В октябре 1811 года, встревоженный и павший духом Сперанский предложил царю отставить его от всех его должностей и предоставить ему заниматься исключительно работой по составлению свода законов. Александр отказал ему в этом.

Вскоре нападки и доносы на Сперанского умножились, беспрерывно воздействуя на слабовольного и нерешительного Александра. Министра обвиняли в связи с кружками франкмасонов и иллюминатов, в сговоре с поляками и французами, в полной преданности Наполеону, в неустанном поношений русских старых учреждений, в оскорбительном сравнении военных талантов своего государя и французского Цезаря и т. д.

Опала Сперанского. Видя такое ожесточение, Александр боялся накануне войны поколебать свою популярность. К тому же вольные разговоры Сперанского, более или менее точно переданные ему полицией, оскорбили его. Он вообразил, что Сперанский «подрывал самодержавие, которое он, Александр, обязан передать нетронутым своим преемникам». Любопытные мемуары Санглена показывают нам Александра относящимся с недоверием ко всем, следящим за одними из своих полицейских при помощи других, поощряющим шпионство, принимающим участие в кознях, которые Балашов строил против Сперанского.

29 марта 1812 года Сперанский, после довольно бурной сцены, которую устроил ему Александр, был арестован в своем доме Балашовым и выслан в Нижний Новгород, причем ему не дали проститься даже с дочерью. В Нижний Новгород он прибыл в апреле 1812 года. В сентябре 1812 года, когда французы приближались к Москве, его выслали в Пермь, т. е. за тысячу километров от Нижнего, почти в Сибирь. Там его подвергли непрерывному и даже грубому надзору, против которого он был вынужден протестовать перед императором. В январе 1813 года Сперанский послал из Перми свое оправдательное письмо императору, который не ответил ему.

Только осенью 1814 года Сперанскому разрешили вернуться ближе к западу и жить в имении своей дочери в Великополье, недалеко от Нижнего. Указ Александра 30 августа 1816 года возвестил всем полную невиновность Сперанского. Затем опальный министр был назначен пензенским губернатором. Позже, с 1819 по 1822 год, он был генерал-губернатором Сибири, где на смену всякого рода злоупотреблениям и разбою ввел порядок, до тех пор там неизвестный. Несмотря на то, что в 1822 году Сперанский возвратился в Петербург и был принят Александром, что впоследствии Николай I советовался с ним и выказывал ему уважение, его большая историческая роль кончилась со времени опалы 1812 года[60]. Сперанский несомненно является одним из самых замечательных людей России. Ему принадлежит та большая заслуга, что он хотел дать своей стране конституцию, свободных людей, свободных крестьян, законченную систему выборных учреждений и судов, мировой суд, кодекс законов, упорядоченные финансы, предвосхитив таким образом за полвека с лишним большие реформы Александра II и мечтая для России об успехах, которых она долго не могла достигнуть[61].

Эпоха Александра I. Французская культура. Эпоха Александра I является одновременно и апогеем борьбы против Франции и апогеем распространения французской культуры в России. Если в этот период высший класс России был так враждебно настроен против новой Франции, то это потому, что он был слишком предан Франции старого режима. В французских эмигрантах, в их идеях, в их чаяниях русское дворянство стремилось вновь обрести Францию. Никогда еще в русских дворянских семьях не было такого количества французских наставников-гувернеров, начиная от настоящих родовитых дворян-эмигрантов, а также самозванных маркизов и дворян, которые, чтобы прокормиться, становились преподавателями языков, до барабанщиков наполеоновской армии, оставшихся в плену в России и поступавших в учителя французского языка, танцев и хороших манер. Переписка, в которой Ростопчин и Воронцов изливают желчь против французов, ведется на французском языке. Генерал Кутайсов, смертельно раненный под Бородиным, свои последние слова произносит по-французски. На триумфальной арке, воздвигнутой в Царском Селе в честь побед Александра над Францией, красуется французская надпись: «Моим товарищам по оружию». Француз герцог де Ришелье становится наместником императора на юге России и вместе с другими французами — графом де Ланжероном, маркизом де Траверсе, графом де Мезон, инженером Базеном — воюет на юге, покоряет татарские племена, колонизирует степи, защищает страну против эпидемии чумы, основывает Одессу, развивает ее торговлю с Марселем, заканчивает постройку портов и крепостей в Херсоне, Кинбурне, Севастополе, создает школы и театры, ставит аббата Николя во главе своего лицея в Одессе.

Русская литература, науки, искусство. Описываемая эпоха является вместе с тем и эпохой пробуждения русской литературы. В ней существует два направления, проявляющиеся в двух литературных кружках: Беседе и Арзамасе. В первом из них, тяготеющем к классицизму, читает свои басни Крылов, а Дерясавин— свои оды. Второй, придерживающийся романтических идей, объединяет Жуковского, Дашкова, Уварова, Пушкина, Блудова.

На всей литературе этого времени лежит сильный отпечаток увлечения национальными мотивами, т. е. в тот момент — антифранцузскими. Кропотов в Надгробном слове моей собаке Балаба поздравляет этого верного слугу с тем, что тот никогда не читал Вольтера. Крылов в своих комедиях Урок дочкам и Модная лавка высмеивает, так же как и Ростопчин в своих памфлетах, галломанию. Озеров, автор трагедий классического направления, с 1807 года ставит на сцене Димитрия Донского; под татарами, иго которых сокрушил Димитрий, он подразумевает французов. Крюковский в своей трагедии Пожарский (герой освободитель 1612 года) имеет в виду 1812 год. Жуковский пишет оды, классические по воинственному пафосу, высоким слогом пишет Песнь барда над гробом славян-победителей (1806) и Певец во стане русских воинов (1812). Карамзин, блестящий, добросовестный автор Истории государства Российского, в своей записке О древней и новой России дал настоящий антифранцузский манифест. Периодическая пресса воодушевлена тем же настроением: Сергей Глинка в Русском вестнике, Греч в Сыне отечества проповедуют священную войну против Наполеона. В этой священной войне русские литераторы так же, как и немецкие, мужественно идут в бой: Жуковский сражался под Бородином, Батюшков был ранен при Гейльсберге, Петин — убит под Лейпцигом, князья Вяземский и Шаховской служат в казаках, Глинка и Карамзин — в ополчении.

К этой эпохе относятся и первые выступления Пушкина, лучшего русского поэта, получившего всемирное признание; он был современником и самым знаменитым соперником польского поэта Адама Мицкевича.

Не следует также забывать, что при Александре I было совершено первое русское путешествие вокруг света, носившее также и научный характер: в 1803 году корабли «Надежда» и «Нева», под командой капитанов Крузенштерна и Лисян-ского, имея на борту некоторых немецких ученых, посетили Америку и Японию. В 1816 году капитан Коцебу, который уже обследовал Южный Ледовитый океан, обследовал Северный Ледовитый океан, отыскивая знаменитый северо-восточный проход. Русские моряки детально изучили берега Сибири и доказали, что Азия не соединена с Америкой.

В области искусств русские продолжают быть учениками французов и итальянцев. В Петербурге Тома де Томон строит здание Биржи; Росси — новый Михайловский дворец; Монферран принимается за постройку величественного, роскошного Исаакиевского собора. В то же время русский архитектор Воронихин строит Казанский собор, торжественно освященный в сентябре 1811 года и украшенный исключительно работами русских художников и скульпторов.

ГЛАВА VII. ЮГО-ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА. ТУРЦИЯ И ХРИСТИАНСКИЕ НАРОДЫ 1792—1815

I. Турецкая империя

Характер и первые шаги султана Селима III (1789–1807). 7 апреля 1789 года, в момент величайших опасностей, угрожавших Турции, молодой султан Селим III, сын Мустафы III, вступил на престол после своего дяди Аб-дул-Гамида. Ему было в это время двадцать восемь лет. Одно из первых деяний Селима III, обличавшее в нем настоящего правоверного, заключалось в приказе о поголовном ополчении всех мусульман; другое, являвшееся политическим актом, состояло в заключении союзного договора со Швецией. Селим III круто расправился с некоторыми из своих приближенных: на его глазах было обезглавлено несколько чиновников, виновных в казнокрадстве. Ночью султан ходил по улицам столицы, изыскивая случаи узнать правду и восстанавливая попранную справедливость. Селим III придерживался суровых нравов; придворным, выражавшим ему сожаление по поводу того, что его лицо сохранило следы оспы, он говорил: «Что значит лицо для солдата, которому надо проводить свою жизнь на войне?» Прусский посланник Дитц отзывался о нем следующим образом: «Монарх этот по своим способностям и по деловитости несомненно стоит выше своего народа, и, кажется, ему суждено стать его преобразователем». Французский посланник Шуазель-Гуффье предвидел в нем нового Петра Великого. Селим III всегда обнаруживал интерес и симпатии к Франции: с 1786 года, еще будучи наследным принцем, он завязал сношения с версальским двором и отправил одного из своих любимцев, Исхак-бея, изучать французскую административную систему. Но он был смелее в замыслах, чем в их выполнении. За смелыми порывами следовали приступы уныния. Быть может, ему, как и всем этим правителям, воспитанным в затишье гарема, не хватало личного мужества.

Селиму приходилось выдерживать натиск двух огромных христианских империй; одно время враги со всех сторон вторгались в его государство, причем австрийцы хозяйничали в Сербии, а русские — в Румынии и Болгарии; однако Селим III не падал духом. Раздоры в христианской Европе были ему наруку. Его сопротивление помогло революционной Франции собраться с силами, а угроза французской революции в свою очередь ускорила мир на Востоке. Еще один раз, и почти без всякого со своей стороны стремления, Франция и Турция оказали друг другу поддержку.

Турция во время египетской экспедиции. В дальнейшем, когда война свирепствовала на суше и на море, Турции трудно было сохранить нейтралитет, хотя это как нельзя более соответствовало ее интересам, принимая во внимание ее истощение. Нейтральная политика больше соответствовала и личным наклонностям султана. Турция могла пренебрегать союзом с Францией, когда моря, отделявшие ее от Франции, одно время совершенно было перешли в руки Англии, когда французские гавани и арсеналы в Тулоне были совершенно разорены. Победоносная Франция сделалась ближайшей соседкой Турции: Кампо-Формийский договор отдавал в руки французов крепости венецианской Албании и Ионические острова. Вместо давней соперницы, Венеции, оказавшейся в зависимости от Австрии, на границе западных областей Порты утвердилась власть республики, стремительной в своих завоеваниях и в пропаганде, а во главе войск этой республики стоял самый деятельный гений нового времени. Почти непосредственно после этих событий, из всех старинных венецианских твердынь Албании, превратившихся теперь во французские владения, — из Парги, Бутринто, Ларты, Возницы, Превезы, с Ионических островов — на подданных Турции повеяло духом волнения и возмущения. Турецкая империя со всех сторон была опутана сетью шпионажа, она чувствовала, что за ней следят, взвешивают ее судьбу и заранее как бы делят на части. Бонапарт писал Директории (16 августа 1797 г.): «Ионические острова представляют для нас большую ценность, чем вся Италия. Я полагаю, что, если бы нам пришлось выбирать, лучше было бы отдать императору Италию и сохранить за собой эти острова». Талейран отвечал ему: «Для нас нет задачи важнее прочного утверждения в Албании, Греции, Македонии и т. д.»

С 1797 года Бонапарт поддерживал сношения с янинским пашой, со скутарийским пашой, с майнским беком, с греками, с ливанскими эмирами. Самым смелым его предприятием против правительства Порты была Египетская экспедиция. Бонапарт рассчитывал заставить Порту видеть в этом событии доброжелательный шаг со стороны Франции, якобы стремившейся единственно к восстановлению в Египте законной власти султана, которой не хотели признавать восставшие мамелюки. К несчастью, Обер-Дюбайе, единственный человек, способный заставить Турцию принять этот смелый парадокс, как раз в это время умер (1797). Талейран, намеченный его преемником на пост посланника, уклонился от этого предложения и добился назначения на это место Декорша, который прибыл слишком поздно. Что касается французского поверенного в делах, Рюффена, то он не успел даже объясниться: его заточили в Семибашенный замок (12 сентября 1798 г.), Франции объявили войну, все французы в Константинополе и в турецких областях были обобраны и посажены в тюрьму. В Греции, в Малой Азии, в Сирии появились английские суда, которые заставляли оттоманские власти уничтожать французские торговые конторы в Турции.

Мир между Францией и Турцией (1802). Европейская коалиция распалась вследствие примирения Франции с Павлом I; но зато все фантастические замыслы Бонапарта относительно Востока рассыпались в прах; Турция или, вернее сказать, Али-паша янинский захватил большинство французских крепостей в Албании; Ионические острова превращены были в «Республику семи островов» под номинальным протекторатом Турции, а в действительности — под протекторатом России; Англия водворилась на Мальте; с сентября 1801 года она заставила Францию очистить Египет.

Теперь не было уже никаких препятствий к восстановлению мирных отношений между Францией и Турцией; они теперь не были более соседями; эта неблагодарная роль перешла теперь к России, к Австрии — наследнице прекратившей существование Венецианской республики, — к Англии. Последняя заняла Сирию, Египет, заводила интриги с мамелюкскими беями; она никак не могла примириться с мыслью о необходимости вернуть эти области Порте (эвакуация Египта произошла лишь в 1803 году). Али Эсад-эфенди, турецкий посланник в Париже, оставался там, несмотря на войну. В то время как первый консул вступил с ним в переговоры, он вел другие переговоры в Константинополе. Несмотря на усилия англичан, он добился сепаратного мира с Турцией. Предварительные условия были подписаны в Париже 9 октября 1801 года, на несколько месяцев раньше Амьенского мира (27 марта 1802 г.). Условия эти в Париже 25 июня 1802 года облеклись в форму мирного договора; в нем оговорены были: возвращение Египта Порте, нераздельность Оттоманской империи, признание Республики семи островов, возвращение всех имуществ, отобранных у французских купцов, подтверждение прежних договоров с Францией, особенно договора 1740 года, наконец, — эта статья была включена впервые, — разрешение французским судам проникать в Черное море и плавать там. Выпущенный на свободу Рюффен вел дела посольства вплоть до прибытия нового посланника генерала Брюна (январь 1803 г.). К этому времени относится первая миссия Себастиани (1802 г.)[62]. Она обеспечила возобновление торговых сношений во всех гаванях Оттоманской империи, где Себастиани был принят дружелюбно.

Если Порта подписала мир с французами, то вовсе не для того, чтобы дать себя впутать в распри Франции с Европой. Все усилия Брюна, направленные к тому, чтобы заставить ее заключить союз с Францией, пропали даром[63]. Он не добился даже признания Портою за Наполеоном императорского титула. Он уехал, оставив вместо себя Рюффена в качестве поверенного в делах. Может быть, послы России и Англии, Италинский и Стрэттон, и сумели бы добиться от слабой Порты каких-нибудь действий в пользу коалиции, как вдруг пришло известие об Аустерлице. Затем последовал Пресбургский мир: сделавшись господином Венецианской области в качестве итальянского короля, господином Истрии и Далмации в качестве французского императора, овладев королевством Неаполитанским, Наполеон стал более чем когда-либо близким соседом Порты. Селим III был одновременно и обрадован Аустерлицем, этим кровавым поражением двух северных христианских империй, и обеспокоен возможными последствиями Аустерлица для Востока. Во всяком случае он теперь без колебаний признал Наполеона императором (5 июня 1806 г.). Он отправил к нему чрезвычайное посольство, приветствуя в нем «самого давнего, самого верного, самого необходимого союзника своей империи». В свою очередь Наполеон отвечал послу: «Все успехи и неудачи Оттоманской империи будут успехами и неудачами Франции».

Поведение Австрии и России по отношению к Порте. Можно было бы думать, что Австрия и Россия после общего своего поражения при Аустерлице будут помышлять только о том, как бы отомстить Наполеону, и что честолюбивые планы Екатерины II и императора Иосифа одинаково забыты как в Петербурге, так и в Вене. Ничуть не бывало. Почти в одно и то же время у обеих северных держав возникла мысль: у одной — за счет турок поднять свой престиж, так сильно пострадавший, у другой — за тот же счет возместить потерю своих провинций. В тот самый момент, когда Талейран представил Наполеону план вознаграждения Австрии румынскими княжествами для того, чтобы сделать ее непримиримым врагом России, — Россия и Австрия в своих проектах уже распоряжались этими же самыми провинциями. 24 августа Мервельдт, австрийский посланник в Петербурге, получил заверение, что русские не стремятся к разрушению Оттоманской империи, но желают завладеть румынскими княжествами, и что они приветствовали бы занятие австрийцами Сербии, Боснии и турецкой Хорватии; на это Мервельдт отвечал, что Австрия не будет считать себя удовлетворенной* если не получит сверх указанного еще Малую Валахию и западную часть Болгарии и Румелии. Две северные державы вступали в соглашение из страха перед третьим участником в дележе, и Россия готова была снова начать войну против Наполеона не в отместку за Аустерлиц, а из желания остановить проникновение Франции на Восток. Непризнание царем договора, подписанного д'Убри, занятие русскими Бокка-ди-Каттаро (устьев Кат-таро), входившей в состав тех территориальных уступок, которые были сделаны австрийцами в пользу французов, — все это служило постоянным поводом для возможности военного столкновения между Францией и Россией. В то самое время, когда, казалось, можно было думать, что император Александр всецело поглощен конфликтом между Францией и Пруссией, он, в сущности, занят был берегами Дуная.

Ни кровавые сражения при Пултуске и Эйлау, ни угроза французского нашествия на русскую территорию не прекратили притязаний России на Дунай, не остановили развития глухого конфликта между русскими и австрийскими интересами. В марте 1807 года Австрия стала вооружаться не для того, чтобы итти на помощь России и Пруссии, а для того, чтобы быть в состоянии деятельно отстаивать свои интересы в румынских областях. Эрцгерцог Карл заявил, что, если бы русским удалось утвердиться на Дунае они были бы «для Австрии более опасным врагом, чем даже Франция».

Дружественные отношения Турции с Францией; миссия генерала Себастиани (1806). 9 августа 1806 года в Константинополь прибыл в качестве посланника генерал Себастиани, уже известный Востоку по своей миссии 1802 года. Ему дана была инструкция пустить в ход все средства для вовлечения Турции в войну с Россией. У Порты было уж§ очень много поводов для неудовольствия против России: она считала делом рук России все восстания, поднятые христианскими народами полуострова: сербами, черногорцами, майнотами и т. д. Себастиани, отправившийся к месту своего назначения через румынские области, мог убедиться здесь в том, что князья Ипсиланти и Мозуси, господари Валахии и Молдавии, были ставленниками России. Он потребовал и добился от Порты их смещения (24 августа). Их сменили Сутцо и Каллимахи. Сверх того, Себастиани добился закрытия Босфора для всех русских судов, везущих войско и амуницию. Иначе, заявил он, Франция считала бы себя вправе проходить через турецкие области в случае, если бы она решила напасть на русских у Днестра. Дивану Себастиани охотно рассказывал о стоявшей в Далмации французской армии, одинаково готовой помогать Турции или карать ее в случае ее сопротивления дружеским советам Наполеона. Смещение господарей, закрытие русским судам прохода через проливы — все это нарушало договоры, заключенные Портою с Россией. Представитель Александра I Италийский был энергично поддержан в своих резких протестах английским посланником Эрбётнотом. Последний, устрашая диван заявлениями о скором прибытии британского флота в Дарданелы, добился восстановления смещенных господарей и открытия прохода для русских военных судов. Победы Наполеона над коалицией[64] не придали султану Селиму храбрости.

Вторжение России в румынские области (1806). В октябре 1806 года, не объявляя войны, не дожидаясь результатов новых переговоров, начатых Италийским, генерал Михельсон, командующий русской армией на Днестре, по приказу из Петербурга внезапно перешел реку, захватил ряд крепостей, осадил и занял Яссы и Бухарест (27 декабря) и в несколько дней сделался господином обоих румынских княжеств, за исключением крепостей на Дунае.

В Константинополе это произвело большое впечатление и вызвало сильное раздражение против русских. Может быть, наиболее озадачен таким внезапным нарушением мира был Италийский. Ему очень трудно было объяснить Порте поведение своего правительства, и только вмешательство Себастиани и Эрбётнота предоставило ему возможность избежать заключения в Семибашенный замок и отправиться морем в Италию. Инструкции, полученные Эрбётнотом, который также был чрезвычайно недоволен вторжением русских в Румынию, предписывали ему требовать у Порты восстановления мира с Россией путем уступки последней румынских областей, союза Турции с Россией и Англией, разрыва с Францией и изгнания Себастиани, передачи англичанам турецкого флота, фортов и батарей на Дарданелах. Передав Порте требования своего двора, Эрбётнот, нимало не рассчитывавший на успех этого шага и боявшийся к тому же быть задержанным, тайно подготовился к отъезду, и 29 января 1807 года ему удалось ускользнуть через Дарданелы. Прибыв на Тенедос, он дал знать Порте, что готов продолжать переговоры. Турецкие министры, чрезвычайно обеспокоенные его отъездом, благосклонно приняли его предложения. Тем не менее он настаивал на скорейшем прибытии британской эскадры.

Английский флот в Дарданелах (1807). Жюшеро де Сен-Дени, французский эмигрант, находившийся сначала на британской службе, затем перешедший в 1805 году на службу к турецкому правительству, в то время был назначен главным инспектором военно-инженерной части Порты[65]. Селим III требовал у него отчета о состоянии дарданельских укреплений. Ни тревожные заключения этого отчета, ни настояния капитана Ласкура, адъютанта Себастиани, которого последний послал в Дарданелы, ни уговоры французского консула Мешэна не могли поколебать инертности великого везира и капудан-паши (главного адмирала).

В феврале под командой адмирала Дёкуорта появилась английская эскадра, состоявшая из 8 линейных кораблей[66], 2 фрегатов, 2 корветов, 2 галиотов. 19 февраля адмирал приступил к штурму Дарданел. Французские офицеры взяли па себя руководство турецкими канонирами. Когда английский флот во главе с Рояль Джордж под флагом адмирала Дёкуорта показался на высоте дворцов Килид-иль-Вехара и Султание-Калеси, началась сильная канонада. Англичане заставили турецкие батареи умолкнуть и дошли до Нагары. Здесь они были встречены залпом шести оттоманских судов, из которых пять были тотчас же уничтожены. Дарданелы были пройдены.

В серале сразу распространилась паника: раздавались вопли женщин и евнухов. Диван решил покориться, выдать флот, предложить Себастиани уехать. Французский посланник дал знать султану, что, находясь под охраной Порты, он покинет Константинополь не иначе, как по формальному приказу его величества. Селим III не решился отдать такого приказа. К тому же весь город отвечал на трусость сераля взрывом отчаянной храбрости. Старики и дети принялись таскать землю и прутья; жители сами разрушали свои жилища, чтобы замаскировать батареи; наконец, греки, армяне, евреи, под предводительством своего духовенства, приняли участие в защите города. Себастиани просил аудиенции у султана, старался воодушевить его, говоря ему о доблести его предков, о славном его союзнике, доказывал, что Наполеон уже на пути в Петербург (только что (18 февраля) прибыл французский бюллетень о сражении при Эйлау), предложил ему, наконец, для военных услуг самого себя и всех французов, которые находились в Константинополе и среди которых было много офицеров.

В ночь с 19 на 20 февраля английские суда, почти достигшие Сан-Стефанского мыса, в расстоянии двух миль от города остановлены были противным ветром. Впрочем, Эрбётнот и Дёкуорт, удовлетворенные внушенным ими ужасом, решили, что разумнее будет возобновить переговоры. Себастиани, стремясь выиграть время, советовал туркам сделать вид, что они идут навстречу предложениям англичан. Англичане попались на эту удочку. В первый день переговоров турки выставили на батареи 300 пушек; через несколько дней их было уже 1200. Султан вместе с Себастиани пешком обходил батареи, ободряя работающих, щедро раздавая золото. В то самое время, когда Константинополь и берега Босфора унизывались пушками, англичане узнали, что подобная же работа производится на линии их отступления — на батареях Дарданел. Дёкуорт понял, что он погибнет, если еще будет медлить. 2 марта, через 13 дней после того как он провел свою эскадру через пролив, он воспользовался благоприятным ветром, чтобы пройти обратно через Дарданелы. Не отвечая на огонь неприятеля, он потерял 2 корвета, 197 человек убитыми и 412 ранеными. Ни один англичанин не ушел бы из этого опасного места, если бы турецкие пушки были лучшей конструкции. Защита Константинополя знаменует собой апогей французского влияния на Востоке[67]. Влияние Себастиани на диван казалось безграничным. Наполеон возобновил свои предложения Селиму III: он предлагал ему послать через Боснию, Македонию и Болгарию 25 000 человек из армии Мармона, чтобы сражаться против русских на Днестре. Диван решительно отказался, тем более, что Цезарь Бертье, губернатор Ионических островов, внушал ему опасения, так как требовал от Али-паши возвращения Парги, Превезы, Бутринто. Зато диван энергично возобновил войну с русскими.

Покушение англичан на Египет (1807). Одураченная на Босфоре, Англия стремилась загладить это унижение. Надо было предпринять что-нибудь, и она на этот раз обратилась против Египта. Она рассчитывала на мамелюков, которые плохо мирились с господством албанца Мехмеда-Али, победившего всех своих соперников и незадолго до того признанного со стороны Порты наместником Египта. Британский флот высадил семь или восемь тысяч человек под командой Фрезера. Большая часть заняла Александрию (17 марта 1807 г.), другая часть по своей неосторожности застряла в узких улицах Розетты и была уничтожена горстью албанцев (21 марта). Мехмед-Али отправил 1000 отрубленных голов англичан на украшение площади Румлиэ в Каире. Оставшись без подкреплений, Фрезер вынужден был сдаться в Александрии и выговорил себе и своему отряду возможность снова сесть на суда (14 сентября). Мехмед-Али без выкупа отпустил всех пленных. Во время этих событий он находил существенную поддержку в советах французского консула Дроветти.

Порта проявила по поводу высадки англичан в Египте гораздо большее раздражение, чем ее наместник. Она объявила англичанам войну, наложила арест на их имущества и товары, подписала союзный договор с Наполеоном. После вторичной своей неудачи англичане сообразили, что не стоит доводить турок до крайности. Они очистили воды восточной части Средиземного моря и Архипелага, дожидаясь удобного случая вернуть себе проигранное.

Военные реформы Селима III. Еще до своего вступления на престол Селим III убежден был в необходимости произвести реформу турецкой армии и флота. После попыток времен паши Бонневаля (1732–1734) и барона Тотта (1770) царствование Селима было временем третьей попытки реформ, предпринятых в Турции под влиянием Запада.

С 1792 по 1803 год Селиму оказывал содействие его зять, старший адмирал (капудан-паша) Кучук-Хусейн. Он мог рассчитывать также на поддержку великого муфтия Вели-Задэ[68], уничтожившего оппозицию улемов. Капудан-паша прекратил пиратство, которым со времени экспедиции Орловых в 1770 году греческие и левантийские морские разбойники занимались под русским флагом в водах и по островам Архипелага. Он привел в порядок крепости. Вызвал инженеров из Франции и Швеции. С помощью французских инженеров Руа, Брёна, Бенуа построил суда по французским моделям. Он восстановил школы, основанные Тоттом, и поставил во главе их французских офицеров; приказал напечатать в турецком переводе книги Вобана и другие военные труды, учредил при артиллерийской школе библиотеку в 400 томов. На литейном заводе Топ-Хане он велел отлить пушки, 12-, 8- и 4-фунтового калибра по системе Грибоваля, и гаубицы по русской системе Шувалова. Он увеличил с 600 до 3000 человек отряд бомбардиров, впервые образованный еще во времена Тотта, вышколил левенд (морских солдат), галионЭэюу (матросов), йелъкенджи (марсовых). Он нашел могущественную поддержку в лице Обера-Дюбайе, который, как мы видели, снабжал его офицерами, канонирами, артиллерийскими рабочими, даже вполне снаряженными полевыми орудиями. Французские артиллеристы имели большое влияние на топчу, качество и личный состав которых значительно улучшились. Кавалерийские офицеры обучили на европейский лад эскадрон турок.

Но французские пехотные офицеры ничего не могли поделать с янычарами; им удалось вышколить только небольшой батальон, составленный в большей своей части из иностранцев, под командой ренегата Ингилиз-Мустафы (принявшего магометанство англичанина Кемпбелла). Да и этот батальон едва не распался после смерти Обера-Дюбайе и французских офицеров. Его остатки были вновь пополнены и сформированы Кучук-Хусейном, который поддерживал наличный состав батальона на уровне 500–600 человек. Таким образом, налицо была как бы бригада регулярного войска — артиллерия, конница, пехота. Созданная французскими офицерами, она впервые вступила в бой против французов же, при Сен-Жан д'Акре. Оттоманское общественное мнение не могло не сопоставить стойкую храбрость этих отрядов с бегством врассыпную остальных турецких войск в сирийских боях и в битве при Абукире. Их возвращение в Константинополь было подлинным триумфом.

Низами-джедид; первое возмущение против реформ. Селим и его сотрудники воспользовались этим поворотом общественного мнения и выработали фирман, которым учреждался, под названием пизами-джедид, целый корпус регулярной армии с разделениями и чинами на европейский образец, с точно определенным бюджетом. Низами-джедид заключал в себе всего два эскадрона кавалерии, зато двенадцать полков пехоты, из которых два стояло по соседству с Константинополем, два — в пашалыке Кутахии, восемь — в пашалыке Ка-рамании, начальник которого Абдуррахман Кади-паша всецело предан был султану и делу реформ. Обмундировка пехотинцев была почти европейская. Вооружены они были французским ружьем со штыком и кривой саблей; к каждому полку причислена была артиллерийская рота, оркестр музыки и имам. Два ренегата — один грек, другой пруссак — сделались командирами регулярных войск, собранных под Константинополем[69].

В 1803–1804 годах европейская Турция была опустошена так называемыми кырджалы, славянскими и албанскими разбойниками, которые действовали небольшими отрядами, захватывали значительные города, угрожали Адрианополю и даже Константинополю и при всякой встрече разбивали янычар и другие нерегулярные турецкие части. С ними удалось справиться, только отправив против них несколько отрядов низами-джедид.

К несчастью, доблестный капудан-паша Кучук-Хусейн умер в 1803 году. В лице его Селим лишился не только поддерживающей, но и сдерживающей силы. Гордясь успехами своих солдат, он издал мартовский хатти-шериф 1805 года, которым приказывалось набирать по всей европейской Турции из янычар и молодых людей от 20- до 26-летнего возраста самых сильных для включения их в состав низами-джедид. Вслед за этим султан и его советники поняли крайнюю необдуманность этой меры. В Константинополе не решились обнародовать этот указ; в Адрианополе глашатай, которому поручено было его объявить, был избит до полусмерти; в Родосто убили кади, которому вверено было выполнение указа. Нигде в европейских областях Турции он не был выполнен. Зато Кади-паша караманский значительно увеличил свои вооруженные силы. В 1806 году, когда война с Россией казалась неизбежной, диван обратился к Кади-паше, который с 15 000—16 000 регулярных войск и 1500 феодальной кавалерии переправился через Босфор и вступил в Константинополь. Султан совершил ошибку, задержав их более чем на месяц из. — за удовольствия видеть военные упражнения этих войск. Он отправил их на Дунай, где им пришлось бы соединиться с Байрактаром лишь в июле 1806 года, в страшную жару. Промедление было использовано всеми врагами реформы: янычары и кырджалы помирились. В Адрианополе они, в числе 10 000человек, хотели преградить дорогу войскам Кади-паши. Последний так неумело повел атаку на город, что его прекрасные войска потерпели тяжкий урон от огня разбойников и янычар, засевших в домах. Ему пришлось отступать на Силиври (Селимврия), где он расположился лагерем под охраной пушек флота. Таким образом, регулярные полки оказались посрамленными перед разбойниками и перед такими посредственными войсками, как янычары. Эта кампания нанесла смертельный удар престижу низами-джедид. Она расстроила планы султана и вселила в него страх. Великий муфтий должен был уйти в изгнание. Пост великого везира занял теперь ага янычар. Когда таким путем сам султан выразил неодобрение делу реформ, возмущение улеглось. Но так как янычары продолжали относиться с недоверием к султану и так как последний только приостановил, а не взял назад свой хатти-шериф, то все сознавали, что это только перемирие. Во время этого перемирия в феврале 1807 года произошло яркое пробуждение патриотических чувств среди турок.

Ямак-табиели; новое восстание. По мере того как падение дисциплины сказывалось в старых оттоманских войсках, новые вскоре заражались тем же недугом. В 1807 году это обнаружилось у так называемых ямак-табиели, или «батарейных помощников» на Босфоре. Их набирали среди лазов и албанцев, и число их доходило до 2000 человек. Вскоре из-за них возник раздор между правительством, которому хотелось включить их в состав низами-джедид, и войском янычар, которое стремилось приписать их к ордену Бекташа. Сами они склонялись скорее в пользу второго решения. В это время большинство министров находилось при дунайской армии, а в Константинополе оставались их заместители. Таким образом, за отсутствием великого везира и аги янычар высшей военной властью в Стамбуле был Муста — помощник (каймакам) великого везира. А он изменил султану. По соглашению с новым великим муфтием он подбил ямаков на восстание, уверив их в том, что их хотят зачислить в низами-джедид. Они избрали своим вождем некоего Кабакчи-оглу, переправились через Босфор, проникли в город и увлекли за собой 700–800 янычар, 200 галионджу и часть топчу. Бунтовщики сосредоточились в Этмейдане и перенесли к себе все полковые котлы из янычарских казарм. Кабакчи приветствовал янычар во имя веры, древних законов, Бекташа, обещал им уничтожение низами-джедид и представил им длинный список ненавистных чиновников, которые и подверглись немедленному преследованию со стороны янычар и народной толпы. Семнадцать голов принесено было в Этмейдан.

Свержение Селима III; вступление на престол Мустафы IV (1807). Среди опальных находился бостанджи-баши (начальник садовников), которому вверена была охрана сераля. Когда мятежники стали угрожать дворцу, этот преданный слуга посоветовал султану обезглавить его и бросить его голову мятежникам. Султан по малодушию согласился на это и в то же время заявил, что берет назад хатти-шериф 1805 года и окончательно отменяет низами-джедид. Эти уступки запоздали. — После трех дней избиений мятежники задали вероломному великому муфтию следующий вопрос: «Заслуживает ли оставаться на престоле падишах, который своим поведением и своими распоряжениями подрывает религиозные начала, освященные Кораном?» И великий муфтий ответил на это отрицательно в своей фетве. Солдаты провозгласили султаном Мустафу, сына султана Абдул-Гамида (29 мая 1807 г.). Оставалось сообщить Селиму III об его участи. Великий муфтий взял на себя это поручение, и Селим, видя трусость своих приближенных, сам отправился в Кавэ, где томился его двоюродный брат Мустафа. Он сказал ему: «Брат, я хотел сделать своих подданных счастливыми, но народ раздражен против меня… Я оставляю престол без сожаления и совершенно искренно приветствую твое восшествие на престол». Селим III встретился в Кавэ со своим двоюродным. братом Махмудом; он посвятил себя его воспитанию, и тот впоследствии отомстил за него. Селим пал жертвой коалиции солдатчины, простонародья и духовенства.

Новый султан давно уже был известен своей ненавистью к реформам. Он приписывал поражения османов тем европейским новшествам, которые уже были ими приняты. Вообще он был человеком посредственного ума и занят был только своими удовольствиями.

Убийство Селима III; вступление на престол Махмуда II. Прошло четырнадцать месяцев со времени свержения Селима III. Рущукский паша Мустафа Байрактар (т. е. знаменосец) был глубоко предан Селиму III и делу реформ. Он убедил великого везира, который также находился при дунайской армии, что разделяет его образ мыслей; между тем великий везир, в сущности, добивался только наказания яма-ков, Кабакчи, великого муфтия, тогда как Байрактар имел в виду смену властителя. Оба вожака пошли на Константинополь: сначала великий везир с саиджаки-шерифом (знаменем пророка), за ним Байрактар. Последний велел схватить и убить Кабакчи в его босфорской вилле (июль 1808 г.). При приближении этих двух полководцев, двинувшихся к столице без его приказа, Мустафа IV обнаружил волнение. Но как употребить против них силу? Справятся ли янычары и ямаки с 30 000 ветеранов дунайской армии? Министры советовали султану выиграть время.

Байрактар же воспользовался отсрочкой для происков в городе и в серале. Все было подготовлено к перевороту. 28 июля Мустафа IV совершал увеселительную прогулку на лодке; Байрактар созвал вождей заговора и попросил к себе великого везира. Так как везир отказывался от участия в свержении Мустафы и во вторичном возведении на престол Селима III, то Байрактар приказал его арестовать. Затем он объявил, что ввиду заключения славного мира с русскими санджаки-шериф будет торжественно водворен в серале. На глазах изумленных янычар пройдены были первые ворота, но у вторых ворот завязался спор между Байрактаром и новым бостанджи-баши, который не хотел отпирать без приказания султана Мустафы: «Какой там султан Мустафа! — закричал паша. — Наш властелин и повелитель — султан Селим». Пригрозив разнести ворота пушечными ядрами, он чуть было не добился открытия ворот, но в это время вернулся в сераль Мустафа, предупрежденный своими лазутчиками. Он велел задушить Селима III и сказал своим рабам: «Отоприте ворота и отдайте султана Селима Мустафе Байрактару, раз он этого просит». Над трупом своего господина Байрактар разразился было горючими слезами. Капудан-паша Сеид-Али сказал ему: «Пристало ли паше плакать, словно женщине? Султан Селим требует от нас мести, а не слез». Придя в себя, Байрактар приказал схватить султана Мустафу и провозгласить султаном Махмуда, который немедленно был возведен на престол (28 июля 1808 г.). Месть Байрактара настигла всех, способствовавших смерти Селима: тридцать три головы отрублены были в серале; жены султана, приветствовавшие его убийство, были зашиты в мешки и брошены в Босфор.

Управление Байрактара; его трагический конец (1809). Сделавшись великим везиром нового султана, всесильный в серале и во всем государстве Байрактар разделался со всеми своими врагами и соперниками; даже капудан-паша был изгнан. После этого он вернулся к делу преобразования армии. Он созвал большое собрание министров, пашей, высших чиновников и именитых людей, говорил им о своем уважении к Бекташу и к войску янычар; но это войско, продолжал он, забыло свои традиции — и великий везир привел точный и устрашающий перечень подтачивающих его злоупотреблений. Необходимо, во-первых, следовательно, уничтожить продажность звания янычара; во-вторых, платить жалование только тем, кто действительно живет в казармах; в-третьих, восстановить былую дисциплину. Таким образом, Байрактар, под видом возвращения к прошлому, предлагал провести реформу. Его речь встречена была одобрением всего собрания. Его старый союзник Кади-паша обещал остаться в Константинополе с 4000 своих регулярных солдат. Однако налоги и сокращение пожалований землей, вызванные расходами на новую армию, вскоре раздражили народ и всех, пользовавшихся этими пожалованиями. Пробудились и фанатизм улемов и озлобление янычар. Властный характер Байрактара вывел из терпения даже нового его повелителя. Его враги искали диверсии против реформ, вроде той, какая уже удалась в 1806 году; в Румелии опять усилилось разбойничество. Для его подавления Байрактар выделил из своего верного войска 6000 человек, оставив при себе всего 6000. Наступил рамазан с обычным религиозным исступлением. 14 ноября 1809 года великий везир отправился из дому с официальным визитом; его свита, состоявшая из солдат и чаушей, вынуждена была бить палками по головам, чтобы проложить себе дорогу. Вид раненых, заполнивших все кофейни, довел раздражение простонародья и янычар до крайнего предела. Восстание вспыхнуло почти само собой.

Прежде чем броситься на дворец Байрактара, толпа подожгла соседние здания с целью вызвать наружу его лейб-гвардию, и вскоре все вокруг дворца было объято пламенем. Вместо того чтобы прорваться через это огненное и железное кольцо, Байрактар скрылся в каменную башню своего дворца, захватив с собой свои драгоценности, свою казну, любимую рабыню и негра-евнуха. 1б-го новый капудан-паша Рамис собрал все верные войска: сейменов, т. е. новых регулярных солдат, флотский экипаж, низами-джедид Кади-паши, солдат дунайской армии. Не зная ничего о судьбе великого везира, он заняд на всякий случай сераль, чтобы защитить султана. 16 ноября янычары были отброшены к св. Софии и Гипподрому, а пожар распространялся все дальше в кварталах, по которым проходили войска, и в этом огненном море продолжался ожесточенный бой. Cyлтaн в страхе отдал приказ вернуть защитников в сераль. Мятежники тотчас снова появились под стенами дворца. Махмуд почувствовал себя в опасности. Ему оставалось только одно средство, чтобы сделать свою жизнь священной в глазах самых дерзких мятежников, — принести в жертву единственного оставшегося в живых принца османской крови. И действительно, когда в городе узнали, что Мустафа IV задушен, восстание стихло.

На другой день (17 ноября) народ, рывшийся в обломках дворца Мустафы Байрактара, натолкнулся у подножия высокой каменной. башни на железную дверь. Ее взломали и, проникнув в сводчатую комнату, нашли там посреди мешков, наполненных золотом, и шкатулок с драгоценными камнями труп великого везира вместе с трупами любимой рабыни и черного евнуха. Извещенный об этой находке ага янычар-прискакал ко дворцу и распорядился выставить в Этмейдане посаженный на кол труп своего врага. Это вызвало страшную панику среди сторонников Мустафы. Сеймены и низами-джедид Кади-паши спасли себе жизнь, заключив соглашение с янычарами. Последние удовлетворились сожжением казарм регулярных войск. Они потребовали у султана головы Рамиса, Кади и других друзей Байрактара. Но Махмуд II не пошел на то, чтобы спасти себя ценой такой низости: он помог всем им бежать морем. Так закончилась пятая с 1733 года попытка ввести в старую оттоманскую организацию начала европейского военного искусства. Прошло еще семнадцать лет, прежде чем тот же султан Махмуд II сделал новую и решительную попытку.

Турция, покинутая Францией (1807). Свержение султана Селима дало повод Наполеону — в тот самый момент, когда он собирался заключить союз с Россией — резко порвать с Турцией так же, как он сделал это и по отношению к Персии, Узнав об убийстве Селима, он воскликнул: «С этими варварами нельзя иметь дела. Провидение избавляет меня от них. Устроим наши дела за их счет». В 22 и 24 статьях Тильзитского мирного договора было оговорено, что враждебные отношения между Турцией и Россией должны прекратиться после перемирия, которое будет заключено между русскими и турками в присутствии французского посредника; вслед за этим в 35-дневный срок Валахия и Молдавия эвакуируются русскими, причем турки, не могут занять эти области до окончательного заключения мира; наконец, переговоры об окончательном мире между Портой и Россией будут происходить при посредничестве Франции.

Тильзитский мир явийся для Турции полной неожиданностью. Враждебные отношения между Францией и Россией до сих пор были чрезвычайно на руку туркам, ибо русская дунайская армия не решилась перейти в наступление в то время, когда самые границы России находились под угрозой. Это позволяло турецким генералам воображать, что они в самом деле защищают дунайскую линию. Союз Франции с Россией в корне изменял положение дела. А ведь турки еще не знали секретных условий Тильзитского соглашения, например, следующего пункта: «Если в силу происшедших в Константинополе перемен Оттоманская Порта не примет посредничества Франции или если по принятии этого посредничества случится, что в трехмесячный срок после начала переговоров они не приведут к удовлетворительному результату…, то обе высокие договаривающиеся стороны войдут в соглашение относительно избавления от турецкого ига и притеснения всех европейских провинций Оттоманской империи, исключая города Константинополя и области Румелии».

Однако Наполеон, повидимому, отнесся серьезно к своей роли посредника. Прямо из Тильзита он отправил 9 июля на театр военных действий генерала Гильемино, причем последнему дан был приказ «помогать русским во- всем не официально, но решительно». Его стараниями заключено было 24 августа перемирие в Слободзее, которое упрочивало за русскими обладание румынскими областями и делало Дунай демаркационной линией между воюющими сторонами. Однако за промежуток времени от Тильзита до Эрфуртского свидания император французов детально обсуждал с царем план раздела Оттоманской империи. Австрия твердо рассчитывала, что и ее не забудут при этом дележе, и Наполеон не отнимал у нее этой надежды. Как бы то ни было, боязнь увидеть свои интересы принесенными в жертву России или Франции, а также французские захваты на западе заставили Австрию усилить свои вооружения, что и сделало неизбежной войну 1809 года. Под шумок Австрия подзадоривала Турцию оспаривать у России обладание румынскими провинциями; даже после ваграмского разгрома Австрия не переставала вести двойную игру между Россией и Портой.

Возобновление русско-турецкой войны; союз Турции с Англией (1809). Перемирие в Слободзее не привело к миру между Россией и Портой: притязания обеих сторон были непримиримы. Помимо подтверждения предыдущих договоров, царь требовал, во-первых, уступки румынских областей; во-вторых, независимости Сербии под двойным протекторатом России и Порты; в-третьих, признания протектората России над Грузией, Имеретией и Миягрелией[70]. Капитан Красно-кутский, посланный русским главнокомандующим князем Прозоровским, принят был Мустафой Байрактаром за два дня до мятежа, стоившего ему жизни, а потом — его преемником Юсуфом; но 1808 год так и прошел без заключения мира. В феврале 1809 года в Яссах собрался конгресс; турецкие уполномоченные воспрянули духом вследствие договора, только что заключенного (5 января) с Великобританией, представленной сэром Робертом Эдером, при тайном содействии австрийского поверенного в делах Штюмера, и отказались от каких бы то ни было территориальных уступок. Война стала неизбежной. Адъютант Паскевич привез в Кон-стантиноцоль русский ультиматум; если бы не старания нового французского посла Латур-Мобура, он даже не получил бы аудиенции. Порта не приняла ультиматума (13 апреля). На время войны в Испании и борьбы с Австрией Наполеон должен был оставить царю свободу действий на Дунае. Пока держалась дружба Наполеона с Александром, туркам приходилось выносить давление русских сил, находя поддержку только в союзе с Англией, но и этот союз все время ослаблялся возможностью примирения Великобритании с Россией.

Кампания 1809 года; русские задержаны у дунайских крепостей. В апреле 1809 года силы обеих воюющих армий были численно почти равны: около 80 000 человек с той и другой стороны. Но русские были закалены в боях, довольно хорошо снаряжены и состояли, при главнокомандующем Прозоровском, под начальством таких вождей, как Кутузов, Милорадович, Марков, Воинов, Исаев, Платов, Засс и французский эмигрант Ланжерон. Турецкая же армия, за исключением небольших регулярных частей, представляла собой какой-то сброд, а начальствовавший над нею великий везир Юсуф, известный главным образом по тем поражениям, какие нанес ему Бонапарт во время египетской кампании, был уже 80-летним стариком.

Царь дал указание своим генералам скорее перейти Дунай и закрепить за собой приобретение румынских областей, б апреля, не дожидаясь ответа на ультиматум, русская армия тронулась тремя колоннами: она заняла Фокшаны, захватила крепостцу Слободзею, но потерпела неудачу при штурме Журжева б апреля. 21 апреля она приступила к осаде крепости Браилов. Штурм русских в ночь с 1 на 2 мая был отбит, причем русские потеряли 5000 человек. Главнокомандующий заплакал, Кутузов сказал ему: «Я проиграл Аустерлицкую битву, от которой зависела судьба Европы, и то не плакал».

Уже после двойной неудачи, под Журжевом и Браиловом, Александр приказал своим генералам не тратить сил на штурмы, а идти прямо на Константинополь. Но русские генералы не отваживались оставлять у себя в тылу такие крепости, как Журжево, Браилов, Измаил, Силистрия. Кроме того, они боялись, как бы турецкий флот, соединившись с флотом адмирала Коллингвуда, не напал на Одессу и Крым или как бы австрийцы, в случае победы над Наполеоном (в то время еще не знали о взятии Вены), не бросились через польские области в тыл русской армии. Царь постарался рассеять эти пустые страхи, он снова настаивал на решительном наступлении. Разлив Дуная заставил отложить наведение мостов до конца июля. Великий везир отошел к Шумле, выжидая, когда русские решатся перейти па правый берег. 14 июля Исаев на лодках переправился с 3500 человек через Дунай на Бысоте Крайовы, потерпел неудачу при попытке помочь сербам в захвате Кладова и поспешно отошел назад за реку. Эта неудача окончательно обескуражила князя Прозоровского. Он скончался 21 августа; его преемником был доблестный Багратион, который начал со взятия крепостей Макчина, Кюстендже, Измаила. Великий везир попытался использовать ослабление русского оккупационного корпуса в Валахии, обнаружив при этом решительность, которой трудно было ждать от его возраста. Он лично с 20 ООО человек перешел Дунай при Журжеве; но в двух милях от этой крепости, у Фрасина, его авангард подвергся нападепию отряда в 6500 человек под начальством Ланжерона, и он счел благоразумным уйти обратно за реку. Начав осаду Силистрии (24 сентября), Багратион потерпел неудачу (26 сентября), зато позже (3 декабря) овладел Браиловом. Позднее он опять ушел за Дунай, так как у него было около 20 ООО больных. В общем, несколько успехов вперемежку с неудачами, захват крепостей правого берега — вот единственные результаты кампании 1809 года. Принимая во внимание, что борьба велась против турецкой армии, более чем посредственной, — эти результаты никак нельзя назвать блестящими.

Кампания 1810 года: Шумла, Рущук, Батин. В русском штабе, столь блестящем в начале кампании, начались раздоры. Прозоровский в свое время требовал отозвания Кутузова; Багратион добился отозвания Милорадовича. Сам Багратион был отозван на основании полученных в Петербурге донесений о беспорядке, царившем в его армии. Главнокомандующим назначен был граф Каменский, герой финляндской войны (февраль 1810 г.). В его распоряжении было 85 ООО солдат. В то же время военный министр Аракчеев сменен был на этом посту Барклаем де Толли. Начинали побаиваться разрыва с Наполеоном; но отсюда делали лишь вывод, что надо торопиться с окончанием турецкой войны.

С 22 по 26 мая Каменский произвел переправу через реку неподалеку от Гирсова и направился к Шумле. По пути он уничтожил довольно значительное турецкое войско, — войско Пехливан-паши, которое 3 июня расположилось в Базарджике. Силистрия, атакованная русской армией и флотом, сдалась 11 июня. Засс захватил 6 июня Туртукай. Наконец, Сабанеев и Сандерс взяли с бою укрепления Разграда и захватили там в плен 8000 турок. Дорога через всю Болгарию была совершенно открыта. Испуганный великий везир просил о приостановке военных действий; Каменский дал только четыре дня срока и сообщил требования царя. По истечении этого срока он пошел на Шумлу и 19 июня был уже на расстоянии семи или восьми миль от этой позиции. Он немедленно издал следующий приказ по армии: «Мы предложили мир Оттоманской Порте. Вероломные мусульмане осмелились отвергнуть наши предложения. Послезавтра наступит день нашей мести и возмездия за такую дерзость… Шумла должна быть взята и вероломная армия великого везира уничтожена». 23 и 24 июня русские повели против турецких позиций атаки, которые были отбиты с огромными для русской армии потерями. Тогда Каменский решил блокировать эти позиции, чтобы взять армию великого везира измором и идти прямо на Константинополь. В столице уже поднялось сильное волнение: в мечетях читались дерзкие предложения России; знамя пророка было развернуто, отдан приказ о созыве ополчения. Русская армия в быстром своем продвижении растянулась на целых двадцать миль; она страдала от жары, от недостатка съестных припасов, от болезней. 10 июля туркам удалось снабдить Шумлу припасами. Великий везир уведомил Каменского, что Порта отвергает его предложения. Варна отразила все нападения русских. Рущукский гарнизон участил свои вылазки. Засс, предпринявший штурм этой крепости, потерпел неудачу. На помощь ему явился Каменский.

3 сентября в 3 часа утра русская армия численностью в 20 000 человек, распределенных на пять штурмующих колонн, бросилась на крепость; в результате штурма из строя выбыло 8495 человек, т. е. около половины наличного состава. Тогда Кушанец-паша окопался на правом берегу Янтры, поблизости от Ватина, где ему удалось сосредоточить около 30 000 человек. Если бы великий везир с войсками из Шумлы успел соединиться с Кушанецом, русская армия оказалась бы в чрезвычайно опасном положении. Чтобы предупредить это соединение, Каменский во главе 20 000 человек двинулся на Батин и 7 сентября приступом взял эту позицию. Паша оказался в числе убитых. Последствия этой победы были еще ваэкнее самой победы. Систово, Рущук, Журжево, Тырново, Никополь сдались победителю. Дунай был в руках русской армии, но ей пришлось расположиться на зимние квартиры в румынских княжествах. В эту кампанию 1810 года русские потеряли убитыми и умершими от ран и болезней 27 000 человек, не считая 9000 солдат, ставших совершенно непригодными к военной службе. Уже второй год Турция со своими нерегулярными войсками и со стариком главнокомандующим, которого французы когда-то побеждали в Египте, ухитрялась успешно сопротивляться русской армии.

Кампания 1811 года. Весной 1811 года русская армия усилилась на 26 000 человек. Смелым маршем на Балканы Каменский собирался заставить Юсуфа выйти из его неприступной Шумлы, чтобы в открытом поле разбить его наголову. 12 февраля русский авангард под командой Сен-При взял приступом Ловчу; ото было принято как блестящее начало кампании в Болгарии. Вдруг Каменский получил из Петербурга приказание, совершенно его удивившее: ему велено было отправить пять дивизий на Днестр (это было уже началом отлива русских военных сил к будущему северному театру военных действий), а с остальными четырьмя держаться на Дунае, ограничиваясь в Болгарии одними демонстрациями. Потом Каменский захворал и был заменен Кутузовым. Последний застал русскую армию прочно утвердившейся на Дунае, а турецкую — не менее прочно окопавшейся в Шумле и на Балканах. Кутузов, который еще во времена Екатерины и Суворова был свидетелем битв при Ларге, Кагуле, Мак-чине, понял, что всякая надежда форсировать дорогу на Константинополь должна быть оставлена. У него было всего 46 ООО человек, 190 полевых орудий и 38 осадных. Примирившись с оборонительным образом действий, он все еще рассчитывал выманить великого везира из Шумлы и разбить его.

Турки, армия которых насчитывала до 75 ООО человек, обнаруживали склонность перейти к энергичному наступлению. Старика Юсуфа сменил бывший комендант Браилова Ахмед-бей. Одновременно с этим турецкий военный министр Гамид-эфенди отправился в Бухарест и пытался завязать переговоры. Кутузов вспомнил, что во времена Екатерины II, в 1792 году, он оказался ловким и удачливым дипломатом и что ему удалось, к досаде европейской дипломатии, заключить сепаратный мир с диваном. Он и на этот раз сумел вести в одно и то же время и переговоры и военные действия.

В июне Кутузов выбил великого везира из его укрепленных позиций при Разграде, а 4 июля подошел к его лагерю у Кади-Кёя в трех с половиной милях от Рущука. У него было 18 ООО человек при 114 орудиях против 60 ООО турок с 78 орудиями. Сражение было ожесточенное и кончилось поражением турок. Помощники Кутузова горели желанием использовать свой успех, но он заявил им: «Конечно, мы можем добраться до Шумлы, но что мы станем делать потом? Придется возвращаться назад, и, как и в минувшее году, турки объявят себя победителями». В результате обе армии к вечеру снова заняли свои утренние позиции. Три дня спустя Кутузов увел свои войска назад за Дунай; 12 июля он очистил даже Рущук, но предварительно поджег город и взорвал укрепления.

Окружение турецкой армии в Слободзее (1811). В конце августа великий везир во главе семидесятитысячного войска затеял дело, дерзкое до безумия: он решил перейти Дунай. В ночь с 8 на 9 сентября он начал переправу мили на полторы выше Рущука; его авангард засел в кустарниках и встретил русские войска, как только они показались, мушкетным и картечным огнем. Янычары, устроив засаду в камышах, захватили даже русское знамя, которое было ими отправлено султану в сераль. Великий везир сам перешел реку с главной частью своей армии, численностью в 36 000 человек, которых он юасположил в целом ряде маленьких укрепленных лагерей. На правом берегу оставалось вместе с лагерем и богатствами великого везира 30 000 турок, которые угрожали одновременно Рущуку и Силистрии. Кутузов прискакал, осмотрел расположение войск и, увидев Дунай, покрытый турецкими лодками, сказал только: «Ну, что ж, пускай они переправляются; чем больше их будет на нашем берегу, тем лучше». Он занял позицию против вражеских укреплений около Слободзеи.

Обе армии целый месяц наблюдали друг за другом. Было очевидно, что положение великого везира более опасно, чем положение русских. В свою очередь Кутузов 12 октября велел навести мост в четырех милях выше Слободзеи, и в ночь с 13 на 14 октября русские в числе 7500 человек перешли реку. Они прорвали слишком растянутую линию расположения турок на правом берегу и овладели лагерем, сокровищами и припасами великого везира. После этого Кутузов атаковал турок на левом берегу. Перепуганные, отрезанные от линии отступления, поражаемые картечью, турки были в отчаянном положении. Вечером того же дня великий везир послал уполномоченных для ведения переговоров; сам он воспользовался темнотой и на лодке переправился обратно за реку, с риском попасть в руки русских. Когда Кутузов утром узнал о его бегстве, он сказал: «Тем лучше: это бегство ускоряет заключение мира; ведь известно, что великий везир не имеет права вести переговоры, когда он окружен неприятелем». Тем временем турецкая армия, брошенная своим начальником, страдавшая от холода, голода и болезней, доведенная до необходимости питаться травой, выкапывать коренья, есть павших лошадей, окруженная со всех сторон трупами людей и животных, уничтожаемая непрерывным огнем русских, была на краю гибели[71].

Первые переговоры. Еще в июне месяце Александр, которого все более и более тревожила угроза нашествия французов, писал Кутузову, что мир с Портою ему необходим во что бы то ни стало, что он ввиду этого готов удовольствоваться Молдавией до Серета с уплатой турками крупной суммы денег. После успеха при Слободзее он потребовал Бессарабию и всю Молдавию; Валахия должна была получить новое устройство, Сербия — независимость; в Азии воюющие стороны должны были сохранить занятые ими к тому времени территории.

Таковы были притязания России, когда великий везир на другой день после своего бегства написал Кутузову, предлагая прислать в русский лагерь облеченное полномочиями лицо и прося о прекращении военных действий на пять дней, потому что «нельзя в одно и то же время сражаться и вести переговоры». Кутузов отказал в перемирии и потребовал уступки всей области к северу от Дуная. Великий везир в качестве границы предложил реку Серет. Так как это предложение отвечало ранее выраженным желаниям царя, Кутузов отвечал, что он примет турецких уполномоченных, что он согласен на перемирие и что он не допустит никаких сношений между турками, находящимися в Слободзее, и великим везиром, но пошлет им сухари. Перемирие не распространяется на Виддин. Каждая из воюющих сторон может отказаться от перемирия, предупредив за двадцать четыре часа. Переговоры начаты б>тли в Журжеве. Турки заявили, что султан пе согласен на границу по реке Серету, а только — по Пруту. Кутузов должен был сообщить об этом царю; в ожидании ответа он дал знать великому везиру, что будто бы решится сообщить своему государю турецкие предложения не иначе, как под условием, что армия, находящаяся в Слободзее, сдастся ему с тем, что она будет отпущена в момент заключения мира; если великий везир на это не пойдет, то Кутузов отдаст приказ уничтожить эту армию до последнего человека. Великий везир должен был согласиться на это унизительное условие (7 декабря); слободзейские турки в числе 12 000 человек, оставшихся из 36 000, изнуренные до того, что походили скорее на тени, чем на людей, сдали свои пушки и оружие.

Бухарестский мир (1812). Так как главная квартира Кутузова была перенесена в Бухарест, то и мирные переговоры продолжались там же. Ввиду того что турки противились требованиям царя (граница по Серету), Кутузов 12 января 1812 года заявил им о прекращении перемирия.

Однако, по мере того как война между Александром и Наполеоном казалась все более неизбежной, французский посол в Константинополе Латур-Мобур напрягал все усилия к тому, чтобы помешать туркам заключить мир. Он указывал им, что неизбежность войны между Францией и Россией привела уже прежде всего к уменьшению русской армии, выставленной против турок; что все оставшиеся русские войска будут скоро также отозваны на север; что старый союзник турок Наполеон на этот раз находится уже на пути к Петербургу и Москве.

Не потеряй турки голову, они поняли бы, что лишь от них самих зависит немедленно отплатить врагам за свои поражения и что даже если бы они пожелали мира, то могут добиться его без всяких жертв со своей стороны. Между тем Александр I заклинал Кутузова «во имя отечества» ускорить заключение мира с Турцией. Затем, потеряв терпение, не оценив такого ловкого и настойчивого дипломата, царь сменил его адмиралом Чичаговым, который вместе с тем был назначен главным начальником дунайской армии и черноморского флота. Нетерпение Александра I еще усиливалось вследствие недоверия, которое внушала ему естественная соперница России на Востоке — Австрия; она только что связала себя договором с Наполеоном (14 марта), и можно было предположить, что она выговорила себе важные преимущества на Востоке.

Когда Чичагов прибыл 17 мая в Бухарест, предварительные условия мира были уже подписаны Кутузовым. Окончательный мир заключен был 28-го. Россия приобретала Бессарабию с границей по Пруту — неважное вознаграждение за шестилетнюю кампанию! Она возвращала Порте всю территорию, захваченную у турок в Азии. (В число этих возвращенных земель не вошли те, на которые Турция заявляла только чисто словесные, формальные претензии, как то: Грузия, Мингрелия и т. п.) Бухарестский мир подвергся резкой критике Чичагова, надеявшегося, что переговоры придется вести ему самому, и обманутого в своих ожиданиях. В донесениях своих императору он выражал сожаление, что Кутузов не потребовал объявления независимости Валахии и Молдавии от турок. Он предлагал смелую диверсию против Константинополя одновременно с суши — через теснины Балкан — и с моря — при содействии судов крымского флота, на которые можно было бы посадить дивизию, стоявшую в Одессе под командой герцога Ришелье. Император Александр знал, что подобная попытка, даже если бы она и увенчалась успехом, только способствовала ёы отчуждению от него новых его союзников — англичан. Он слишком хорошо сознавал, как ему необходим Бухарестский мир, как ему необходимо в то же время содействие его дунайской армии против наполеоновского нашествия, и ни минуты не помышлял о пересмотре результата дипломатических шагов, предпринятых Кутузовым.

Ратификация мирного договора пришлась гораздо менее по душе султану, чем царю. Гнев его обрушился главным образом на Димитрия Мурузи, драгомана Порты, принимавшего участие в бухарестских переговорах и обвиненного французскими агентами и военной партией в том, что он перехватывал письма Наполеона к Махмуду II и продался за русское золото. Мурузи был арестован в Рущуке, привезен в Шумлу к великому везиру и тут же повешен. Голова его была послана в сераль вместе с головой его брата Панайоти.

Дальнейший распад Турецкой империи; мятежные паши. Можно считать чудом, что Турецкая империя выдержала шесть лет войны с Россией. Казалось, она вот-вот готова была распасться. Отголоском революционных движений в Константинополе явились восстания христианских народов, мятежи провинциальных пашей. Для священной войны против французов или против русских непокорные паши еще посылали пополнения в армию султана; но возникал вопрос, какие области еще в состоянии снабжать средствами казну. Берберы, тунисский бег и алжирский дей вели свою собственную политику. Вахабиты — ибадитская секта, грозившая возобновить эпопею Магомета, — распоряжались в Аравии и беспокоили священные города, которыми в конце концов и овладели (Меккой — в 1803 году, Мединой — в 1804 году). Пазван-оглу, виддинский паша, хозяйничал в Болгарии; янинский паша Али Тепеделенский — в Албании. С первым мы еще встретимся в истории славянских народов, со вторым — в истории албанских и греческих народностей. Багдадские паши сделались независимыми; они делили с непокорными курдами господство над Верхней Азией. Мы уже видели, что в Карамании Кади-паша оказывал повиновение только султанам — сторонникам военных реформ. Сирия была в руках Джезара-паши, Египет — в руках Мехмеда-Али.

Сирия; Джезар-паша. Ахмед, по прозвищу Джезар, т. е. Мясник, родился около 1735 года в боснийской деревушке. Пятнадцати лет от роду изгнанный из своей страны, он побывал носильщиком в константинопольской гавани, нищим, бродягой, юнгой на борту каботажного судна и впал в такую нужду, что продался в рабство одному еврею, который увез его в Египет и перепродал там купцу-мусульманину. Последний принудил его перейти в ислам и в свою очередь продал за 1200 франков одному из мамелюкских вождей, Али-бею, в доме которого он долго прозябал, выполняя обязанности шута и палача. Когда Али-бей был побежден в одной из междоусобных войн, происходивших среди мамелюков, его раб убежал к эмиру Юсуфу, владыке друзов. Ахмед уговорил Юсуфа захватить Бейрут, укрыть там свои сокровища и вверить их охрану самому надежному из слуг, каковым мог быть только сам Ахмед. Овладев Бейрутской крепостью, Ахмед, когда его повелитель вознамерился вслед за ним проникнуть в крепость, велел крикнуть ему с высоты крепостных стен: «Если ты попытаешься войти сюда, Джезар посадит тебя на кол».

Чтобы обеспечить свое господство в Бейруте, «Мясник» использовал фанатизм мусульман и дал им перерезать все христианское маронитское население. После этого он занялся постройкой укреплений и при сооружении мола замуровал в нем живьем двадцать христиан. «От этого моя работа станет прочнее», — заявил он левантинцу-купцу Форнетти. Свою армию Ахмед составил из магребских наемников, албанских проходимцев, турецких бродяг, ушедших с родины мамелюков, а в особенности из капси — профессиональных разбойников, постоянных кандидатов на виселицы всего Востока. Вскоре ему пришлось обороняться от бывшего своего повелителя, владыки друзов, от восьмидесятилетнего героя Дагерса, захватившего Сен-Жан д'Акр, от степных племен, от пиратов всех национальностей, которые, прикрываясь именем Екатерины И, под флагом Алексея Орлова разбойничали на востоке Средиземного моря (1773). Осажденный в Бейруте сирийскими и называвшими себя «русскими» проходимцами, «Мясник» начал переговоры с теми и другими, обманул всех и бежал в Дамаск.

Один турецкий адмирал, отвоевавший обратно Сен-Жан д'Акр, вздумал пригласить туда в управители Ахмеда-Мясника. Город весь был в развалинах: ни жителей, ни гарнизона, ни казны. Ахмед нашел средства вернуть туда разбежавшихся жителей, обложил французских купцов налогом, создал артиллерию, навербовал себе в солдаты разбойников, исправил крепостные стены; его покровитель, турецкий адмирал, добыл для него у Порты фирман, назначавший его на семь лет акрским и саидским пашой. Ахмед не преминул снова захватить Бейрут, поссорился с турецким адмиралом и закрыл перед ним все крепости. Затем Ахмед воюет со степными и горными племенами, разоряет замки мелких шейхов-разбойников, нагоняет ужас на всю Сирию, обезглавливая и сажая людей на кол, одновременно и запугивает и подкупает Порту, получает от нее за деньги Трипольский и Дамасский пашалыки (1785).

Вскоре Ахмеда назначают официальным руководителем великого каравана в Мекку, что придает ему значение духовного лица; он поражает и своих подданных и иностранцев своеобразной смесью благочестивого милосердия и бесцельной жестокости, прозорливого ума и кровожадного безумия, грозного величия и шутовского веселья. В этом турецком паше были черты славянина, хвастливого боснийца, болтуна, шут-пика, пьяницы; и к исламу и к христианству он был одинаково равнодушен, но обладал удивительным умением возбуждать в других религиозный фанатизм. Храбрый от природы, сведущий в политике и в военном искусстве Востока, склонный в военном деле к нововведениям в европейском духе, он приобретал во Франции артиллерийские орудия и снаряды; интересуясь архитектурой и инженерным делом, он старался украсить и укрепить свой город.

Трудно сказать, был ли Ахмед верным слугой султана или наглым мятежником. От времени до времени к нему из Стамбула являлся чауш, без сомнения привозивший с собой фирман о смещении; но «Мясник» никогда не давал ему времени предъявить грамоту < спешил покончить с ним и отправлял его голову в диван, как голову убийцы-заговорщика. Вместе с тем он осыпал золотом везиров, евнухов, женщин султанского гарема. В нетрезвом виде он говорил французу де Толесу: «Султан похож на продажных женщин: он отдается тому, кто больше заплатит. Если ему вздумается противиться мне, я сумею его образумить. Я подниму Египет, Сирию и Малую Азию. Я пойду на Стамбул во главе своих капси. Я стану таким же могущественным, как повелитель французов — великий Людовик!»

В 1790 году Ахмед начал сильнее притеснять маленькую французскую колонию и чуть было не вызвал этим войны с королем Людовиком XVI, два фрегата которого уже крейсировали перед Акром. Все его мятежи, все его преступления были заглажены в глазах правоверных и даже в глазах Порты, когда в 1799 году он остановил перед разваливающимися стенами Сен-Жан д'Акра победоносное шествие Бонапарта. К концу своей жизни он считался среди мусульман святым, пророком божьим, тогда как среди диких горных племеп приобрел славу колдуна. Когда в мае 1804 года Ахмед скончался в возрасте семидесяти лет, французские купцы всего Востока возликовали в надежде, что теперь пришел конец ненавистной монополии, которую тот осуществлял в сирийской торговле. Впечатление среди мусульман было совсем иное: они оплакивали кончину героя и святого; говорили, что на могиле Ахмеда совершаются чудеса. После смерти Ахмеда его государство распалось.

Египет; Мехмед-Али. Ахмед-Мясник был славянин; Мехмед-А ли был албанец. Родился он в Кавале, небольшом портовом городке вблизи Салоник. Там он торговал табаком. Когда Порта во время французского нашествия на Египет объявила в Кавале, как и в других маленьких городах, рекрутский набор, Мехмед-Али взят был в солдаты, отличился в битве при Абукире и стал быстро повышаться по службе.

После эвакуации Египта французами, а затем англичанами, страна сделалась добычей двух армий: армии мамелюков, которые попрежнему не повиновались Порте, и армии Порты, ядро которой составлял четырехтысячный корпус албанцев; в числе их был Мехмед-Али. Пашой, или наместником, в то время был Myхаммед-Хосрой. Он возобновил борьбу против мамелюков, главными беями которых были тогда Осман-Вардиси и Мухаммед-Эльфи. Войска паши были разбиты. Обвиняя Мехмеда-Али в измене, паша вызвал его к себе, чтобы покончить с ним. Мехмед предпочел войти в соглашение с Вардиси, отдал ему Каир, двинулся вместе с ним против Хосроя, запер последнего в Дамиетте и пленником привел его в столицу. Другой наместник, посланный Портой, Али-Джезаирли, был убит солдатами. После этого мамелюки разделились. Мехмед попеременно поддерживал обе партии одну против другой, оттеснил Эльфи в Верхний Египет и выгнал Вардиси из Каира. Опираясь на народ и на улемов, он стал подлинным властителем Нижнего Египта. Желая облечь свою фактическую власть в какую-нибудь законную форму, он предложил губернатору Александрии, Хуршид-паше, звание наместника, соглашаясь вместе с тем быть его каймакамом (заместителем). Порта приняла эту комбинацию (1804).

Хуршид обладал видимостью власти, т. е. теми ее сторонами, которые навлекали на ее носителя больше всего неприятностей; действительно, главным образом против него бунтовали албанцы, требуя выплаты жалования, которое постоянно задерживалось. Роль Мехмеда была гораздо привлекательнее и почетнее: он преследовал мамелюков, увеличивая этим путем свою популярность в глазах народа и духовенства, которых мамелюки долгое время притесняли. Хуршид полагал, что следует отделаться от албанцев, и дал им приказ вернуться в Европу. Мехмед притворно повиновался, но весть о его близком отбытии вызвала сильное волнение среди шейхов, т. е. именитых людей Каира. Как раз в это самое время турецкие солдаты Хуршида, оплачиваемые немногим лучше албанцев, подвергли город разграблению; шейхи соединились, сместили Хуршида и предложили наместничество Мехмеду. Сначала он делал вид, что отказывается, уступил лишь после многократных настояний, а затем так ловко повел дело перед Портой, что был утвержден в новом своем звании (9 июля 1805 г.). Тогда все, чье самолюбие было уязвлено назначением Мехмеда, обратились против него. Мухаммед-Эльфи, помирившись с Хуршидом, изъявил Порте свою покорность и предложил помощь для свержения Мехмеда. Эльфи был поддержан в Константинополе агентами Англии, которой он обещал отдать египетские гавани. Подкупленное им правительство отправило в Египет капудан-пашу для восстановления там мамелюков, а чтобы избавить страну от албанцев, предложило Мехмеду Салоникский пашалык. Снова Мехмед подтвердил свою готовность повиноваться, и снова шейхи и солдаты, к которым присоединились мамелюки из партии Бардиси, воспротивились его уходу. Французский консул Дроветти отстаивал его интересы перед турецким адмиралом и перед французским послом при Порте; он отозвал из войск Эльфи двадцать пять французов, служивших там. В конце концов Порта убедилась, что мамелюки слишком мало сплочены для того, чтобы можно было на пих в чем-либо рассчитывать. За принесенную Мехмедом мзду в 7,5 миллиона франков он был новым фирманом восстановлен в званий наместника.

Вскоре после этого, почти в одпо время, скончались оба мамелюкских вождя, Бардиси и Эльфи (1807). Англичане, попытавшиеся силой взять то, что им обещал Эльфи, потерпели кровавое поражение. Мехмед-Али стал бы мирным обладателем Египта, если бы Порта не приказала ему двинуть войска против вахабитов и отнять у них священные города. Наместник понял, что нельзя пускаться в столь опасную экспедицию, имея у себя за спиной мамелюков, только что, в 1808 году, снова взявшихся за оружие. 1 марта 1811 года он, по случаю назначения своего сына Тусуна сераскером арабской экспедиции, пригласил мамелюков в каирскую цитадель. Те имели неосторожность принять столь лестное для них приглашение. Пышный кортеж всадников направился дорогой, которая вела вверх к цитадели между двумя рядами высоких зубчатых стен. По данному сигналу ворота были заперты за ними, между зубцами просунулись длинные албанские ружья; ни один из мамелюков не ускользнул. Многие были перебиты после этого по областям. Войско, которое с XIII века высасывало соки из Египта и держало его в страхе, прекратило свое существование.

Война с вахабитами была продолжительна и трудна; успехи сменялись неудачами. Мехмед должен был самолично предпринять поход в Геджас. В конце концов эта воинственная секта была наполовину усмирена, священные города освобождены, дороги вновь стали доступны караванам богомольцев. Порта по всегдашнему своему обыкновению не преминула создать затруднения Мехмеду даже в то время, когда он самолично принимал участие в священной войне. Она привлекла на свою сторону одного из любимцев Мехмеда Латхив-пашу и дала ему фирман на занятие должности наместника, но военный министр Мехмеда, оставшийся верным своему господину, велел схватить и обезглавить этого заговорщика (декабрь 1813 г.).

В дальпейшем мы встретимся с Мехмедом — реформатором Египта, создателем регулярной армии, завоевателем Судана, участником в великих делах Востока, — сначала в качестве сторонника, а потом противника султана.

II. Славяне

Первое пробуждение Болгарии. Болгария в течение четырехсот лет была типичным образцом райи. Сохранив, поскольку речь идет о значительном большинстве парода, православную веру, лишенный тех преимуществ, которые давало жителям некоторых областей (например, родопским помакам) их обращение в ислам, испокон веков занимавшийся земледелием болгарин покорно сносил множество налогов и все тяготы турецкого владычества. Можно было думать, что этот народ, который, однако, в период с IX по XIV век имел воинственную знать и знаменитых монархов — царя Симеона, даря Самуила, царя Иоанницу, царя Шишмана, — уснул непробудным сном. Но те войны, которые на территории Болгарии с 1788 по 1792 год вела против ее притеснителей-турок Россия, вывели Болгарию из оцепенения. Многие крестьяне вступили в войска христианских держав под именем хайдуков, момчетей; после Ясского мира многие из них переселились на русскую территорию и оттуда не переставали поддерживать брожение на своей прежней родине. Однако настоящим своим пробуждением Болгария обязана была не христианским армиям и не подвигам болгарских крестьян, превратившихся в солдат или разбойников, а славянину-мусульманину, достигшему на службе у Порты звания паши.

Пазван-оглу овладевает Виддином. Дед Пазван-оглу был босниец, по примеру многих других перешедший в ислам, по посещавший попеременно то мечеть, то православную церковь деревни Туслы, а то и католическую часовню францисканцев. Он и сам никогда точно не знал, был ли он солдатом Порты или разбойником; но его разбои в конце концов привели к тому, что его в Приштине посадили на кол. Отец Пазван-оглу, Омер, был скорее воином; в награду он был пожалован двумя деревнями, расположенными неподалеку от Виддина; он достиг даже звания байрактара (знаменосца) при паше этого города. Позднее, возбудив к себе вражду этого паши, Омер был обвинен в оскорблении пророка, осужден улемами, осажден в своем поместье, схвачен. Вынужденный бежать, его сьщ Пазван-оглу (родился около 1758 г.) укрылся в Албании и поначалу вел там жизнь разбойника; потом поступил на службу к печскому паше, принимал участие в походе 1789 года против австрийцев, добился у Порты возврата части отцовских имений и силой вернул себе остальные при содействии шайки, составленной им наполовину из янычар, наполовину из разбойников. Отпрыск семьи с такой трагической историей, он никогда не забывал клятвы, принесенной им отцу, когда того преследовал виддинский паша. Эта аннибалова клятва объясняет всю его жизнь и деятельность.

В эпоху, когда Турция была взбудоражена реформами Селима-III, Пазван-оглу выступил против этих реформ и стал во главе мусульманской партии, которая в Болгарии эти реформы отвергала. Он разбил виддинского пашу, овладел городом, укрепил его с помощью польских инженеров, окружил его рвом в сорок футов глубины и наполнил ров водой из Дуная. Он разыгрывал верного слугу султана и делал вид, будто воюет только с дурными советниками властителя. Последовательно Пазван-оглу захватил Никополь, Плевну, Софию, Ниш (1797), Систово, Рущук, Неготин. Таким образом, Болгария и даже восточная Сербия стали подвластны ему. Равнодушный к религиозным вопросам, Пазван-оглу одинаково покровительствовал христианам и мусульманам. Он создал себе армию в 16 ООО человек, в которой участвовали турки, албанцы, в особенности же — болгары и даже начальники хайдуков. Он чеканил свою собственную монету, как' если бы был совершенно независимым от Порты; эти деньги назывались пазванчети. Мечтал о походе на Константинополь, о низвержении султана, о восстановлении древней Греческой империи, но с болгарским царем во главе.

Борьба Пазван-оглу и болгар с турками (1798–1807). В 1798 году Порта решила уничтожить мятежника. Храбрый капудан-паша Кучук-Хусейн осадил Виддин с армией почти в 120 ООО человек. Чуя приближение грозы, Пазван распустил часть своей армии, очистил всю страну и с десятитысячным войском заперся в Виддине, Крепость эта, отлично укрепленная, снабженная припасами на два года, охраняемая со стороны Дуная флотилией, могла не бояться нападений такой армии, где паши — начальники различных частей — старались во всем вредить друг другу. Пазван всеми мерами поддерживал эту рознь, стараясь вызывать дезертирство, используя обычное при осаде утомление. Через полгода, когда его флотилия уничтожила флотилию султана, цедда ряд атак был отбит я турецкая армия сильно уменьшилась вследствие дезертирства, турки в последний раз пошли ночью на приступ; турецкие полки при этом расстреливали друг друга. Возникла паника, и осада была снята. Пазван преследовал беглецов и захватил их обоз. Он вернул себе почти всю Болгарию, за исключением Рущука. В 1799 году он двинулся на Константинополь, дошел до Адрианополя, и перепуганная Порта послала ему фирман вместе с традиционными тремя лошадиными хвостами (бунчуками), дававший ему право на звание паши.

У Пазвана была своя особая политика. Так как русские относились к нему враждебно, то австрийцы, естественно, к нему благоволили. Австрия дала ему офицеров для усовершенствования его артиллерии и укреплений. Россия предложила султану военную помощь против мятежного паши. Нетрудно догадаться, что Порта отказалась. В 1800 году Пазвану пришлось отбивать нападение плевненского паши, в 1803 году — защищаться от измены своего помощника Манаф-Ибрагима, в 1804 году — остерегаться кампании, предпринятой Кади-пашой против кырджалы. В 1806 году Пазван показал себя лойяльным слугой Порты и ислама, помогая Мустафе Байрактару бороться с русским нашествием. Большой интерес представляет борьба, которую Пазван вел с 1796 по 1801 год против белградского паши Хаджи-Му-стафы. Ниже мы увидим, как эта борьба способствовала пробуждению у сербов и болгар национальных стремлений.

Пазван умер в феврале 1807 года. Мы знаем его главным образом по любопытным запискам (на болгарском языке) тырновского епископа Софрония, очевидца опустошений, произведенных в Болгарии походами и отступлениями турецких войск. Кое-что дают также и записки Паисия, монаха с горы Афон, отстаивавшего болгарский народ от притязаний греческих священников и таким путем способствовавшего сохранению болгарской национальности.

После потрясений, причиной которых был Пазван, Болгария, страна равнинная, окруженная варварами, со всех сторон отрезанная от культурных стран, слишком отдаленная для того, чтобы веяния Запада могли дойти до нее, снова зажила однообразной жизнью райи.

Далматинцы и западные хорваты; шесть лет французского господства (1806–1813). Другая ветвь южных славян обнимает «собственно Сербию», австрийскую Славонию, австрийскую и турецкую Хорватию, Герцеговину, Далмацию, Черногорию. В сущности все это один сербский народ, разъединенный тремя вероисповеданиями, никогда не объединившийся в одно целое; но для минувших веков (с X по XIV) этот народ мог вспомнить своих царей — Неманю, Душана Сильного, Лазаря — и вызвать этим воспоминания не менее славные, чем у болгарского народа. За двадцать три года революционных и наполеоновских войн история этого народа отмечена следующими главными эпизодами: французским господством над западными далматинцами и хорватами, борьбою черногорцев против турок и французов, восстанием «собственно Сербии».

Когда Кампо-Формийский договор 1797 года вместе с самой Венецией отдал в руки Австрии и далматинские ее владения, недовольство против Венеции достигло здесь своего апогея: 10 000 «славянских» солдат, которых сенат республики распустил из страха перед французами, подняли здесь сильнейшее волнение, начались крестьянские восстания, шайки разбойников нападали на города. Высшие классы с полной готовностью подчинились австрийскому правительству, умоляя его поспешить присылкой гарнизонов.

Пресбургским договором (1805) Венеция присоединена была к наполеоновской Италии, а Далмация — к Франции. Молитору и Лористону было поручено осуществить занятие этой области (февраль 1806 г.). Так как австрийский комиссар Гизлиери, желая насолить французам, дал русским и их союзникам черногорцам возможность занять Бокка-ди-Каттаро, то Наполеон взамен этого забрал Рагузу — самостоятельную, хотя и находившуюся в вассальной зависимости от Турции республику. Лористон вступил в город, но выпустил прокламацию, которая гарантировала независимость этой республики (27 мая); предполагалось вернуть ей самостоятельность, как только русские возвратят Франции Бокка-ди-Каттаро. Лористону пришлось выдержать осаду русских и черногорцев; его выручил приход Молитора. Последнего вскоре сменил Мармон, получивший полномочия военного губернатора, тогда как венецианец Винченцо Дан-до л о исполнял обязанности генерального проведитора, т. е. гражданского губернатора. В то время как первый вел войну с русскими и их союзниками и укреплял дружеские отношения с соседними турецкими пашами, второй пытался управлять Далмацией.

Тильзитский мир (1807) вернул Франции обладание Бокка-ди-Каттаро, но Рагуза так и не получила обратно своей независимости, а в следующем году была присоединена к Далмации. Во время войны Наполеона с Австрией страна сделалась ареной довольно крупных операций, в течение которых боснийский паша, действуя в интересах французов, вторгся в австрийскую Хорватию. Венский мир (1809) чрезвычайно расширил за счет Габсбургов славянские владения Франции. Далмация и Рагуза слиты были в одно целое под именем Иллирийских провинций. Последние получили устройство по наполеоновскому декрету 15 апреля 1811 года, заключающему в себе не менее 271 статьи. Стремление уподобить эту страну Франции зашло так далеко, что здесь были даже введены французские кодексы, причем не сочли нужным обратить достаточное внимание на социальный уклад страны и на то влияние, какое сохранили старинные обычаи. Все отрасли управления были преобразованы, в том числе и народное просвещение, и молодым иллирийцам предоставлены были стипендии, чтобы они смогли поехать во Францию для усовершенствования в науках. Многие французские реформы разбились о сопротивление жителей или о силу инерции; священники поддерживали в них это сопротивление. Рекрутские наборы вызвали недовольство, кое-где выразившееся в мятежах. Французское господство над Иллирией не пережило разгрома, происшедшего в 1813 году. Продолжавшееся шесть лет соприкосновение французского уклада со славянским не привело ни к каким прочным результатам. От французского господства в Иллирии остались только хорошие дороги, доставшиеся в наследство австрийскому правительству, которое долгое время не имело ни сил, ни желания умножить это наследство. Известно шутливое замечание императора Франца I по поводу этих дорог, которые его правительство не в состоянии было достроить: «Какая жалость, что французы не остались еще несколько лет в этой стране!»

Черногория; владыка Петр I (1782–1830). В Черногории правил владыка Петр I, царствование которого было настолько продолжительно, что захватило время от Людовика XVI до Луи-Филиппа. Помимо обороны страны от турок, рея его политика была направлена к приобретению того, чего особенно нехватало его скалистой стране, а именно — равнинной территории, необходимой для пропитания его народа, и какой-нибудь гавани на Адриатическом море. Побуждаемый Иосифом II и Екатериной II к участию — в совместной их войне с Турцией, Петр подписал с обоими государствами договор, обеспечивавший независимость Черногории и важные территориальные приобретения. В помощь ему Иосиф II послал даже майора Вукасовича с 4000 человек.

Но когда эти державы — Австрия в 1791 году, Россия в 1792 году — заключили мир с Портой, они бросили Черногорию на произвол судьбы, как это нередко делала в свое время Венецианская республика.

Война с турками (1792–1796); реформы. Владыка остался один лицом к лицу с Портой, а главное — с соседними турецкими пашами, которые принимали черногорских вероотступников и поддерживали в Черногории междоусобицы, едва не доходившие до гражданской войны. В 1792 году владыка разбил скутарийского пашу Кара-Махмуда. В 1796 году с отборным отрядом в 6000 воинов он в три дня уничтожил в Крузеком ущелье целую его армию в 30 ООО человек. Черногорцам достались 15 знамен, 25 военачальников, 3000 солдат, сам паша; всех их привели в Цетинье, обезглавили, а головы выставили на стенах города и дворца.

С этих пор турки оставили владыку в покое. Независимость его была формально признана султаном Селимом III, который заявил, что черногорцы «никогда не были подданными нашей Высокой Порты». Теперь кпязь-епископ получил возможность приняться за реформы. Рядом с собой он оставил прежнего управителя, или губернатора, которому вверена была часть светского управления. Во главе каждой нахие[72] поставлен был сердар, во главе каждого племени — кпязь, воевода или байрактар, все эти начальники объединяли в своих руках военную и гражданскую власть. Они действовали под наблюдением собрания племен. Таким образом, черногорское управление представляло собой любопытную смесь теократии, военной аристократии и сельской демократии. Владыка учредил суд, издал военное уложение и, не имея возможности заменить старинные местные обычаи гражданским уложением, ограничился изданием Уложения об имуществах и о государстве. Отличный администратор, он в свою бедную и часто подверженную голоду страну перенес из Германии культуру картофеля.

Политика Франции в Черногории; Феликс де Лапрад (1803). Победа в Крузском ущелье как бы открыла миру военную силу Черногории; европейские державы стали искать дружбы с ней. Австрии во все времена ее господства в Далмации (1797–1805) приходилось бороться с черногорцами, которые уже наложили руку на обширные земли по соседству с Бокка-ди-Каттаро. Австрийский генерал Барди, управлявший Далмацией, то пытался склонить черногорцев на сторону австрийцев, то старался взять их измором, подвергая блокаде их скалистую страну. Православная Черногория, естественно, питала большую симпатию к единоверной с нею могущественной России, чем к католической Австрии.

В то же время на черногорцев действовали могущество и слава Наполеона; они рассчитывали когда-нибудь получить от него земли, которых давно домогались. Французские агенты в Рагузе — Бертье, Пуквиль — поддерживали во владыке это настроение. В 1803 году в Черногории появился в качестве посланца первого консула артиллерийский офицер Феликс де Лапрад. Когда он вернулся в Западную Европу, к нему в Гаагу, где он в то время находился, прибыл племянник владыки Петра I с письмом от своего дяди. Владыка приглашал Лапрада принять командование над его армией, которую он отдавал в полное распоряжение Франции, предлагая в интересах последней напасть либо на австрийцев, либо на турок. Талейран, извещенный об этих предложениях, дал уклончивый ответ.

Черногорцы — союзники России. Борьба с Францией. Владыка понял, что ему нечего ждать от Франции. Он перешел на сторону царя, принял в 1804 году русских агентов, получил субсидию в 3000 цехинов, велел наказать палками рагузского священника Дольчи, который все еще старался привлечь его на сторону Франции. Его воины вместе с русскими участвовали в захвате Бокка-ди-Каттаро (14 марта 1806 г.). Вслед за этим они помогли русским запереть в Рагузе Лористона. 5 и 7 июня черногорцы атаковали 200 французов около Брено и были отбиты, хотя численность их вместе с каттарцами доходила до 3500 человек. Они рубили головы мертвым и раненым французам, и французские солдаты были крайне поражены, встретив в европейской стране дикие приемы азиатской войны. Когда огонь русского флота под командой адмирала Сенявина заставил французов очистить Брено, то они ушли в Верхний Бергатто под начальство генерала Дельгорга. 17 июня генерал попытался пойти в штыковую атаку, но очутился под перекрестным огнем высадившихся русских рот и черногорцев. Он пал, сраженный пулей, и труп его был обезглавлен горцами. Затем французы приняли участие в осаде Рагузы, обстреливаемой русским флотом. Прибытие Молитора с 2000 человек заставило русских и их союзников снять осаду. В сентябре появились черногорцы, кат-тарцы, греки, всего 9000—10 000 человек. Новый губернатор Мармон чувствовал к этим «мужикам» одно презрение, — зол он был только на русских. Он напал на них у Кастелламарв, перебив до 1000 человек (сверх того еще 1200 человек у их союзников), и они принуждены были снова сесть на корабли.

Во время большой европейской войны 1806 и 1807 годов военные действия носили вялый характер. По Тильзитскому миру Бокка-ди-Каттаро был отдан французам, но черногорцы получили амнистию. Владыка объявил, что намерен добиться расположения Наполеона. Он чуть было не провел в своем народном собрании вотум признания французского протектората. С другой стороны, вице-король Италии советовал (июль 1807 г.) бережно относиться к черногорцам, и Наполеон писал Мармону (1808): «Держите при епископе агента и старайтесь привлечь этого человека на свою сторону… Надо отправить туда агентов и привлечь на свою сторону вожаков страны». Владыка не хотел ни агентов, ни дорог, предлагаемых ему Мармоном. Ссоры, вспыхнувшие между черногорцами и солдатами-итальянцами Наполеона, чуть было не вызвали возобновления враждебных действий.

Рост французского могущества в Иллирии снова заставил владыку призадуматься. В 1810 году он заключил с генералом Бертраном де Сиврэ соглашение в Ластве; французские рынки в Будуе и Каттаро открыты были черногорцам или, вернее, их женам; что касается мужчин, то их соглашались допускать в Каттаро только при условии, что они будут сдавать свое оружие страже у городских ворот. Вскоре эти стеснительные предосторожности были ослаблены, и доброе согласие, повидимому, полностью восстановилось. В том же 1810 году полковник Виалла де Соммьер, комендант Каттаро, отправился во главе французской миссии в Черногорию; то было первое путешествие, совершенное французом в эту страну и потом описанное им. Виалла не мог нахвалиться гостеприимством черногорцев, вниманием и почетом, с которым они отнеслись к «воину Наполеона», доверием, оказанным ему владыкой. В минуту откровенности князь-епископ даже сообщил полковнику — это еще в 1810 году — о том, что близок разрыв между Францией и Россией. В 1811 году Наполеон составил план покорения Черногории путем одновременной атаки тремя колоннами, направляющими удар в одно и то же место, но потом проект этот был оставлен. Со своей стороны, черногорцы не переставали агитировать среди каттарцев, тоже исповедывавших православие, и даже подкупали православных хорватов, состоявших на французской военной службе; пришлось заменить последних хорватами-католиками.

Черногория остается в союзе с Россией. В 1812 году произошли новые пограничные инциденты. Их удалось уладить путем свидания (в июне) между генералом Готье и владыкой; возобновлен был договор 1810 года, с прибавлением следующей многозначительной оговорки: «В случае получения от своего покровителя, русского императора, приказа начать войну с французами, епископ обязуется уведомить об этом генерала за два месяца; то же обязан сделать и генерал». Владыка заставил своих воинов поклясться именем богоматери и св. Спиридона в соблюдении этого договора. 1812 год прошел хотя не без столкновений, но и без открытой войны. Только в сентябре 1813 года черногорцы начали кампанию против французов. Они взяли Будую, захваченную ими вследствие мятежа французского гарнизона, состоявшего преимущественно из хорватов.

Владыка выпустил резкую прокламацию против Бонапарта — «обольстителя и палача Европы». Он призывал «доблестных славян Далмации, Рагузы и Каттаро соединиться против французских тиранов» и заставить их «умереть с голоду» в последних удерживаемых ими крепостях. Вслед затем черногорцы заняли форт св. Троицы, господствовавший над дорогой из Будуи в Каттаро и довольно плохо защищаемый итальянским гарнизоном. Касте льну ово пал вследствие измены хорватского гарнизона. Каттаро чуть было не подвергся той же участи и по той же причине. Генерал Готье продержался там со своими итальянцами с сентября 1813 по январь 1814 года. Постановлением Венского конгресса Каттаро вместе со всей Далмацией отдан был Австрии, и черногорцы, оставленные императором Александром без поддержки, еще раз испытали величайшее унижение: им пришлось видеть, как над этой гаванью развевалось иностранное знамя.

Сербия; ее политическое и социальное состояние после 1791 года. Сербские области Турции были разделены и как бы раздроблены (нередко присоединены к территориям, населенным другими народностями) между Белградским, Боснийским, Виддинским, Скутарийским, Нишским и Румелий-ским пашалыками. Пашалыки подразделялись на нахии, или округа. В главном городе — административном центре пашалыка— находился паша, род наместника, неограниченно распоряжавшийся жизнью и имуществом райи. В административном центре нахии имел пребывание кади, или судья, со своим помощником мусселимом, или приставом; не получая жалования от Порты, кади кормился за счет подсудного ему населения, которое судил согласно Корану, не зная местного языка, обычаев, нравов, не допуская никаких свидетельских показаний, кроме мусульманских.

Масса населения оставалась христианской, православного исповедания. Выше этой жалкой райи находилось два класса военных мусульман. К первому принадлежал сипахи (преемник былого сербского помещика), хозяин деревень, пожалованных ему Портой, обязанный отбывать военную службу, уполномоченный сверх того поддерживать порядок среди подданных, которых он разорял всевозможными поборами феодального характера и требованием выполнения барщины во всех ее видах. Известно, что в славянских странах многие из этих сипахи были потомками старинной местной аристократии, перешедшей в ислам, чтобы удержать за собой свои имения и подданных. Это имело место в большинстве случаев в Боснии, Хорватии, Герцеговине; зато в самой Сербии по мере исчезновения исконного военного класса его место занимали сипахи, происходившие по большей части из мусульман Боснии и Албании. Другим военным классом были янычары, стоявшие гарнизонами по городам; они набирались тем же способом и совершали те же злоупотребления, что и янычары константинопольские. Подчинялись они не столько поставленному Портою паше, сколько своим агам, или дагиям (слово, соответствующее алжирскому дею). Их одинаково ненавидели и христиане, которых они притесняли, и сипахи, чьи поместьй они грабили, и турки. В сущности, был еще третий привилегированный класс: собственно турки — свободные земледельцы в деревнях, торговцы и ремесленники в городах; в руках этих городских турок была монополизирована вся промышленность и торговля страны. Уделом сербов-христиан, казалось, было только пахать землю, разрабатывать лесные угодья и особенно разводить свиней, которые паслись огромными стадами в дубовых лесах. Если существовала еще христианская аристократия, то ее представителями были свиноводы; они были преемниками героев с золотыми султанами, павших на Коссовом поле; таковы были Кара-Георгий и Милош Обренович — освободители своего народа и родоначальники князей и королей.

Наряду с устройством, навязанным ему турками, сербский народ сохранил остатки древнего национального своего уклада, носившего общинный и патриархальный характер. В каждой деревне были свои кометы (от латинского comites) и свои князья, выбранные жителями; в их руках находилось управление; они же и судили, если стороны соглашались удовольствоваться их приговором и не обращаться к кади; они ходатайствовали, часто рискуя жизнью, перед турецкими властями об освобождении своих, несправедливо арестованных сограждан; иногда они выдавали этим властям преступников и бунтовщиков. Во главе каждой нахии, или кнежины, стоял главный князь, избранный деревнями, но снабженный бератом.

Епископы покупали свое назначение у Порты, которая ставила почти только одних греков. Они представляли собою лишь разновидность иноземных эксплоататоров и притеснителей — совершенно таких же, как паша или кади. Они грабили священников и паству; выезжали только верхом, вооруженные саблей и булавой, со свитой из солдат-мусульман. Священники сербского происхождения мало чем отличались от крестьян, живя скудными случайными доходами, подвергаясь основательному грабежу со стороны своего епископа, который держал их в страхе тюрьмой и палочными ударами и в случае смерти священника брал себе лучшую часть оставшегося после него имущества. Церкви в сербских деревнях были так же бедны, как их священники и прихожане; турки брали плату за разрешение подновлять или перестраивать их; они запретили колокольный звон и не позволяли открыто выставлять крест.

В противоположность этому монахи исторических монастырей, уцелевших в Сербии — в Ипеке, в Раванице, в При-зрене, внушали всем уважение своей прочной организацией, многочисленностью, крепкими стенами, вооружением, наконец, фирманами, полученными от султанов. Они были хранителями могил древних королей и патриархов и поддерживали национальные традиции и надежды. Они же вместе с последними остатками национальной культуры поддерживали и школы, предназначенные для подготовки немногих священников, не столь невежественных, как все остальные. Вдобавок монастыри являлись, вроде бретонских монастырей во Франции, местами паломничеств. Во время этих паломничеств, наряду с церковными службами, имели место всякого рода развлечения, пляски, пение бродячих певцов, торговля хлебом и скотом, заключались браки, обсуждались частные и общественные дела. Здесь, слушая песни, прославлявшие подвиги предков и былую славу Сербии, люди забывали те унижения, которые ожидали крестьянина в деревне, горожанина в городе, где приходилось подчиняться всякому требованию угнетателей, уступать дорогу каждому встречному турку, безропотно переносить поборы, а главное — под страхом самых ужасных наказаний не сметь надевать чалмы, которая была предметом зависти сербов, как головной убор, присвоенный знати.

Южная Венгрия с XVII века служила убежищем для сербской эмиграции, все возраставшей. Подобно славянам из австрийской Хорватии и Славонии, сербы входили в состав полков военной границы, организованных принцем Евгением. По целому ряду договоров (Карловицкий 1699 года, По-жаровацкий 1718 года, Белградский 1739 года, Систовский 1791 года) граница между Австрийской и Турецкой империями не переставала изменяться; однако она перемещалась все время в пределах сербской территории, разделяя ее обитателей на подданных Порты и подданных Габсбургской монархии. Таким образом, была Сербия австрийская и Сербия турецкая, Хорватия австрийская и Хорватия турецкая.

Последняя война между Австрией и Турцией всколыхнула Сербию сильнее, чем все предыдущие. Много сербов служило в австрийских войсках; многие дослужились до офицерского чина. Когда после Систовского мира турецкие власти снова появились в Сербии, они заметили, что в стране произошла какая-то перемена. Турецкие комиссары говорили австрийцам: «Соседи, соседи, что вы сделали с нашей райей?» Правда, в Белграде снова появился паша, в округах — кади, в деревнях — сипахи, в городах — янычары. Но могли ли сербские крестьяне, познавшие дни независимости и славы, забыть эти дпи? К тому же Систовский мир обеспечивал им амнистию, т. е. продление австрийского протектората, и право эмигрировать. Все это не позволяло турецкому владычеству принять чересчур невыносимую форму.

Тирания янычар. Только одни янычары не поняли совершившейся в Сербии перемены. Они пытались установить здесь тираническое военное управление во вкусе северо-африкан-ских правительств Марокко, Алжира, Туниса. Они укрепили свою организацию и назначили четырех дагиев, между которыми разделена была Сербия. Один из них, Ахмед Безумный, терроризировал христиан и мусульман. Он убил до пятнадцати сипахи. Новый белградский паша Бекир решил покончить с янычарами. Он созвал в Ниш сипахи, кметов, князей, предписал явиться Ахмеду Безумному и велел его убить на лестнице своего дворца. После этого паша прочел фирман от Порты, объявлявший амнистию янычарам за все прошлое, но изгонявший их из Сербии. За Бекиром последовал ряд пашей, то враждебных, то расположенных к янычарам; кончилось тем, что янычары вернулись в Сербию. В 1795 году вспыхнула война между Пазван-оглу, виддинским нашой, который всюду поддерживал янычар, и белградским пашой Хаджи-Мустафой, который относился к христианам настолько терпимо, что даже разрешил основание нового монастыря в Шабацком округе.

Хаджи-Мустафа вербовал вооруженные отряды сербских крестьян — хайдуков, и среди его помощников было много участников будущей войны за независимость, как, например, Кара-Георгий. Это была борьба сербо-турок с болгаро-турками, весьма способствовавшая привычке к войне у сербов и болгар. Победа при Чупре была чисто сербской победой; головы побежденных отправлены были в Белград. К сожалению, когда Пазван-оглу заключил мир с Портой, одним из условий которого было возвращение янычар в Сербию, Хаджи-Мустафе удалось лишь некоторое время держать их вне Белграда; но как-то ночью несколько янычар проникли в город, спрятавшись в возах с сеном, и убили пашу. После этого военная тирания организовалась еще крепче, чем раньше, на глазах у бессильных пашей, которых эта военщина крепко держала в руках. Для своего усиления янычары сзывали всякого рода проходимцев, бродяг и разбойников со всей страны, лишили кметов и князей всякой власти, задавили крестьян налогами и барщиной, не щадили даже женщин; Салы-ага, которого прозвали «рудникским быком», прославился своим кровожадным сладострастием. Это было настоящее турецкое завоевание — такое, какого не могли да и не хотели осуществить султаны в самый расцвет своего могущества.

Первое восстание сербов; Кара-Георгий. В ответ на тиранию янычар сейчас же обнаружилось другое явление: стали умножаться отряды хайдуков — крестьян, которых отчаяние превращало в разбойников. Одновременно с этим Порту осаждали жалобами со всех сторон: жаловался паша, лишенный своей власти; горожане-турки, изгнанные из городов; сипахи, у которых отняты были их ленные владения; кметы и князья, которые заявляли султану: «Если ты еще наш царь, защити нас». И Селим III, по словам сербов, будто бы отвечал, что он отправит против бунтовщиков-янычар «целое войско, только не турок, а людей другой нации и другой веры, — войско, которое обойдется с ними так, как до сих пор никто с ними не обращался».

Янычары были обеспокоены и взбешены такой угрозой. Что это могло быть за войско, которым угрожал им султан? Очевидно, все из тех же сербов, которым обстоятельства уже не один раз давали в руки оружие. Дагии сговорились и, чтобы лишить это войско природных его вождей, решили устроить массовое избиение князей, попов и монахов (январь 1804 г.). Почти в одно и то же время самые именитые сербы были перерезаны. Те, кому удалось избегнуть смерти, скрылись в лесах и образовали там вооруженные отряды. В Шу-мадии распоряжался Кара-Георгий, ускользнувший из своей резиденции — Тополья. В долине Колубары правили князь Яков Ненадович, поп Лука Лазаревич, хайдук Киурча; в долине Моравы — князья Миленко и Петр Добринац, в Руднике — князья Милан и Милош Обреновичи, в других местах — хайдуки Главач и Велико, разбойники по профессии.

Георгий Петрович, более известный под прозвищем Георгия Черного (по-турецки — Кара), оказался вскоре самым умелым и энергичным из этих атаманов. То был великан, обладавший всеми дикими пороками и добродетелями легендарного Марко-королевича, человек грубый, пьяница, подверженный вспышкам бешеного гнева, совершенно необразованный; человек прямо героической храбрости, иной раз, однако, сменявшейся странными приступами упадка духа. У Петровича на совести было отцеубийство: в 1787 году он собирался бежать в Австрию, чтобы уйти от турецких насилий; отец пытался удержать его; тогда он убил отца со словами: «Турки заставили бы тебя умереть медленной смертью, лучше тебе умереть от моей руки». Во время австрийской войны Кара-Георгий участвовал во внезапном нападении на Белград, служил сначала добровольцем, потом предпочел идти заодно с хайдуками. После Систовского мира и амнистии он вернулся в Шумадию и разбогател на свиноводстве; но турки попрежнему относились к нему подозрительно. Дагии не раз пытались погубить его, но его всегда предупреждал об этом его побратим (названный брат), мусульманин Ибрагим из Орешаца.

После январской резни 1804 года Кара-Георгий собрал в Орешаце триста воинов и кликнул клич: «Пусть всякий, способный держать ружье, присоединяется к нам. Жен, стариков, детей — увести». Когда собравшиеся в Шумадии отряды решили избрать себе вождя, Главач отказался, заявив, что он ведь только разбойник, а народ никогда не подчинится руководству человека, которому нечего терять и нечего беречь. Князь Феодосии, по профессии купец, отказался, заявив: «Кто же станет защищать нас перед турками, если в это дело будут замешаны князья?» Нельзя было выбирать ни хайдука, ни князя. Выбрали Кара-Георгия, который противился избранию, предупреждая, что будет бить и убивать провинившихся, если ему оказано будет неповиновение. «Вот это-то и нужно», — отвечали восставшие и провозгласили его «начальником сербов». Скупщина 1804 года — первое национальное собрание в новой истории Сербии — утвердила его в этой должности.

Война во имя «лойяльности». В руках восставших находились только леса и равнины. Со всех сторон их окружали крепости: на Дунае — Шабац, Белград, Семендрия; на боснийской границе — Лозница, Сокол, Ушица; на болгарской границе — Пожаровац, Ягодино, Чупря, Парачин, Делиград, Алексипац; на румелийской границе — Ниш, Лесковац; на Тимоке — Неготин, Кладово; внутри самой страны — Валиево, Крагуевац. У сербов было под ружьем всего лишь 3000 человек. Они отказались от поддержки 1000 разбойников — кырдэюалы, которые немедленно перешли на сторону янычар. Война носила своеобразный характер: сербы притворялись верноподданной райей султана, которая якобы сражалась только с янычарами, бунтующими против общего повелителя и для самозащиты от притеснений. Ввиду таких успокоительных заверений мусульмане, сипахи, мирные турки — приняли сторону восставших. Халжи-бей из Сребернивы снабжал их порохом; мусульмане сражались в их рядах. Вторжение Али-Виддаича, одного из боснийских беев, было отбито с огромными потерями в бою при Сливенве близ Шабаца. Сербы овладели Шабацем, потом Пожаровацем. Они хорошо обошлись с побежденными, «относясь к сипахи, как подобает сипахи, к эфенди, как подобает эфенди», разрешив свободный выход гарнизонам, по удержав за собой лошадей, оружие, амуницию, казну. Вслед затем Кара-Георгий осадил Белград.

До этого времени Порта обнаруживала расположение к восставшим. Султан, казалось, был доволен уроком, данным янычарам. Сербские посланцы были очень хорошо приняты в Стамбуле. Великий везир поручил боснийскому паше двинуться на помощь сербам и покончить с янычарами. Паша этот — Бекир — вступил в Сербию с 3000 человек и расположился лагерем посреди армии, осаждавшей Белград, водрузив свое знамя рядом со знаменем Кара-Георгия. Но велико было его удивление при Биде этой армии: то был уже не угнетенный народ, а народ торжествующий; то были уже не свиноводы, а настоящие воины, которые горделиво украшали себя чалмами, гарцевали на арабских конях, выставляли напоказ свои драгоценности и дорогое вооружение, обнаруживали знание военного искусства и умели подчиняться дисциплине.

Бекир понял, что надо покончить с войной, которая в такой степени преображала бывшую райю. Он ускорил осаду Белграда и, когда янычары ушли оттуда через Дунай, вступил в город. Оказалось, что цитадель занята разбойниками — кырджалы, а сербы и не думают покидать своего лагеря под Белградом; таким образом, Бекир очутился одновременно в положении осаждающего и осажденного. Он объявил сербам: «Теперь виновные наказаны. Вы можете с миром разойтись по домам. Вас ждут стада и плуги». Тогда эти люди, в которых он видел только крестьян, вручили ему резолюцию, состоявшую из девяти пунктов и принятую их скупщиной. В этих пунктах выставлялись такие требования: пребывание нового паши в Белграде под охраной 1500 сербов; амнистия, реформы; свобода подновлять старые церкви и строить новые; право звонить в колокола, водружать кресты; избрание народом представителя, который будет иметь местопребывание при паше; сложение недоимок; возмещение понесенных сербами военных расходов по наказанию врагов султана. Ошеломленный Бекир согласился на все требования; но когда сербы стали добиваться, чтобы эти уступки гарантированы были Австрией, он отказал в этом. Сербы все еще оставались при оружии под предлогом, что Белградская крепость находится еще в руках кырджалы и что янычары удерживают за собою ряд крепостей в Сербии. Бекир в беспокойстве решил сняться с лагеря.

Открытая война с Портой (1804). Войне «во имя лойяльности султану» пришел конец. Сербы начали обращать свои взоры за границу. Последней своей войной против турок Австрия привлекла к себе симпатии сербов. В мае 1804 года австрийские эмиссары предложили, чтобы один из эрцгерцогов был провозглашен правителем Сербии; однако сербы скоро поняли, насколько, в сущности, Австрия относилась враждебно ко всякому освободительному движению в придунайских областях. К тому же близость новой войны с Наполеоном делала Австрию бессильной. Оставалась надежда только на одну Россию. В апреле 1804 года сербы отправили в Петербург трех делегатов. Эти делегаты не были допущены к царю и были приняты только Адамом Чарторыйским; он наговорил им много хороших слов, вручил им 300 дукатов и евангелие: Наполеон парализовал свободу действий России так же, как и Австрии. Военные операции сербов, их переговоры с державами открыли, наконец, глаза султану Селиму. Он увидел, к чему клонится сербское восстание, и отдал нишскому паше Хафизу приказ усмирить мятежников.

Победы сербов (1805–1806). Хафиз привел 20 000 воинов с веревками для связывания пленных, с крестьянскими шапками для побежденных. Сербы решили вести борьбу не на жизнь, а на смерть. Окопавшись в Иванковице, Миленко задержал пашу. Прибытие Кара-Георгия с 10 000 человек заставило Хафиза уйти; он умер с горя в Нише. После этого Семендрия перешла в руки восставших.

Весной 1806 года султан отправил против мятежников две армии: одну — с западной стороны, под командой Бекир-паши, в составе 30 ООО боснийцев и герцеговинцев, людей той же народности, что и сербы, но мусульман по религии; другую — с юга, под начальством скутарийского паши Ибрагима, в составе 40 ООО албанцев и румелийцев. Сербские вожди готовились встретить врага на всех рубежах. Кара-Георгий охранял болгарскую границу, но узнав, что армия Якова Ненадовича на западной границе рассеялась при первом же натиске босняков, он бросился в эту сторону, имея всего 1500 человек против 30 ООО, собрал беглецов Ненадовича, стал теснить турок и отбросил их к Шабацу. После этого уже с 9000 человек он окопался в Мисхаре на расстоянии одной мили от Шабаца, дождался там вражеской атаки и на глазах сбежавшихся с австрийской территории зрителей, после трехдневного боя, разбил турок наголову; сербы захватили тысячи пленных, лошадей, оружие, амуницию — огромную добычу. После этого Кара-Георгий снова отправился на южную границу, где Добринац сдерживал армию Ибрагима. Вместо того чтобы сражаться, Ибрагим вступил в переговоры.

В это самое время сербские посланцы в Константинополе, которым помогал при переговорах болгарин Петр Ичко, драгоман турецкого посольства в Берлине, добились от Порты — больше всего благодаря тому страху, который внушали Порте русские, — следующих мирных предложений: диван признает автономию сербов, требуя при этом только допущения в Белград турецкого мугазиля (комиссара) со свитой в 150 человек и уплаты дани в 900 ООО пиастров. Посланцы приняли эти условия, но Порта вдруг отказалась от своего предложения. Этот поворот вызван был битвой под Аустерлицем — поражением русских, которых так боялась Турция. Переговоры возобновились, когда образовалась четвертая коалиция; они прекратились после Иены и Ауэрштедта. Так своеобразно отражались наполеоновские победы в Сербии!

12 декабря 1806 года Белград был взят сербами благодаря внезапному ночному нападению. Десять дней спустя кырджалы сдали и цитадель. Сербы произвели в Белграде бесчинства: они издевались над пашой и его свитой, поделили между собою его гарем, совершали убийства и грабежи в городе, принудили оставшихся в живых турок принять христианство. Старые князья были потрясены этими действиями. «Нехорошо это, — говорили они, — бог накажет сербов» (1807). Взята была Ушица, вторично взят Шабац. Не было больше в Сербии ни турецких крепостей, ни гарнизонов. Весть об этих подвигах пронеслась по всему Балканскому полуострову[73].

Временная конституция Сербии (1805). Сербия приняла конституцию, столь же простую, как и ее нравы, и совершенно военного склада. Наверху иерархической лестницы стоял правитель сербов — Кара-Георгий. Он вел почти тот же образ жизни, что и крестьяне, вместе со своими ломками — телохранителями — обрабатывал землю, ходил за своими свиньями и виноградниками, сам набивал обручи на бочки и однажды попортил за этой работой русскую орденскую ленту; его дочери, по примеру гомеровской царской дочери Навзикаи, сами ходили за водой к колодцу. На второй ступени стояли господари — главные военачальники: Ненадович — на западе, Милепко — на Дунае, Добринац — на востоке, Милош Обренович — в Руднике. На третьей ступени — воеводы, простые начальники отрядов, власть которых всюду пришла на смену власти князей и кметов. Верховенство народа выражалось в собрании скупщины; но военные вожди и на эти собрания являлись со своими вооружёнными момками.

Один венгерский серб, доктор прав, приехавший из России, некто Федор Филиппович, сказал сербам: «У вас одни только военные власти; надо бы вам учредить власть гражданскую, стоящую над всеми партиями». По его указаниям создан был совет — учреждение постоянное, тогда как собрания скупщины продолжались всего день или два. Совет состоял из двенадцати членов, представителей двенадцати округов. Филиппович назначен был его секретарем (он был единственный образованный человек в совете). Различные отрасли управления были распределены между шестью министерствами. Эта гражданская власть внушала мало уважения. Раз как-то Кара-Георгий со своими момками окружил совет, приговаривая: «Легко сочинять законы, запершись в хороших домах; а вот когда вернутся турки, кто первый пойдет на них?» Впрочем, совет отличался той же непритязательностью, что и другие власти: он заседал то в одном, то в другом монастыре, и члены его ели в трапезной вместе с монахами. Позднее совет перевели в Белград, и тогда его члены стали получать Вознаграждение натурой — вином, хлебом; к рождеству им давали двух быков. Надо поставить в заслугу этому совету то, что он думал о будущем и создал в Сербии первые ее начальные училища. СоЕет не сумел избежать разделения па Враждующие лагери: в нем образовались две партии — партия Кара-Георгия, представителями которой были председатель совета Младен и Иван Югович, состоявший в то время секретарем, и господарская партия. Господари заставили Кара-Георгия удалить из совета Младена и Юговича.

Русское влияние в Сербии. Как только Сербия освободилась и страна получила свое устройство, в ней появился русский агент в лице грека Родофиники. Кара-Георгий был всецело па стороне русских. Он грозил повесить всякого, кто станет действовать, не посоветовавшись с этим агентом. Позднее Младен и Югович внушили Кара-Георгию недоверие к русским, убедив его в том, что русские действуют в согласии с греками и готовы навязать Сербии греческое правительство.

В 1808 году, после убийства Селима III и возобновления враждебных действий между Россией и Портой, Кара-Георгий, рассчитывая на реальную помощь со стороны царя, заключил с русским уполномоченным Паулуччи Неготинский договор, который ставил Сербию под покровительство Александра I и уполномочивал царя назпачать в ней чиновников при условии, чтобы они не были греками. Русские гарнизоны заняли сербские крепости; русский корпус расположился на Дрине и Тимоке; в Белграде учрежден был русский арсенал; Сербия получила пушки, амуницию, деньги. Вскоре, однако, русские, Естревоя^еиные успехами Наполеона, внезапно очистили страну. Сербы впали в отчаяние; в скупщине один из князей воскликнул: «Кто будет нашим царем?» Кара-Георгий, которого соотечественники осыпали упреками, сказал им: «Что же вы думаете, вам принесут царей на выбор, как раков — в мешке? Есть два царя: царьградский да петроградский»[74]. Был еще третий — венский. В январе 1808 года Кара-Георгий запросил эрцгерцога Карла, который ответил, что Австрия не собирается выйти из нейтрального своего положения.

Сношения сербов с Францией. Было бы странно, если бы сербы, подобно многим другим народам мира, в известный момент не обратили своих взоров и надежд на нацию, которая в то время действовала в Европе с всемогуществом рока. Однако Наполеон всегда относился к сербам весьма сурово. Сначала он видел в их восстании не что иное, как одну из причин ослабления Турции, с которой он был в то время в союзе. 1 декабря 1806 года он писал султану Селиму: «Не соглашайся на условия, которые сербы ставят тебе с оружием в руках». 26 марта 1811 года он велит передать своему посланнику в Вене Отто следующее: «Самостоятельность Сербии возбудит притязания и надежды двадцати миллионов греков (подразумевается — православных) от Албании до Константинополя; будучи православной веры, они могут примкнуть только к России. Турецкая империя будет поражена в самое сердце».

Как бы то ни было, в августе 1809 года Кара-Георгий отправил Наполеону умоляющее письмо, переведенное на латинский язык. Он назначил поверенным в делах при французском правительстве некоего Радо Вучинича, привезшего с собой резолюцию, принятую в Белграде «сербским народом». Сербы умоляли Наполеона взять их под свое покровительство, уверяя, что у них под ружьем 100 000 человек и что другие славяне — боснийцы, герцеговинцы, славяне венгерские, даже болгары, «которые происходят, можно сказать, от одной и той же ветви», — последуют их примеру. Они просили у Франции денежной помощи, хороших инженеров, артиллеристов, миперов. В одной из бумаг, переданных сербским посланцем, читаем: «Сербы и другие народы той же нации горят нетерпением отличиться под знаменами его императорского величества, как они отличались некогда при великом Александре Македонском и при законных своих государях». В 1809 году Наполеон и не думал ссориться с русским царем из-за маленького, мало известного народа. С 1810 года он опять стал считаться с Портой; по этим соображениям он вовсе не желал брать на себя обязательств по отношению к сербам, так настоятельно предлагавшим ему свои услуги. Радо Вучиничу так и не пришлось быть принятым Наполеоном. Он пробыл в Париже до 1813 года, ведя с французскими министрами бесплодную переписку.

Походы Сербии с 1809 по 1811 год. Когда неприязненные отношения между Портой и Россией обострились, сербы перенесли свои упования на последнюю. Кара-Георгий, по-видимому, уже в 1809 году предвосхитил идею Великой Сербии. Он решил перенести войну в соседние славянские страны: вторгся в Герцеговину, разбил мусульман при Суводоле, захватил Сеницу, расположился в Новом Базаре и возобновил сношения с черногорцами. Кара-Георгий внезапно был вызван в свою страну, подвергшуюся с двух сторон нашествию турок: с востока вторгся Хуршид-паша нишский, с запада — боснийский паша Ибрагим. Западная граница была прорвана вследствие измены Мило, бегства Добринаца и поражения воеводы Синжелича, разбитого наголову в Ка-менице. Шумадия была наводнена врагами. Белград находился в опасности.

Кара-Георгий бросился сначала к Алексинацу: он потерял 6000 человек, часть своей артиллерии и был ранен. Зато у Ягодина он оказал сильное сопротивление, и ему удалось отбить вторжение с востока. Но положение на западе стало критическим: Пожаровац был взят, Шабац находился в опасности. Кара-Георгий дал кровопролитное сражение при Чупре, потерял снова 6000 человек и 40 пушек и должен был отступить на Шумадию. Ужас охватил Белград; русский агент Родофиникин бежал из города. Кара-Георгий успокоил всех. Он рассчитывал на разногласия, которые неминуемо должны были возникнуть между двумя пашами-победителями. Его выручила энергичная кампания, начатая русскими на Дунае. Сербия после такой сильной тревоги снова оказалась свободной. Во время кампании 1810 года, в которой русские нанесли туркам тяжелый урон, сербы завладели Крайной (область Виддина), Алексинацем, Студеницей, Парачином, Кружевацем и даже крепостями Боснии. В 1811 году, после успеха русских при Слободзее, один из их отрядов под командой полковника Балы соединился с сербами. Он застал страну в состоянии величайшего возбуждения.

Государственный переворот Кара-Георгия (1811); попытка установления монархии. Давно уже партия Кара-Георгия яростно боролась с партией господарей. Отчасти по этой причине некоторые господари так плохо защищали границы. Все это тем ярче подчеркивало роль Кара-Георгия как спасителя отечества. Вернув себе прежнюю популярность, он воспользовался этим и добился в скупщине 1811 года постановления, в силу которого все воеводы были одинаково подчинены его верховной власти, что означало уничтожение могущества господарей. Это вызвало сильное сопротивление: Милош Обренович поднял восстание; он был разбит, схвачен и предан суду. «Вы не осудите меня, — говорил он судьям, — народ меня любит». Вот при каких обстоятельствах впервые столкнулись обе будущие сербские династии — Кара-Георгия и Обреновичей. Милош не был осужден, но дал слово повиноваться Кара-Георгию и совету. Другие вожди — Миленко, Добринац — были изгнаны. Кара-Георгий стал всемогущим властителем, едва ли не королем. Но эти раздоры ослабили Сербию как раз в тот момент, когда отпала помощь русских, только что заключивших мир в Бухаресте, и Сербия осталась одна лицом к лицу с Портой.

Поражения 1813 года; бегство Кара-Георгия. Статья 8 Бухарестского мирного договора гласила, что «сербы покорятся туркам»; под этим условием трактат гарантировал им полную амнистию и независимое управление. Кара-Георгий не допускал и мысли о покорности, а предложенные гарантии казались ему насмешкой. В речи, произнесенной им на рождестве 1812 года, он перечислил средства защиты, какими располагала Сербия: 150 пушек, 7 хорошо устроенных крепостей, 40 редутов и т. д., но закончил он свою речь молитвой, полной тревожных предчувствий: «Боже, вложи силу и мужество в сердца всех сынов Сербии! Боже, сломи могущество наших врагов, которые идут уничтожать истинную веру!» Он сделал попытку вступить в переговоры с Портой; предлагал допустить в Белград пашу и турецкий гарнизон, но на размещение гарнизонов по другим крепостям соглашался только в случае войны. Султан отправил посланцев Кара-Георгия к Хуршид-паше. Последний объявил, что в Нише в январе 1813 года состоится совещание. Между тем Порта в это время сразу отделалась и от русских, и от Пазван-оглу, и от вахабитов, а ее армия была горда своим долгим сопротивлением русскому нашествию. Враг сербов Хур-шид-паша только что был назначен великим везиром. На совещании в Нише сербам было объявлено, что они должны сдать все свои крепости, оружие и амуницию и допустить возвращение в их страну турок (включая, разумеется, и янычар). Кара-Георгий уступил по первому пункту, но протестовал против остальных. Итак, предстояло возобновление войны, и почти одновременно суждено было разыграться двойной трагедии — малой и великой — трагедии Кара-Георгия и Наполеона. Хуршид лично командовал турецкими армиями — нишской, боснийской и виддлнской — общей численностью в 240 000 человек.

Кара-Георгий сначала намеревался срыть все крепости, для защиты которых понадобилось бы так много воинов, и отступить в Шумадию или даже в Черногорию как в естественные, самой природой созданные укрепления. Его советник Младен воспротивился этому. Из его помощников раньше других подвергся нападению хайдук Велико: у Неготина, где он охранял восточную границу, на него напало 18 000 человек. Младен не пришел Велико на помощь. Теснимый Хуршидом Кара-Георгий не мог послать ему подкреплений. Когда Велико был убит ядром, весь его отряд поддался панике и в беспорядке очистил Неготин. Под влиянием такой же паники люди бежали с редутов Берзы-Паланки, Острова, Кладова. Турки перешли и западную границу: Милош Обренович пятнадцать дней сопротивлялся в Раванах. Дело сербов повсеместно казалось проигранным. 2 октября Кара-Георгий посетил центральный лагерь при слиянии двух Морав, призывая свои войска сражаться до смерти. На другой день по всей стране пронеслась весть, что он со своими сокровищами перебрался в Австрию, Сербия была предана человеком, который был ее освободителем в 1804 году.

Тем временем сербские вожди, избежавшие турецкой сабли или поселения в Австрии, где они были почти что лишены свободы, пытались привлечь к своей стране внимание дипломатов Венского конгресса, в особенности русских. Вначале никто не хотел их слушать.

Частичное восстановление власти турок; Милош Обренович. Турецкое нашествие подобно огненному урагану охватило всю страну. Совершались ужасные жестокости. Один из сербских вождей, Матвей Ненадович, окопавшись с тридцатью воинами на горе Вучаке, задумал отправить великому везиру письмо с изъявлением покорности. Его посланец привязал письмо к концу длинной жерди и, показавшись в виду мусульманского лагеря, распростерся на земле, затем, вставая и снова простираясь ниц, добрался до передовых постов. Хуршид велел подать себе письмо, прочел его и приказал остановить резню. Но с кем вести переговоры? Вожди убежали в Австрию[75]. Удалось найти только одного князя — Милоша Обреновича.

Отец этого Милоша был батраком. Его мать, лишившись первого мужа, зажиточного крестьянина, по имени Обрена, оставившего ей двух сыновей, вышла замуж во второй раз за бедняка. Сын от этого второго брака, Милош, поступил в услужение к одному из своих единоутробных братьев и принял такое ж, отчество Обреновича. Он отличился своей доблестью в войне с турками. После бегства Кара-Георгия он оказался единственным князем во всей стране. Хуршид призвал его к себе в Таково. Явившись к великому везиру, Милош сложил все свое вооружение и распростерся на земле. Хуршид назначил его главным князем в Руднике и поручил объезжать деревни, успокаивать и призывать жителей обратно. Сербия очутилась под прежним игом. Сербские воины должны были выдать свое оружие, снова одеться в прежнее крестьянское платье. Даже жена Милоша, Любица, и та должна была одеваться крестьянкой. В этой столь жестоко угнетаемой Сербии роль «князя» Милоша во многом напоминает ту роль, которую выполняли когда-то, во времена татарского ига, русские князья. Милошу приходилось терпеть и выносить все невзгоды, призывать своих соотечественников к терпению и покорности, иногда по приказу турок играть роль палача и карать недовольных и тех, кто не желал повиноваться. Осенью 1814 года в Тырновском монастыре вспыхнула ссора между турками и сербами, упорства которых не мог окончательно сломить гнет завоевателей. Последовало восстание. Вожди обратились к Милошу, прося его стать во главе дела. Осуждая их опрометчивость, он собрал своих людей, поспешил на место беспорядков, успокоил самых благоразумных, силой разогнал строптивых и первым бросился па штурм Крагуеваца, которым овладели было мятежники. Он думал, что этими действиями приобрел право заступиться перед пашой за восставших. Паша Сулейман не счел себя удовлетворенным. Он приказал схватить несколько сот пленных и в день св. Савы — национальный праздник сербов — велел обезглавить 114 человек и посадить на кол 38.

Восстание 1814 года; замирение. Милош понял, какую он сделал ошибку, рассчитывая на лояльность и гуманность паши. Он чувствовал себя ответственным за кровь стольких благородных людей, подвергшихся казни. Он поспешил в Белград, чтобы попытаться спасти пленных сербов. Турецкие солдаты, желая испугать его, показали ему голову хайдука Главача, прибитую к городским воротам, и сказали ему: «Теперь твоя очередь». Милош отвечал им: «Я свою голову уже давно бросил в мешок; теперь у меня на плечах чужая голова». Милош был хорошо принят пашой и освободил 60 пленников, заплатив за них выкуп. Вскоре, почувствовав опасность своего положения в Белграде, он убежал оттуда и примчался в дремучий Чернушский лес. Там Милош нашел массу сербов, дожидавшихся его, князей, вынужденных бежать из своих домов, потому что они убили турецких сборщиков податей или стражников, — целые отряды, готовые к восстанию. В церкви села Такова, того самого села, где Милош бросил саблю к ногам великого везира, его провозгласили верховным вождем. Предстоявшая война являлась для сербов необходимой и вместе с тем страшила их. Многие говорили о том, что надо убить своих жен, раньше чем итти на врага. Жена Милоша заставила своего старого конюшего Ститареца поклясться, что он убьет ее прежде, чем она попадет в руки турок. И, однако, именно эта война отчаявшихся во всем людей имела успех. Начатая всюду одновременно, она захватила турок врасплох и расстроила их сопротивление. Первая победа была одержана над сипахи Палиша: в первый раз сербы взяли пушку. Впрочем, Милош проявлял столько человечности к побежденным, раненым, мусульманским женщинам, к которым он относился, «как к матерям и сестрам», что турки Пожароваца и Карловаца немедленно сдались, как только они узнали, что во главе осаждающих стоит Милош. Он разбил авангард боснийской армии и захватил в плен ее вождя Али, который, тронутый хорошим обращением, дал ему такой совет: «Остерегайся вступать в сношения с кем-либо из королей… Лучше склонись и стань под покровительство султана, он сделает тебя своим везиром в этой стране».

Две турецкие армии — боснийская во главе с Хуршидом и албанская во главе с Марашлы-Али, которого прозвали «уловляющим в сети», — вторглись в Сербию. Но общее положение дел в Европе было несравненно благоприятнее, чем во времена поражения Кара-Георгия. На Венском конгрессе сербским посланцам удалось, наконец, заставить выслушать себя. Один из русских членов конгресса заметил турецким: «Что это за войну вы ведете с сербами? Разве в Бухаресте не был подписан мир?» Порта поняла, что времена переменились и что было бы весьма неразумно доводить сербов до крайности. Оба командующих тоже отлично это понимали. Каждый из них старался опередить другого, но не для того, чтобы разбить сербов, а чтобы присвоить себе честь заключения мира и получить в награду Белградский пашалык. Хуршиду удалось первому добиться свидания с Милошем при посредстве Али-аги. Милош объяснил поведение сербов жестокостями, совершенными Сулейманом. Хуршид предложил сербам свободу, но под условием предварительного их разоружения. Это было неприемлемо. Если Милош ушел с этого свидания целым и невредимым, то он обязан был этим честности Али-аги; но его покровитель сказал ему: «Впредь никому не доверяйся, даже мне». Однако Милош рискнул довериться другому паше — «уловляющему в сети». Марашлы совсем не говорил о разоружении. Он сказал: «Носите оружие; если можете, носите даже пушки за поясом». На этот раз оказалось возможным договориться. Верховная власть в Сербии делится между пашой и главным князем. Белград и Крагуевац охраняются одновременно турецкими и сербскими отрядами. Князья всюду обретают прежнюю свою власть, за исключением крепостей и пограничных городов. Общая сумма налогов определяется пашой и князьями и распределяется скупщиной по деревням, князьями — по семьям. Так установился известный компромисс, известный modus vivendi, утвержденный Портою и давший Сербии несколько лет покоя. В общем, для Сербии, как и для всей Европы, период больших войн кончился надолго.

III. Румыны и греки

Румыния; восстановление турецкого господства (1792–1806). По миру в Яссах (1792) турки получили обратно Молдавию и Валахию, которые были совершенно разорены русскими реквизициями и опустошены чумой, занесенной турецкими войсками. Возобновились прежние смуты: господари сменяли друг друга на обоих румынских престолах с тем большей быстротой, что эти перемены были чрезвычайно выгодны для алчной Порты; за десять лет в Валахии сменилось шесть князей, в Молдавии — пять. Князья эти — сплошь фанариотские греки; беспрестанно повторяются все те же фамилии, все та же взаимная вражда; зачастую господари происходят из драгоманов; с молдавского престола они переходят на престол валахский или вновь попадают на этот престол после недавнего смещения с него. С возвышениями чередуются опалы, вызывающие много шума, и казни.

Жестокая эксплуатация страны господарями, настоящими откупщиками Порты, сопровождалась и другими бедствиями. Валахия, находившаяся по соседству с турецкими провинциями, особенно страдала от господствовавшей в них анархии.

В течение целого ряда лет Пазван-оглу то сам совершал опустошительные набеги на эту страну, то вызывал не менее опустошительное вмешательство турецких армий, назначенных защищать ее. Пазван обращал в пепел целые города; эта участь постигла Тиргушин и Крайову. При малейшем движении его полчищ ужасная паника охватывала всех, и господари вместе со знатью, солдатами и крестьянами бросались к противоположной границе страны. Именно в это время русские области за Днестром приобрели наиболее значительное количество румынских поселенцев.

Когда Франция заключила в 1802 году мирный договор с Портой, Россия потребовала компенсации; особый хатти-шериф предназначен был истолковать те статьи мирных трактатов, заключенных в Кайяарджи (1774) и Аин-Али-Каваке (1779), в силу которых Россия получила право заступничества по делам обоих княжеств. Хатти-шериф 1802 года, уточняя их, постановил, что срок правления господарей, до того времени зависевший от усмотрения турок, отяьые должеп быть семилетним; господари не могут быть смещены ранее срока, разве только в случае тяжкого проступка, и притом не иначе, как с согласия русского посла в Турции; сверх того, хатти-шериф 1802 года постановил, что господарям надлежит принимать указания русских представителей «как в отношении налогов, так и в отношении прав страны». Таким образом, с одной стороны, это был факт, важный для внутренней истории Румынии: семилетний срок господарства, выгодный как князьям, так и подданным; с другой стороны, факт, важный для истории отношений России к Порте: почти явный протекторат царя над обеими румынскими областями. Конеантин Ипсиланти назначен был на семь лет господарем в Валахии, Александр Мурузи — в Молдавии; смещение их, произведенное по требованию Наполеона, вызвало конфликт между Россией и Портой.

Русская оккупация (1806–1812); «похищение Бессарабии». Этот конфликт уже в 1806 году привел к занятию обеих румынских областей русскими войсками; новая оккупация была для княжеств еще тяжелее предшествующих, ибо она продолжалась целых шесть лет. Русские поручили Ипсиланти организовать туземную армию, которая могла бы оказывать им содействие. Ипсиланти навербовал самых отпетых бродяг страны, которых русские, ьыведенпые из терпения их бесчинствами, в колце колцов разогнали нагайками. Румынские крестьяне снова обременены были реквизициями, которые уже в 1809 году настолько разорили страну, что русской армии вскоре пришлось добывать провиант из Одессы и русских областей к северу от Днестра. Крестьяне стонали под тяжестью гужевой повинности, потому что для нужд армии постоянно требовалось 15 000—20000 телег, запряженных парой волов. Тяжелее всех была повинность по сооружению укреплений. Крестьяне работали под ударами кнута, погибая тысячами. Французское донесение 1812 года констатирует, что требования русских «довели до крайних пределов отчаяние жителей, которым зимой грозил голод ввиду невозможности вспахать и засеять поля». Князю Ипсиланти его освободители стали предъявлять такие требования, что он в конце концов бежал в Россию. Бояре, которых до того времени не задевала народная нужда, теперь тоже подверглись вымогательствам. И тем не менее диван Валахии вынужден был при уходе русских поднести Кутузову богатый подарок «в знак признательности»[76].

Бухарестский мир узаконил новый раздел Румынии. К «похищению Буковины» австрийцами в 1775 году теперь присоединилось «похищение Бессарабии» русскими. Валахские бояре обратились к Порте с энергичным протестом, который имел так же мало последствий, как и протест 1775 года. Народ тоже болезненно ощутил это покушение на его национальную самобытность. По словам румынского писателя Драгичи, «по мере приближения рокового дня выполнения договора… народ, собираясь толпами, ходил взад и вперед по берегам Прута и, как стадо, бродил по деревням. В течение нескольких недель все прощались с отцами, братьями и родственниками… вплоть до того момента, когда им пришлось расстаться, быть может, навсегда». Прут, который отныне разделял собой румынские области, стал называться «проклятой рекой».

Социальный строй княжеств. Подвластное господарю, пользовавшемуся неограниченной властью в продолжение своего недолгого и неустойчивого правления, население делилось на два класса: бояр и крестьян (промышленные и торговые элементы едва заметны были в стране, почти целиком земледельческой). Бояре успели утратить все те доблести, которыми отличались их предки в далекие уже времена независимости. Непрерывно пополняемая греческими авантюристами, которых приводили с собой князья, эта аристократия сохранила лишь слабые следы своего национального характера. Почти все их жены были фанариотского происхождения. Разжиревшие, как турчанки, они проводили дни на своих диванах, в платьях из легких тканей, обвешанные ожерельями из жемчуга и цехинов, набеленные и нарумяненные. Немудрено, что дети бояр были греками с турецкими замашками. Бояре обращались к князю не иначе, как стоя на коленях, а князь в свою очередь сам падал ниц перед всяким пашой; побои, нанесенные князем, они не считали за унижение. Историк Бауэр говорит, что они «подличали и пресмыкались перед высшими, зато в обращении с низшими выказывали нестерпимую заносчивость; за деньги они готовы были совершить какую угодно подлость». В конце концов бояре разделились па три класса, из которых первый только и думал о том, как бы унизить второй, а второй всячески старался ущемить третий. Сохранилось множество рассказов, свидетельствующих о нравственном падении этой знати[77].

Под игом этой знати, унизывавшей свою одежду золотом и драгоценными камнями, и игом высшего духовенства греческого происхождения изнывало крестьянство, которое сколько могли грабили турки и русские, господарь и бояре. Никогда крестьянин не мог знать, сколько ему придется платить, ибо в любой момент по требованию Порты на него налагались новые повинности, подлежавшие уплате в убийственно короткий срок. Притом эти повинности «выколачивались»: отца семейства подвешивали за ноги над очагом, душили дымом, как лисицу, у него на глазах истязали жену и детей. Раз, когда жители Бухареста принесли во дворец тела убитых крестьян, князь Константин Ханжерли в ответ на жалобы заявил: «Надо было заплатить, тогда их не стали бы убивать».

Французская культура; возникновение румынской культуры. При фанариотских князьях Румыния все еще находится в сфере греческой культуры, которую эти князья принесли с собой. При господстве высшего духовенства из греков имелись только богослужебные книги на греческом языке. Если приходилось писать по-румынски, то писали не латинскими буквами, а славянскими, что придавало языку потомков Траяна характер какого-то варварского наречия. Однако Румыния при всей своей отдаленности от Запада не могла избежать всеобщего в то время господства французской культуры. С XVIII века главные драгоманы Порты начали прибегать в своей переписке к французскому языку, а сделавшись румынскими князьями, они ввели его при своих дворах. У них появились секретари-французы. При дворе Александра Ипсиланти французские эмигранты-самозванцы граф Гаспар де Бельваль и маркиз де Бопор де Сент-Олер управляли иностранными делами в духе, враждебном Наполеону. Другие эмигранты устраивались учителями французского языка в Яссах и Бухаресте. В Бухаресте особенно выделились в этом отношении Лорансон, Рекордон, Кольсон, Мондовиль, оставившие любопытные мемуары о Румынии. Боярыни начали говорить по-французски и увлекались французскими романами. В Бухаресте появились французские журналы, как, например, орган французских эмигрантов Лондонский курьер (Courrier de LondresJ.

Одновременно с этим стремится занять подобающее место и национальный язык, который находился в загоне у чужеродной аристократии, считавшей его мужицким наречием. Школы, где преподавался румынский язык, становятся в княжествах довольно многочисленными. Однако тот переворот, который открыл самим румынам благородство их языка, начался не в придунайской Румынии, а в трансильванской, в Ардеале. Там уже с начала XVIII века несколько высших духовных лиц сделали попытку заменить славянские богослужебные книги румынскими. Так поступал, например, трансильванский архиепископ Иннокентий Мику, или Микуль, который посылал молодых румын в Рим, «где могилы предков напоминают о храбрости и добродетели». Его племянник Самуил Мику, учившийся в Риме, написал на румынском языке латинскими буквами Историю ардеальских румын и Историю румын Валахии и Молдавии, изданную в Буде в 1806 году. Георгий Шинкай действовал таким же образом, стремясь освободить национальный шрифт от славянских букв, как чистят прекрасную римскую медаль от вековой ржавчины. В 1808 году он издал первые главы румынской истории от дакийских времен до 1739 года (целиком эта работа появилась только в 1843 и 1853 годах). Венгерские власти приостановили издание, находя «произведшие достойным сожжения, а автора достойным виселицы». Наконец, Петр Майор доказывал происхождение своего народа от древних римлян. Впоследствии эта троица румынских патриотов «загорной» Румынии — Мику, Шинкай, Петр Майор — нашла себе родственную троицу патриотов в придунайских княжествах — Георгия Лазаря, Гелиада Радулеску и Георгия Асаки. В 1813 году последний открыл румынскую школу в Яссах. Благодаря этим учителям народа и совершилось румынское возрождение.

Греки; их социальный строй в конце XVIII века

Бесчинства албанских шаек при подавлении греческого восстания 1770 года вызвали запустение Морей и собственно Эллады. Последующее поколение еще видело сожженные деревни и груды белеющих костей. Национальная жизнь нашла убежище на Ионических островах, находившихся в то время под покровительством Венеции, и на некоторых островах Архипелага. Если Греция снова заселилась, то это произошло главным образом благодаря албанским переселенцам: из горной Албании являлись и мусульманские шайки, подавлявшие всякое стремление греков к свободе, и колонисты-христиане, быстро превращавшиеся в эллинов и забывавшие горное свое наречие для греческого языка; эти пришельцы восполняли опустошения, произведенные турецкой саблей среди коренных жителей. В остальном сохранилась прежняя организация: в городах часть жителей именовала себя турками, потому ли, что это были потомки азиатских завоевателей, или потому, что это были греки, обратившиеся в ислам; но как те, так и другие говорили только по-гречески; в деревнях были помещики — сипахи, тоже двоякого происхождения. Рядом с этими «турками» и чиновниками Порты существовали городские и сельские общины, управлявшиеся демогероптами и приматами. Духовенство состояло из сельских священников, влачивших столь же жалкое существование, как их паства, и столь же невежественных, как она, и из монахов, живших в укрепленных монастырях. Некоторые из этих монастырей были высечены в скале прямо над пропастью; все они находились под охраной султанских фирманов, а в моменты опасности служили надежным убежищем для жителей равнины.

Арматолы, клефты, пираты. Наконец, в гористых областях — таких, как Олимп, Майна, окрестности горы Аграфа и Акрокераунских гор, — греческие общины, обладавшие военными привилегиями, организованные в вооруженные отряды арматолов, снабженные фирманами, не страшились ни сборщиков податей, ни солдат султана. Назначение арматглов состояло в подавлении бесчинств клефтов (воров или разбойников); но как отличить начальника арматолов от начальника клефтов? Оба эти вида военных отрядов являлись как бы школой воинской храбрости греческой нации. Народные песни, снисходительные к их разбойничьим подвигам, одинаково воспевали деяния как тех, так и других. Греческий историк Трикупис ярко выразил симпатии, которые эти «властители гор» внушали тем, кого они обирали.

Пираты — это морские клефты. Прикрываясь с 1770 года русским флагом, появившимся у берегов Эллады с Алексеем Орловым, они продолжали морскую войну, которая считалась было оконченной в 1792 году, после Ясского мира. Они захватывали как христианские, так и мусульманские суда, не делая между ними никакого различия. Самым знаменитым из пиратов был Ламброс Кацантояис, состоявший когда-то на службе у Екатерины II. Он сделал своей главной квартирой Порто-Квальо в Майне, укрепив это место поставленными на горах батареями. В мае 1792 года Ламброс осмелился даже напасть близ Навплии на два французских судна и сжег их. Французское посольство при Порте немедленно потребовало примерного наказания, и французская эскадра, плававшая в Архипелаге, соединилась с турецким флотом под командой капудана-паши. Одиннадцать кораблей Ламброса стояли на якоре в Порто-Квальо, когда он был атакован турецким флотом при содействии французского фрегата Модест; береговые батареи, установленные Ламбросом, приведены были к молчанию, суда расстреляны, захвачены и торжественно уведены в Константинополь.

Хозяйственные успехи Греции. Арматолы, клефты, пираты продолжали в конце XVIII века героическую и варварскую жизнь, которую вели когда-то герои Гомера и этолийцы Фукидида. Что касается хозяйственного и умственного возрождения Греции, то оно подготовлялось более культурными греками Константинополя, Ионических островов, островов Идры, Специи, Псары; они вытесняли французских купцов из торговли с Востоком, обогащаясь этим и одновременно просвещаясь, черпая в торговле материальные ресурсы, которые со временем стали необходимы для войны за независимость. Это возрождение подготовлялось также богатыми греческими колониями Одессы, Анконы, Ливорно, Марселя, даже Парижа, Москвы и Петербурга, горячо преданными национальному делу, всюду вербовавшими ему сторонников, создавшими среди иностранцев особый тип филэллипа (друга эллинов).

От этих: предприимчивых и просвещенных греков, проникнутых западными идеями, пожалуй, чересчур снисходительных к порокам своих оставшихся варварами соотечественников, брало начало движение, способствовавшее увеличению числа греческих школ даже в странах, где греческая народность с трудом отстаивала свое место среди других народностей, и обеспечившее политическое ее возрождение путем умственного возрождения Эллады.

Французы на Ионических островах. Переписка Стамати, грека, жившего в Париже и состоявшего агентом Директории, свидетельствует о той симпатии, с какой относились в то время греки к французской революции. Их нисколько не поражали крайности революции, так как они приучены были турками и албанцами к еще большим крайностям; они усваивали одни только принципы свободы, провозглашенные революцией; они воодушевлялись ее победами, ожидая от переворота в Европе независимости для Эллады. Так как греки все еще не могли забыть «бегства русских» в 1770 году и тех несчастий, которые последовали из этого бегства для их страны, они вначале целиком стояли на стороне Франции. Последняя по Кампо-Формийскому договору утвердилась на Ионических островах[78].

Проповеди Димо и Николы Стефанополи, двух корсиканцев майнотского происхождения, из которых один отправлен был в Майну Директорией, а другой Бонапартом, обращения последнего к «храброму майнотскому народу», к этим «достойным потомкам Спарты», нашли отклик. Так как в прежние времена переселения из Морей в Корсику и обратно были весьма обычны, то греки склонны были видеть в Бонапарте соотечественника, итальянское имя которого Buonaparte соответствовало греческому Kallimeri. Майнский бей Колокотронис приветствовал в нем «бога войны» и устроил свидание между обоими французскими эмиссарами и делегатами Морей, материковой Греции, Крита, Албании. Стамати также отправлен был Директорией из Парижа для организации в Анконе центра восстания. Другой грек, Кодрикас, драгоман турецкого посла в Париже, повидимому, принял меры к тому, чтобы его начальник и Порта ничего не узнали о приготовлениях к египетской экспедиции. Масса греков приняла в ней участие под французскими знаменами. Сохранилась их походная песнь, сочиненная в Париже ученым греком Кораем: «Эллины соединились с защитниками своей свободы, с неустрашимыми французами… Оба народа слились в один… Это — галло-греческая нация». Когда Ионические острова, отнятые у Франции в 1799 году, снова перешли к ней на время с 1807 по 1813 год, Наполеон стал прививать здесь воинский дух. Он набирал здесь ионических конных егерей, семиостровной батальон и т. д.

Ригас, предтеча независимости. Фессалиец Ригас из Веле-стино стремился объединить всех греков в гетерию — союз для ниспровержения турецкого господства. Много священников, богатых купцов, смелых военачальников вошло в состав этой ассоциации. Ригас виделся в Вене с Бернадоттом, послом республики, который обещал ему свою поддержку (1797). Именно тогда Ригас сочинил песнь паликаров и греческую Марсельезу, которой суждено было тридцать лет спустя воодушевлять греков на бой.

Эти воинственные песни вместе с призывом к восстанию Ригас дал отпечатать в Вене в греческой типографии Евстратия Ардженти, поставив в заголовке французский девиз: Свобода, Равенство, Братство. За Ригасом внимательно следила австрийская полиция, так как Австрия в то время враждебно относилась ко всякому освободительному движению во владениях султана, а симпатии Ригаса к французам и его сношения с ними делали его еще более подозрительным. Весной 1798 года фессалийский патриот отправился в Триест, чтобы находиться ближе к событиям. Он предварительно послал туда двенадцать ящиков со своими сочинениями и пачку писем к Бонапарту. Об этой посылке донесено было полиции. Прибыв в Триест, Ригас вел себя крайне неосторожно: выдавал себя за греческого генерала, носил национальный костюм и античный шлем. В следующую же ночь он был арестован вместе с семью другими членами гетерии.

В тюрьме Ригас неудачно покушался на самоубийство. Восемь гетеристов были привезены обратно в Вену, подвергнуты допросу и выданы белградскому паше, приказавшему утопить их в Дунае. Когда очередь дошла до Ригаса, он стал отбиваться, разорвал оковы, ударом кулака повалил на землю одного из стражей. Паша приказал расстрелять его. Последние слова патриота были: «Так погибают паликары, но я достаточно успел посеять; для моего народа придет час жатвы». Несчастье Ригаса было в том, что он хотел действовать раньше времени; но его пример, его писания и особенно его воинственные песни не пропали даром.

Али-паша янинский; албанцы и греки. К этому времени могущество янинского Али-паши из Тепеделена непрерывно росло. Потомок чисто турецкой семьи, происходившей из Малой Азии, он родился около 1741 года в Тепеделене (на Воюссе), владении, пожалованном султаном его предкам. Его дед Мухтар был убит при осаде Корфу (1716). Отец его Вели был назначен дельвинским пашой, но потом лишен этого звания и умер от горя, оставив вдову Хамко, сына Али и дочь Хайницу. Чтобы просуществовать, Али должен был вести жизнь, полную приключений, и перевозить за собой мать и сестру. После схватки с бератским пашой Али был брошен своей шайкой и лишился своих земель. Жители Хормова и Гардики захватили в плен его мать и сестру, которые подвергались величайшим оскорблениям до тех пор, пока им не удалось выкупиться или убежать.

После многолетних бедствий Али сумел нечаянным нападением снова захватить свое наследственное владение Тепеделен, перерезав при этом своих врагов. Он поступил на службу к дельвинскому паше Селиму-Коке, вкрался к нему в доверие, а потом добился от дивана приказа убить его. Отличившись в войне с австрийцами, Али получил около 1788 года Трикальский пашалык и звание инспектора дорог Румелии. Но он особенно стремился получить Янинский пашалык, в самом сердце Албании, своей родины. В городе шла борьба партий: Али-паша сумел привлечь на свою сторону мирных жителей и в октябре 1788 года занял город и цитадель. Он очень ловко успокоил диван, который в свое время строжайше запретил ему это предприятие, и заставил Порту признать совершившийся факт.

Подобными же средствами Али-паша захватил Артский пашалык и подчинил себе Акарнанию. Местечко Хормово попало в его руки; вспомнив нанесенную ему когда-то жестокую обиду, он вырезал там всех, кто не успел бежать, и живьем сжег одного из тех, кто надругался над его матерью. (Позднее Али проявил ту же кровожадную мстительность в Гардики, где после резни на улицах он хладнокровно велел убить 800 пленников.) Теперь он домогался Бератского пашалыка, но все его усилия разбивались о сопротивление паши Ибрагима. Последнего поддерживал маленький воинственный народ сулиотов, албанского племени, православного вероисповедания. Они жили в стране скал, ущелий и горных пропастей над быстро несущимся Ахероном. В 1790 году сулиоты отправили в Петербург посольство ходатайствовать у Екатерины II о покровительстве и просить у нее «пороха». Екатерина II представила депутатов великому князю Константину, которого сулиоты приветствовали как «короля эллинов». Али воспользовался этой попыткой сулиотов, донес на них Порте и получил фирман, возлагавший на него поручение наказать их. 1 июля 1792 года Али отправился в поход с 10 000 человек, но так неудачно взялся за дело, что сулиоты, насчитывавшие не более 2500 воинов, но все отличных стрелков, уничтожили его войско ружейным огнем и потопили часть его воинов в Ахероне (июль 1792 г.).

Потом появились французы, ставшие обладателями венецианских крепостей, расположенных в Далмации и Албании; Бонапарт делал попытки привлечь на свою сторону Али. Генерал Жантили направил к нему своего адъютанта Роза, которому паша устроил великолепный прием; он поместил его в своем дворце, дал ему в жены одну из самых красивых уроженок горной области, демонстративно носил трехцветную кокарду и делал вид, что восторгается «Декларацией прав человека».

Бонапарт послал с Мальты к Али одного из своих офицеров, Лавалетта, с письмом от 17 июня 1798 года, в котором называл пашу «весьма уважаемым другом» и прославлял его за «привязанность» к Французской республике. Али обещал соблюдать нейтралитет. Однако он внезапно приказал заключить Роза в тюрьму и попробовал пыткой получить от него сведения о французских силах. Затем в октябре 1798 года он пошел на Превезу, защищаемую тремя сотнями французов, заставил их сдаться и перебил жителей. После этого Али-паша занял Каменицу и Бутринто; но англичане и русские, как раньше французы, помешали ему стать твердой ногой на Ионических островах и атаковать Паргу.

В следующем году Али возобновил войну против сулиотов и, выставляя напоказ самое пламенное мусульманское усердие дротив христиан, заставил соседних беев и даже пашей, как, например, дельвинского Мустафу и бератского Ибрагима, присоединиться к нему со своими военными контингентами (июнь 1800 г.). На этот раз Али-паша уже не решился форсировать ущелья, а довольствовался тем, что блокировал сулиотов в горах, стараясь взять их измором и отрезать им доступ к родникам. Сулиоты отправили часть женщин и детей в Паргу и на Ионические острова; поддерживаемые храбрым Фотосом Тсавелласом и увещаниями монаха Самуила, они сопротивлялись до декабря 1803 года. Тогда только сулиоты капитулировали, обязавшись покинуть родную свою страну, но с правом уйти куда угодно. Они ушли тремя отрядами, направляясь на Паргу, Тсалонго и Рениассу. В этот момент монах Самуил, оборонявшийся в небольшом укреплении, взорвал себя там вместе с нападавшими на него турками. Али объявил условия сдачи нарушенными и послал своих солдат в погоню за переселенцами. Только те, которые пошли по дороге на Паргу, избегли уничтожения. Остальные были захвачены врасплох и перебиты. Жены их вместе с детьми бросились в пропасть.

Теперь паша направил свои победоносные войска против кырджалы и клефтов. С 10 ООО албанцев он разбил первых и проник до ворот Филиппополя. После этого он начал преследовать клефтов. Летом 1805 года клефты созвали в Карпенизи нечто вроде военного совета, на котором обсуждался план всеобщего восстания Греции. В течение зимы один из клефтов, Никоцарас, с отрядом отборных воинов задумал смелое начинание — пойти на помощь Кара-Георгию. Он дошел до Стримона, но там его отряд был уничтожен. Осенью 1806 года Али чуть было не захватил остров св. Мавры, но был отбит жителями, которых поддержали клефты с материка и пират Ламброс Кацантонис. Когда вследствие Тильзитского мира положение Порты сделалось опасным, Али, забыв свое прежнее пренебрежение к Бонапарту, сделал попытку войти с ним в соглашение, предлагая подчиниться его протекторату при условии, что он, Али, будет признан наследственным властителем Ионических островов. Когда император велел ответить, что не желает больше слышать о нем, Али горько жаловался французскому копсулу Пу-квилю, прибавляя: «Если Бонапарт гонит меня в дверь, я войду в окно. Я хочу умереть его слугой».

Несколько времени спустя Али уничтожил отряд фессалийца Евфимия Блахаваса, с вершины горы Олимпа призывавшего всех эллинов к оружию и поддерживавшего сношения с северными греками.

Ведя борьбу с врагами Порты, Али не забывал о своих личных врагах. Один из его помощников, Омер Врионис, осадил в Берате пашу Ибрагима и, пугая его употреблением конгревских ракет, которыми снабдили его англичане, принудил к сдаче в плен. Али обобрал дельвинского пашу Муста-фу. Затем он взял Аргиро-Кастро и Гардики — города, по своему строю сходные с вольными. Вся Албания была в его руках. Ему подлинно принадлежала власть над горами. Али был подготовлен к той великой роли, которую случай предоставил ему в последующий период. Он объединил в одно национальное целое племена скипетаров, до тех пор ожесточенно враждовавшие между собой. Он мечтал свергнуть султана и заменить господство вырождающихся османлисов господством иной, сильной, победоносной народности. Это та же мечта, осуществлением которой хотели возвеличиться славяне Пазван-оглу и Джезар, а позднее — другой албанец, Мехмед-Али египетский. Али янинский, истый албанец по воспитанию, едва знавший турецкий язык, свободный от всякого религиозного фанатизма, казался албанцам неким мусульманским Искендер-беем. В греках он вызывал воспоминание о прославленном древнем албанце Пирре. Хотя Али часто обагрял свои руки кровью своих соседей-греков, однако уже одним тем, что он внес смятение в соседние турецкие области и поколебал авторитет Порты, он делал возможным успех общего восстания эллинов. Имя этого кровожадного врага греков тесно связано с историей будущей греческой революции.

ГЛАВА VIII. СКАНДИНАВСКИЕ ГОСУДАРСТВА. 1789–1816

I. Швеция

Период истории Швеции, обнимающий время с 1789 по 1816 год, имеет огромное значение. За эти двадцать шесть лет совершилось множество событий, и положение вещей во многом изменилось. Войны, предпринятые Швецией, вначале были неудачны для нее; однако она вновь обрела долю своего былого величия под управлением выдающегося человека, Бернадотта: он сумел в интересах усыновившей его страны извлечь пользу из того смятенного состояния, в котором находилась Европа к концу наполеоновской эпопеи. В результате этих войн карта Европы подверглась перекройке: Швеция утратила Финляндию и приобрела Норвегию. Эти же войны отразились на внутренней политике страны и в 1809 году вызвали переворот. Период, которым нам здесь предстоит заняться, открывается другим внутренним кризисом; правда, последний не находится ни в какой связи с событиями в остальной Европе, в особенности с революционным движением, намечавшимся во Франции: государственный переворот 1789 года является лишь последствием предшествовавших событий и логическим продолжением царствования Густава III.

Царствование Густава III со времени переворота 1789 года. После аньяльских заговоров, после своего путешествия в Далекарлию и успеха в Гётеборге Густав III решил окончательно сломить дворянство, закончив этим дело 1772 года. В конце 1788 года он созвал сейм, собравшийся в Стокгольме 26 февраля 1789 года.

Предстояло обсудить вопросы двоякого рода: с одной стороны — финансовые, с другой — политические и конституционные. Первые не вызвали значительяых затруднений; будучи посредственным администратором, король, чтобы справиться с расходами, вызванными войной против России, вынужден был прибегнуть к средствам, окончательно расшатавшим финансы Швеции, и без того уже находившиеся в плачевном состоянии. Дефицит был очевиден; пришлось признать его и заняться скорейшим его устранением.

Разрешение конституционных вопросов представляло гораздо большие затруднения. С первых же заседаний сейма дворянство стало открыто выказывать свою ненависть к королю. Густав III начал с просьбы о назначении тайной комиссии, с которой он мог бы обсуждать военные дела. В ответ собрание дворянства, очень бурное, выразило намерение снабдить своих комиссаров точными инструкциями и дошло даже до оскорбления председателя сейма, который согласно закону руководил заседанием. Взбешенный король собрал все четыре сословия и потребовал от дворян, чтобы они извинились перед председателем; когда они отказались и выразили протест, король прогнал их. После этого Густав III обратился с первоначальным своим предложением к трем непривилегированным сословиям и, обещав даровать им привилегии, добился от них назначения тайной комиссии. На рассмотрение комиссии король предложил проект акта, называвшегося актом единения и безопасности.

Надо было заставить сейм принять этот акт. Уверенный в согласии трех непривилегированных сословий, король не остановился перед государственным переворотом, чтобы заставить дворянство исполнить его волю. Прежде всего Густав III велел схватить главных вожаков аристократии, затем созвал пленарное собрание и представил акт единения и безопасности на его одобрение. Большинство непривилегированных подало голос за акт, но дворянство решительно высказалось против него, потребовало предварительного обсуждения и упорствовало в своем отказе, не принятом, однако, во внимание. Три непривилегированных сословия и председатель сейма подписали акт, и он был признан принятым.

Акт единения и безопасности заключает в себе два вида постановлений. Прежде всего, во исполнение обещаний короля, непривилегированные сословия получили кое-какие льготы или изъятия по части налогового обложения и приобрели право занимать ряд высших должностей, на которые до того времени назначались исключительно дворяне.

Взамен этих преимуществ Густав III намерен был, доводя таким образом до конца дело 1772 года, вернуть королевской власти возможно большее число прерогатив. Прежде всего ограничены были права сейма: так, король мог объявлять войну помимо него; далее, король оставлял за собой право инициативы в сейме, сохранявшем, однако, верховенство в деле законодательства. Акт единения и безопасности в сущности знаменует собой также и конец сената: действительно, король мог по своему усмотрению определять число сенаторов; он не назначил ни одного.

Установленный таким путем порядок, без сомнения, не был абсолютизмом: в теории власть короля была все еще сильно ограничена, главным образом полномочиями сейма. Но в действительности настроение умов было таково, что теория ничего не значила, и Густав III в 1789 году был почти в таком же положении, в каком находились в конце XVII и в начале XVIII века его предшественники Карл XI и особенно Карл XII; на деле королевская власть становилась в полном смысле слова всемогущей.

Государственный переворот 1789 года представляет известную аналогию переворотам 1680 и 1772 годов; однако он во многом и отличен от них. Прежде всего он был проведен гораздо более грубыми мерами, чем предшествующие перевороты, происходившие почти что в законной форме. Кроме того, тут пе приходится говорить о замене предшествующего, признанного дурным, режима новым и всем желанным режимом: новый не соответствовал реальным нуждам страны, он являлся скорее простым следствием личной политики короля. Вот почему результаты этого акта были пагубны прежде всего для самого короля, а затем и для Швеции.

Убийство Густава III; регентство. В июле 1789 года вспыхнула французская революция. Принимая во внимание отношения Густава III к Людовику XVI и к Марии-Антуанетте, а также его абсолютистские идеи, легко понять, что он не мог питать симпатии к революционному движению. Поэтому он быстро вступил в переговоры с Россией, подписал в Вереле мир и готовился стать инициатором вмешательства во французские дела. В этих целях он совершил даже поездку в Ахен, чтобы войти в соглашение с вожаками эмиграции. В это время оппозиционное настроение дворянства, обостренное государственным переворотом 1789 года, перешло в настоящую ненависть, и несколько человек дворян решило избавиться от короля. Составлен был заговор, и в ночь с 15 на 16 марта 1792 года во время бала Густав III был смертельно ранен выстрелом из пистолета; убийцей оказался отставной гвардейский капитан Анкарстрём. Король прожил до 29 марта.

Густав III оставил сына, вступившего на престол под именем Густава IV Адольфа; но молодой король — ему было четырнадцать лет — был несовершеннолетним. Следовательно, нужно было регентство; согласно предсмертной воле его отца, регентство было поручено дяде Густава IV герцогу Зюдерманландскому, человеку испытанной храбрости, но лишенному ума и энергии. Первым актом регента явилось распоряжение о суде над убийцами его брата. Преследования вначале были очень строги и привели к большому количеству арестов. Но эта строгость мало-помалу смягчилась, и большинство захваченных было отпущено. Только Анкарстрём и некоторые из наиболее скомпрометированных убийством заговорщиков предстали перед судом. Убийца был приговорен к смерти и казнен; остальные подверглись лишь незначительным наказаниям. Эта мягкость была приписана влиянию человека, игравшего в Швеции преобладающую роль в течение последующих лет, — влиянию Рейтергольма.

Рейтергольм был личным другом герцога Зюдерманландского. При Густаве III ему поручали одни только административные обязанности, довольно незначительные. Умный, тщеславный, увлеченный либеральными идеями, заимствованными у Руссо, он оказывал огромное влияние на ограниченный ум регента и, в сущности, являлся истинным правителем страны. Принадлежа к числу ожесточенных врагов покойного короля, которому он не мог простить заключения в тюрьму своего брата во время переворота 1772 года, Рейтергольм начал с устранения от власти сторонников Густава III, густавианцев. Последние с этого момента становятся оппозиционной партией и часто ищут поддержки за границей, в частности у России. Либеральные тенденции нового правительства проявлялись во внутренней политике в ряде мер в пользу свободы печати, во внешней — в сближении с Францией. В то же самое время Швеция вела переговоры с Данией, и договор, заключенный в 1794 году, содержит в себе первые зачатки того, что впоследствии превратилось в лигу нейтральных держав.

Царствование Густава IV Адольфа. В 1796 году Густаву IV исполнилось восемнадцать лет; в своем завещании отец распорядился передать ему управление в этом возрасте, и Густав IV немедленно принял власть. Обладая главными недостатками Густава III в гораздо большей степени, чем последний, Густав IV не имел его достоинств: невероятно упрямый, умственно ограниченный, он еще больше своего отца был проникнут идеями абсолютной монархии и принцинами божественного права. Кроме того, придя к власти в разгар такой смутной эпохи, Густав IV был слишком ограничен для того, чтобы занять достойное место среди европейских государей.

Начало нового царствования отмечено было во внутренней политике реакцией: густавианцы вернулись к власти. Рейтергольм был изгнан из столицы, и герцог Зюдерманландский окончательно стушевался. Во внешней политике король Швеции решительно примкнул к лиге нейтральных держав (1800). До вступления на престол Наполеона I Густав IV мало привлекал к себе внимание. С этого момента, движимый слепой ненавистью, побуждавшей его видеть в новом императоре французов самого антихриста, он вверг Швецию в такие осложнения, которые привели ее на край гибели: во время войны 1805–1807 годов Швеция постоянно терпела поражения, и французские войска в конце концов заняли Померанию. В результате соглашения, заключенного Наполеоном и Александром в Тильзите, русский император отнял у Швеции Финляндию.

Переворот 1809 года. Между тем в Швеции царило всеобщее недовольство и самим королем и — как это уже имело место во времена Карла XII — режимом, представителем которого король являлся. Действительно, шведы с негодованием взирали на внешний и внутренний упадок своей страны; со всеми соседями шла война; приходилось воевать одновременно на три фронта: на юге с Данией, на западе с Норвегией, на севере с Финляндией; терпя постоянные поражения, шведы не доверяли более своему главе. При таких обстоятельствах дело было только за решительным человеком. Генерал Адлер-спарре, командовавший армией, действовавшей на норвежской границе, пошел на Стокгольм. Густав IV Адольф собрался было бежать под защиту южной армии, но не сумел выполнить своего плана, был арестован в стокгольмском дворце 13 марта 1809 года и отвезен в замок Дротнинггольм. Впоследствии сейм приговорил его к изгнанию из королевства. Герцог Зюдерманландский временно стал во главе правительства с титулом правителя королевства; затем 1 мая 1809 года собрался сейм для выбора короля и выработки конституции. Новым королем стал герцог Зюдерманландский, принявший имя Карла XIII.

Любопытное и редкое обстоятельство: реакция, последовавшая за этим переворотом, была очень умеренной. Конституция 7 июня 1809 года, просуществовавшая очень много времени, характеризуется главным образом тем, что возвращает сейму и сенату власть, отнятую у них в 1772 и 1789 годах. Но это не было возвращением к той анархии, которая царила во времена «Вольности». Король продолжает созывать сейм по собственному желанию, но на случай, если он не будет пользоваться этим правом, конституция постановляет, что сейм собирается без созыва каждые пять лет. Контролирующая власть чинов становится более обширной, и члены сената ответственны перед ними. Сенат подвергнут был преобразованию: в составе 9 членов, из которых каждый имеет свой особый круг компетенции, он образует нечто вроде совета министров, находящегося под председательством короля и дающего свое заключение по большинству вопросов.

Кроме избрания короля и выработки конституции, сейм 1809 года должен был заняться выбором наследника престола. Карл XIII, женатый на голштинской принцессе Ядвиге-Елизавете-Шарлотте, не имел детей, а его возраст уже не позволял рассчитывать, что у него будет потомство. Наследником намечен был принц Христиан-Август Аугустенбургский, находившийся в родстве с датским царствующим домом и командовавший датской армией в Норвегии; этот выбор казался залогом мира, а Швеция так нуждалась в мире, что новый принц очень быстро приобрел популярность. В момент этого избрания впервые появляется мысль о возможной унии между Норвегией и Швецией с целью вознаграждения Швеции за утрату Финляндии. Усыновленный Карлом XIII, Христиан-Август стал с этих пор называться Карлом-Августом.

Первым актом нового правительства, созданного под влиянием ненависти к войне, явилось подписание мира со всеми: с Россией, которой по Фридрихсгамскому договору окончательно уступлена была Финляндия (17 сентября 1809 г.); с Данией в Ёнчёпипге (декабрь 1809 г.); с Францией в Париже (6 января 1810 г.). Последний договор возвращал Швеции Померанию, но подтверждал ее присоединение к континентальной блокаде. Одно время можно было думать, что Швеция оправится от бедствий только что пережитого бурного периода; но спокойствие было непродолжительно. Карл-Август скончался 28 мая 1810 года от апоплексического удара. По всей стране распространились слухи об отравлении, и когда его тело было привезено в Стокгольм, вспыхнул сильный мятеж, во время которого убит был обер-маршал королевства Ферзен.

Созван был сейм, собравшийся в Эребро 23 июля 1810 года с целью выбрать нового наследного принца. Выбор требовал осмотрительности, так как дело шло о будущем Швеции.

Состояние умов. Правительство, созданное переворотом 1809 года, было честно и добросовестно; но хотя новая конституция и предоставляла королю довольно обширные права, он ни в чем их не осуществлял. Покойный наследный принц не успел приобрести влияния; что касается советников короля, то у них не было ни привычки к власти, ни решимости; помимо всего, между ними возникли разногласия. В общем, новое правительство, удовлетворяя до известной степени ту нужду в порядке и спокойствии внутри страны, которой было вызвано его установление, все же не вполне отвечало желаниям шведского народа. Теперь считали настоятельно необходимым выбрать наследного принца, который был бы способен немедленно взять власть в свои руки и осуществить то, чего от него ожидали. А у всех шведов яшло в душе желание реванша. Швеция подверглась нашествию, была побеждена, унижена и расчленена; шведы стремились вернуть ей прежнее положение в Европе.

Эти желания находили мощную поддержку в сильном возбуждении, царившем в ту пору в умах; с одной стороны, идеи французской революции, в более или менее измененном виде взбудоражившие всю Европу, добрались в конце концов и до Скандинавии, и если и не проявились там в резкой форме, то все же оказали известное влияние. С другой стороны, это было время первых проявлений знаменательного литературного движения; чтобы изобразить его во всей полноте, к нему придется вернуться в другой главе, но некоторые существенные черты его необходимо отметить уже здесь. Это было прежде всего и главным образом движение романтическое, реакция против классической школы эпохи царствования Густава III; эта реакция вызвана была до известной степени влиянием немецкой литературы, а с другой стороны — влияниями чисто скандинавскими. Обнаружилось сильное тяготение к изучению старинных традиций страны; национальное чувство было сильнее, чем когда-либо, и, увлекаясь все более и более теми временами, когда Швеция была велика и могущественна, шведы все более страстно желали пришествия героя, который вывел бы ее из настоящего унижения.

К этим глубоко патриотическим чувствам присоединилось большое восхищение великим полководцем, который вот уже двенадцать лет совершал победное шествие по Европе — императором Наполеоном. Конечно, он был врагом Швеции, но всякая вражда к нему исчезала ввиду того обстоятельства, что в глазах шведского народа единственным виновником существующего печального положения дел являлся шведский король. Наконец, подумывали о том, что оставаться в числе врагов Наполеона — довольно опасное дело, и надеялись, что соглашение с ним, наоборот, повлечет за собой много преимуществ; в частности, рассчитывали на смягчение требований императора, намеревавшегося для проведения своей системы континентальной блокады воспретить Швеции всякую торговлю с Англией.

Избрание Бернадотта. В начале сессии сейма, которому надлежало избрать наследника престола, налицо было два кандидата: датский король Фридрих VI и принц Фридрих-Христиан Аугустенбургский, младший брат умершего наследника престола. Последний являлся кандидатом со стороны короля, который в своем стремлении следовать политике, начатой в 1809 году, полагал, что Швеция, остановившая сначала свой выбор на старшем брате, теперь без долгих проволочек выберет младшего; таким образом, наследным принцем будет датчанин, т. е. друг Наполеона, а это считалось необходимым. Впрочем, чтобы обеспечить себе расположение императора французов, Карл XIII обратился к нему с письмом по этому поводу.

Но хотя принц Аугустенбургский и являлся официальным кандидатом, он все-таки мало был популярен в Швеции, особенно в армии, которая хотела назначения наследником престола французского маршала. Случилось, что письмо Карла XIII к Наполеону повез в Париж молодой офицер Карл-Отто Мёрнер: действуя по поручению особого комитета пропаганды, образовавшегося в Упсале, он стал искать среди маршалов такого, который подходил бы шведам, и обратился к Бернадотту. Последний, не связывая себя ничем определенно, дал понять, что, может быть, принял бы это предложение, если император Наполеон не станет этому противиться. Затем Мёрнер в полной уверенности, что Наполеон поддержит это избрание, вернулся с доброй вестью на родину, а Бернадотт отправил в Швецию эмиссара по имени Фурнье, — который стал интриговать, воспользовавшись тем, что у него был дипломатический паспорт, написанный рукой министра иностранных дел. Фурнье истолковал ряд писем в духе, благоприятном своему делу, и сделал все это так ловко, что шведское правительство, вначале настроенное неприязненно, вскоре прониклось убеждением, что этот эмиссар говорит от имени императора, и кончило тем, что приняло кандидатуру князя Понтекорво (Бернадотта), который и был избран наследным принцем Швеции 21 августа 1810 года.

Итак, Бернадотт, в сущности, избран был главным образом потому, что его считали кандидатом императора. А между тем Наполеон, обыкновенно столь быстрый в своих решениях, на этот раз еще не сумел притти к определенному заключению. С одной стороны, поддерживая Бернадотта, он боялся раздражить русских, которые сочли бы это назначение за акт враждебности; с другой стороны, не особенно полагаясь на верность своего маршала, он рассчитывал держать его в руках хоть некоторое время, достаточное для того, чтобы окончательно закрыть Швецию для английской торговли и осуществить на севере, как и на юге, свой план континентальной блокады. При этих обстоятельствах император так и не стал па определенную точку зрения, а когда избрание состоялось, ему оставалось только заявить Европе, что он тут не при чем. Тем временем Бернадотт отправился в Швецию. В Дании он перешел в лютеранство. Усыновленный Карлом XIII, он принял имя Карла-Иоанна и в начале ноября 1810 года вступил в Стокгольм. Здесь он произвел на всех самое приятное впечатление и сразу приобрел большую популярность. Допущенный с самого своего приезда к участию в делах, он немедленно получил преобладающее влияние на короля и на членов совета. С этого времени он стал настоящим правителем Швеции.

Начало правления Карла-Иоанна; «политика 1812 года». Весь интерес первых лет правления нового наследного принца заключается в его внешней политике. Положение Ше§ции в этот момепт было таково, что для нее все зависело от того, как сложатся ее отношения к различным державам Европы. Внутренняя политика Карла-Иоанна за это время была довольно бесцветна; следует отметить только меры, направленные к реорганизации армии, да и эти меры находились в связи с вопросами внешней политики. Зато внешняя политика имела большое значение и свидетельствовала о выдающемся даровании Карла-Иоанна. Он задумал выполнение чрезвычайно обширного и отчетливого плана и работал над его осуществлением с настойчивостью и постоянством, показывающими в нем подлинного государственного человека.

Общее положение Европы было таково, что то или иное поведение Швеции должно было повлечь за собой чрезвычайно важные последствия. Союз между Россией и Францией уже был непрочным; утихшее на время соперничество Наполеона с Александром ежеминутно могло возобновиться: по своему положению между этими двумя державами Швеция могла оказать существенную поддержку-той или другой пз них, а затем ей уже нетрудно было бы получить хорошую плату за свою помощь.

Карл-Иоанн и шведы были совершенно единодушны в том, что надо воспользоваться этим выгодным положением и попытаться вернуть себе таким путем почетное место в Етропе; но желания принца и страны не совпадали в том отношении, что Карл-Иоанн хотел завладеть Норвегией, а Швеция или по крайней мере большинство шведов желало вернуть себе Финляндию; они никак не могли примириться с мыслью, что Финляндия останется в руках царя. Карл-Иоанн видел в приобретении Норвегии множество выгод. Как человек очень честолюбивый, стремившийся к совершению великих дел, он воображал, что это присоединение даст миру высокое представление о его дарованиях. Кроме того, обладание другой частью Скандинавского полуострова было в его глазах ценнее обладания любой другой территорией. Швеция таким путем приобрела бы полное географическое единство; в случае будущих конфликтов с Данией ей не пришлось бы держать армию на западной границе, до сих пор так часто бывшей под угрозой нападения; наконец, достигнув более изолированного от остального мира положения, Швеция уже в силу одного этого была бы менее уязвимой.

Но ведь Норвегия принадлежит Дании, а последняя — верный союзник Наполеона. Значит, будет трудно добиться желанного результата, опираясь на Францию. Надо, следовательно, обеспечить себе поддержку со стороны держав, враждебных Наполеону. Карл-Иоанн, быть может, тем легче пошел на это, что он сохранил довольно неприязненное чувство к французскому императору. Каково бы ни было влияние этого обстоятельства на поседение шведского наследного принца, одно остается достоверным — твердое решение Бернадотта захватить Норвегию и его намерение добиться этого, опираясь главным образом на Россию. Этот план стал называться в Швеции «политикой 1812 года», потому что как раз в этом году стали обнаруживаться последствия этого плана.

Политика 1812 года не обошлась без протестов со стороны шведов, но во всяком случае протесты были очень робки. Кроме того, партия, враждебная России, могла опираться только на Францию; а между тем симпатии к Наполеону слабели, и не без причины: император становился слишком требовательным в вопросе о континентальной блокаде, гро-зиЕшей разорить Швецию. Разногласия обострились, и 9 января 1812 года Наполеон занял своими войсками шведскую Померанию. Это был последний удар, нанесенный шведским надеждам; Карл-Иоанн мог теперь совершенно беспрепятственно выполнить намеченный им план. Продолжая свои переговоры с Наполеоном, которые по самому существу дела не могли привести к удовлетворительным результатам, он поддерживал дружественные отношения с Россией и продолжал давно уже начатые официозные переговоры с Англией. Наконец, 5 апреля 1812 года было подписано тайное соглашение между Россией и Швецией, и в августе того же года Карл-Иоанн и Александр встретились в Або.

Эти переговоры имели очень важные последствия. Швеция, в тайном соглашении обещавшая России свою поддержку против Наполеона, получала со стороны России формальную гарантию содействия в присоединении Норвегии. Несколько недель спустя началась русская кампания: Карл-Иоанн оставался нейтральным, но его нейтралитет был доброжелателен по отношению к России, ибо он не требовал немедленного выполнения одного из условий Абоского договора: содействия русских войск завоеванию Норвегии.

В то же время Карл-Иоанн не переставал работать над тем, чтобы обеспечить себе расположение других держав; так, в Стокгольме подписано было два договора — один с Англией (13 марта 1813 г.), другой с Пруссией (22 апреля); оба они гарантировали Карлу-Иоанну приобретение Норвегии. Кроме того, договором 3 марта Англия отказалась от Гваделупы, но не в пользу Швеции, а в пользу королевской фамилии, чтобы вознаградить Карла-Иоапна за потерю его французских поместий. Когда впоследствии Гваделупа возвращена была Франции, Англия вознаградила шведскую королевскую фамилию, ассигновав ей 24 миллиопа франков.

Ограничившись во время кампании 1812 года доброжелательным нейтралитетом, Карл-Иоанн принял активное участие в кампании 1813 года; он высадился с войском в Германии и действовал в согласии с союзниками. Но после Лейпцига (16–19 октября 1813 г.) ему уже не было смысла итти дальше; выполняя задуманный им план, он двинулся со шведами, а также с несколькими русскими и прусскими отрядами на север и на свой страх и риск начал кампанию против Дании, напав па Голштинию. Датчане были разбиты.

В конце декабря завязались переговоры, и 14 января 1814 года был подписан Кильский договор, четвертая статья которого обусловливала уступку Норвегии в обмен на шведскую Померанию.

Получив таким образом желаемое, Карл-Иоанн догнал союзников. Но он оставил свои шведские войска в Нидерландах и явился в Париж один; Швеция вместе с другими державами подписала мир с Францией. К этому моменту относится один еще недостаточно хорошо выясненный эпизод, о котором, впрочем, здесь пе к чему распространяться; речь идет о проекте кандидатуры наследного принца шведского на французский престол. Более чем вероятно, что Карл-Иоанн охотно принял бы такое предложение; но идея эта шла не от него самого, а от других. Во всяком случае не было даже и приступлено к попытке осуществления этого проекта, и наследный принц вернулся на свою новую родину, которой он и посвятил себя до самого конца жизни.

Уния с Норвегией. Серьезные затруднения ожидали Карла-Иоанна на севере. Норвежцы решительно отказывались признать Кильский договор и, несмотря на существование возглавленной графом Ведель-Ярлсбергом партии, тяготевшей к Швеции, требовали независимости. В Эйдсвольде собралось учредительное собрание, которое выработало конституцию (17 мая 1814 г.) и провозгласило королем двоюродного брата датского короля — генерал-губернатора принца Христиана-Фридриха, впоследствии ставшего датским королем под именем Христиана VIII. Тогда Карл-Иоанн вторгся в Норвегию, которая, не имея внушительной армии, не могла защищаться. Конфликт закончился 14 августа 1814 года соглашением в Моссе: Христиан-Фридрих окончательно отказался от норвежской короны, а Швеция обязалась послать комиссаров для выработки условий личной унии между обоими королевствами на основе конституции 17 мая. Это соглашение было принято норвежским стортингом, и 4 ноября 1814 года уния стала совершившимся фактом; Карл XIII, король Швеции, сделался королем Норвегии и в новом своем звании провозгласил ту же конституцию 17 мая, слегка видоизменив ее.

Договор об унии устанавливал, что оба королевства, совершенно равноправные, будут связаны только чисто личной унией, причем у них будут общими только король и министерство иностранных дел. Король может передавать свою власть в Норвегии генерал-губернатору. Каждая из обеих стран сохраняет в неприкосновенности свой политический строй, а именно: Швеция — конституцию 1809 года, Норвегия — конституцию 1814 года. Их главным органом являлся парламент — стортинг, избираемый народом посредством двухстепенных выборов и затем уже, после выборов, разделяющийся на две палаты, и совет, назначение которого помогать королю, причем один из членов совета должен постоянно быть при монархе, даже когда последний находится в Швеции,

Результат, достигнутый таким путем Карлом-Иоанном к концу 1814 года, как видно, довольно существенно отличается от цели, к которой наследный принц стремился вначале. Все первые договоры имели в виду присоединение Норвегии к Швеции, а теперь король осуществил личную унию между двумя независимыми и обособленными государствами. Это совершилось согласно Кильскому договору, четвертая статья которого гласит, что норвежские земли «отныне будут принадлежать на правах собственности и верховенства его величеству королю шведскому и образуют королевство, связанное унией с королевством Швеции». Следует подчеркнуть то обстоятельство, что первоначальные проекты договора как шведские, так и датские предусматривали окончательное и безусловное присоединение, а наследный принц сам велел изменить редакцию и ввести начало личной унии.

Многие терялись в догадках насчет мотивов, которые могли побудить Карла-Иоанна действовать так и которые позднее, во время самых переговоров с Норвегией, сделали его таким уступчивым. Полагали, например, будто наследный принц вынужден был удовольствоваться полумерой вследствие международных обязательств, принятых им на себя, главным образом перед Англией. Это мнение, по видимому, опровергается некоторыми из известных документов и не находит подтверждения ни в каких других материалах. Говорили также, что Карла-Иоанна заставил поступить таким образом страх перед революцией: в случае, если бы его изгнали из Швеции, он мог бы найти убежище у норвежцев, симпатии которых он приобретал заранее. Некоторые черты его характера делают это предположение правдоподобным, но все-таки надо было бы это доказать, что, по видимому, довольно затруднительно. Одно обстоятельство остается во всяком случае достоверным и должно быть отмечено, потому что оно объясняет многие последующие события: это — то противоречие, которое можно проследить во всем этом деле. Ведя переговоры об унии с норвежцами, шведы, и прежде всего сам Карл-Иоанн, вместе с тем, по видимому, убеждены были, что Норвегия отныне станет составной частью Швеции. Впрочем, более чем вероятно, что Карл-Иоанн, человек даровитый, но несколько склонный к туманным мечтаниям, сам пе предвидел всех возможных последствий своих действий и утешал себя на всякий случай тем, что сумеет справиться с затруднениями, если они возникнут: Хотя Швеция и была представлена на Венском конгрессе, но принимала совсем незначительное участие в его трудах. Многие из «легитимных» монархов очень косо смотрели на правившего Швецией Карла-Иоанна. И все-таки результаты, достигнутые в 1814 году, сохранились почти целиком. Таким образом, из потрясений, ознаменовавших собою эпоху Революции и Империи, Швеция вышла расширенной территориально, и ее благосостояние увеличилось.

II. Дания

Христиан VII и Фридрих VI. Когда в 1789 году началась французская революция, королем Дании был Христиан VII, вступивший на престол в 1766 году. Но в 1784 году вследствие целого ряда событий власть захватил в свои руки наследный принц Фридрих, впоследствии, в 1808 году, ставший королем Фридрихом VI. Так как Христиан VII никогда за все свое царствование лично не вмешивался в управление, то в сущности за все время с 1789 по 1815 год нам придется изучать правление одного лица.

История Дании за эти двадцать шесть лет распадается на два совершенно различных периода: первый — период благоденствия, соответствующий политике абсолютного нейтралитета, и второй, в течение которого Дания, вследствие осложнений, вызванных именно политикой нейтралитета, втянута была в борьбу и, сделавшись игрушкой в руках участников этой борьбы, оказалась к 1815 году обедневшей и разоренной.

Период мира. Бернсторф. Сделавшись с 1784 года регентом, Фридрих VI окружил себя выдающимися министрами; самым знаменитым среди них, оказавшим наибольшее влияние на судьбы Дании, был граф Андрей-Петр Бернсторф. Влияние Бернсторфа дало себя чувствовать во всех отраслях управления, его деятельность касалась самых разнообразных предметов. Толчок, который он сообщил течению дел, был настолько силен, что с его смертью в 1797 году Дания не остановилась на том пути, по которому он ее направил. Было, правда, несколько незначительных попыток реакции против сделанного им; однако поступательное движение не прекратилось, и благосостояние страны не уменьшилось; в ближайшие годы даже осуществились планы, которые сам Бернсторф успел только задумать, — в частности, планы, касавшиеся вопросов просвещения.

Политика, провозвестником которой являлся Бернсторф, характеризуется двумя чертами: во-первых, большим благоразумием во внешних делах, позволивших Дании поддерживать свой нейтралитет и свободно развивать свою торговлю, и, во-вторых, ясно выраженными либеральными тенденциями во внутренних делах. Мы упоминали уже, говоря о Швеции, о договоре, подписанном Данией в 1794 году для поощрения своей торговли. Торговля Дании, благодаря политике Бернсторфа, приобрела в эту пору чрезвычайно крупное значение не только на севере Европы, но и во всем мире. Так, фрахты на Средиземном море приносили копенгагенским купцам значительные доходы, а ценность ввоза с Дальнего Востока доходила в среднем до пяти миллионов риксталеров в год.

Во внутреннем управлении Бернсторф и регент занялись прежде всего положением крестьян, которые, несмотря на делавшиеся в течение XVIII века (при Фридрихе IV, Христиане VI, Фридрихе V и во время управления Струензе) попытки дать им полную свободу, оказывались после каждой такой попытки в худшем положении, нежели раньше; дарованная свобода немедленно подвергалась ограничениям. В общем, можно сказать, что крепостное право еще было в полной силе. В 1787 году указом точно определены были права держателя земли и ее собственника; в 1788 году другим указом уничтожено было прикрепление к земле. Этим дело не ограничилось: Бернсторф видоизменил повинности, ограничил барщину и установил, вместо десятины натурой, денежный оброк. В Шлезвиге и в Голштинии крепостное право, превращавшее как женщину, так и мужчину в полную собственность помещика, было уничтожено указом 19 декабря 1804 года, в силу которого 20 000 крепостных семейств получили свободу и благоденствие. Вдобавок Бернсторф отменил некоторые привилегии, принадлежавшие дворянству, а этим косвенно расширялась свобода крестьян.

Благодетельное влияние этих либеральных тенденций распространилось не на одних крестьян: Бернсторф старался также упорядочить положение евреев, перед которыми до той поры закрыто было большинство профессий; но лишь после его смерти закон 29 марта 1814 года признал за евреями «одинаковое с остальными подданными право заниматься любой, законом разрешенной, профессией».

Этот период отмечен и улучшениями в области отправления правосудия. Армия подверглась преобразованию и, после окончательного устранения иноземных и наемных элементов, сделалась действительно национальной. Основаны были школы и университеты. Чрезвычайно важны мероприятия в пользу свободы печати. В течение XVIII века было сделано несколько попыток в этом направлении, чаще всего остававшихся в области проектов; однако Струензе, человек либерального склада, предоставил печати почти полную свободу; после его смерти наступила реакция, и министерство Гульдберга сильно ограничило эту свободу. Бернсторф придерживался либерального образа мыслей и снова дарогал печати полную свободу.

Меры, принятые в интересах торговли, которую поощряли всеми способами, также в значительной степени способствовали процветанию страны. Как мы указывали выше, отменены были некоторые стеснительные для остального населения привилегии дворянства, а главное — уничтожено было известное количество ограничительных правил, до того времени еще бывших в силе: так, например, указ 1747 года, которым воспрещался вывоз убойных быков, и указ 1735 года, которым затруднялась хлебная торговля. Разрешено было дробление земельной собственности, наконец, создана была «кредитная касса», превосходно работавшая до 1804 года, т. е. до того момента, когда из-за войны и плохого состояния финансов она вынуждена была сократить свои операции.

В общем, в конце XVIII и в начале XIX веков финансы Дании, о которой мало говорили в Европе, находились в превосходном состоянии, а экономическое ее положение значительно выигрывало от политических затруднений ее соседей, которые при других условиях могли бы явиться ее конкурентами. Живя в мире со всеми народами, Дания сумела остаться в стороне от всяческих соперничеств и споров и в течение нескольких лет принадлежала к числу тех народов Европы, которые больше всех прочих преуспевали в торговле.

Война и разорение страны. К несчастью, этот период благоденствия был непродолжительным, и по мере того как европейские дела с каждым днем усложнялись, то, что составляло пока силу Дании, делалось причиной ее несчастья.

Вся Европа делилась в то время на два лагеря, причем каждая страна держала сторону либо Франции, либо Англии. Верная своей политике, Дания не хотела становиться ни на чью сторону, но она должна была ограждать свой нейтралитет; с этой целью она вошла в соглашение с Россией и Швецией, образовав вместе с этими державами лигу нейтральных держав (1800); в результате — бомбардировка Копенгагена англичанами[79]. При заключении Тильзитского договора Наполеон и Александр сговорились заставить Данию примкнуть к континентальной блокаде; это было равносильно требованию самоубийства от Дании. Впрочем, Англия не стала ждать, пока явятся русские, чтобы напасть на эту несчастную страну в интересах Франции, и для нанесения Дании решительного удара второй раз бомбардировала Копенгаген (1807).1 При таком образе действий Англии Дании оставалось только присоединиться к Франции; надежда Дании остаться навсегда нейтральной отныне была разрушена, она была насильственно вовлечена в борьбу.

Вследствие войны с Англией Дания почти совершенно лишилась морских своих сообщений. Хотя Норвегия находилась совсем близко, сношения с нею стали затруднительными, и пришлось учредить в Христиании местное управление; этим обстоятельством объясняется тот факт, что во время описанных событий 1814 года Норвегия могла внезапно и без всяких потрясений превратиться в независимое государство: у нее уже оказались налицо центральные правительственные учреждения.

Другим несравненно более серьезным последствием разрыва с Англией было уничтожение морской торговли, за которым последовало и разорение страны, обремененной вдобавок военными расходами. После событий 1801 года государственный долг с 28 миллионов риксталеров возрос до 41 миллиона, долг по кредитным билетам и ссудам национального банка — с 16 до 26 миллионов. В 1814 году количество выпущенных ассигнаций достигло 142 миллионов риксталеров на датские деньги (около 649 миллионов франков), а долг — 100 миллионов риксталеров серебром (около 560 миллионов франков). Так как все эти бумажные деньги совершенно ничем не были обеспечены, то обесценение скоро приняло значительные размеры, и государству пришлось объявить себя несостоятельным на сумму приблизительно в девять десятых номинальной стоимости ассигнаций. Новый Национальный банк, основанный 5 января 1813 года, выпустил ассигнации, обеспеченные недвижимостью всего королевства, и добыл необходимые средства у землевладельцев и других лиц, владевших недвижимостью. Все эти меры, необходимые вследствие всеобщего разорения, вызвали в стране огромные потрясения, от которых она долго не могла оправиться.

Итак, в то время как Швеция после ряда потрясений и поражений вышла из общеевропейского кризиса эпохи Революции и Империи с расширением территории и относительно благополучно, Дания, несмотря на все благоразумие своей политики, выходила из борьбы разоренной, получив за утрату Норвегии самую незначительную компенсацию: согласно Венскому трактату она вынуждена была взять в обмен на уступленную ей Швецией Померанию, которую Пруссия потребовала себе, герцогство Лауенбургское.

Умственное движение. В Дании, как и в Швеции, первые годы XIX века отмечены были началом чрезвычайно важного умственного движения, охватившего все проявления человеческой мысли. Грундтвиг принялся за дело обновления религиозной мысли. Пластические искусства имели выдающихся представителей; наиболее знаменитым из них был Торвальдсен. Литература тоже процветала. И в этом движении мы находим те же два рода влияний — только влияний еще резче тут выраженных, — которые мы уже отметили в Швеции: с одной стороны, влияние немецкой литературы и особенно романтической школы, которое проявляется главным образом у поэтов Шака фон Стаффельдта, Ингемана и Гей-берга, и с другой — влияние чисто скандинавских традиций. Народные песни снова вошли в почет, исландская литература была изучена и приобрела общенародное значение благодаря, например, трудам Раска и Финна Магнуссена, который перевел Эдду. Из сочетания этих элементов вышла подлинно датская литературная школа, самым знаменитым представителем которой был Эленшлегер, начавший писать в эту эпоху. Но так как эта школа достигла полного своего расцвета лишь после 1815 года, то к подробному ее изучению придется вернуться в другой главе.

ГЛАВА IX. ПОХОД В РОССИЮ. ГИБЕЛЬ ВЕЛИКОЙ АРМИИ 1812

I. Разрыв между Наполеоном и Александром

Союз Наполеона с Александром, заключенный в Тильзите и, казалось бы, еще теснее скрепленный в Эрфурте, закончился открытым разрывом. Главными причинами этого разрыва были: во-первых, поведение России во время войны 1809 года; во-вторых, неудавшееся сватовство Наполеона к русской великой княжне и его австрийский брак; в-третьих, последствия континентальной блокады для России; в-четвертых, беспокойство, внушаемое Александру бесконечным расширением империи Наполеона; в-пятых, территориальные присоединения 1810 года и ольденбургское дело; в-шестых, польский вопрос.

Поведение России во время войны 1809 года. Выше мы ознакомились с теми надеждами, которые Наполеон возлагал на энергичные действия России. Он рассчитывал прежде всего, что Россия помешает Австрии начать новую войну с Францией, а затем предпримет сильную и честно проведенную в интересах Наполеона диверсию, чтобы отвлечь силы Австрии. Россия не оказала ему ни одной из этих услуг. Русская дипломатия говорила недомолвками, и это ободрило Австрию; вмешательство же русской армии было очень вяло[80]. По окончании войны Наполеон горько жаловался на ничтожную помощь, оказанную ему тильзитским союзником. «Вы вели себя совершенно бесцветно», — говорил он Куракину. Россия оказалась безоружной перед Наполеоном, когда при заключении Шёнбруняского договора решалась судьба австрийской Галиции. Наполеон присоединил к своему великому герцогству Варшавскому территорию с полуторамиллионным населением. Россия должна была удовольствоваться Тарнопольским округом в восточной Галиции с 400 000 жителей; это была очень незначительная компенсация за договор 1809 года, который придал новую силу польским национальным вожделениям.

Неудавшееся русское сватовство; «австрийский брак». Выше мы видели, как Талейран нашел самое верное средство, чтобы подготовить расстройство брачного союза, к которому так стремился Наполеон. О того момента, как по совету этого дипломата Александр решил предоставить это дело на усмотрение своей матери, вдовствующая императрица Мария Федоровна ставила одно препятствие за другим; она ссылалась на учение православной церкви, которая воспрещала брак с разведенным. Раз Наполеон отверг первую свою жену, — где ручательство, что он не поступит так же со второй? Великая княжна Анна уже считалась невестой принца Саксен-Кобургского; наконец, вдовствующая императрица выдвигала требование, чтобы в Тюильри было православное духовенство и домовая православная церковь, так как русские великие княжны никогда не меняют веры. В сущности, она была очень польщена предложением Наполеона; она отлично понимала разницу между императором французов и принцем Саксен-Кобургским; когда переговоры не увенчались успехом, она испытала сильную досаду и упрекала своего сына, но, по своей неприязни к Наполеону, она хотела доставить себе удовольствие, заставляя его ждать ответа. Царь со своей стороны стремился присоединить к вопросу о сватовстве другие вопросы, поставить окончательное свое согласие на этот брак в зависимость от уступчивости Наполеона в немецких и польских делах. Он затрагивал достоинство своего тильзитского союзника, его самолюбие монарха и человека. Он не отдавал себе ясного отчета в том, насколько пламенно было у Наполеона стремление поскорее обеспечить преемственность своей династии.

В то самое время, когда Россия для вида заставляла себя упрашивать и требовала такой высокой цены за свое согласие, Австрия, в силу неожиданного поворота, вызванного страхом перед возможностью длительного упрочения франко-русского союза, изъявила готовность отдать Наполеону руку одной из эрцгерцогинь. В декабре 1809 года посол императора Франца в Париже Шварценберг поделился этой мыслью с министром иностранных дел герцогом Бассано. Он предварительно заручился согласием своего двора, чтобы иметь возможность дать утвердительный ответ в ту самую минуту, когда Наполеон примет решение. По поводу этого сватовства Наполеон два раза торжественно совещался с высшими сановниками Империи. В тот самый день, когда было подписано соглашение с Шварценбергом, Наполеон отправил в Россию курьера «передать, что я предпочел австриячку».

Тщетно Наполеон после этого расточал перед царем уверения, будто его дружба к нему осталась прежней: тот факт, что новая императрица французов была австрийской эрцгерцогиней, а не русской великой княжной, имел большое значение. Если бы даже франко-русский союз и продлился, в нем не было бы уже одного существенного элемента, а именно: доверия и сердечности. Вскоре французская политика получает новое направление. В то время как прежде наибольшим почетом в Тюильри пользовался русский посол, теперь его место занимает австрийский, в качестве посла родственной фамилии занявший выдающееся пополнение. Наполеон вдруг резко изменил свою точку зрения на восточный вопрос. Он внял жалобам австрийского посла на ненасытные притязания России и вернулся к былым проектам Талейрана, стремившегося утвердить господство Австрии в дунайских областях. Французский посол в Вене Отто вскоре (26 марта 1811 г.) получил указание, что Франция поддержит Австрию, если последняя выступит в Константинополе против занятия Белграда сербами, союзниками русских. Франция изъявляла готовность взять на себя «такое обязательство, какое венскому двору угодно будет предложить». Наполеон писал своему послу в Петербурге Коленкуру, что война между Францией и Россией может вспыхнуть в любом из двух случаев: во-первых, если будет нарушен Тильзитский договор; во-вторых, если русские перейдут Дунай.

Последствия континентальной блокады для России. Континентальная блокада налагала тяжкие лишения как на всю Европу, так и на Францию. А между тем Наполеон от своих вассалов и от союзников настойчиво требовал последовательнейшего проведения этой системы. Особенно он гневался на нейтральных, например на американцев, чьим флагом прикрывались английские суда, перевозившие английские товары. Ведь в 1810 году по Балтийскому и Немецкому морям блуждало шестьсот судов, нейтральных или якобы нейтральных; все они искали пристанища для выгрузки и, получив в этом отказ от России, находили возможность выгружать свой груз в некоторых немецких портах, причем остров Гельголанд постоянно служил им базой для снабжения припасами. В письме от 23 октября 1810 года Наполеон требовал от Александра, чтобы с этими мнимыми «нейтральными» обходились с беспощадной строгостью. Россия страдала от прекращения торговых сношений с Великобританией, так как русское поместное дворянство нуждалось в Англии для сбыта хлеба, конопли, сала и леса из своих владений. Наоборот, торговля с Францией, целиком сводившаяся к ввозу предметов роскоши и вин, была для русских только убыточной. Как турецкая война закрывала для вывоза Черное море и Восток, так континентальная блокада закрывала перед русскими северные моря. Рубль, еще в 1807 году стоивший 67 копеек, в 1810 году стоил только 25. Как могли наполовину разоренные помещики, исправно вносить налоги? Отсюда оскудение казны и полное ослабление военной мощи России. По совету Сперанского, царь в декабре 1810 года издал новый таможенный тариф; в силу этого тарифа, больше всего затрагивавшего торговлю с Францией, пошлина на бочку вина составляла 80 рублей, а ввоз водки и предметов роскоши был совершенно воспрещен. Отдан был приказ сжигать всякий товар, привезенный контрабандой.

Наполеон увидел в этих мерах нарушение статьи 7 Тильзитского договора и, впав в сильнейший гнев, поручил своему министру написать Коленкуру: «Император сказал, что он скорее согласился бы получить пощечину, чем видеть сожжение произведений труда и умения своих подданных». Мог ли он на тех высотах славы, которых достиг, терпеть «то, чего не стерпел бы даже Людовик XV, дремавший в объятиях г-жи Дюбарри?» На эти представления русские отвечали, что это — меры внутреннего управления, что такое сожжение практикуется со времен Екатерины II, что Наполеон и сам повсюду велит сжигать контрабандные товары, что Россия, лишенная для своего вывоза каких-либо рынков, имеет право стеснять ввоз, который грозит ей окончательным разорением. Наполеон подчеркивал, что Россия не предупредила его, что сожжение — прием оскорбительный и т. п. К этим обвинениям присоединился целый ряд других столь же щекотливых вопросов.

Разочарование России в шведских и восточных делах. Выть может для удовлетворения собственных своих вожделений, а быть может из желания выполнить условия Тильзитского договора, Россия навязала себе целых пять войн: во-первых, войну с Англией, единственным результатом которой пока было пленение флота Сенявина, укрывшегося в устье реки Тахо и вынужденного сдаться одновременно с французской армией Жюно (в Синтре в 1808 г.);' во-вторых, войну 1809 года с Австрией, — эта война дала России в, виде компенсации за расширение Польши один только округ в восточной Галиции; в-третьих, войну с Персией, начатую в 1806 году и затянувшуюся до 1813 года; в-четвертых, войну с Турцией, начатую также в 1806 году и продолжавшуюся до 1812 года; в-пятых, войну шведскую, блистательно начавшуюся в 1808 году занятием Финляндии и продолженную зимой 1809 года, когда русские, захватив Аландские острова, под командой Кульнева, Багратиона и Барклая де Толли перешли по льду Ботнический залив и перенесли военные действия на берега Швеции.

Все эти войны либо принесли России одни разочарования, либо дали результаты лишь позднее, как это было, например, с персидской войной. Мы видели, как уже с 1810 года русским пришлось убедиться в том, что они не могут ни занять Константинополь, ни завоевать Болгарию, ни даже удержать за собой большую часть румынских областей. Самая удачная из этих войн, шведская, давшая России обширную область — Финляндию, а тем самым и драгоценный оплот против Швеции, все-таки не примирила русское общественное мнение с союзом с Францией. При каждой победе петербургская аристократия говорила с подчеркнутым сожалением: «Бедная Швеция, бедные шведы!» Та самая Финляндия, которой в России так долго домогались, утратила в глазах русских всю свою ценность с тех пор, как она оказалась подарком Наполеона. Когда свергнут был Густав IV (13 марта 1809 г.), когда его сменил старый Карл XIII, все еще благосклонно относившийся к французским идеям, и когда, наконец, в 1810 году шведский сейм избрал наследным принцем одного из наполеоновских маршалов, Бернадотта, русское общество, не знавшее того, насколько сам Наполеон был недоволен этим выбором, снова испытало сильное разочарование. Император сделал попытку пояснить истинный характер этого избрания. В Петербурге ему не поверили.

Беспокойство, вызванное в России беспредельным расширением Французской империи. Тревога, царившая в России, еще усиливалась, когда русские сравнивали приобретение Финляндии и незначительных областей в Молдавии, Галиции, Литве и в Азии с огромным расширением, какого достигла Французская империя. Наполеон пошел несравненно дальше тех дерзких захватов Директории, которые заставили Павла I примкнуть к крестовому походу монархов против Франции. Германия, на которую Россия со времен Петра Великого постоянно пыталась дипломатическим путем, браками, оружием приобрести преобладающее влияние, теперь целиком была в распоряжении Наполеона. Наполеон сгруппировал здесь все династии, состоявшие в родстве с домом Романовых, и образовал из них Рейнский союз; создал в Германии французское королевство Вестфалию и два полуфранцузских государства — Берг и Франкфурт, расчленил Пруссию и Австрию. Все, что еще оставалось в Италии неразделенным на французские департаменты, все это Наполеон подчинил себе нод названием королевства Италии и королевства Неаполитанского; он был «медиатором» Швейцарского союза, верховным властителем великого герцогства Варшавского. Французская империя и вассальные ее государства насчитывали 71 миллион людей из 172 миллионов, населявших Европу. Куракин писал своему государю: «От Пиренеев до Одера, от Зунда до Мессинского пролива все сплошь — Франция». Франция проникла в самый центр русских интересов: на всем Востоке она этого достигла, завладев Ионическими островами и Иллирийскими провинциями, на Балтийском море — благодаря дружбе с Данией и, так это по крайней мере казалось, — вследствие избрания Бернадотта наследным принцем Швеции. Она непосредственно граничила с Россией на Висле великим герцогством Варшавским. Вскоре Французская империя сделалась угрозой для России и в других местах.

«Присоединения» 1810 года; ольденбургское дело. Желание сделать континентальную блокаду реальной побудило французского цезаря к новым захватам. Голландия, северное побережье Германии, кантон Валлис — вот те земли, которые по преимуществу служили для провоза или для склада контрабанды. Опираясь на целый ряд сенатских постановлений, Наполеон в июле 1810 года объявил о присоединении к французской территории всего королевства Голландского, ссылаясь на то, что вся эта страна является лишь «наносом земли от рек империи»; 12 декабря было объявлено присоединение Валлиса; 18 февраля 1811 года — герцогства Ольденбургского, княжеств Сальм и Аренберга, части великого герцогства Берг, части Ганновера, недавно уступленного Жерому Вестфальскому, целого вестфальского департамента, наконец, трех ганзейских городов. Невестфальские земли вошли в состав трех департаментов: Верхнего Эмса с главным городом Оснабрюком, Устья Везера с Бременом, Устья Эльбы с главным городом Гамбургом и с Любеком в числе подпрефектур. Три новых департамента образовали «тридцать второй военный округ». Наполеон не считал нужным оправдывать это упразднение государств и вольных городов какими-либо серьезными соображениями; он делал все это в силу сенатских постановлений, подменяя международное право и договоры режимом декретов. Все немецкие князья почувствовали себя в опасности. Самые могущественные государства Европы обеспокоены были этими мероприятиями. В частности, Россия сочла себя задетой двумя из этих присоединений. С одной стороны, Наполеон, уже державший гарнизон в Данциге и все время грозивший оккупировать шведскую Померанию, приобретал теперь — с присоединением Любека — господство на том самом Балтийском море, где Петр Великий стремился обеспечить гегемонию России. С другой стороны, один из обобранных Наполеоном государей, наследник герцогства Ольденбургского, приходился шурином царю по женитьбе своей на великой княжне Екатерине Павловне. Наполеон, таким образом, отправил к своему союзнику Александру его сестру, у которой отнял будущую ее корону! Царь попытался добиться обратного водворения своих родственников или возмещения нанесенного им ущерба. Наполеон либо затягивал переговоры, либо предлагал ничтожную или ненадежную компенсацию. Александр разослал тем европейским дворам, которые сохранили независимость, копию своего формального протеста. Наполеон сделал вид, что счел этот поступок за новый вызов.

Польский вопрос. Из всех поводов к конфликту наиболее серьезным являлся, без сомнения, польский вопрос. Великое герцогство Варшавское, расширенное «приобретениями 1809 года, в сущности, ведь и являлось Польшей, восстановленной на самой границе России и готовой потребовать у России назад все области прежнего Польского королевства, завоеванные Россией за время от Иоанна Грозного до великой императрицы Екатерины. Тщетно Наполеон пытался до сих пор усыпить опасения своего союзника. Он даже уступил ему некоторые земли Польского королевства: в 1807 году — литовскую область Белосток, в 1809 году — русинскую область, восточную Галицию. Он ведь и не восстанавливал Польского королевства, а просто создал великое герцогство под властью саксонского короля. На официальном языке говорилось только о варшавских подданных, о варшавской армии. Но

Александр знал, какие надежды возлагали на Наполеона поляки как великого герцогства, так и русских областей, знал, с каким самоотвержением поляки французских армий проливали за Наполеона свою кровь на полях битвы. Александру небезызвестно было, что Варшавское герцогство еще могло увеличиться: для этого Наполеону достаточно было получить от Австрии находившуюся пока в ее руках часть Галиции, вернув за это Австрии Иллирийские области. И Данциг, который Наполеон держал про запас под именем вольного города, разумеется, вернулся бы к Польше. Словом, царь боялся восстановления Польши. С другой стороны, по мере того, как выяснялась возможность разрыва с Александром, Наполеон стал смотреть на восстановление Польши как на одну из своих главных задач.

Если бы в умах того времени как в Петербурге, так и в Париже этнографическое представление о бывшем польском государстве не было так туманно, то скоро поняли бы, что в сущности Польша (за исключением Галиции, остававшейся в руках Австрии) уже была восстановлена. Области, которые Александр собирался защищать от возрождавшейся Польши, а именно Литва, Белоруссия, Украина, вовсе не были польскими. Царя, Наполеона и даже самих поляков вводило в заблуждение то обстоятельство, что дворянство в этих областях было польское. Воспоминания о прежней политической жизни Польши поддерживали эту иллюзию: в то время как шляхта в самой Польше представляла собою как бы дворянскую демократию, знатнейшие магнаты, за которыми польские дворяне веками привыкли во всем следовать и покровительствуемыми клиентами которых они состояли, эти магнаты владели огромными поместьями в русских областях — Белоруссии, Украине и Литве. Впрочем, и между этими русскими областями надо делать некоторое различие: в Литве крестьяне — литовцы по происхождению — остались католиками, что способствовало ополячению известной части народа; здесь, по крайней мере в верхнем слое общества, встречался польский патриотизм, и великий польский национальный поэт Мицкевич был литовцем. Совершенно иным было положение других русских областей с менее многочисленной и менее энергичной польской аристократией, с населением русского племени и православного вероисповедания, не поддававшимся ни на какую польскую и католическую пропаганду, искренно преданным царю-единоверцу. Если Литва или, по крайней мере, ее правящие классы почти всегда шли заодно с Польшей, но белорусская и украинская. области во время польских восстаний поставляли лишь немногих бойцов. В этом отношении Наполеон так же ошибался в расчетах, как впоследствии вожаки польского восстания 1831 года. И Александр и Наполеон очень плохо знакомы были с этими этнографическими и политическими условиями; именно этим объясняются преувеличенный страх первого и надежды второго.

Попытки Александра столковаться с Наполеоном. Александр попытался сначала получить от своего союзника формальное обеспечение от случайностей, которых он опасался. Отсюда проект соглашения, представленный Румянцевым Коленкуру 4 января 1810 года. В нем говорится, что королевство Польское никогда не будет восстановлено, что слова «Польша» и «поляки» никогда не будут употребляться, что польские ордена будут уничтожены. Наполеон (письмо к Шампаньи, 6 февраля 1810 г.) счел эти предложения смешными, вздорными, не соответствующими его достоинству. Он согласен был только на одно — дать обязательство, что не окажет «никакой помощи никакому движению, направленному к восстановлению королевства Польского», не станет официально пользоваться терминами «Польша», «поляки» и не станет больше раздавать польских орденов, которые таким образом сами собой выйдут из употребления и исчезнут.

Этот вопрос вторично сделался предметом обсуждения лишь в июле 1810 года.

Попытки Александра столковаться с поляками. Пытаясь добиться от Наполеона обязательства никогда не восстанавливать Польшу, Александр в то я^е время мечтал восстановить ее в своих личных интересах. У него как раз был под рукой один из знатных литовских магнатов, недавно еще состоявший у него министром иностранных дел, князь Адам Чарторыйский. 5 апреля 1810 года Александр имел с ним любопытный разговор, во время которого высказал ему свой план: приобрести расположение поляков великого герцогства, присоединив к их государству восемь, считавшихся польскими, губерний Российской империи. В декабре царь выразил Чарторыйскому желание иметь точные сведения о настроении умов в великом герцогстве и дал ему нечто вроде поручения по этой части. Чарторыйский отвечал письмами, в которых объяснял чувства поляков к Наполеону; он писал императору Александру, что Наполеон хотя и не вполне удовлетворяет поляков, но сумел убедить их, что промедление в удовлетворении их желаний зависит от общего положения дел, а не от его воли, и что при первом же разрыве Франции с Россией Польша тотчас будет восстановлена. Чарторыйский напоминал об услугах, которые Наполеон уже оказал полякам, и указывал на давнее братство по оружию поляков и французов. Единственное средство противодействовать влиянию Наполеона на поляков заключалось в том, чтобы немедленно обеспечить им осязательные выгоды путем, например, присоединения восьми польских губерний России к великому герцогству, с автономией, гарантированной восстановлением конституции 3 мая 1791 года. Александр ответил 11 февраля, предлагая формальные обязательства и обещая требуемое присоединение. «Прокламации о восстановлении Польши должны были предшествовать всему другому».'Царь ручался, что австрийская Галиция наверно будет уступлена Польше. И действительно, как бы угадав намерения Наполеона и желая предупредить их, царь путем тайной своей дипломатии, т. е. без ведома Румянцева, завел переговоры с Австрией и, стараясь склонить ее в предстоящей борьбе на свою сторону, предлагал ей взамен Галиции часть Молдавии и всю Валахию, уже отвоеванные у турок русскими войсками (13 февраля 1811 г.).

В великом герцогстве и в польских областях было две партии: одна ждала всего от Франции, другая во всем рассчитывала на Россию. На вторую из них пытались влиять Чарторыйский в Варшаве и Александр в Петербурге. Чарторыйский не обольщал царя особыми иллюзиями: военачальники и все влиятельные лица великого герцогства продолжали оставаться верными Наполеону.

Великое герцогство Варшавское под угрозой со стороны России (март 1811 г.). Именно в этот момент (март 1811 г.) Александр задумал, повидимому, ускорить отпадение поляков от Наполеона посредством внезапного вторжения в великое герцогство. В то самое время, когда поляки в Петербурге, очарованные Александром, уверяли, что он решил восстановить Польшу и что он назначил 3 мая, годовщину конституции 1791 года, для обнародования соответствующего манифеста, — в это время большая масса русских войск украдкой приближалась к границам великого герцогства. Пять дивизий, отозванных из дунайской армии, двигались через Подолию и Волынь. Финляндская армия направлялась к югу. Под предлогом усиления таможенного надзора густая казацкая завеса скрывала от взора варшавян необычный приток войск в Литву. Поляки великого герцогства поторопились поднять тревогу в Гамбурге, где начальствовал Даву, и в Париже, где император, сначала предубежденный против слишком частых тревог и слишком явного воображения варшавян, в конце концов встревожился (март и апрель 1811 г.)[81]. Получив от Даву донесение о серьезности положения, он, не теряя времени, стал со своей стороны готовиться к защите. Он ускорил отправку подкреплений в Данциг, дал знать саксонскому королю о необходимости пополнить вооружение варшавских войск, потребовал от монархов Рейнского союза, чтобы они поставили свои контингенты на военное положение, обратился с призывом к своим армиям Итальянского и Неаполитанского королевств, приказал польским войскам, служившим в Испании, перейти обратно через Пиренеи во Францию, предписал Даву быть готовым к походу через шведскую Померанию на помощь великому герцогству. С этого момента всюду, от Рейна и до Эльбы, от Эльбы и до Одера, началось непрерывное движение полков, батарей, обозов. В ответ на подлинные или предполагаемые приготовления царя во всех военных центрах Франции и Германии последовали приготовления огромного масштаба.

Переговоры двух императоров. Эта подготовка к выступлению мало-помалу привела Александра и Наполеона к окончательному разрыву. Коленкур, которого Наполеон весьма несправедливо считал чересчур «русским», просил об отозвании. Он был заменен генералом Лористоном; что касается Куракина, которого можно было бы обвинить в том, что он слишком «француз», то его пробудили среди его беспечной лени; в Париж послан был флигель-адъютант царя Чернышев. Наполеон принял Чернышева тотчас по его прибытии в Париж, представил ему устрашающую картину своих сил, показал гигантскую армию с 800 орудий, готовую отправиться на восток; впрочем, все эти угрозы Наполеон закончил заявлением, что он желает только мира. Однако была минута, когда ему показалось, что Россия требует от него великого герцогства Варшавского в виде компенсации за Ольденбург, и тут он обнаружил сильнейший гнев: «Я заставлю Россию раскаиваться, и тогда ей, быть может, придется потерять не только польские области, но и Крым». Потом, сообразив, что Чернышев имел в виду один какой-то польский уезд, он смягчился, попытался рассеять остальные недоразумения, предложил щедрое вознаграждение за Ольденбург, вызвался подписать относительно Польши те гарантии, которые он предлагал уже раньше. Чернышев, полномочия которого касались только вознаграждения за Ольденбург, не мог входить в обсуждение всех этих вопросов. Впрочем, когда русские войска вдруг удалились от польской границы, Наполеон сразу успокоился, сделался ровнее, стал чаще делать мирные заверения, но в то же время обнаруживал все меньшую склонность связывать себя договорами. В разговоре с русским дипломатом Шуваловым, проездом посетившим Париж, Наполеон сказал: «Чего хочет от меня император Александр? Пусть он оставит меня в покое! Мыслимое ли дело, чтобы я пожертвовал 200 ООО французов для восстановления Польши?» Несмотря на непрекращавшиеся военные приготовления, в Европе в течение нескольких месяцев могли верить в сохранение мира. Европа, однако, снова впала в тревогу после сцены, которую Наполеон сделал старику князю Куракину 15 августа 1811 года во время торжественного приема диплома-тического корпуса. «Я не настолько глуп, чтобы думать, будто вас так занимает Ольденбург. Я вижу ясно, что дело тут в Польше. Вы приписываете мне всякие замыслы в пользу Польши; я начинаю думать, что вы сами собираетесь завладеть ею… Даже если бы ваши войска стояли лагерем на высотах Монмартра, я не уступлю пи пяди варшавской территории».

Русский ультиматум; разрыв. Лористон был хорошо принят Александром, который снова подтвердил свое желание сохранить мир и даже союз. Царь изъявил готовность выполнить условия Тильзитского договора; он допустит существование великого герцогства Варшавского, лишь бы только это не было началом восстановления Польши; будет соблюдать континентальную блокаду, только бы ему не запрещали торговых сношений с американцами и другими нейтральными народами. В этом пункте царь был непреклонен: «Я скорее готов вести войну в течение десяти лет… удалиться в Сибирь… чем принять для России те условия, в каких находятся сейчас Австрия и Пруссия» (февраль 1812 г.). А несколько дней спустя Наполеон твердил Чернышеву: «Это скверная шутка — уверять, будто имеются американские суда… все они английские!» Теперь Наполеон уже указывал Чернышеву на сосредоточение французских войск на Одере и на свои аванпосты по Висле. Он прибавил: «Такая война из-за пустяков!»

Ответом царя явился ультиматум, заготовленный уже с октября 1811 года; 27 апреля 1812 года Куракину поручено было передать его. Александр требовал эвакуации шведской Померании и ликвидации французских разногласий со Швецией, эвакуации прусских областей, сокращения данцигского гарнизона, разрешения торговли с нейтральными государствами[82]. В случае принятия Францией этих предварительных условий царь изъявлял готовность вести переговоры о компенсации за Ольденбург и об изменении русских тарифов, применяемых к французским товарам. Но незадолго до того в Париже в квартире Чернышева произведен был обыск, давший неоспоримые доказательства того, что Чернышев добыл секретные документы, подкупив одного из служащих военного министерства, некоего Мишеля. 13 апреля последний предстал перед судом присяжных. Он приговорен был к смерти и казнен. Понятно, что после осуждения Мишеля, т. е. после «заочного» осуждения России, аудиенция 27 апреля, во время которой Куракин передал Наполеону ультиматум, была неслыханно бурной. «Вы дворянин, — кричал Наполеон, — как вы смеете делать мне подобные предложения? Вы поступаете, как Пруссия перед Иеной».

Александр так мало рассчитывал на принятие своего ультиматума, что 21 апреля выехал из Петербурга к армии. Давно уже он окружал себя всеми, кто в Европе ненавидел Наполеона. Среди них были швед Армфельд, немцы Фуль, Вольцо-ген, Винценгероде, эльзасец Анштетт, пьемонтец Мишо, итальянец Паулуччи, корсиканец ди Ворго, британский агент Роберт Вильсон. 12 июня в Россию прибыл барон фон Штейн. Эти иностранцы образовали военную партию, еще более непримиримую, чем самые ярые русские.

Договоры Наполеона с Пруссией и Австрией. Пруссия предложила Наполеону 100 ООО человек, попросив за это лишь очистить одну из крепостей на Одере и уменьшить военную контрибуцию. Наполеон, вовсе не собираясь увеличивать армию Пруссии, а тем самым и ее могущество, заявил, что довольствуется контингентом в 20 000 человек, и согласился уменьшить контрибуцию всего на 20 миллионов.

Договор о совместных действиях против России подписан был 24 февраля 1812 года. Фридрих-Вильгельм III поручил начальство над своим корпусом Иорку фон Вартенбургу, который должен был поступить под командование Макдональда.

14 марта Наполеон подписал договор с Австрией, которая дважды, в феврале и в октябре 1811 года, отвергла предложения России. Австрия поставляла Наполеону контингент в 30 000 человек. Командовать ими должен был князь Шварценберг, тогдашний посланник в Париже. Кроме этого, в договор включены были и политические статьи, как, например, неприкосновенность Турции и (в особой тайной статье) возможность обмена Галиции на Иллирийские провинции.

Зато Наполеон обманулся в тех ожиданиях, которые он возлагал на Швецию и Турцию, вроде того, что султан станет во главе османской армии на Дунае. Из этих двух естественных союзников Франции, которых Тильзитский договор, так жестоко их обидевший, оттолкнул от нее, Турция осталась нейтральной, а Швеция вскоре перешла на сторону врага. Что касается двух еще так недавно привлеченных союзников, то их настоящие чувства нетрудно угадать. Фридрих-Вильгельм III ничего не забыл из прежних унижений; он слышал вопли своего народа, жестоко страдавшего от прохождения Великой армии; вспоминал клятву, которой обменялся с Александром в 1805 году на могиле Фридриха Великого, вспоминал бартенштейнские постановления (1807) и ждал спасения Пруссии только от Александра. Отправляя свой корпус в поход против России, Фридрих-Вильгельм III в то же время послал в Петербург фон Кнезебека.

Так же как и Пруссия, Австрия, заключая договор с Наполеоном, — хотя ее отчасти побуждал к этому страх перед притязаниями русских на Дунае, — уверяла Александра, что она только уступает категорической необходимости и что содействие, оказываемое ею против Александра, сведется на-нет, если Россия ничего не предпримет против Австрии.

Договоры Александра со Швецией, Англией, Турцией. Вернадотт избран был в наследники шведского престола неожиданно для Наполеона, который считал его наименее надеяшым из своих маршалов и предпочел бы какого-нибудь датского принца, чтобы подготовить объединение Скандинавии и крепче закрыть для России северные проливы. Наполеон удовольствовался изъявлением своего согласия на избрание. Он выплатил Бернадотту миллион, но отнял у него княжество Понтекорво и отозвал находившихся при его особе французских военных, так как не мог добиться от него обязательства никогда не воевать против Франции. 2 ноября 1810 года новый наследный принц, перейдя в лютеранство, совершил свой въезд в Стокгольм. Наполеон продолжал обращаться с ним как с подчиненным: «Наследный принц часто пишет императору, который не отвечает ему… Император… не состоит в переписке ни с одним наследным принцем.

Когда означенный принц сделается королем, император будет с удовольствием получать его письма и отвечать на них». (Из письма Шампаньи к Алькье, французскому послу в Стокгольме, от 22 декабря 1810 г.) Подобное высокомерие или разборчивость были недипломатичны в такой момент, когда Швеция всеми силами противилась континентальной блокаде, когда Бернадотт приобретал решительное влияние на старого шведского короля и правительство, когда император Александр относился к нему в высшей степени предупредительно и когда две враждующих дипломатии, французская и русская, оспаривали Швецию друг у друга. Впрочем, Бернадотт, чуждый всякой политике чувства, решил связывать Швецию только такими обязательствами, которые соответствовали бы шведским интересам или его собственным выгодам, понимаемым в самом эгоистическом и в самом узком смысле. Он просил у Наполеона поддержки Франции в деле присоединения Норвегии к Швеции. За это он обещал в случае разрыва между империями выступить против России, вторгнуться в Финляндию и угрожать Петербургу. Наполеон, уже давший слово своей союзнице Дании, отверг эти предложения все с тем же высокомерием: «В голове шведского наследного принца такая путаница, что я не придаю никакого значения сообщению, которое он сделал Алькье… Я буду игнорировать его до перемены обстоятельств… Передайте… что я слишком могуществен, чтобы нуждаться в чьем-либо содействии»[83]. Но вот в марте 1811 года Бернадотт, ввиду все возраставшей дряхлости короля Карла XIII, взял в свои руки управление делами. Жена наследного принца, Дезире Клари, дочь марсельского купца, которая чуть было не вышла замуж за Наполеона и сестра которой была женой Жозефа Бонапарта, могла бы способствовать тому, чтобы ее муж продолжал стремиться к союзу с Францией, но ей было скучно в Стокгольме, и она воспользовалась первым благовидным предлогом, чтобы вернуться во Францию. Когда в январе 1812 года Наполеон, под предлогом нарушения континентальной блокады или в видах обеспечения за собою всех подступов к России, велел захватить шведскую Померанию, шведский министр иностранных дел сказал русскому посланнику: «Теперь мы свободны от всяких обязательств по отношению к Франции».

В феврале Швеция, все еще жаждавшая получить Норвегию, изъявила царю готовность подписать формальный отказ от Финляндии и от Аландских островов, если он обязуется помочь Швеции завоевать Норвегию; предполагалось, что 25 000—30 000 шведов при содействии 15 000 русских совершат завоевание; после этого соединенные войска сделали бы десант в Германии, т. е. стали бы действовать против левого фланга Великой армии; можно было бы добиться присоединения Англии к шведско-русской коалиции. Эти предложения встретили благосклонный прием в Петербурге, и договор был подписан здесь 5 апреля 1812 года. Между тем в марте Наполеон одумался и предложил Вернадотту Финляндию, а сверх того — часть Норвегии. Но он одумался слишком поздно. Вспомнив свою военную профессию, Бернадотт уже щедро наделял всех врагов своего бывшего начальника, Наполеона, не только политическими, но и стратегическими советами, направленными к его ущербу. Этот француз преподавал им искусство бить французов и — верх подлости! — приглашал их не давать пощады солдатам Франции. Он тогда же высадил бы десант в Германии, если бы ему не помешала притворная верность Пруссии Наполеону. Во всяком случае, новый его образ действий давал русским возможность обратить против императора все свои войска, стоявшие в Финляндии.

3 мая 1812 года и Англия примкнула к договору 5 апреля между Россией и Швецией. 18 июля она заключила с Россией договор о союзе и помощи. Наконец, 28 мая Россия подписала с Турцией Бухарестский договор, который давал возможность бросить против Наполеона русскую дунайскую армию.

II. Поход па Москву

Наполеон в Дрездене. 9 мая 1812 года Наполеон покинул Париж, а 17-го он в сопровождении императрицы Марии-Луизы прибыл в Дрезден к саксонскому королю. Здесь повторились пышные празднества, свидетелем которых в 1808 году явился Эрфурт. Перед владыкою Европы, перед наследником Карла Великого склоняли юловы все коронованные особы Германии, не только участники Рейнского союза, но и австрийский император с супругой, явившиеся повидаться с дочерью и защищать свои интересы, и прусский король, взволнованный внезапной оккупацией крепостей Пиллау и Шпапдау двинувшейся в поход Великой армией. В последний раз Наполеон явился миру во всем блеске своего величия, явился властителем 130 французских департаментов, сюзереном семи вассальных королевств[84] и тридцати монархов, во главе войск, которые бесконечной вереницей двигались от Рейна к русской границе, явился, вызывая изумление Европы и удивление Германии — восторженное и вместе с тем полное страха[85].

Наполеон в Польше. Вечером 30 мая Наполеон совершил свой въезд в Познань. Он был встречен с невообразимым энтузиазмом. Весь город был иллюминован. Всюду транспаранты с хвалебными надписями: Heroi invincibili, Restau-ratori patriae! Grati Poloni imperatori magno[86], и т. д. Он принял знать, явившуюся в придворных костюмах, и сказал ей: «Я предпочел бы видеть вас в ботфортах и при шпорах, с саблей на боку, как ходили ваши предки». Затем он продолжал свой поход к Неману, не заезжая в Варшаву. И это был несчастный промах. Весьма ловкого своего представителя в великом герцогстве, Биньона, Наполеон сменил мехельнским архиепископом аббатом де Прадтом, рассчитывая, что духовный сановник будет пользоваться влиянием у такого ревностного католического народа. Данные де Прадту инструкции от 28 мая предписывали собрать сейм с целью объявить восстановление Польши, образовать повсеместно конфедерации и вызвать всеобщее восстание. К несчастью, архиепископ мехельнский хотя и слыл за остряка, но не был умен. Прибыв в Варшаву 5 июня, он тратил время на собственноручное исправление речей, которые должны были произноситься в сейме вождями Польши, и на удаление из этих речей всего того, что было «противно правилам изящного вкуса». Вместо того чтобы подогревать энтузиазм, он опасался крайностей, в которые может быть вовлечена эта масса людей, собравшихся вместе, и подумывал о том, чтобы распустить сейм, как только он откроется. 22 июня при открытии сейма старик князь Адам-Казимир Чарторыйский, избранный председателем, возвестил о восстановлении Польши в таких патетических выражениях, что раздались восторженные возгласы. Сейм объявил себя конфедерацией. Постановили, что больше не будет «двоеподданных», т. е. что поляки, имеющие владения и в великом герцогстве и в Российской империи, вынуждены будут сделать выбор между тем или другим государством. В результате этого постановления князь Адам Чарторыйский должен был послать царю Александру отказ от всех своих должностей. Наконец, решено было отправить депутацию к Наполеону.

Прадт, все еще не понимавший положения дел, писал герцогу Бассано: «Если дать им волю, они будут действовать слишком поспешно». Он не дал им воли, на третий день он велел объявить о закрытии сейма, а так как думали, что это распоряжение исходит от Наполеона, то «французы были удивлены, а поляки охладели» (Биньон). Наполеон, узнавший об этом слишком поздно, мог только сделать архиепископу строгий выговор.

Допущены были и другие ошибки. Теряли время на то, чтобы обучить польских рекрутов на французский лад, вместо того чтобы поднять всю страну и двинуть на русскую границу посполитое рушение (всеобщее ополчение). Вместо того чтобы соединить в одну массу свои регулярные польские войска, войска великого герцогства и войска, возвратившиеся из Испании, Наполеон распределил их по семи корпусам (гвардия, корпуса Мюрата, Понятовского, Даву, Жерома-Наполеона, Виктора, Макдональда). Этим путем (так утверждает де Прадт, который в данном случае сводит счеты с Наполеоном) он сделал «невидимою» целую армию поляков в 70 000 человек. Наконец, прохождение Великой армии через Польшу, как и через Германию, сопровождалось насилиями, и страна, без того уже бедная, страдала еще больше Германии от тех, кто называл себя ее освободителями. Надо отметить, что в числе этих 70 000 поляков Великой армии почти совершенно не было уроженцев Волыни и других русских областей.

Силы Наполеона. По сведениям, сообщенным инспектором смотров бароном Деннье, силы, собранные Наполеоном в Германии и Польше к 1 июня 1812 года, составляли в общей сложности одиннадцать корпусов, не считая императорской гвардии и кавалерийского резерва под командой Мюрата. В большинство из этих корпусов, кроме французов, входили иностранные контингента[87]. В императорскую гвардию (Лефевр, Мортье, Бессьер) входили и голландская пехота и польские уланы. В 40-тысячной кавалерии Мюрата были поляки, пруссаки и немцы Рейнского союза (вестфальцы, баварцы, вюртем-бержцы). В первом корпусе (Даву) сверх трех французских дивизий (Гюдэн, Фриан, Моран) — три дивизии, составленные из поляков, испанцев, немцев (мекленбуржцев, гессен-цев, баденцев). Во втором корпусе (Удино) — португальцы, хорваты, швейцарцы. В третьем (Ней) — португальцы, иллирийцы, вюртембержцы. В четвертом (вице-король Евгении) — почти только одни уроженцы северной Италии. В пятом (Иосиф Понятовский) — одни поляки. В шестом (Гувион-Сен-Сир) — одни баварцы (с баварскими генералами фон Вреде и Деруа). В седьмом (Рейнье) — одни саксонцы (с Лекоком и Франком). В восьмом (Жюно) — сплошь вестфальцы. Прибавим, что шестой, седьмой и восьмой корпуса состояли под командой вестфальского короля Жерома. В девятом корпусе (Виктор), кроме французов, были поляки, голландцы, немцы (из Берга, Бадена, Гессен-Дармштадта). В десятом (Макдо-нальд) — только поляки и немцы (саксонцы, вюртембержцы, вестфальцы), кроме того, две прусских дивизии под командой Иорка фон Вартенбурга. В одиннадцатом (Олсеро) наряду с французами были и немцы (вестфальцы, гессенцы, вюртембержцы, саксонцы). К императорской гвардии, кавалерийскому резерву Мюрата и одиннадцати армейским корпусам надо прибавить: значительный артиллерийский парк (французский и польский), датскую дивизию в 10 000 человек, так называемую княжескую дивизию, образованную мелкими государствами, входившими в состав Рейнского союза, и, наконец, 30 000 австрийцев князя Шварценберга.

Наличные силы, которыми располагал Наполеон на 1 июня 1812 года в Германии и Польше, состояли из 678 000 человек (включая австрийский корпус), из них 355 913 французов (к ним надо причислить и присоединенные народы, т. е. бельгийцев, голландцев, прирейнских жителей, немцев тридцать второго военного округа, генуэзцев, пьемонтцев, тосканцев, римлян) и 322 000 союзников. Таким образом, армия на деле более чем наполовину состояла из элементов, враждебных Франции 1789 года. Среди славянских народов, которые Наполеон сумел вооружить против великой восточной славянской империи, были поляки, хорваты, далматинцы, иллирийцы. Русские назвали Великую армию 1812 года армией «двунадесяти языков». Эти 678 000 человек заключали в себе 480 000 пехоты, 100 000 кавалерии, 30 000 артиллерии, остальные входили в состав шести понтонных команд или заняты были при огромном обозе.

Помимо этих 678 000, Наполеон располагал еще 150 000 солдат во Франции, 50 000 — в Италии, 300 00 — в Испании. Всего, таким образом, численность его армии достигала 1 178 000 человек.

Движение в глубь Российской империи должны были осуществить императорская гвардия, кавалерия Мюрата, первый, второй, третий, четвертый, пятый и восьмой корпуса. Предполагалось, что после перехода Немана шестой корпус (Гувион-Сен-(Зир) и десятый (Макдональд) остановятся на Двине и будут прикрывать левый фланг Великой армии; седьмой (Рейнье) и австрийский корпуса должны были прикрывать ее правый фланг против двух южных русских армий (армии Тормасова, стоявшей на Волыни, и Чичагова — в Румынии); девятый корпус (Виктор) держался в резерве на Висле и Одере; одиннадцатый (Ожеро) — на Эльбе. Датчан и несколько других мелких корпусов предположено было оставить в арьергарде.

Переход через Неман. Для вторжения в Россию Наполеон мог избрать один из следующих четырех путей: во-первых, через Киев на Москву; во-вторых, через Гродно и Смоленск на Москву же; в-третьих, через Ковно, Вильну, Витебск на Москву; в-четвертых, через Тильзит, Митаву, Ригу, Нарву на Петербург. Первая и четвертая комбинации были отвергнуты, так как первая ставила французов в слишком большую зависимость от Австрии, а четвертая — от Пруссии. Путь на Гродно также был отвергнут по причине трудности перехода через Пинские болота. Оставался путь на Ковно.

23 июня генерал Эбле со своими понтонерами меньше чем в два часа навел через реку Неман у Ковно три моста на расстоянии всего ста сажен один от другого. 24 июня утром войскам прочитано было знаменитое воззвание: «Солдаты, вторая польская война начата!» В течение трех дней — 24, 25, 26 июня — по мостам под Ковно прошли корпус Даву, кавалерия Мюрата, императорская гвардия (старая и молодая, пехота, конница, артиллерия), корпуса Удино и Нея. Евгений переправился по преннскому мосту (но только 28 июня), Жером — по гродненскому, Макдональд — по тильзитскому. Всего переправилось около 400 000 человек с 1000 орудий.

Наполеон в Литве. В тот самый день 24 июня, когда Великая армия начала свой переход через Неман, Александр присутствовал на празднестве, которое русские офицеры давали в его честь в окрестностях Вильны, пригласив высшее виленское общество. Здесь он вечером узнал о переходе через Неман. 26 июня он оставил город, отправив Балашова для фиктивных переговоров с Наполеоном, подобно тому, как несколько раньше Наполеон, желая выиграть время, посылал к Александру графа Нарбонна.

Во время двадцатимильного перехода от Ковно до Вильны Великая армия страдала от нестерпимой жары. Передовые отряды кавалерии достигли литовской столицы в ночь с 27 на 28 июня. 28-го утром вступил в город сам Наполеон. Проголодавшиеся солдаты уже принялись грабить предместья, что в значительной мере охладило энтузиазм обывателей. Наполеон не нашел здесь того воодушевления, с которым его встречали в коренной Польше. У него вырвалось замечание: «Эти поляки совсем не похожи на познанских». Потом удалось собрать дворянство, которое, вновь проявляя восторг, одобрило решение варшавского сейма о восстановлении Польши. Впрочем, Наполеон дал Литве отдельное от Польши устройство, с целью управлять ею непосредственно и увереннее распоряжаться ее средствами. Он разделил страну на четыре округа: Виленский, Гродненский, Минский, Белостокский.

В Литве обнаружилось то бедствие, которому суждено было погубить Великую армию. За отсутствием правильной организации интендантства, невозможной при таких огромных расстояниях и при таких плохих дорогах, солдаты приучились более чем когда-либо жить на счет страны и рассеиваться по сторонам с целью мародерстЕа. В Минске они в то самое время, когда в соборе служилось благодарственное молебствие по случаю восстановления Польши, ограбили военные склады. Так как большинство мародеров, особенно из числа солдат иностранных контингентов, превращалось в дезертиров, то ряды войска стали редеть. С 29 по 30 июня разразились грозы; они вызвали резкое понижение температуры, испортили дороги, погубили несколько тысяч лошадей и привели к тому, что не удалось настигнуть русских при их отступлении, во время которого русские армии уже начали опустошать страну.

Русские армии. Для оказания сопротивления тем 400 000 человек, которых вел с собою Наполеон, Александр имел или рассчитывал иметь в своем распоряжении пять армий: во-первых, 24 000 человек на севере под командой Витгенштейна (это войско вначале было занято подготовкой к обороне Риги); во-вторых, впереди Двины, от Динабурга до Витебска, 110 000 человек, так называемую «первую западную армию», под начальством военного министра Барклая де Толли, по происхождению прибалтийского немца[88]; в-третьих, впереди верховьев Днепра, от Смоленска до Рогачева, — «вторую западную армию» в составе 37 000 человек, под командой пылкого Багратиона, грузинского князя из царского грузинского рода, одного из учеников Суворова; в-четвертых, несколько южнее — «обсервационную армию» в 46 000 человек, под начальством Тормасова; в-пятых, на самом юге — 50-тысячную армию, прибывшую из Румынии, под начальством адмирала Чичагова. Всего — войско в 267 000 человек, которое предполагалось усилить новыми рекрутскими наборами и ополчением. Но так как армия Витгенштейна, которую предполагалось пополнить войсками из Финляндии, стеснена была в своих действиях маршалом Удино, а позднее Макдональдом и Гувионом-Сен-Сиром, и так как армии Тормасова и Чичагова находились под угрозой корпусов Рейнье и Шварценберга, то царь имел под рукой только армии Барклая де Толли и Багратиона, всего — 147 000 человек.

Французы на Днепре и на Двине. Наполеон задумал разъединить эти армии, обрушиться на Багратиона, рискнувшего дойти почти до самого Минска, и пробраться раньше него в Могилев. План этот потерпел неудачу из-за медлительности Жерома, которому надлежало содействовать Даву. Жером сделал двадцать миль в семь дней. Наполеон мало считался с затруднениями, стеснявшими движение войск в лесистом и болотистом краю. Он разгневался на своего брата и решил подчинить его маршалу Даву. Раздосадованный Жером вернулся в свое королевство, а командование его войсками перешло к Даву. Маршал сразился с Багратионом под Могилевом (23 июля) и отбросил его к Смоленску.

Тем временем левое крыло Великой армии достигло Двины. Царь Александр поддался уговорам немца Фуля, вздумавшего в литовских равнинах применить тактику Веллингтона в португальских горах и сделать из Дрисского укрепленного лагеря на Двине второе Торрес-Ведрас. Свой лагерь, задуманный по-ученому, Фуль к тому же расположил впереди реки, построив сзади четыре моста; словом, подготовлен был второй Фридланд. При приближении Наполеона никто и не думал защищать эту злополучную затею. Пришлось оставить линию Двины. Отсюда и в штабах русских армий и среди русской аристократии поднялось величайшее ожесточение против «проклятбго немца», даже против самого Александра. Наиболее преданным его слугам, Аракчееву и Балашову, пришлось осведомить царя о настроении общества, требовавшего, чтобы он покинул армию, так как его присутствие затрудняло действия. Ему внушали, что будет лучше, если он отправится в Смоленск, в Петербург, в Москву, чтобы организовать защиту и возбудить воодушевление. Самодержавный царь должен был уступить. Барклай и Багратион получили свободу действий.

Наполеон с корпусами левого крыла энергично теснил Барклая де Толли и дал ему два сражения, при Островне и по дороге в Витебск (25 и 27 июля). Барклай думал было остановиться и дать настоящую битву; он чувствовал, что как «немец» внушает подозрение генералам, солдатам, русскому народу. Но потом он счел нужным отступить и покинул Витебск, куда Наполеон и вступил 28 июля.

Наполеон начинал тревожиться: два раза подряд вышла неудача — с Багратионом и с Барклаем. Он понял, какова будет тактика русских, раньше чем сами русские решительно склонились к ней: уходить в глубь страны, оставляя за собой пустыню. Мародерство, вызывавшее жестокие расправы со стороны раздраженных крестьян, дезертирство, болезни, отставание — все это приводило к огромным потерям в Великой армии. В пути от Немана до Двины она потеряла около 150 000 человек, большей частью солдат из иностранных контингентов. Кавалерия Мюрата с 22 000 уменьшилась до 14 000 человек; корпус Нея — с 36 000 до 22 000; баварцы Евгения, пораженные эпидемической болезнью, — с 27 000 до 13 000; итальянская дивизия Пино, изнуренная переходом в 600 миль, сделанных в 3–4 месяца, с 11 000 сократилась до 5000 человек; даже молодая императорская гвардия в одной из своих дивизий потеряла 4000 человек из 7000; только старая гвардия стойко выносила все. Чтобы поднять мужество, пробудить военную доблесть, вернуть отставших, а может быть, и дезертиров, надо было одержать какую-нибудь значительную победу. Был момент, когда можно было на это надеяться.

Битва под Смоленском. Барклай и Багратион прибыли под Смоленск. Они созвали здесь военный совет, в котором приняли участие и великий князь Константин Павлович и много генералов обеих русских армий. По обыкновению, Барклай высказался за отступление. Багратион — за сражение. Чтобы дать удовлетворение Багратиону, произведено было нападение на передовые стоянки Мюрата и Нея, но на крупные операции не решились.

Начала наступление и Великая армия. 14 августа Мюрат у Красного столкнулся с силами Багратиона и нанес им урон в 1000–1200 человек. Чуть было не захватили и Смоленск, но Багратион и Барклай поспешили на защиту города, и Наполеону казалось, что наконец началось то сражение, которого он так долго искал. Сражение продолжалось два дня (17 и 18 августа). Барклай опять отступил, увлекая за собой Багратиона и отдав объятый пламенем Смоленск французам. Французы потеряли шесть или семь тысяч человек, русские — двенадцать или тринадцать тысяч. Но Наполеон считал, что не достиг цели: ведь ему не удалось окружить и уничтожить ни одной из двух русских армий. Зато его польские солдаты ликовали по поводу взятия древней крепости, в XVI и XVII веках выдержавшей такое множество осад.

Преследуя русских, Ней нагнал у Валутиной горы (19 августа) корпус Тучкова, одного из помощников Барклая. Встреча эта обошлась каждой из враждующих армий в 7000–8000 человек (здесь был убит Гюдэн), не приведя ни к одному из тех результатов, каких добивался Наполеон.

Однако Наполеон теперь являлся обладателем берегов Двины и Днепра, иначе говоря — двух рек, которые в былые времена составляли восточную границу не собственно Польши, а соединенного Польско-Литовского государства. Если бы у него хватило благоразумия остановиться на этих берегах и ограничиться укреплением господствовавших над ними крепостей, кто знает, какой ход приняла бы всемирная история? Польша была бы целиком восстановлена со всеми своими литовскими и русскими владениями; Россия — сведена к границам времен Иоанна Грозного. Но Наполеон хотел блестящих успехов, которые устрашили бы смятенную, готовую встрепенуться Германию, всю Европу, самое Францию; хотел какого-нибудь большого сражения, торжественного въезда в одну из столиц. Как некогда Карла XII, его неудержимо влекло в глубь русского государства. Он ревностно занялся усилением армии, обеспечением флангов и линий отступления. Маршалу Виктору он велел продвигаться к Литве; Ожеро — перейти с Одера на Вислу; сотне когорт национальной гвардии, постановлением Сената предоставленной в его распоряжение, — приготовиться к переходу через Рейн. Движение вооруженных масс с запада на восток, начавшееся в 1810 году, продолжалось. Впрочем, общее положение не представлялось Наполеону таким уж плохим. На севере, на Западной Двине, Удино занял Полоцк, дал Витгенштейну два победоносных сражения — при Якубове (29 июля) и при Дриссе (I августа). Макдональд занял Курляндию, одержал победу при Митаве, осаждал Ригу и угрожал Петербургу. Удино был ранен при продвижении вперед из Полоцка; но его сменил Гувион-Сен-Сир, который на следующий день в тех же местах нанес русским серьезное поражение (18 августа). В Польше после неудачи саксонского корпуса Рейнье при Кобрине, неудачи, вызвавшей панику в Варшаве, генерал Рейнье и князь Шварценберг разбили при Городечне Тормасова (12 августа). Наполеон выхлопотал у своего августейшего тестя (австрийского императора) фельдмаршальский жезл для Шварценберга.

Бородинский бой[89]. Барклай и Багратион задержались в Дорогобуже, как бы готовясь дать здесь битву. Наполеон чрезвычайно обрадовался. Потом, после короткого отдыха в Вязьме и в Царевом-Займище, они снова продолжали отступать. Очевидно, они вели французов к Москве.

Это было время проливных дождей. Состояние погоды тревожило французских генералов. Бертье дерзнул даже сделать представления императору. Тот назвал его «старой бабой» и прибавил: «И вы, вы тоже из тех, кто не хочет итти дальше!» Однако это заставило его призадуматься и под давлением того же Бертье, Нея, Мюрата, удрученных холодными дождями, он во время остановки в Гжатске сказал: «Если погода завтра не переменится, мы остановимся». Но как раз утром 4 сентября установилась ясная погода.

Среди русских непрерывное отступление вызывало сильную тревогу. Царя осаждали жалобами на Барклая и даже на Багратиона. Царь решил подчинить их обоих Кутузову, побежденному при Аустерлице, но оказавшемуся героем последней турецкой войны. Армия сразу воодушевилась надеждой. Солдаты говорили: «Приехал Кутузов бить французов». Однако и он продолжал отступать; но «чувствовалось, что отступление равносильно движению против французов». Кутузов отступал с целью приблизиться к ожидаемым подкреплениям. Царь побывал в московском Кремле, созвал там собрание дворян и купцов; дворяне обещали дать по одному рекруту на каждые десять крепостных; был объявлен созыв ополчения, от которого ожидали 612 000 «бородачей». Ростопчин, назначенный московским главнокомандующим, обещал, что одна Москва даст 80 000 человек.

б сентября произошел бой из-за обладания русским редутом при деревне Шевардине; французы потеряли около 4000–5000 человек, русские — около 7000–8000. Теперь по крайней мере выяснилось, что русские заняли позицию и намерены вступить в бой для защиты своей столицы. Кутузов выбрал небольшую равнину, орошаемую Колочей и ее притоками; на этой равнине находились деревни Бородино, Горки и Семеновское. На правом русском фланге Барклай расположил в деревне Бородино кавалерию Уварова и казаков Платова. В Горках стояла кавалерия и гренадеры Дохтурова. На Красной горе сооружено было то, что у русских называлось батареей Раевского, а у французов — «большим редутом». Далее находился глубокий Семеновский овраг. Затем — три батареи, так называемые Багратиоповы флеши. На крайнем левом фланге ополчение занимало Утицкий лес. Позади боевой линии, в Псареве и Князькове, находился резерв Тучкова. Русский главнокомандующий имел в своем распоряжении 70 000 человек пехоты, 18 000 регулярной кавалерии, 7000 казаков, 15 000 артиллерии и сапер, 10 000 ополченцев — всего 120 000 человек при 640 орудиях.

Наполеон мог противопоставить ему около 130 000 человек и 587 орудий. Против Бородина стоял Евгепий с баварцами, итальянский корпус, дивизии Морана и Жерара (преемник Гюдэна) из корпуса Даву; в цептре против большой батареи — Ней с французами под начальством Ледрю и Разу, с вюртембержцами Маршана и вестфальцами Жюно; на французском правом фланге, против трех флешей Багратиона, — Даву со своими дивизиями, бывшими под командой Компана и Дезэ; на крайнем правом фланге, против Утицы, — Понятовский с поляками; позади французской боевой линии — кавалерия Мюрата; в резерве — императорская гвардия.

Весь день 6 сентября обе армии отдыхали. Русские молились, причащались, поклонялись привезенным из Москвы чудотворным иконам, проносимым крестным ходом по полкам; 7 сяятября бой завязался в 5 часов утра. Он начался страшной канонадой, слышной на двадцать миль кругом, до самой Москвы. Затем началось наступательное движение французских войск. Вице-король Евгений взял Бородино. Даву со своими генералами бросился на батарею Раевского, но здесь дивизионный генерал Компан был ранен, сам Даву — сброшен с коня и контужен. Его сменили Ней и Евгений, которые взяли батарею в штыки, тогда как Разу, из корпуса Евгения, взял Вагратионовы флеши. Было 11 часов утра. В этот момент битва могла быть решена, если бы Наполеон внял совету Нея и Мюрата, рекомендовавших повести энергичную атаку на Семеновский овраг, где представлялась возможность разрезать русскую армию пополам и прорьать ее центр. Они просили у императора разрешения пустить в дело резервы. Излишнее, быть может, благоразумие заставило Наполеона отказать им в этом.

Тогда русские в свою очередь повели решительное наступление. Они массами бросились на захваченные французами укрепления, отбили назад батарею Раевского, атаковали Ба-гратионовы флеши, но тут были отброшены Неем и Мюратом. Последние собрались было снова взять батарею, но смелое нападение платовских казаков и кавалерии Уварова со стороны Бородина встревожило французскую армию и заставило отказаться от атаки. Когда казаков прогнали из Бородина, когда было получено известие о занятии Понятовским Утицких высот, батарея Раевского снова подверглась яростному штурму. Коленкур, родственник герцога Виченпского, с тремя полками кирасир и двумя полками карабинеров очистил Семеновский овраг, бросился на батарею, изрубил там пехоту Лихачева, но и сам пал, сраженный насмерть, в ту самую минуту, когда Евгений взбирался на парапет, рубя русских артиллеристов и пехотинцев. По ту сторону батареи дело кончилось бешеной схваткой французских кирасир с русской конной гвардией.

В четвертом часу сбитая со всех позиций, прикрывавших ее фронт, теснимая одновременно и с фронта и с левого фланга, — ибо французская армия образовала в это время изломанную под прямым углом линию, — русская армия отошла к деревням Псареву и Князькову, нашла здесь другие редуты и остановилась сплошной массой. Генералы просили Наполеона выпустить для довершения победы гвардию, насчитывавшую 18 000 сабель и штыков и еще не принимавшую участия в бою. Наполеон отказал: он не хотел отдавать ее «на уничтожение», находясь в 800 милях от Франции. Он удовольствовался энергичнейшей канонадой из 400 артиллерийских орудий по скученным массам русских. «Им, значит, еще хочется, дайте им еще», — говорил он. Только ночь спасла русскую армию[90].

Потери с обеих сторон были огромны: со стороны французов 30 000 человек, из них 9000—10 000 убитых; со стороны русских около 60 000 человек, не считая 10 000—12 000 пропавших без вести. У французов было убито три дивизионных, девять бригадных генералов, десять полковников; ранено — тринадцать дивизионных, двадцать пять бригадных генералов, двадцать пять полковников. Русские потери были еще ужаснее; среди убитых был и герой Багратион.

Конечно, французы одержали решительную победу[91]: французская армия хотя и сократилась до 100 000 человек, зато русская теперь насчитывала не более 50 000; следовательно, дорога на Москву была открыта Наполеону. И все-таки зрелище поля битвы, усеянного 30 000 мертвых и 60 000 раненых, омрачало победу. Сегюр отмечает, что вечером на бивуаке не слышно было песен.

Кутузов писал Александру, что стойко держался и что отступает единственно для прикрытия Москвы. Недомолвка Кутузова превратилась у царя в победу, о которой он и сообщил в послании к Чичагову.

Прибыв 13 сентября в деревню Фили, расположенную на одной из подмосковных высот, Кутузов собрал здесь военный совет. Надо было решить, отдавать ли столицу без боя, или рисковать армией в неравной борьбе. Барклай заявил, что, когда дело идет о спасении армии, Москва — такой же город, как и остальные. Русские герералы чувствовали, что этот город — не такой, как другие, и большинство высказывалось за сражение. Кутузов не счел возможным пойти на такой риск. В ночь с 13 на 14 сентября отступление продолжалось. Русская армия обошла столицу и стала на Рязанской дороге с целью преградить завоевателю доступ к богатым южным областям,

14 сентября французы подошли к Поклонной горе, с высоты которой они могли созерцать Москву, ее Кремль, со всеми его дворцами и храмами, сорок сороков ее церквей, — город, насчитывавший в то время 400 000 жителей[92]. Наполеон воскликнул: «Так вот он, этот знаменитый город! Наконец-то!»

Московский главнокомандующий Ростопчин. Ростопчин был в фаворе во времена Павла I, при нем же подвергся опале и оставался в немилости и после смерти Павла I.

В своих патриотических памфлетах против Франции, в своей переписке, в своих воспоминаниях, он является одним из наиболее проникнутых французской культурой русских людей, находившихся в то же время под сильнейшим влиянием предрассудков, враждебных Франции. Он выдавал себя за ярого русского человека старого закала, заклятого врага французских мод, идей, парикмахеров и наставников. Обстоятельства заставили царя назначить Ростопчина московским главнокомандующим. С этой минуты Ростопчин пустил в ход все средства, чтобы воодушевить вверенное его управлению население на борьбу с врагом; он выдумывал разные истории про патриотов-крестьян, распускал слухи о чудесах, издавал бюллетени о победах[93] над французами, снискивал расположение народной массы и духовенства показным благочестием, устраивал крестные ходы с «чудотворными» иконами, приблизил к себе Глинку и других патриотических писателей. Он организовал сыск, свирепствовал против русских, заподозренных в либеральных или «иллюминатских» идеях, против распространителей слухов, благоприятных Наполеону; приказал окатывать болтунов водой и давать им слабительное, наказывать розгами иностранцев, хваливших Наполеона; велел зарубить саблями одного русского, виновного в том же преступлении, сослал в Нижний Новгород 40 французов и немцев, среди которых был и актер Думерг, оставивший описание этого тягостного путешествия..

7 сентября Москва услышала ужасающую бородинскую пальбу. Вечером Ростопчин возвестил о большой победе. Этому не поверили, и богатые люди начали выезжать из города. Вскоре Ростопчин пожаловался царю, что Кутузов обманул его, а Кутузов в свою очередь запросил, где же те 80 000 добровольцев, которых обещал ему прислать московский главнокомандующий. Жители стали еще поспешнее покидать столицу; в Москве их осталось едва 50 000. Понимая, что город потерян, Ростопчин поторопился отправить в Петербург проживавших в Москве сенаторов, чтобы Наполеон не нашел никого, с кем можно было бы начать переговоры; он ускорил отправку из Москвы дворцового имущества, музеев, архивов, «чудотворных» икон. Другие мероприятия Ростопчи ia еще более знаменательны: он передал народу арсенал, открыл казенные кабаки1 и разрешил толпе вооружаться и напиваться, открыл тюрьмы и распустил арестантов по городу, вывез все пожарные насосы, которых в Москве было до 1600. Некоторые его тогдашние замечания лишь впоследствии стали понятны; так, принцу Евгению Вюртемберг-скому он сказал: «Лучше разрушить Москву, чем отдать ее»; своему сыну: «Поклонись Москве в последний раз, — через полчаса она запылает».

Вступление французов в Москву, 14 сентября Наполеон предписал Мюрату возможно скорее вступить в Москву; генералу Дюронелю — привести к нему власти и именитых людей города, которых он называл «боярами»; инспектору Деннье — отправиться в завоеванный город и заготовить там припасы и квартиры для войск. Мюрат галопом промчался через Дорогомиловскую слободу, доехал до моста через Москва-реку, обменялся здесь подарками и рукопоясатием с начальником русского арьергарда. После этого он проехал всю Москву; город оказался пустым. Затем Мюрат направился в Кремль, где его встретили ружейными выстрелами негодяи, которых выпустил, напоил и вооружил Ростопчин[94]. Здесь он узнал об отъезде всех сенаторов, всех состоятельных людей, самого главнокомандующего.

Весь вечер 14 сентября Наполеон провел в ожидании «бояр». Он говорил: «Может быть, жители этого города даже не умеют сдаваться». В конце концов ему привели под видом депутации нескольких русских из простонародья да нескольких французов. Наполеон провел ночь в слободе и назначил Мортье военным губернатором Москвы. «Главное, чтобы не было грабежей. Вы отвечаете мне за это головой». Ночью было сообщено, что на бирже вспыхнул пожар, но что с ним легко справились.

Утром 16 сентября Наполеон при звуках Марсельезы вступил со своей гвардией в Кремль. «Наконец я в Москве, — воскликнул он, — в древнем дворце царей, в Кремле!» Он поднялся на колокольню Ивана Великого и мог на досуге созерцать всю Москву: Кремль с Китай-городом и Гостиным двором, который заключал в себе огромные богатства, Белый город, окруженный каменной стеной, и Земляной вал. За исключением кремлевских дворцов, церквей и нескольких сот домов, принадлежавших богатым дворянам, Москва целиком состояла из деревянных построек. Даже мосты были деревянные. Все это настолько легко могло воспламениться, что полицейскими распоряжениями летом запрещалось разводить огонь в домах. Огромный город, покинутый жителями и лишенный всякой защиты от огня, мог сделаться жертвой первой же искры. А мы видели, насколько Ростопчин способствовал этому своими мероприятиями.

Французская армия была расквартирована по городу следующим образом: императорская гвардия — в Кремле; кавалерия Мюрата — в северо-восточных кварталах города; корпус Понятовского — в юго-восточных; корпус Даву — в юго-западных; корпус Евгения — в северо-западных; войска Нея — в восточных. Арестанты, выпущенные Ростопчиным, и брошенные своими господами дворовые уже начали грабить город. Однако армию пока еще удавалось сдерживать. Наполеон надеялся, что Александр попросит у него мира: он написал Александру 18 сентября. Солдаты, расположившись в богатых домах, отдыхали от лишений среди роскоши и изобилия.

Пожар. 15 сентября днем произошел пожар на казенном винном складе. С ним удалось справиться. Вдруг пожар вспыхнул в Гостином дворе, где навалены были колониальные товары, спиртные напитки и всякие богатства Азии. Это было совсем близко от Кремля, а в Кремле стояло 400 повозок гвардейской артиллерии, да в русском арсенале было 400 000 фунтов пороха, не считая ружейных патронов и пушечных зарядов. Полагая, что и этот пожар — случайность, сделали попытку, правда тщетную, совладать с ним. Пожар продолжался весь день, и нельзя было помешать войскам грабить богатства, которым все равно предстояло погибнуть. Когда поднялась буря, западные кварталы, самые богатые в Москве, были охвачены морем огня. Тогда французы поняли, что пожар этот — не простая случайность; схвачены были поджигатели; среди них оказались солдаты и полицейские, у которых найдены были горючие вещества и банки с керосином; исчезновение пожарных насосов окончательно открыло всем глаза.

Утром 16 сентября разбудили Наполеона и сказали ему всю правду. «Да это скифы!» — воскликнул он. Вскоре пламя настолько разбушевалось, что во дворце Екатерины II, где жил Наполеон, накалились оконные рамы. Искры падали на крыши, даже на повозки артиллерии. Генералы, обезумев от ужаса, умоляли Наполеона оставить дворец, который вот-вот взорвется. Он удалился в Петровский дворец, но ехать по улицам пришлось «между двумя стенами огня» (Сегюр). Все французские войска очистили свои городские квартиры. Последние жители убежали. Русские, раненные под Бородиным, были оставлены на произвол судьбы в госпиталях; 15 000 из них сгорело.

17 сентября ветер подул с юго-запада, потом с запада, и ни одна часть города не уцелела; 18-го пожар продолжался. Москва была окутана таким густым облаком дыма, что не было видно солнца. 19-го ветер стих, пошел дождь, и пожар остановился за неимением пищи; остались только груды дымящихся развалин, которые временами снова вспыхивали. Кремль удалось отстоять: солдаты императорской гвардии с ведрами в руках образовали вокруг него цепь. Точно также был спасен и район Кузнецкого моста при содействии гренадер и обитавшей здесь французской колонии.

Великая армия снова могла занять свои квартиры. Но как можно было теперь остановить солдат, прекратить грабежи, которым они предавались? Союзники французов, особенно немцы, грабили во-всю. Москвичи называли их беспардонным войском, отличая их от «настоящих французов». В Архангельском соборе, в Кремле, вюртембержцы осквернили и ограбили могилы древних русских царей. Благовещенский собор, где совершались бракосочетания царей, превращен был в конюшню; лошади кормились у алтаря и портили копытами мозаичный пол. Так как каменные церкви почти все уцелели от пожара, то солдаты всех национальностей расположились именно в них, оскорбляя русских осквернением святыни, употребляя иконы вместо столов, шутки ради одеваясь в священнические облачения, примешивая элемент маскарада к ужаснейшей драме века.

Продолжительное пребывание Наполеона в Москве. Вернувшись в Кремль, император принял меры, правда тщетные, для спасения того, что уцелело из продовольствия; Великая армия могла бы просуществовать в течение шести месяцев теми припасами, которые сохранились в погребах. Жителям, особенно французской колонии, роздано было пособие. Для охраны немногих уцелевших домов, в частности Воспитательного дома, великолепного здания, построенного Екатериной II для призрения подкидышей, были поставлены караулы. Наполеон посетил детей и разговаривал с заведующим, старым генералом Тутолминым.

Наполеон еще окончательно не потерял надежды вступить в переговоры с Александром; он пытался сделать это через генерала Тутолмина, через русского дворянина Яковлева, через Кутузова, зондировать которого поручил Мюрату. Царь оставался немым, непреклонным. Пожар Москвы, который он вначале приписывал Наполеону, осквернение его столицы и дворцов укрепили его в решении продолжать войну во что бы то ни стало. В Петербурге была еще партия мира, во главе с Румянцевым и Аракчеевым, но она была подавлена возмущенными возгласами русских патриотов, французских эмигрантов, выходцев из различных стран, нашедших убежище в России. Для последних конфликт перестал быть русским; он приобрел международное значение. Дело шло уже не только об избавлении России от нашествия; надо было «освободить» Европу. Александр вступил в еще более тесный союз с Англией и предоставил ей свой флот.

Неоднократно повторяя свои попытки завязать переговоры с Александром, Наполеон в то же время всячески старался госстаяовить мощь своего войска; он предписал Ларибуазьеру сформировать новые батареи из русских пушек, найденных в Кремле; Мортье — укрепить Кремль, очистить подступы к нему, «взорвать многоглавую мечеть», как он называл своеобразную и прекрасную церковь Василия Блаженного. Наполеон всячески старался ускорить дальнейшее движение корпусов, оставленных на Двине и Днепре. Австрийскому императору он писал об усилении корпуса Шварценберга, королю прусскому — о замене усталого контингента свежими полками, монархам Рейнского союза — о присылке новых войск. Он приказал приступить во Франции и в Италии к набору 1813 года.

Император много занимался планами устрашения и раздробления России. Он намеревался провозгласить себя королем Польским, вознаградить Иосифа Понятовского княжеством Смоленским, создать из казацких областей и Украины самостоятельное королевство, основав, таким образом, нечто вроде Рейнского союза, а именно «Привислинский союз». Он задумывал поднять казанских и крымских татар. Наполеон велел изучать в московских архивах историю дворянских заговоров против царей, историю пугачевского бунта, думая поднять русских крестьян обещанием свободы; это намерение внушало страх русскому дворянству и правительству, так как в некоторых местах крепостные ждали от Наполеона освобождения.

Занятый всеми этими делами и замыслами, Наполеон пробыл в Москве с 15 сентября до 19 октября, в общей сложности — 33 дня. Это промедление явилось одной из непосредственных причин конечной катастрофы: хотя солдаты и отдыхали, но лишенные фуража лошади продолжали гибнуть. Против массы казаков теперь уже нехватка кавалерии; вскоре стало очевидно, что не окажется достаточно лошадей, чтобы вывезти те 600 орудий, которые Наполеон привез в Москву, те, которые он хотел захватить с собой, и массу повозок, груженых амуницией, провиантом и добычей. Другая опасность состояла в том, что Кутузов получал подкрепления, что северная русская армия под начальством Витгенштейна увеличилась на 20 ООО человек, отозванных из Финляндии, что южные русские армии приближались к французским коммуникационным линиям. Уже недалек был момент, когда перевес сил, вначале целиком бывший на стороне Наполеона, должен был склониться на сторону русских. К действиям регулярных армий присоединялись действия партизанских вождей: Фигнера, Сеславина, Давыдова, крестьянки Василисы, дворянки Надежды Дуровой[95]. Партизаны и крестьяне задерживали курьеров, тревожили обозы, убивали отставших и мародеров.

Отступление казалось Наполеону операцией чрезвычайно опасной, с точки зрения политической, для его престижа в Европе и во Франции; с точки зрения военной — операцией чрезвычайно сложной, особенно, если увезти с собой русских пленных, своих раненых, московскую французскую колонию, всю материальную часть, все свои трофеи. Одно время он думал зимовать в Москве. Этот совет, — «совет льва», как говорил император, — давал ему Дарю; можно было последовать совету, но к весне пришлось бы съесть всех лошадей; к тому времени все русские армии усилились бы, объединились, сосредоточились. Вдобавок, что сталось бы с Европой, с Францией за то время, пока Наполеон был бы отрезан от остального мира? Он подумывал также о движении на Петербург, с тем чтобы, ограничившись в этом направлении одной демонстрацией, которая, однако, подняла бы его престиж, вернуться потом в Западную Европу через Прибалтийский край. Наконец он остановился на плане пробиться по Калужской дороге и вместо того чтобы возвращаться на запад через области, уже разоренные Великой армией, вернуться туда через южные области России, где все ресурсы еще оставались нетронутыми.

Наполеон пытается вернуться через южную Россию; битва при Малоярославце. Чтобы открыть себе дорогу через южную Россию, надо было сначала разбить Кутузова. Даже в случае победы приходилось рассчитывать — не говоря уже об убитых — на 10 000 раненых, которые еще больше перегрузили бы французские госпитали. На Калужской дороге Кутузов расположился лагерем у Тарутина. Он заключил с Мюратом нечто вроде молчаливого перемирия, но нарушил его сражением при Внякове[96]; здесь сильно досталось Себастиани, который был спасен только прибытием Мюрата. Этот инцидент заставил Наполеона решиться, тем более, что при первых холодах он понял, как опасно дольше задерживаться в Москве. Наполеон одновременно готовился к отбытию и к сражению. Приказ в поместить всех своих раненых в Воспитательный дом — вверив их, таким образом, покровительству генерала Тутолмина и великодушию русских, — он вместе с тем принял меры, которые должны были до крайности раздражить русских. Так, он велел снять крест с колокольни Ивана Великого и поручил оставленному в Москве Мортье взорвать храмы и дворцы Кремля. (И действительно, вследствие взрыва 23 октября кремлевские башни дали трещины, а дворец Екатерины был почти совершенно разрушен; в отместку за это при возвращении русских было перебито 4000 раненых французов.)

19 октября армия, еще насчитывавшая 100 000 человек, выступила из Москвы в следующем порядке: во главе шел вице-король Евгений, затем корпуса Даву и Нея, наконец Наполеон и императорская гвардия. Корпуса Мюрата и Понятовского уже были в соприкосновении с врагом. 23 октября Кутузов принял сражение при Малоярославце; вначале боя 18 000 французов и итальянцев пришлось выдержать натиск 50 000 русских[97], потом обя стороны получили подкрепления; город восемь раз переходил из рук в руки. 25-го на поле битвы прибыл Наполеон и, чуть было не попав в руки платовских казаков, заставил в конце концов Кутузова отступить. Французы несомненно одеряшш победу; но как было ею воспользоваться? Несмотря на потерю 4000 человек, войско Кутузова осталось неразгромленным; оно по прежнему преграждало путь на юг. Кутузова надо было не только победить, но и уничтожить, а ценой каких жертв можно было достичь этого? Решено было, опередив Кутузова на несколько переходов, свернуть через Боровск, Верею, Можайск на ту самую дорогу, по которой Великая армия пришла в Москву.

III. Отступление из Москвы

От Малоярославца до Дорогобужа. Задуманное отступление совершалось в следующем порядке: во главе шел Наполеон с гвардией; затем корпуса Мюрата, Нея, Евгения, Понятовского, Даву. Корпус Даву был самый сильный, ибо от Немана до Москвы он сократился с 72 000 человек только до 28 000; но из пяти его дивизионных генералов Гюдэн был убит у Валутиной горы, Фриан, тяжело раненный, не в состоянии был командовать, у Компана рука была на nepeвязи, а у Морана — забинтована вся голова. Жерар, преемник Гюдэна, начальствовал над крайним арьергардом. Выпавшая на долю Даву и Жерара задача была очень тяжела: приходилось сдерживать казаков Платова, опиравшихся на легкую артиллерию, понукать или поджидать 20 000 отстающих, число которых все увеличивалось, охранять повозки с ранеными, потому что возчики бросали раненых и уезжали с запряжкой, тащить за собой огромную артиллерию и огромный обоз. Войска Даву и Жерара приходили на этап, когда предшествующие корпуса уже успели съесть все запасы, и им же приходилось сносить несправедливые упреки императора, обвинявшего Даву в медлительности и излишней осторожности.

Три дня (с 26 по 28 октября) ушло на то, чтобы перебраться с Калужской дороги на Московскую у Можайска. Пришлось идти через Бородинское поле, распространявшее зловоние и представлявшее страшное зрелище. Узнав, наконец, какой путь избрали французы, Кутузов отправил казаков вдогонку за их арьергардом, а Милорадовичу поручил тревожить их левый фланг. Сам он выжидал, твердо решив не давать серьезного сражения и сохранить свою армию. Тщательно избегая риска, он ждал благоприятного случая; несмотря на все настояния английского официального агента при русской армии, Роберта Вильсона, он неотступно держался этой выжидательной позиции, которая сама по себе была совсем не героична, но зато в дальнейшем привела к таким блестящим результатам.

1 ноября французский арьергард вследствие скопления множества отрядов задержался у переправы при Царевом-Займище. Кавалерия Васильчикова попробовала было врезаться между корпусами Евгения и Даву, но была отброшена Жераром. 3 ноября при Вязьме вступила в бой главная масса русской армии; 3000–4000 русских были выведены из строя; но французские потери, 1500–1800 человек, были невознаградимы, а, кроме того, всякого раненого можно было считать за мертвого.

После этого сражения Наполеон поручил команду над арьергардом Нею. 9 ноября, когда армия достигла Дорого-бужа, выпал первый снег; это еще усугубило трудности перехода и движения обоза. Вскоре мороз достиг 12° по Цельсию; такой холод, конечно, был бы терпим, если бы войска были надлежащим образом одеты и снабжены продовольствием, но ведь они питались разболтанной в воде мукой и почти сырой кониной. Оказалось, что в этой армии, недавно еще насчитывавшей 100 000 человек, теперь было не более 40 000 солдат, годных к бою; большую же часть составляли отставшие; толпы их все увеличивались. Корпус Даву уже почти целиком растаял, а вследствие непрерывных лишений и нападений казаков и крестьян убыль все продолжалась.

В Дорогобуже узнали неприятную новость: Шварценберг, у которого оставалось всего 25 000 австрийцев, и Рейнье со своими 10 000 саксонцев не смогли помешать у Днепра соединению Чичагова и Тормасова, у которых теперь была сплоченная армия в 60 000 человек. Оставив Сакена а 25 000 человек для сдерживания этих двух наполеоновских генералов (Шварценберга и Рейнье), Чичагов отправил остальные 35 ООО вверх по Днепру и Березине, иначе говоря — прямо на линию отступления Наполеона. На Двине к Витгенштейну, имевшему 33 000 человек, присоединилась финляндская армия Штейнгеля численностью в 12 000 человек. Так как Макдональд не трогался из Динабурга, Сен-Сир со своими 6000 баварцев был изолирован в Полоцке, Удино — задержан на западе с 12 000 французов и 4000 швейцарцев, то Витгенштейн имел возможность направить большую часть своей 45-тысячной армии на юг, т. е. также на линию французского отступления. Действительно, 18–19 октября произошло второе сражение у Полоцка, причем раненый Гувион-Сен-Сир был выручен подошедшим маршалом Удино, и участвовавшие в сражении французы, причинив русским урон в 3000–4000 человек, все-таки вынуждены были отступить на Борисов и Березину. Зато, слившись здесь с французами дивизии Партуно, поляками и немцами Виктора, они явились некоторым подкреплением для Великой армии. Как бы то ни было, Чичагов со своими 35 000 человек, Витгенштейн со своими 40 000—45 000 были как бы двумя лезвиями ножниц, готовыми сдвинуться и отрезать наполеоновской армии отступление.

Известие о заговоре Мале. В довершение всего Наполеон получил из Парижа известие о республиканском заговоре Мале. Этот генерал, долго сидевший в тюрьме, затем содержавшийся в лечебнице для умалишенных, давно уже был одержим следующей «неподвижной идеей»: так как император постоянно подвергается неприятельскому огню, то рано или поздно случайное ядро избавит Францию от него и от Империи.

Вечером 22 октября Мале убегает из лечебницы, является к своим единомышленникам, надевает генеральский мундир и, сфабриковав подложную бумагу о якобы последовавшей в Москве смерти Наполеона и подложное постановление Сената о провозглашении республики, увлекает за собой десятую когорту национальной гвардии, квартировавшую в попенкурской казарме, освобождает из тюрьмы двух разжалованных генералов, Лагори и Гидаля, арестует министра полиции Савари и префекта полиции, поражает выстрелом из пистолета парижского коменданта Гюлэна и в продолжение нескольких часов считает себя хозяином столицы. Мятежного генерала, находящегося во главе своего отряда, вдруг узнает один штабной офицер, который велит позвать полицейского чиновника; последний опрашивает Мале, как он мог покинуть место своего заключения, и велит связать его на глазах озадаченной и растерявшейся десятой когорты. Постановлением военного суда Мале был приговорен к смерти и расстрелян вместе с двенадцатью своими сторонниками, из которых большинство было виновно лишь в излишней доверчивости.

Инцидент этот свидетельствовал о том, насколько дело Наполеона, поставленное на карту в равнинах России, было непрочно в самой Франции. Все «установления Империи», весь ее блеск — все это держалось жизнью одного человека, а сама эта жизнь зависела от случайного внезапного набега казаков или от пузырька с ядом, которым снабдил Наполеона его лейб-медик Юван, чтобы император по крайней мере не попался живым в руки врага.

От Дорогобужа до Смоленска. Теперь Наполеон и Великая армия возлагали все надежды на Смоленск, где должны были быть собраны огромные запасы. Во время пути Евгений, прикрывавший справа главную массу армии, был задержан крутым спуском, совершенно обледеневшим, и лошади, недостаточно хорошо подкованные, оказались не в состоянии справиться с этим препятствием. Пришлось бросить или уничтожить все крупные орудия и большую часть повозок. Далее, при переходе через Вонь мосты оказались недоделанными, множество солдат провалилось в реку и погибло; это уже была как бы будущая Березина в уменьшенном масштабе. Итальянская армия после этого двойного разгрома лишилась всей артиллерии, за исключением восьми пушек.

12 ноября остатки Великой армии собрались в Смоленске. Здесь их ждало новое разочарование: склады оказались почти пустыми, так как ранняя зима прервала речную навигацию, и много продовольствия осталось в Минске (где несколько дней спустя его захватили русские), в Вильне и Ковно. Тут же узнали, что бригада Ожеро из дивизии Барагэ д'Иллье, около 2000 человек, наткнулась на дороге в Ельню на русскую армию и была уничтожена.

Великая армия пострадала уже настолько, что гвардия насчитывала всего 10 000 или 11 000 человек, корпус Евгения — 6000, корпус Даву — от 11 000 до 12 000, Нея —5000, Жюно—1000, Понятовского—800; в общей сложности — около 34 000 человек. За исключением 4000 лошадей у гвардии и у поляков, во всей остальной армии едва ли можно было найти хотя бы 500 верховых лошадей. За неимением упряжных лошадей сожгли почти все повозки и экипажи. Решено было бросить женщин, следовавших за отступавшими от самой Москвы, а также и раненых.

Когда Наполеон 14 ноября покинул Смоленск, термометр показывал 25–26° по Цельсию. С этого момента потери людьми значительно увеличились; сделать привал на ночь было почти равносильно смерти; путь отступления обозначался трупами, занесенными снегом. Крестьяне обнаруживали еще больше остервенения, чем казаки: они пытали, спускали под лед, закапывали живьем пленников и отставших.

Вой под Красным. Так как корпуса французской армии все время следовали в том же порядке — с одним изменением: Ней занял в арьергарде место Даву, — то Наполеон 16 ноября добрался до Красного. Кутузов пропустил его, но в промежуток, образовавшийся между гвардией и Евгением Вогарнэ, он двинул Милорадовича. Таким образом, Наполеон с гвардией оказался отрезанным от остальной части армии. Сначала, 16 ноября, Евгений тщетно пытался форсировать переправу; посланный от Кутузова явился к нему с предложением сдаться, заявив, что Наполеон тоже разбит. Предложение было отвергнуто, канонада продолжалась. Наконец, Наполеон послал Роге с молодой гвардией. Стремительной штыковой атакой гвардия опрокинула отряд Милорадовича и расчистила путь «Евгению. И все-таки последнему пришлось бросить дивизию Вруссье.

На другой день, 17 ноября, на том же самом месте нападению подвергся Даву. Он явился с 9000 человек, но без артиллерии и подобрал остатки дивизии Вруссье, которая с 3000 человек сократилась до 400. Встретив на своем пути Милорадовича, он не стал дожидаться обстрела, а сам бросился в штыки; в свою очередь опять вступила в дело и молодая гвардия. Сражение продолжалось целый день. Когда Даву прибыл в Красное, оказалось, что Наполеон уже ушел оттуда. Даву держался в Красном против всей русской армии и пошел дальше только по приказу императора. Он потерял 6000 убитыми и ранеными, а кроме того — от 6000 до 8000 отставшими.

18 ноября все к тому же месту прибыл Ней с 6000 годных к бою солдат, за которыми шло еще 6000 отставших. Ней тоже был окружен и тоже получил предложение сдаться. Он сопротивлялся целый день, воспользовался ночью для переправы по неокрепшему льду Днепра и 20-го догнал у Орши остальную армию.

Таким образом, русские в течение четырех дней пытались захватить под Красным три корпуса французской армии. Попытка не удалась. Но корпуса Евгения и Даву потеряли половину своего состава, корпус Нея с 6000 человек сократился до 1200. Вся Великая армия, собравшаяся у Орши, насчитывала лишь 24 ООО годных к бою солдат да еще 25 ООО отставших. Со времени ухода из Москвы уже пришлось оставить врагу 50 ООО человек, 400 пушек, 5000 повозок 6 понтонных обозов.

В Орше по крайней мере оказались в целости мосты и значительные продовольственные запасы. Бездействие Кутузова попрежнему удивляло Роберта Вильсона. Русский главнокомандующий ограничивался подбиранием трофеев, которые доставлял ему главным образом мороз, но ничего не предпринимал для ускорения развязки. Впрочем, его войска пострадали от мороза и лишений почти так же сильно, как и французы, и число боеспособных солдат его армии с 60 000 сократилось до 30 000. Французская армия отдыхала в Орше два дня. Ее заставили уйти все более и более тревожные известия с севера и юга. Шварценберг и Рейнье, сдерживаемые помощником Чичагова, Сакеном, упустили Чичагова, который спешно пошел по направлению к Березине. Польские генералы Домбровский и Брониковский вынуждены были очистить Минск, где огромные запасы продовольствия попали в руки русских, и отойти к Борисову. На севере Удино вместе с Виктором имел всего 23 500 годных к бою солдат. Атаковав Витгенштейна, имевшего 40 000 человек у Смольяниц, оба маршала были отброшены и, оставив баварцев отряда генерала Вреде в Глубоком, стали дожидаться Наполеона в Черее. У Виктора и Удино была по крайней мере кавалерия, даже кирасиры.

Березина. Таким образом, река Березина и, в частности, окрестности Борисова становились местом встречи всех французских армий, остатки которых стягивались сюда. Этот же пункт должен был стать и местом встречи трех русских армий: Кутузов шел сюда с востока по следам Наполеона; Витгенштейн— с севера по левому берегу реки; Чичагов — с юга по правому берегу. У них было в общей сложности 100 000 человек[99] против 36 000 годных к бою французов. Уничтожение Великой армии и Наполеона было вопросом нескольких часов. Французам грозила гибель, если бы они не успели переправиться во-время. Между тем императору приходилось обсуждать вопрос о том, где всего легче перейти реку. Выбрано было место у Студянки, причем внимание неприятеля отвлекали фиктивными приготовлениями к наведению моста у Борисова. В довершение всех бедствий, вслед за жестокими морозами, уничтожившими армию, внезапно наступила оттепель, так что переход через реку сделался возможным только с помощью мостов. Так как понтонные обозы французами были брошены, приходилось ставить козлы, сооружая поверх них настил из досок. Генерал Эбле со своей понтонной командой работал над этим без перерыва 25 и 26 ноября, включая и ночь. Они навели два моста — один для пехоты, другой для обоза. Второй обвалился; тогда Эбле и его команда принялись за починку моста, стоя по пояс в ледяной воде. Никто из этих людей не остался в живых после такого героического самопожертвования.

Вечером 26 ноября переправился Удино с двумя дивизиями Леграна и Мезона, кирасирами Думерка, поляками Домбровского — всего 9000 человек и 2 орудия. 27 ноября утром переправились Наполеон и гвардия, Ней, Понятовский, вестфальцы и, наконец, Даву. Вечером того же дня завязалось сражение с тремя русскими армиями: Чичагов с правого берега пытался сбросить французов обратно в Березину; Кутузов и Витгенштейн, находившиеся на левом берегу, хотели загнать их туда же. Против Чичагова боролись Наполеон и войска, уже совершившие переправу; против двух других русских генералов — Виктор с поляками, голландцы, баденцы и французская дивизия Партуно. Последняя назначена была прикрывать переправу остальных войск Виктора. Это ей удалось. Но утром 28 ноября, еще находясь на левом берегу, она была окружена и совершенно уничтожена. В тот же день на правом берегу ранен был Удино. Его сменил Ней; он пустил в атаку своих кирасиров и вывел у русских из строя 6000 человек.

Таким образом, несмотря на численное и артиллерийское превосходство трех русских армий, французы не дали сбросить себя в Березину. Эта горсть истощенных людей сумела спасти своего императора и его знамена, нанеся врагу урон в 14 000 человек. 29-го мосты были сожжены. В это время произошел один из самых прискорбных эпизодов отступления: гибель отставших.

Отступление через Литву. Отступление продолжалось на Вильну. Его прикрывали Ней и Мезон приблизительно с 2000 человек. При каждой попытке русских подойти поближе, они наносили им серьезный урон. В Молодечне Ней и Мезон, сохранившие много пушек, решили расстрелять свою картечь по платовским казакам, прежде чем окончательно бросить или испортить орудия. Затем, когда арьергард растаял до 400е —500 человек, Ней сменен был на этом посту Виктором с 6000 баварцев генерала Вреде, прибывших из Глубокого. Впрочем, само преследование французов русскими сделалось менее настойчивым.

В Сморгони Наполеон покинул армию и отправился в Варшаву, а оттуда во Францию. Дарю говорил ему: «Ваш отъезд — гибель армии». Однако у императора для этого поступка имелись веские основания: если он даст немцам время узнать о размерах разгрома Франции, тогда — конец и Великой армии, и Франции, и Империи, и сам он избегнет русского плена лишь для того, чтобы попасть в плен к пруссакам. Наполеону необходимо было вернуться в Париж, в центр своего могущества и своих ресурсов, прежде чем Европа будет осведомлена о катастрофе. Только он один мог отдать приказ о новых рекрутских наборах во Франции и Италии, потребовать новых жертв от своих народов и своих вассалов, создать войска и артиллерию, которые весной 1813 года снова победоносно явились в Германию, к тому времени почти целиком восставшую.

6 декабря Наполеон созвал на совет Евгения, Мюрата, Бертье, маршалов, сообщил им свое решение, передал верховное командование Мюрату и отбыл в санях в Варшаву, захватив с собой только Коленкура, Дюрока, Лефевра-Денуэтта. В пути его чуть было не захватил партизанский отряд Сеславина, опоздавший всего на час. Наполеон очень недолго пробыл в Варшаве, где у него произошел любопытный разговор с де Прадтом, переданный последним в его мемуарах.

В Великой армии оставалось всего лишь 12 000 годных к бою солдат; позади нее из еще недавно самых здоровых ее элементов образовалась толпа в 40 000 отставших, эскортируемая 6000 баварцев Вреде. Армия с трудом плелась по Литве, по прежнему уничтожаемая морозами, которые к 6 декабря достигли 36° по Цельсию и заставляли людей плакать кровавыми слезами. Но на подмогу этой армии были приготовлены свежие войска: в Вильне стояли Луазон с 9000 французов, Франчески и Кутар с 7000–8000 поляков, итальянцев и немцев; в гарнизонах Литвы было еще 6000 человек. Сюда надо прибавить еще 25 000 австрийцев Шварценберга и 15 ООО саксонцев Рейнье, только что разбивших Сакена под Слонимом, 10 000 пруссаков и 6000 поляков под начальством Макдональда, 1б 000 французов Эдле в Кенигсберге, 18 000 французов под командой Гренье, спешивших из Италии. В общей сложности около 85 000 солдат — количество, достаточное для того, чтобы остановить все три русские армии, которые тоже жестоко пострадали и в общем сократились (считая и войска Сакена) до 100 000 человек[100]; из 10 000 рекрут в полк попадало едва 1500.

Из Вильны Луазон отправил войска навстречу тем, кто уцелел при Березине. Эти войска не были так- закалены или, вернее, не подверглись такому отбору путем тяжелых испытаний, как те, что возвращались из Москвы; в результате за двое суток погибло 8000—10 000 человек, больше всего из неаполитанской кавалерии, и пали все лошади, пораженные морозом.

Остатки Великой армии прибыли в Вильну 8 и 9 декабря. Эти несчастные сейчас же бросились грабить магазины, разбивать кабаки. Многие умерли от излишеств. Вильна не была укреплена, там не было никаких властей, главнокомандующий Мюрат совершенно потерял голову и бездействовал. Вдруг вечером 9 декабря распространилась весть о приближении платовских казаков. Несмотря на усилия Нея и Луазона и на то, что казаки быстро были отброшены, в дезорганизованных французских войсках разразилась паника. Пришлось продолжать отступление при 36° мороза, — к великому отчаянию доктора Ларрея, вынужденного бросить своих раненых.

После этого ожесточенная виленская чернь проявила величайшую свирепость. Раненых и больных французов предательски убивали и трупы их сваливали в одну кучу с трупами тех, кого сгубили мороз, алкоголь и излишества. Когда русские вступили в город, там валялось до 40 000 трупов, и Вильна производила впечатление огромного места свалки мертвых тел.

В одной миле от Вильны, у Понарской горы, отступавшая французская армия наткнулась на столь крутой и обледенелый подъем, что ни одна лошадь не могла справиться с ним. Здесь пришлось бросить последние повозки с больными и ранеными, последние орудия и фуры со снарядами, архивы с самыми секретными бумагами, даже фургон, в котором хранилась войсковая казна (10 миллионов франков). 10, 11 и 12 декабря французы продолжали путь на Ковно. Неман перешли по мостам у этого города. В Ковно нельзя было оставаться, потому что Неман замерз и уже не мог служить-защитой от казацкой удали. Мюрат поручил Нею и Жерару продержаться в Ковно столько времени (двое суток), сколько нужно было для того, чтобы армия могла продолжать отступление, проходя по замерзшей реке.

Затем, вследствие новой паники, армия окончательно распалась. Каждая отдельная кучка солдат спасалась на свой: страх и риск. Многие погибли у крутого подъема дороги, при самом выходе из Ковно. Нею удалось сохранить около себя лишь 600–600 человек. Когда старая гвардия добралась до Кенигсберга, она растаяла до 1600 человек, из которых только 500 были в состоянии носить оружие. От молодой гвардии ничего не осталось.

Размеры бедствия. Обычно считают, что русскую границу в июне 1812 года перешло около 420 000 человек, которых потом, уже в пределах России, догнало еще 113 000 человек[101] — всего 633 000 солдат. Из всей этой массы обратно переправилось через Неман в декабре 1812 года около 18 000 человек. Сюда надо присоединить 65 000 уцелевших в корпусах Мак-дональда, Рейнье, Шварценберга. Около 60 000 дезертировало в самом начале кампании. Около 130 000 осталось в плену в России. Таким образом, число погибших в России от лишений, болезней, мороза, неприятельского огня и крестьянской мести можно исчислить в 250 000 человек. А из тех, кто вернулся на родину, — многие ли пережили вынесенные страдания?

Для Наполеона бедствие было непоправимо. Выл нанесен удар не только его военному могуществу, но и всей той политической системе, которую он проводил в Европе. С истреблением его польских полков рушилось дело возрождения Польши, начатое образованием великого герцогства Варшавского; с истреблением немецких полков рушились Рейнский союз, королевство Вестфальское, все планы создания Германии, подвластной Франции. Великое отчаяние, вызванное этим страшным бедствием в европейских странах — Голландии, Бельгии, Швейцарии, во всей Италии от Милана до Неаполя и от Венеции до Турина, даже вплоть до Иллирийских провинций, — это отчаяние подготовило распадение наполеоновской Империи на мелкие части. Ведь в России главным образом погибли немецкие, итальянские, польские и другие иностранные генералы, офицеры и солдаты разных наций, которые верили в счастливую звезду императора и обеспечивали ему верность своих соотечественников; это были чужеземные полки, закаленные Наполеоном в бою, артиллерия, им организованная, солдаты, научившиеся кричать на всех языках Европы «Да здравствует император!» и рисковать жизнью за похвалу в его Бюллетенях или за крест его Почетного легиона.

Наполеоновская Европа была прежде всего Европой военных лагерей и полей сражений. Почти все те, кто ее представлял, полегли на равнинах России. Место этой Европы уже готовилась занять другая Европа; она заявила о своем пришествии 30 декабря 1812 года неожиданной изменой Иорка фон Вартенбурга. Наполеон в гордыне своей вооружил против России двадцать народов и, так сказать, передвинул Европу с запада на восток, от Сены до Москва-реки. Александр в свою очередь вооружил теперь не меньшее количество народов против французского Цезаря, и на этот раз поток вооруженных масс должен был направиться с востока на запад, от Немана к Сене, увлекая в своем течении нацию за нацией, армию за армией — всех тех, кто еще недавно восторженно приветствовал наполеоновские орлы.

ГЛАВА X. НЕМЕЦКАЯ КАМПАНИЯ. РАСПАДЕНИЕ РЕЙНСКОГО СОЮЗА. 1813

I. Шестая коалиция

Состояние французских армий (январь 1813 г.). В русских снегах Великая армия погибла целиком: от нее осталось лишь несколько жалких отрядов; целые корпуса не превышали состава батальона, кавалеристы были без коней, гренадеры — с отмороженными руками и ногами, офицеры — в лохмотьях. Наиболее отчаявшимся из побежденных было ясно, что у Франции больше нет войска. «Проходя через старую Пруссию, мы легко могли определить настроение жителей. В их вопросах слышалось злорадное любопытство; они иронически соболезновали перенесенным нами страданиям и то и дело сообщали нам ложные слухи о погоне казаков, о которых нам постоянно возвещали, но которые ни разу не показались. Если какой-нибудь солдат отдалялся от большой дороги, крестьяне обезоруживали его и отпускали с угрозами и бранью» (Фезансак).

Отложение генерала Иорка фон Вартенбурга, бросившего корпус Макдональда и обязавшегося по Тауроггенскому соглашению (30 декабря 1812 г.) не воевать с русскими в течение двух месяцев, заставило французов эвакуировать всю провинцию собственно Пруссию, кроме Данцига. Мюрат был вынужден отступить за Вислу, и русские перешли эту реку. В результате своих подозрительных переговоров с Меттернихом, Мюрат в Познани внезапно оставил армию, под предлогом необходимости отправиться на защиту своего Неаполитанского королевства. Верховное командование жалкими остатками Великой армии он вверил принцу. Евгению; последний немедленно принял решительные меры к тому, чтобы добыть оружие, лошадей и боевые припасы, привести в боевую готовность крепости по Одеру и ускорить прибытие подкреплений и рекрутов, которые дали бы ему возможность возобновить- кампанию. Но вскоре и правый фланг французов оказался столь же обнаженным, как и левый. Шварценберг, заключив перемирие с русскими, оставил Варшаву и остановился в Галиции. Вслед за Пруссией русские заняли и Силезию. Евгений оставил гарнизоны в Штеттине, Кюстрине и Глогау, но очистил Берлин и перевел свои войска на берега Эльбы. Здесь он нашел лишь начавшие формироваться вновь четыре армейских корпуса под начальством Лористона, Виктора, Макдональда и Рейнье. В общем, французские силы не достигали и 40 000 человек. Это было все, что в данный момент Франция могла противопоставить Германии, готовой поднять восстание.

Наборы 1813 года. Наполеону приходилось создавать новую армию. Нужно было найти деньги и людей, чтобы испытавшая поражение Франция могла снова внушить уважение к себе. Путем отчуждения общинных имуществ Наполеон добыл около 300 миллионов, не считая своей частной казны, в которой было 160 миллионов.

Сенат без затруднений вотировал все предложенные наборы. 140 000 юношей, подлежавших призыву в 1813 году, были призваны досрочно и уже обучались в казармах военному делу; 100 батальонов национальной гвардии были мобилизованы и разбиты на полки; в силу закона, вотированного палатами, забрано было 100 000 человек из предыдущих призывов; наконец, досрочно был взят и весь призыв 1814 года. Не пощадили даже юношей, по закону освобожденных от службы в качестве единственных кормильцев семьи, и тех, кто за большие деньги брал заместителей; иные откупались до трех раз. Франция покорилась почти без ропота. Однако кое-где было оказано сопротивление, особенно в Вандее и Бретани. Летучие отряды рыскали по лесам, отыскивая уклонявшихся от военной службы; многие вырывали себе передние зубы, чтобы нечем было откусывать патроны, или отрубали указательный палец, но и это не давало им избавления: их зачисляли в обозы или в походные госпитали. Землю обрабатывать к концу 1813 года вынуждены были заступом женщины и дети: так постановил министр внутренних дел, ввиду повсеместной и непрерывной мобилизации мужчин и реквизиции лошадей.

В приморских округах были набраны флотские команды, бесполезные за отсутствием флота. Они дали 30 000 прекрасных солдат. Префекты в каждом из 130 департаментов сформировали своего рода преторианскую стражу под названием департаментской пехоты; эти солдаты были хорошо одеты, хорошо обучены и получали хороший паек. Все 130 отрядов были отправлены в Германию. Несколько полков было отозвано из Испании. Во время отступления из России погибли почти все лошади; из конницы Наполеон привел обратно во Францию лишь знаменитый священный эскадрон, составленный из тех офицеров, у которых уцелели лошади; командиром его был Мюрат, офицерами и унтер-офицерами в нем состояли дивизионные и бригадные генералы; первая шеренга каждого взвода состояла исключительно из полковников и эскадронных командиров, а капитаны и лейтенанты были простыми рядовыми. Этот священный эскадрон не просуществовал и месяца: Наполеон решил заменить его лейб-гвардейцами по образцу старой монархии и поручил Кларку и Дюроку выработать условия комплектования новой войсковой части, устав и форму обмундирования. Так и в самые тяжелые дни он старался увеличить внешний блеск своего трона. Но приходилось спешить, и он ограничился призывом на службу, под названием почетного караула, юношей из дворянства и богатой буржуазии, которые должны были на собственный счет завести кавалерийскую экипировку и могли после годичной службы получить офицерский чин. Это были как бы заложники, отвечавшие ему за верность своих семейств. В полковники он дал им генералов, а в капитаны— полковников своих армий. Это отборное войско предполагалось довести до состава четырех полков, но для кампании 1813 года из них удалось организовать только два, т. е. около 6000–6000 человек. В полку, состоявшем под командой Сегюра, агенты Бурбонов сумели вызвать мятеж, кончившийся попыткой убить командира; мятеж был быстро подавлен. Эти молодые люди оказали все же ценные услуги при выполнении тех ответственных поручений, для которых их подготовляли. Кроме того, Наполеон отдал приказ офицерам прежних кавалерийских полков всюду забирать лошадей и наскоро обучать причисленных к их полкам новобранцев. Но потери, понесенные в русском походе, были непоправимы. Недостаток конницы не позволял Наполеону, в течение всей кампании 1813 года, преследовать неприятеля и этим закреплять свои победы.

Новая армия. Наполеону удалось собрать под знамена до 600 000 человек. По мере того как новые войска формировались и наспех обучались, их частями, наподобие звеньев одной цепи, передвигали к Германии. Это были в большинстве отроки, хрупкого телосложения, не достигшие и двадцатилетнего возраста, но отроки, твердые духом, которым иногда изменяли силы, но никогда не изменяло мужество и которые храбро шли в огонь с доблестным спокойствием испытанного войска. Наполеон предусмотрительно и с большой тщательностью распределил их между ветеранами, которые и обучали их военному делу. Уцелевшие в русском походе и вызванные из Испании офицеры составляли ядро этих полков. Но дух войска был уже не тот; старые солдаты знали, что им уже не вернуться живыми из полка, и еще больше прежнего при случае предавались грабежу и кутежам. Молодежь дралась уже не за победу, а за жизнь. Звезда Наполеона тускнела. Лично его все еще считали непобедимым. Накануне сражения при Лейпциге он вручил новым полкам знамена, причем внушал им, что лучше умереть, чем покинуть эти знамена. «Никогда, — говорит очевидец, — никогда не изгладится из моей памяти конец его речи, когда, привстав на стременах и протянув к нам руку, он бросил нам слова: «Поклянитесь мне в этом!» И мне, и всем моим товарищам — нам показалось в эту минуту, что он силой исторг из глубины нашего сердца крик: «Клянемся! Да здравствует император!» Сколько мощи было в этом человеке! У нас слезы выступили на глазах, и наши сердца исполнились непоколебимой решимости» (Воспоминания бывшего офицера пастора Мартэна).

И действительно, эти молодые войска не уступали старым в героизме; об этом свидетельствуют тысячи эпизодов. При штурме Кайи, взятой лишь после шести бесплодных атак, их доблесть исторгла у Нея и Наполеона крики восторга. В сражении при Любнице у генерала Жирара снесло часть черепа; казаки хотели прикончить его, но гусарский офицер Гитье вырвал генерала из их рук, посадил его к себе на лошадь и спас; оправившись после трепанации черепа, Жирар вернулся в строй и сражался при Линьи. При Линденау гусар Фуше был ранен пулей, прошедшей навылет через обе ляжки: несмотря на эти четыре раны, он отказался итти в госпиталь и вместе со своим полком проделал все отступление во Францию.

Но Наполеон за это время сильно постарел; им часто овладевала непреодолимая сонливость: он уснул под гром орудий в траншее при Вауцене и во время страшной битвы при Лейпциге. Верховая езда утомляла его; болезнь желудка, ставшая впоследствии причиной его смерти, часто причиняла ему жестокие страдания; в промежуток между сражениями при Дрездене и Лейпциге он провел несколько недель в полном бессилии и бездействии. Но невероятными усилиями воли он возвращал себе бодрость. И чем больше он чувствовал, что силы покидают его, тем решительнее он требовал от всех слепого повиновения. Меньше чем когда-либо он слушал теперь своих советников. Но если он в полной мере сохранил свой престиж в- войсках, то его помощники уже не внушали прежнего доверия. Они были утомлены, недовольны и завидовали друг другу. Осыпанные почестями, располагая огромными богатствами, они страстно жаждали покоя. Бертье мечтал об охоте в своем прекрасном поместье Гробуа; притом он страдал нервной болезнью, которая не раз мешала ему в точности исполнять приказы Наполеона. Даву, один стоивший нескольких дивизий, был отодвинут Наполеоном на второй план, быть может из тайной зависти, и командовал всего лишь корпусом в северной Германии. Ланн умер. Массена ушел в отставку. Мюрат готов был изменить. Бессьер иДюрок скоро пали на поле брани. Макдональд, превосходный теоретик, проявляет в своих действиях все большую нерешительность. Мармон думает лишь о том, как бы выдвинуться; он мрачнее, чем когда-либо: «Его уста не знали улыбки». Гувион-Сен-Сир продолжает критиковать всех и вся: в России он насмехался над приказами «его сиятельства маршала Удино». В кампанию 1813 года он убеждает Мортье оставить Вандамма без всякой поддержки и этим доводит последнего до гибельной капитуляции. Вандамм был вполне достоин маршальского жезла и получил бы его, если бы не его сухость, язвительность и резкость. Жомини, начальник штаба Нея, вскоре предал Наполеона, как это сделали еще раньше Моро и Бернадотт, которых мы видим в эту кампанию во главе вражеских войск. Наполеон вынужден поручать командование корпусами новым военачальникам, например Бертрану, Лористону, а они, будучи инженерными или артиллерийскими генералами, никогда не командовали пехотой. «Если бы император вздумал наказывать всех, кто обнаруживал недостаток усердия, ему пришлось бы остаться почти без маршалов». Это признание вырвалось у Марбо, отнюдь не настроенного враждебно к Наполеону. Дисциплина была расшатана; осудив на смерть двух мародеров, Эксельманс одного прощает, а в другого велит стрелять холостыми зарядами, предварительно условившись с ним, что даст ему убежать после мнимой казни; но эта уловка открылась, и солдаты его дивизии немало издевались над ним. Деятельность интендантства по снабжению войска провиантом и обмундированием почти совершенно прекратилась.

В начале 1813 года министр Лакюе де Сессак отправил в Германию обоз, доставку которого за Рейн он поручил немецким подрядчикам, причем не послал ни одного французского агента присмотреть за сдачей. Пруссаки присвоили себе весь обоз, т. е. более чем на 12 миллионов франков вещей, столь необходимых французским войскам. Ротные командиры ^ничего не получали, и их солдаты, голодные и изнуренные, постепенно разбрелись по дороге. Поневоле приходилось остаток войска посылать на мародерство — забирать в окрестных селах дрова, солому и съестные припасы. Сами офицеры принуждены были, чтобы прожить, участвовать в грабежах своих солдат. Таким образом, Bce расшатывалось. Правда, армия обнаруживала героическую стойкость, мужество и преданность, достойные удивления; но этим едва обученным новобранцам, которых приходилось наспех дообучать даже во время переходов и которые существовали единственно грабежом, было далеко до победителей при Флерюсе, Маренго и Аустерлице.

Ослепление Наполеона. Нескольких приказов, напечатанных в Монитпере, было достаточно, чтобы снова двинуть Францию в поход, и гордый тем, что по его слову точно из-под земли выросло столько новых легионов, Наполеон снова почувствовал себя непобедимым. Никогда еще он с такой спокойной самоуверенностью не ставил все на карту, не вел игры, где результатом мог быть полный успех или полная гибель.

Тотчас после русского похода был краткий промежуток, когда император мог заключить выгодный для Франции мир. Правда, ему пришлось бы отречься от мысли о всемирном владычестве, но у него все же осталась бы держава, унаследованная им от революции, — вся Галлия (Франция) до Рейна. Русские довольно нерешительно вступили в пределы Германии. Некоторые из советников Александра I хотели остановить войско на Висле. Кутузов указывал царю на крайнее истощение армии. Румянцев ставил на вид настоятельную необходимость заключить мир. Прусский король заявлял, что желает остаться верным союзу с Францией. Австрия не была еще в силах начать войну; Меттерних еще не смел требовать от своего повелителя, чтобы тот порвал со своим зятем единственно потому, что счастье отвернулось от последнего. В этих уже не повторившихся после условиях Наполеон мог еще предотвратить образование возникавшей коалиции, снова привлечь на свою сторону Австрию, отдав Италию в ее распоряжение, и предоставить прусскому королю cамому иметь дело с прочими немецкими монархами в целях создания единства Германии. Франция осталась бы еще достаточно обширной — в пределах до Альп и Рейна. Но Наполеон не сумел распознать ни усталость Франции, ни ожесточение Европы. Приписывая Францу II ту беспредельную привязанность к членам своей семьи, которая свойственна корсиканцам, до которой вовсе не было у австрийского императора, он думал, что тот никогда не пойдет против своего зятя. Уверенность Наполеона в немцах основывалась на их пристрастии к отстаиванию всегда обособленных интересов отдельных государств. Наконец, проиграв партию в России, он с болезненной страстью и слепым упорством игрока желал отыграться. До последней битвы, до Лейпцига, весь план его действий сводился к тому, чтобы не уступить ни пяди из сеоих завоеваний.

Колебания союзников. Не лучше сумели воспользоваться выгодами своего положения и союзники: если бы они действовали решительнее, учтя неурядицу, вызванную отступлением из России, они могли бы без труда истребить небольшой корпус принца Евгения или оттеснить его к Рейну. Но они не отдавали себе отчета в истинных размерах своих сил. Тем временем «война народов», начавшаяся в Испании, разгоралась и в Германии, где она велась с таким же ожесточением. Немцы уже не вспоминали о благах, принесенных им французами, а помнили только об их тирании и поборах. Ужасающие реквизиции, которыми Наполеон изнурял Германию со дня битвы при Аустерлице, окончательно вывели ее из терпения. Тайные общества, особенно Тугеидбунд, в короткое время приобрели тысячи членов. Университеты, в частности молодой Берлинский университет, ставшие, как в эпоху Реформации, могучими орудиями борьбы, провозглашали идею патриотического отмщения. Гумбольдт, Шлейермахер, Шлегель своими лекциями и произведениями воспламеняли учащуюся молодежь. Немецкие Тиртеи— Арндт, Кернер, Рюккерт, Фуке, Коллин, Штейгеман — во множестве создавали патриотические песни, а Вебер, наиболее национальный из немецких композиторов, нашел в этом новом жанре богатейший источник вдохновения.

Однако не все немцы с одинаковой решимостью стремились к национальной эмансипации и политической свободе. Южногерманские монархи, которых Наполеон осыпал благодеяниями, колебались, не решаясь покинуть его: каждый из них опасался, что при неизбежном после падения Наполеона переделе территорий он потеряет часть только что приобретенных владений. Их солдаты безжалостнее всех других грабили северную Германию. Их воинские силы обратили свое оружие против Наполеона лишь в последние дни немецкой кампании, когда они уже не в состоянии были противостоять общему порыву. Меттерних до такой степени боялся революционного духа, что долго не решался связать судьбу Австрии с судьбой немецкого национального движения. Нацолеон, являвшийся теперь в его глазах представителем консервативных идей, легко привлек бы его на свою сторону, если бы вовремя сделал австрийской династии необходимые уступки.

Очень робок был вначале и король Фридрих-Вильгельм III. Но социальные и административные реформы Штейна положили начало обновлению Пруссии, а Шарнгорст подготовил новую армию. С первых же дней Пруссия могла поставить под ружье 150 000 человек. Война 1813 года была преимущественно реваншем Пруссии. Однако народу пришлось едва ли не силой увлечь за собой своего короля.

Восстание Восточной Пруссии. Подобно тому как Иорк фон Вартенбург заключил Тауроггенское Соглашение, не спросив согласия короля, так й Восточная Пруссия, освободившаяся первой из прусских областей, не стала дожидаться королевского приказа, чтобы поднять знамя мятежа. В 1806–1809 годах в Кенигсберге образовалось общество, ставившее целью издавать патриотические произведения вроде Volks-freund Вартша и Гейдемана. При известий о Тауроггенском соглашении вся провинция восстала почти одновременно, охваченная воодушевлением. Этот двойной взрыв прусского патриотизма испугал короля, который в тот момент находился в Берлине, во власти Наполеона и французских войск. Король отрекся от солидарности с Иорком фон Вартенбургом и отрешил его от командования. После долгих колебаний Иорк решил продолжать свой патриотический мятеж, удержал в своих руках начальство над войском, пополнил его состав и расположился в Кенигсберге, куда вскоре прибыл Штейн с полномочиями от императора Александра; но тут проявилась патриотическая недоверчивость Иорка, Шёна, Дона, Ауэрсвальда и других прусских генералов, подозрительно относившихся к русским и в свое время протестовавших против занятия ими Мемеля. Они- разрешили Штейну только созвать областной сейм и вскоре затем принудили его оставить город. Однако провинциальный сейм исполнил свою патриотическую задачу: он постановил созвать резервы, ополчение первой и второй очереди (Landwehr и Landsturm) и таким образом организовал, при общей численности населения в миллион человек, шестидесятитысячное войско. Французы были изгнаны из Пиллау — одной из крепостей, доставшихся им по договору 29 мая 1812 года.

Отпадение прусского короля от союза с Францией; его союз с Россией. В то самое время, когда Фридрих-Вильгельм во всеуслышание заявил протест против Тауроггенского соглашения, он оставил Берлин и уехал в Бреславль (22 января), где попал в среду наиболее пылких членов национальной партии. К тому же восстание распространялось повсеместно. Вся прусская армия, кроме силезских войск; ускользала из-под власти короля. «Если король еще долго будет колебаться, — писал английский агент, — я считаю революцию неминуемой». Король отправил к царю одного из своих наперсников, Кнезебека, переодетого купцом. Кне-зебек убедил русского императора заключить союзный договор. Калишский договор (28 февраля 1813 г.) обусловливал восстановление Пруссии в границах, определявших ее территорию в 1806 году; Германии возвращается ее независимость, и ни один из союзников не вправе заключать сепаратные договоры. Ввиду этого соглашения Бюлов открыл русским переход через Одер. Витгенштейн занял Берлин. 15 марта Александр I с триумфом вступил в Бреславль. Теперь прусский король резко оборвал начатые им переговоры с Наполеоном; 17 марта он подписал приказ о созыве ландвера (Landwehr) и издал знаменитое Воззвание к моему народу «Бранденбуржцы, пруссаки, силезцы, померанцы, литовцы!! Вы знаете, что вы выстрадали за последние семь лет. Вы знаете, какая участь ждет нас, если мы не кончим с честью ту борьбу, которая началась теперь».

Балишские воззвания. С таким же воззванием обратился к германскому народу и Витгенштейн: «Свобода или смерть! Саксонцы, немцы, наши генеалогические древа, наши дворянские родословные кончаются 1812 годом. Славные подвиги наших предков стерты унижением их потомков. Но восстание Германии породит новые благородные фамилии, а старым только восстание может вернуть утраченный ими блеск». Он указывал на то, что в рядах прусского ополчения «рядом стоят сын крестьянина и княжеский сын». 25 марта Кутузов издает воззвание, где говорится уже не только о национальной независимости, но и о свободе.

Бреславльский договор. 19 марта Штейн, снова вошедший в милость у короля, и Нессельроде — от лица России — заключили между собой Бреславльское соглашение. Обе договаривающиеся державы призывали немецкий народ и немецких монархов к борьбе за независимость. Отнятые у Наполеона немецкие земли должны быть разделены на пять округов и подчинены двум правителям — военному и гражданскому: первый получает приказания от союзных военачальников, второй подчинен Центральному административному совету (Gentralverwaltungsrat).Hо мысли Штейна, этот совет должен был способствовать уничтожению мелких немецких государств и осуществлению единства Германии. Монархи и народы, которые не примкнут к союзникам, будут лишены самостоятельности, и их территории станут военной добычей. Союзники только что стяжали первые успехи: 12 марта вспыхнувший в Гамбурге мятеж отдал город в руки казаков и отряда Теттенборна, 26-го пруссаки вступили в Дрезден, откуда уже накануне бежал саксонский король. Таким образом, линия Эльбы», до сих пор остававшаяся во власти вицеткороля Евгения, была прорвана в обеих своих крайних точках, и он был вынужден отступить к реке Заале. Но Наполеон уже выступил из Парияса со значительными силами. В Тюрингии он соединился со своим соратником Евгением. Начиналась немецкая кампания.

Враждебный нейтралитет Австрии. Наполеон все еще рассчитывал на своего австрийского союзника; но четыре раза побежденная, четыре раза безжалостно раздавленная Австрия с замиранием сердца ждала часа отмщения, и Меттерних с двуличием старался его приблизить[102]. Он всячески уверял французского посла Отто в мирных намерениях Австрии и в ее готовности оказать французам вооруженную поддержку, как только это понадобится. «Наш союз основан на чрезвычайно устойчивых интересах, а потому он должен быть вечным… Мы обязуемся действовать в полном соответствии с нуждами императора Наполеона, ни шагу не делать без его ведома, и если русские не согласятся на мир, двинуть против них все силы монархии». Но у Меттерниха было два лица и два языка. В то самое время как он расточал Наполеону эти успокоительные обещания, он примкнул к Бре-славльскому соглашению, подстрекал Фридриха-Вильгельма поднять оружие «за независимость Европы» и открыл тайную дипломатическую кампанию с целью лишить Францию ее последней опоры — не только королей датского, саксонского, баварского и вюртембергского, но даже Жерома и Мюрата; он убеждал всех их прекратить бесцельные военные приготовления, которые только побуждают Наполеона быть еще менее уступчивым. Эти коварные происки начали, однако, обнаруживаться; французские послы при всех немецких дворах — Рейнар, Биньон, Беньо, Отто — сообщали о них Наполеону. Но у Наполеона вошло в систему слепо доверять своим надеждам. Вопреки очевидности, он упрямо рассчитывал на верность своих немецких вассалов и принцев своего дома и на неизменную дружбу Австрии. Тем временем Меттерних под покровом нейтралитета вооружал Европу, а Бельгард подготовлял австрийскую армию к борьбе.

II. Летняя кампания; перемирие; конгресс

Сражения при Люцене и Бауцене. В немецкую кампанию 1813 года Наполеон проявил ту же гениальность, а его войска — то же самоотвержение, что и раньше. Первый период войны, когда Наполеону приходилось бороться только с соединенными силами России и Пруссии, был благоприятен для него; во втором периоде борьба принимает гигантские размеры. Против Наполеона обратилась сначала Австрия, затем, последовательно, все немецкие вассальные государства, и он потерял Германию. Летняя кампания была еще удачна; осенняя кончилась поражением при Лейпциге.

Вначале силы противников были почти равны: против 220 000 русских и пруссаков, предводимых Витгенштейном, стояло 200 000 французов. Главными помощниками Витгенштейна были Винценгероде, Милорадович, Барклай де Толли, Горчаков. Пруссаками командовал Блюхер.

Держа в своих руках линию Эльбы от Гамбурга до Дрездена, союзники намеревались отбросить Евгения Богарнэ за реку Заале и двинулись на Эрфурт. У Евгения было 60 ООО человек, а Даву действовал на севере с изолированным корпусом в 30 000 человек. Наполеон, передав правление Марии-Луизе, 26 апреля в Эрфурте принял командование над 110-тысячным войском, только что прибывшим из Франции. Оно было разделено на четыре корпуса, под начальством Нея, Мармона, Удино и Бертрана. Гвардией командовали Сульт, Мортье и Бессьер. Первое столкновение произошло у Вей-сенфельса; здесь пал маршал Бессьер[103]. Русские были отброшены и оставили Риппахский проход. Наполеон двинулся к Лейпцигу, но союзники перерезали ему дорогу, и в окрестностях Люцена на Позернской равнине, видевшей уже сюлько кровавых боев, разыгралось большое сражение (2 мая 1813 г.).

Обе армии насчитывали приблизительно по 90 000 человек. Вначале Нею приходилось одному выдерживать атаки Витгенштейна, вдвое превосходившего его силами. Вокруг деревень Гросс-Гершея и Кайа завязалась яростная борьба. Но Наполеон быстро повернул свои войска и бросил Мак-дональда на доавый фланг союзников, тогда как Бертран и Удино врезались в их левый фланг. Молодая гвардия покрыла себя славой, приняв боевое крещение в пятикратной атаке позиции при Кайе: «Эти юноши — герои, — воскликнул Ней. — С ними я мог бы сделать все, что угодно!» Таков был Люцеяский бой, который немцы называют сражением при Гросс-Гершене. За недостатком конницы французы не могли преследовать побежденных. Но важно было то, что jBo французском войске воскресло доверие к своим силам. Вся Саксония была снова занята, император вступил в Дрезден и восстановил на престоле своего старого союзника, саксонского короля. Союзные армии бежали за Эльбу. Они потеряли 20 ООО человек, но й французы потеряли не меньше, а враг, отойдя поодаль, мог оправиться. Наполеон превозносил свою победу над этими «татарскими полчищами», опустошившими свои нивы и сжегшими святую Москву.

Витгенштейн остановился на дороге из Дрездена к Вре-Славлю, заняв грозную позицию, на которой когда-то с успехом сражался Фридрих II: с юга — утесистые склоны Исполиновых гор, с севера — необозримые болота, поперек дороги — две преграды, две стремительных и крутобережных речки: Шpee и Блезарт, а позади Блезарта — плато Гогенкирхеп, сплошь покрытое укрепленными селами: Слева, имея в тылу гору, стоял Витгенштейн с русским войском; справа Блюхер с пруссаками образовал обособленную группу войск, защищенную болотами; в центре — Бауценская позиция господствовала над дорогой. Это была настоящая арена, со всех сторон замкнутая естественными и искусственными преградами.

Наполеон, лично осмотрев поле битвы, решил вести сражение два дня. Атака началась 20 мая, около полудня. Удино произвел демонстрацию на юг, против русского корпуса Горчакова, как будто желая обойти его позиции. Само сражение происходило в центре: Макдональд и Мармон перешли Шпрее, Милорадович был оттеснен от Бауцена, но Бертран на французском левом фланге не сумел выбить

Блюхера с Крекевицких высот. Однако к вечеру первого дня линия Шпрее была в руках французов. На следующий день оставалось прорвать линию Блезарта и овладеть плато Гогенкирхен.

Наполеон надеялся на решающий успех; ночью он отправил Нея в обход неприятельского правого фланга, рассчитывая прорвать центр и окружить всю массу прусского войска. Но Ней бесполезно терял время в ничтожных стычках с Барклаем де Толли; вместо того чтобы действовать, он решил ждать приказаний Наполеона, долго не доходивших до него. Тщетно начальник его штаба Жомини доказывал ему необходимость стремительно атаковать плато, простирающееся от Вуршена до Гогенкирхена, чтобы отрезать союзникам единственный путь отступления. Ней взялся за дело медленно и вяло и подорвал успех этого блестящего маневра. Овладев деревней Прейтиц в тылу у пруссаков, он дал выбить себя оттуда в тот самый момент, когда Бертран и Мармон стремительно атаковали Блюхера в. лоб, отрезали его от Витгенштейна, которого сдерживал Удино, и уже почти довели его до сдачи.

Во всяком случае, победа была спорная и отнюдь не решающая. Из строя выбыло 30 000 человек, в том числе 12 000 французов. «Как! — с горестью воскликнул Наполеон, — такая бойня и никаких результатов! ни одного пленного! Эти люди совсем ничего мне не оставят!» — «Мы все сложим головы!» — вздыхали солдаты, которых приводило в отчаяние то, что, постоянно побеждая, они все-таки принуждены были беспрерывно драться.

Блюхер отступил; Витгенштейн, правое крыло которого осталось без прикрытия, должен был последовать его примеру; но они оспаривали у французов каждый ручей, каждую лощину. Слишком малочисленная французская конница по мере сил тревожила неприятельский арьергард. В одной из этих схваток между Герлицем и Рейхенбахом (22 мая) одно и то же ядро убило генерала Кирженера и гофмаршала Дюрока. Наполеон долго оплакивал этого друга своих юных дней, с которым не расставался со времен Тулона. «Бедный!»— говорили гренадеры свидетели его великой скорби.

В то время как союзники отступали вдоль границы Чехии, французская армия прошла вперед до Одера, заняв вооруженной силой Глогау, Бреславль и Швейдниц. Саксония была освобождена; Силезия наполовину завоеван; Вестфалия и Ганновер очищены от партизан, которые появились здесь и, не надолго заняв Кассель, прогнали было короля Жерома; Даву снова властвовал в Гамбурге и Любеке, — таковы были результаты этого первого месяца военных операций, покрывших славой новую французскую армию. Русские и прусские военачальники наперерыв обвиняли друг друга в измене и бездарности. Население одинаково страдало как от реквизиций своих «освободителей», так и от неприятельских. Коалиция, разбитая, потерявшая уверенность в победе, находилась в нерешимости.

Поведение Австрии; перемирие в Плесвице. Вмешательство Австрии снова сплотило коалицию, готовую распасться. Поздравляя Наполеона с победами, Австрия в то же время подстрекала царя и прусскбго короля неуклонно продолжать сопротивление. Душой этой коварной политики был Меттерних. Он поклялся отомстить за так называемый Венский договор 1809 года. По его собственному признанию, он первый, с целью вернее погубить Наполеона, подал мысль о женитьбе на Марии-Луизе, потому что этим он ставил его в натянутые отношения к России. Теперь Меттерних, выполняя все тот же замысел, старался уверениями в неизменной дружбе и лестью задобрить победителя, усыпить его недоверие и под этим прикрытием лучше подготовить предстоящее отпадение Австрии от союза с Наполеоном. Помощь Шварценберга в экспедиции 1812 года против русских была так же смехотворна, как и помощь Голицына в экспедиции 1809 года против австрийцев.

По возвращении своем в Вену Меттерних подготовил вооруженный нейтралитет Австрии; окончательно же его образ действий должен был определиться в зависимости от исхода кампании. Он не хотел без всякого повода объявить войну императору, но оставлял за собой возможность сделать это в наиболее благоприятный для Австрии момент.

Нередко высказывалась мысль, что, предлагая вступить в переговоры с Наполеоном, Меттерних искренно желал мира; но его Мемуары бесспорно доказывают обратное. 23 апреля 1813 года он пишет Нессельроде: «Стоит только Наполеону проиграть одно сражение — и вся Германия будет под ружьем». Несколько позднее он добавляет: «Переход от нейтралитета к войне возможен только через вооруженное посредничество». После Люцена и Бауцена он решает, что наступило время предложить это посредничество, и предлагает императору заключить перемирие с целью подготовить созыв большого европейского конгресса, плодом которого должен быть всеобщий мир. 4 июня 1813 года Наполеон заключил Плесвицкое перемирие сроком до 28 июля.

Многие утверждают, что император сам был одушевлен искренним стремлением к миру; иначе как объяснить, что он прервал войну в разгар своих успехов — в ту минуту, когда коалиция не отваживалась на новые сражения, и что он решился дать Австрии тот предлог, которого она так упорно искала для того, чтобы повернуться против Франции? Но дело было в том, что во французской армии царило уныние: «Офицеры всех рангов были утомлены сражениями и спрашивали себя, не ищет ли император смерти на поле брани. Прибывавшие из Франции молодые солдаты, видя отчаяние ветеранов, считали себя погибшими» (Беньо). Сподвижники Наполеона громогласно требовали мира. Во Франции разочарование овладело всеми; страна пресытилась славой; недовольство росло и ждало лишь первой неудачи, чтобы вырваться наружу.

Наполеон считал нужным воочию показать всем, что искренно желает мира; к тому же он надеялся, искусно пользуясь разногласиями между державами, противопоставить их одну другой на конгрессе. Он уверил себя, что Австрия ни в коем случае не может покинуть его и что немецкие вассалы останутся ему верны. А главное — он рассчитывал пополнить свои вооружения, восстановить свою конницу, дать время 120 000 новобранцев прибыть из Франции, выиграть блестящий бой вроде Аустерлица или Фридланда и снова смирить пораженную ужасом Европу. Он мало считался с тем, что в этот промежуток и Пруссия не преминет подкрепить свою армию свежими рекрутами, русские подтянут к себе формируемую в покоренной Польше армию Беннигсена, а Бернадотт успеет высадиться в Штральзунде. Наполеон вводил Францию в заблуждение своими возвещавшими победу бюллетенями, переставляя даты, преувеличивая размеры неприятельских потерь, сообщая самые успокоительные сведения о своем здоровье, тогда как рвота становилась у него все более частой и физическая слабость его быстро увеличивалась. Мария-Луиза беспрерывно устраивала праздники в Париже, Сен-Клу, Шербурге в ознаменование славных подвигов обновленных французских войск. Сам Наполеон, живя во дворце Маркодини в Дрездене, издавал великое множество самых разнообразных декретов, чтобы показать, что он все тот же, каким был в Москве и Берлине, и может из любого места править своей всемирной державой.

Двуличие Меттерниха. Меттерних цинично пользовался самоослеплением своего опасного противника. На свидании в Опично, на границе Чехии, он категорически заявил императору Александру, что австрийские войска не вступят в борьбу, пока Наполеону не будет предложено посредничество Австрии и приемлемые условия мира. «Если Наполеон отклонит посредничество, — сказал Меттерних с целью успокоить царя, — вы найдете нас в рядах ваших союзников; если же он это посредничество примет, то сами переговоры, которые в таком случае начнутся, с очевидностью докажут, что Наполеон не желает быть ни благоразумным, ни справедливым, и результат будет тот же». Таким образом, Меттерних хотел поставить Наполеона перед дилеммой, которую роковое упрямство императора должно было сделать неразрешимой.

Новым договором о субсидиях, подписанным в Рейхенбахе 14 июня, Англия обязалась выплачивать ежемесячно России 33 миллиона франков, Пруссии — 17 миллионов на продолжение военных действий. Граф Стадион — уполномоченный при главной квартире союзных монархов — просил только отсрочки на несколько недель, чтобы Австрия могла закончить свои военные приготовления. Так все подготовлялось для окончательной измены Австрии императору Наполеону. И действительно, Меттерних отправился в Дрезден просить о продолжении перемирия и о созыве конгресса; предполагалось, что на этом конгрессе Франц I заставит принять — свое посредничество для заключения мира. Меттерних должен был от имени своего монарха предложить Наполеону отказаться от Голландии, Швейцарии, Испании, Рейнского <ююза, Польши и большей части Италии. Наполеону следовало бы, ни минуты не колеблясь, принять эти условия, оставлявшие Францию нетронутой до Рейна. В какое затруднительное положение он поставил бы этим Австрию! Какой раскол вызвал бы в коалиции! Как воскресид бы доверие к себе французского народа! Какую несокрушимую силу он мог бы противопоставить ошеломленным своим врагам, если бы, отозвав все свои рассеянные по Германии гарнизоны, сосредоточил на Рейне свои великолепные войска, поручив им оборонять священную землю родины! Ему следовало либо отвергнуть всякое перемирие и всякий конгресс, либо без промедления согласиться на любой мир, который оставил бы неприкосновенными границы древней Галлии.

Свидание Наполеона с Меттернихом состоялось в Дрездене 28 июня; оно продолжалось 8 часов. Взбешенный двуличием своего тестя, император без передышки кричал, бушевал и топал ногами: «Вы хотите войны — хорошо же, будем драться. Я назначаю вам свидание в Вене. Сколько же вас, союзников? четверо, пятеро, шестеро, двадцать? Чем больше вас будет, тем я буду спокойнее». — «Мир и война, — холодно отвечал Меттерних, — в руках вашего величества. Сегодня вы еще можете заключить мир; завтра, быть может, будет уже поздно…» — «Чего же от меня хотят? Чтобы я покрыл себя позором? Никогда! Я предпочту скорее умереть, чем уступить хоть одну пядь земли. Ваши государи, рожденные на троне, могут двадцать раз- возвращаться побежденными в свои столицы. Я этого не могу, потому что я вышел из солдат… Вы не солдат и не знаете, что происходит в душе солдата. Я вырос на поле брани, и такого человека, как я, мало заботит жизнь миллиона людей». Говоря эти жестокие слова, он швырнул свою шляпу в противоположный угол комнаты. Затем он стал укорять Меттерниха в том, что тот подкуплен Англией, доказывал ему, что Австрия не может выставить более 76 ООО человек, что Франция нимало не утомлена войной; наконец, введенный в заблуждение невозмутимым спокойствием, с которым Меттерних выдержал бурю, и думая, что он оробел, Наполеон дружески хлопнул его по плечу и сказал: «Знаете, чем это кончится? Вы не станете воевать со мной». — «Вы погибли! — воскликнул Меттерних. — Я предчувствовал это, идя сюда, а теперь, уходя, уверен в этом».

Пражский конгресс. Между тем Наполеон, желая вопреки здравому смыслу продлить опасную комедию, которую он играл, и еще некоторое время делать вид, будто он искренно желает мира, согласился продлить перемирие до 10 августа и обещал прислать своих уполномоченных на конгресс в Прагу, где Австрия должна была наконец осуществить свое посредничество. Нарбонн, французский посол в Вене, тотчас отправился в Прагу. Но Коленкур заставил себя ждать и приехал без полномочий. Иностранные делегаты — Гумбольдт от Пруссии и француз-ренегат Анстеттен от России — поддерживали эту систему проволочек. Когда же уполномоченные, наконец, собрались, Меттерних выдвинул ряд формальных затруднений. Он поднял вопрос о том, как должны вестись переговоры — письменно, как па Тешенском конгрессе, или устно, как на Рисвикском.

Эти праздные споры заняли несколько дней. Тем временем конгресс узнал, что Наполеон помимо него ведет переговоры непосредственно с Меттернихом. 7 августа император получил австрийский ультиматум, заключавший в себе следующие требования: раздел великого герцогства Варшавского между Россией, Пруссией и Австрией, признание независимости ганзейских городов, отказ от Иллирийских провинций, восстановление независимости Голландии и Испании, возврат Пруссии всех прежних ее территорий и, наконец, отказ от званий протектора Рейнского союза и медиатора Гельветической конфедерации. Следовательно, приняв эти условия, Франция все же сохранила бы, кроме своих естественных границ, еще и Италию.

С этого момента события развиваются с такой быстротой, что их приходится точно датировать по дням, если не по часам. 10 Августа австрийский генерал Бубна — тот самый, что в 1809 году вел переговоры с императором, отвез Францу I ответ Наполеона. Император хотел удержать за собой Голландию и ганзейские города, а о предоставлении Германии независимости говорил в туманных выражениях; категорически он отказывался только от Иллирийских провинций, великого герцогства Варшавского и Испании. Путь от Дрездена до Бены занял более суток, и в Вену Бубна прибыл только 11 августа. 10 августа, в полночь, в момент окончания срока перемирия, Меттерних объявил конгресс распущенным и заявил, что Австрия вступает в войну. Заранее заготовленные от Праги до силезской границы сигнальные огни оповестили союзные армии о возобновлении военных действий, и 11 августа, когда Коленкур, получив, наконец, свои верительные грамоты, пожелал вплотную приступить к обсуждению основных вопросов, Меттерних сообщил ему, что конгресс закрыт. Когда стал известен ответ Наполеона, Коленкур вновь попытался возобновить переговоры, но Меттерних был непреклонен, и 12 августа, спустя 20 часов по возвращении генерала Бубна, заявил французским уполномоченным, что Австрия присоединяется к коалиции. Итак, Пражский конгресс был распущен, даже не успев по-настоящему открыться. Обе стороны в равной мере проявили двуличие и злой умысел. Наполеон и Меттерних с одинаковым усердием парализовали все попытки водворить мир.

Посредничество Австрии, вначале доброжелательное, затем покровительственное, приобрело, наконец, характер угрозы, а в тот момент, когда в австрийской армии закончены были военные приготовления, превратилось в открыто враждебное выступление. Трудно было одурачить противника более искусно и цинично. С другой стороны, трудно понять радость, проявленную Наполеоном при известии о закрытии конгресса. Он все еще мечтал нанести сокрушительный удар, который поверг бы в прах всю Европу, жаждавшую его погубить. На острове св. Елены он рассказывал, какую тревогу переживал в те часы, когда взвешивал в уме свое бесповоротное решение. Император боялся за свою участь и за свой трон. Он знал, что вернуться в Париж побежденным будет для него равносильно гибели. Проснулся ли в Наполеоне хоть на мгновение патриотический страх за участь, которую он готовит Франции? Он выписал для своего дрезденского театра актеров из Парижа; в последний раз окруженный пышным двором, он тешился своим беспредельным могуществом. Он ускорил на несколько дней празднование дня св. Наполеона: армия в последний раз справляла этот праздник; то было последнее празднество обреченных жертв.

III. Осенняя кампания

Силы и устройство коалиции. Новая тактика. Вполне справедливо утверждение, что за время перемирия коалиция должна была получить больше полков, нежели Наполеон мог призвать из Франции батальонов. Три большие армии готовы были объединиться, чтобы окружить его: северная — 180 000 человек под начальством Бернадотта, состоявшая из шведских, немецких и английских контингентов и русского корпуса Беннигсена, уже раньше ставшего лагерем на Гавеле; силезская армия, состоявшая из 200 000 пруссаков под начальством Блюхера, расположенная вдоль Одера; наконец, австрийская армия, пришедшая из Чехии, насчитывавшая 130 000 человек под командой Шварценберга и собиравшаяся двинуться на Саксонию. Кроме того, 240 000 русских, пруссаков, шведов и англичан должны были вытеснить французов из северной Германии; 80 000 австрийцев готовились отнять у них Италию; 200 000 англичан и испанцев намеревались перейти Пиренеи. Таким образом, Европа выставила против Франции свыше миллиона человек.

План коалиции состоял в том, чтобы изнурять Наполеона; всячески избегая решительного сражения с ним, атаковать и поодиночке разбить всех его военачальников; она намеревалась постепенно все туже сжимать железное и огненное кольцо вокруг Наполеона, пока тот не будет задушен. Мысль об этой новой тактике исходила от Бернадотта, который и был поставлен во главе коалиции. Для командования войсками был вызван из Америки Моро; генерал Жомини, изменивший Наполеону после битвы при Бауцене, доставлял императору Александру планы передвижений. Казалось, что только французы могут побеждать французов[104]. Эти изменники старались оправдаться хитроумным доводом, что они, мол, воюют только с Наполеоном, а не с Францией, что они, напротив, призывают Францию к свободе, к свержению тирании! Однажды, в минуту откровенности, Наполеон сам сказал, что известие об его смерти будет встречено вздохом облегчения.

Всем этим громадным полчищам коалиции Наполеон мог противопоставить лишь вдвое меньшие силы — около 550 000 человек, да и то среди них было немало немцев и итальянцев, готовых изменить ему при первой возможности. В Германии Наполеон располагал 330 000 человек. Он усилил корпус Даву и гарнизоны больших крепостей по Эльбе. Из остальных войск он сформировал две сильные армии: одна — в 90 000 человек под начальством Удино — должна была одновременно с войсками Даву двинуться на Берлин, другая — в 120 000 человек под непосредственным начальством Наполеона — должна была воспрепятствовать соединению силезской и австрийской армий. Гвардия — отборные 40 000 человек, расположенная в Герлице, могла в случае надобности прийти на помощь каждой из этих армий. Наконец, 20 000 человек под командой маршала Гувион-Сен-Сира должны были охранять Дрезден — центр всех операций.

Осенняя кампания; Дрезден. Осенняя кампания началась в конце августа. Шварценберг, получив в подкрепление кое-какие войска от Блюхера, двинулся на Дрезден. Однако, несмотря на громадный перевес своих сил, он не осмелился штурмовать город, пока не окружил его со всех сторон. Потерянные на это дело Шварценбергом шесть дней дали Наи полеону возможность поспеть на выручку Гувион-Сен-Сира. В ту минуту, когда австрийцы проникли в Дрезден через предместье Плауен, новые силы французов вступили в город через Пирпские ворота. Кирасиры Латур-Мобура и старая гвардия, предводимая Мортье, опрокинули австрийцев и выбросили их из города (26 августа). На следующий день разыгралась решающая битва. Наполеон, не опасаясь за свой центр, достаточно прикрытый дрезденским укрепленным лагерем, двинул в бой оба свои крыла. На нравом фланге конница, увлекаемая Мюратом и поддерживаемая корпусом Виктора, теснила австрийцев к обрыву у берега речки Плауен; на левом Ней обратил в бегство русских и загнал их на Петерсвальдскую дорогу. Шварценберг, боясь за свои сообщения, отступил назад в Чехию. Потери обеих сторон были почти равны — по 10 000 человек, по союзники оставили в руках Наполеона 15 000 пленных и 40 орудий. В Дрезденском сражении главную роль сыграл страшный артиллерийский огонь. Ружья, мокрые от непрекращавшихся дождей, оказались почти совершенно непригодными к употреблению[105].

Поражения сподвижников Наполеона. Это была последняя большая победа Наполеона. Ему нужно было преследовать разбитого неприятеля, но он не смог этого сделать вследствие болезни, заставившей его почти шесть недель прожить в Дрездене в полной праздности. Он поручил это преследование своим сподвижникам, но, не имея возможности непосредственно следить за ними, не мог предотвратить соперничества их между собой и ошибок с их стороны. Вандамм был уже в Чехии; он собирался занять Петерсвальдский проход и преградить Шварценбергу путь к отступлению. Но Гувион-Сен-Сир и Мортье оставили его без поддержки. Вместо того чтобы отрезать австрийцев, Вандамм сам был окружен й вынужден сложить оружие. Эта капитуляция при Кульме стоила французам 6000 человек убитыми; 7000 человек и 50 орудий были захвачены неприятелем (29–30 августа). Она изгладила впечатление, произведенное победой при Дрездене. Пленный Вандамм был посажен в телегу, и встречные осыпали его оскорблениями, подло мстя за свой прежний страх.

Не более успешны были и действия Макдональда, которому поручено было удерживать Блюхера в Силезии. Он растянул свои силы на пространстве в десять миль, чтобы не оставить неприятелю никакой возможности переправиться через реку Кацбах. Затем он совершил ту ошибку, что атаковал врага, значительно превосходившего его силами и особенно конницей, на плоскогорье Яуэр, господствующем над Кацбахом. Застигнутый бурным ливнем, из-за которого почти невозможно было заряжать ружья, атакованный и едва не окруженный 20-тысячным кавалерийским отрядом, Макдональд в беспорядке перешел обратно через Кацбах. Во время отступления он потерял 10 000 человек, все орудия и весь обоз (26 августа).

Наполеон надеялся еще на армию Удино, продвигавшуюся-к Берлину, где с нею должен был соединиться Даву. Удино, с обычной своей горячностью, вздумал выбить армию Бернадотта, расположенную в Гросс-Берене, по дороге в Берлин.

После жаркой схватки он был отброшен (23 августа). Даву, успевший взять Шверин и Висмар, вынужден был отступить, так как теперь уже некому было поддержать его; а Ней, которому приказано было во что бы то ни стало задержать северную армию, чтобы спасти левое крыло Великой армии, с 50 000 человек атаковал 6 сентября при Денневице 80-тысячное войско Бернадотта. Обещанные Наполеоном подкрепления не прибыли, и Ней был разбит (6 сентября). Эти два поражения стоили французам 27 000 человек и 35 орудий.

Все три неприятельские армии приближались друг к другу, готовясь соединиться и запереть Наполеона в Саксонии. Но враг все еще не дерзал вступать с ним в единоборство. Наполеон двинулся на помощь к Макдональду, — Блюхер отступил, разрушив мосты и потопив припасы. Теперь Шварценберг решился немного продвинуться вперед, но Наполеон обратился против него, и Шварценберг поспешно отступид. Гвардия была изнурена этими стремительными, непрекращавшимися ни на один день переходами в погоне за врагом, все время ускользавшим от преследования; кроме того, иностранные части, входившие в состав французской армии, отказывались продолжать службу или переходили на сторону неприятеля. При Кацбахе голландский гусарский полк отказался итти в атаку; при Денневице саксонцы бросили оружие, крича: «Спасайся, кто может!» После сражения при Денневице Гувион-Сен-Сир, посланный на помощь к Нею, чтобы снова овладеть дорогой на Берлин, был остановлен известием об отпадении германских монархов-союзников от Наполеона.

Теплицкий договор. 9 сентября, через три дня после сражения при Денневице, Россия, Пруссия и Австрия еще теснее скрепили свой союз Теплицпим договором. Секретные пункты этого договора постановляли, что Пруссия и Австрия должны быть восстановлены в тех территориальных пределах, какие они имели до 1805 года, Рейнский союз должен быть упразднен; брауншвейгская и ганноверская династии восстанавливаются на престоле; созданные французами государства — Берг, Франкфуртское и Вестфальское, как и «тридцать второй военный округ» — уничтожаются; великое герцогство Варшавское подлежит разделу, независимость Германии гарантируется против посягательств всякой иноземной державы и т. п. В видах привлечения к коалиции второстепенных немецких государств Пруссия была уполномочена вступить в переговоры с владетельными князьями северной Германии, Австрия — с князьями южной. 3 октября к Теплицкому договору присоединилась Англия.

Битва при Лейпциге. Все три союзные армии уже соединились и начали сжимать свое огненное кольцо. Наполеон был в положении преследуемого. На Лейпцигской равнине решилась участь Империи и вместе с ней — участь Франции. Это страшное сражение, длившееся четыре дня, справедливо было названо битвой пародов. Здесь слышались всевозможные наречия, здесь сошлись воины со всех концов Европы. В этой битве участвовали даже башкиры, которых французские гренадеры в насмешку называли амурами, потому что их вооружение состояло только из лука и колчана со стрелами.

В первый день (16 октября) против Наполеона сражалось всего 220 000 человек — силы прусской (силезской) армии, атаковавшей его с севера, и австрийской, нападавшей с юга. Сам он располагал 155 000 человек. На севере Мармон, имевший всего 20 000 человек против 60 000, оставил свою позицию при Мокерне и отступил в Шёнфельд, за реку Парту. На юге Мюрат одержал победу над Шварценбергом при Вашау, но австрийцы стойко держались вдоль Плейсы.

17 октября к союзным войскам присоединилась вся северная армия — 110 000 человек под начальством Бернадотта, Беннигсена и Коллоредо. Союзники решили окружить французскую армию. День прошел без боя. Наполеон уже предусматривал необходимость отступления и отодвинул назад, ближе к Лейпцигу, позиции своих корпусов. Он предложил перемирие, но было уже поздно: находившийся в плену у французов австрийский генерал Мерельд, которого он уполномочил передать австрийскому императору условия перемирия, предупредил его о вероятности отказа: «Жаль мне вас, господа французы, — воскликнул он, оставляя французские аванпосты, — вы заперты как в мышеловке!»

Решительное сражение произошло 18 октября, союзники предприняли энергичное наступление. Тщетно гвардия показывала чудеса храбрости у Пробстгейды, отражая все атаки австрийцев. Весь саксонский корпус, до тех пор еще остававшийся верным, в разгаре боя перешел на сторону неприятеля и выпустил по французским полкам заряды, предназначенные для пруссаков. Французы были отброшены под самые стены Лейпцига. В эти три дня было выпущено 220 000 ядер и гранат; у французов осталось всего 16 000 зарядов. Приходилось отступать во что бы то ни стало.

Отступление превратилось в беспорядочное бегство, и Эльстеру суждено было оставить по себе печальную память второй Березины. Чтобы облегчить переход через Плейсу, Эльстер и соединяющие их многочисленные отводные каналы, следовало наьести множество больших и малых мостов. Но Бертье не получил от Наполеона никаких письменных приказаний на этот счет[106], а налицо оказался только один мост — в Линденау. Французская армия, все более и более теснимая в самом Лейпциге, скучилась на единственной дороге отступления. Корпусам Виктора, Ожеро, Нея, Мармона и самому Наполеону с гвардией кое-как удалось пробиться. Корпусы Рейнье, Лористона, Макдональда и Понятовского держались в городе, за зубчатыми стенами застав. Они готовились отбиваться здесь до ночи, чтобы артиллерия и обоз успели выбраться; но вдруг раздался оглушительный взрыв: это был взорван мост через Эльстер. Дело в том, что саперы, неверно истолковав не совсем ясный приказ, сочли своевременным в эту минуту взорвать мост, чтобы остановить неприятельскую погоню. Эта ошибка была причиной катастрофы. Французам не представлялось иного исхода, как либо тонуть в реке Эльстер, берега которой очень круты, либо, оставаясь в Лейпциге, быть перебитыми или захваченными в плен. Макдональд, отлично умевший плавать, нагишом переплыл Эльстер и спасся. Понятовский верхом бросился в воду и был унесен течением. Саксонский король, Рейнье, Лористон и 16 французских генералов были взяты в плен с 15 000 человек и 350 орудиями; 13 000 французов было перебито в зданиях Лейпцига. Никогда еще французы не проявляли большей храбрости. Молодая гвардия до шести раз под градом картечи брала назад одни и те же позиции. Но союзники ринулись на французов, словно на штурм крепостной стены. Они избивали их с неслыханным остервенением, не заботясь о собственных потерях. В эти злополучные лейпцигские дни пало более 130 000 человек, в том числе около 60 000 французов.

Битва при Ганау. После Лейпцигской битвы у Наполеона не оставалось уже ни одного союзника. Мюрат окончательно покинул армию и открыто перешел на сторону врага. Последние саксонцы и баденцы, какие еще оставались верны императору, теперь стреляли по французскому арьергарду. Вся Германия была охвачена восстанием. Наполеон пожинал «жатву мести», давно уже взращенную теми унижениями, которым он подвергал немецких монархов. Жалкие остатки армии отступали через Вейсенфельс, Веймар и Эрфурт. В Эрфурте было получено известие, что 50 000 баварцев и австрийцев под начальством Вреде укрепились на Майне с целью отрезать Наполеону отступление; известно было также, что Бернадотт и Блюхер с севера двигаются к Франкфурту и что туда же вдоль левого берега Майна направляется Шварценберг: Необходимо было обогнать их и опрокинуть баварцев. Последняя схватка произошла у Ганау. Друб с батареей в 50 орудий, открывшей огонь по неприятельской коннице, лишь в сорока шагах от нее, проложил французам дорогу через толщу баварского корпуса. «Я мог, конечно, сделать его графом, — презрительно выразился Наполеон о Вреде[107], — но я не мог сделать из него полководца» (30 октября).

Обратный переход французов через Рейн. Французские гарнизоны в Германии. 5 декабря 1813 года последние отряды французской конницы перешли Рейн, направляясь обратно во Францию. В Майнце собралось едва 40 000 человек, притом среди них свирепствовала эпидемия тифа. «Всюду находили мертвых солдат, лежавших вповалку… Мне было поручено убрать все трупы солдат, умерших за ночь. Пришлось нарядить каторжников, чтобы свалить трупы на большие телеги, обвязав их веревками, словно возы с сеном. Каторжники не хотели идти на эту работу, но им пригрозили картечью» (капитан Куанье). Остатки Великой армии были распределены отдельными отрядами по Рейну, от Майнца до Нимвегена, для охраны всех переправ через реку. То была лишь тень армии.

Наполеон, все еще одержимый мыслью снова завоевать Германию, оставил там 170 000 человек, разбросанных по крепостям вдоль Вислы, Одера и Эльбы. Из ьсех этих солдат, уже закаленных в боях, ни один не смог участвовать в обороне Франции, подвергшейся вражескому нашествию. Нарбонн, которому поручена была защита Торгау, предлагал соединить их в одну армию, достаточно сильную для того, чтобы под командой Даву проложить себе путь в Голландию. Комендант каждой из этих крепостей защищался изо всех сил, как это было предписано инструкциями, и капитулировал только в последней крайности. Так, Сен-Сир сдал Дрезден, Нарбонн — Торгау, Лапуап — Виттенберг, Лемарруа — Магдебург, Грандо — Штеттин, Фурнье д'Альб — Кюстрин, Лаплас — Глогау. Рапп был заперт в Данциге с 40 000 человек, уцелевшими от русского похода, между которыми было много иностранцев. Он нашел здесь огромные склады провианта, заготовленные на случай наступления Наполеона. Оборонялся он с энергией отчаяния. «Когда после семимесячной блокады и трехмесячной правильной осады голод принудил нас сдаться, неприятель был не ближе к крепости, чем мы в 1806 году при первых ударах наших заступов» (официальное донесение).

Все крепости капитулировали с тем условием, чтобы французы имели право сохранить оружие и были доставлены во Францию с амуницией и обозом. Однако нигде эти условия не были соблюдены: всюду французов обезоруживали, обращались с ними как с военнопленными. Со времени вероломных действий в Раштадте французы считались как бы вне действия международного права. Один Даву оказался счастливее. С нечеловеческой энергией, иной раз превращавшейся в жестокость, он защищал Гамбург против всех нападений с суши и с моря. Забрав из гамбургского банка большие суммы на содержание своего войска, Даяу ничего не взял лич ю для себя. Он сдал вверенную его защите крепость лишь на основании формального приказа, полученного им от правительства Людовика XVIII после падения Империи. К моменту торжества коалиции он оказался единственным полководцем, оставшимся непобежденным и в боевой готовности.

Общее положение в конце 1813 года. Вне Франции теперь уже нигде не развевалось французское знамя. Бюлов и Винценгероде вытеснили из Голландии Молитора и Декана, защищавших ее от союзников. Небольшие гарнизоны, оставленные в Гертрюйденберге, Вуа-ле-Дюк, Вреда и Боргопооме, вынуждены были сдаться. Англичане овладели островами Зеландии. Временное правительство провозгласило независимость Соединенных Провинций. Сменивший Декана Мезон распределил остатки французской армии по бельгийским крепостям.

В Италии Мюрат открыто действовал в полном согласии с коалицией: он старался с ее помощью захватить Романью и присвоить себе итальянскую коропу. Евгений, непоколебимо верный Наполеону, принужден был бороться одновременно и с австрийцами и с Мюратом. Измена баварцев открыла Тироль австрийским войскам. Ввиду опасности, грозившей его сообщениям, принц Еггений отошел от Изонцо к Адидже (Эч). Он разбил австрийцев у Кальдиеро (15 ноября) и отверг все предложения союзников, суливших ему итальянскую корону. Но у него осталось только 30 ООО челоЕек, с трудом защищавших переправы по нижнему течению Адидже (Эч), а вскоре ему пришлось бороться, кроме австрийцев и англичан, высадившихся в устье По, еще и с армией Мюрата, стремившегося сыграть в Италии роль Бернадотта.

Наконец, Веллингтон, отбросив Сульта на север от Пиренеев, перешел Бидассоа и Нигеллу и растянул свою боевую линию от Байонны через Пейрегорад до Сен-Жан-Пье-де-Порт. Сюше отступил к Фигуэрасу. На каждой из французских границ одна из неприятельских армий ждала благоприятной минуты, чтобы вторгнуться во Францию. Вторжение иностранцев — вот чем завершилась военная слава Империи.

IV. Упразднение Рейнского союза

Участь Саксонии. Отпадение саксонских войск при Денневице и Лейпциге показывает, до какой степени королевство Саксония было затронуто пропагандой немецких национальных идей. Но король Фридрих-Август до конца оставался верен Наполеону. В марте 1813 года, при известии о приближении войск коалиции, он не предал своего союзника, а бежал со всей семьей, со своими министрами, казной и драгоценностями в Регенсбург, вверив управление королевством особой комиссии, Immediat-Kommission, а начальствование над войсками — генералу Тильману, который засел в Торгау. Однако, несмотря на то что союзники обвиняли престарелого короля в измене делу Германии и Европы, а Штейн обнаруживал поползновение включить Саксонию в территорию, подчиненную Centralverwaltungsrat'y, Блюхер, вступив 20 марта в Дрезден, объявил, что будет управлять королевством от имени Фридриха-Августа, и приказал своим солдатам относиться к Саксонии, как к дружественной стране. Тем не менее, он, несмотря на протест Immediat-Kommission, именем своего (прусского) короля занял округ Коттбус, на который издавна зарились Гогенцоллерны. Вопреки дружественным предложениям со стороны коалиции, старый король упрямо держался выжидательной политики, не желая отложиться, хотя это обеспечило бы ему корону и сохранило бы в целости почти все его владения. Министрц советовали королю объявить нейтралитет и закрепить его союзом с Австрией, которая сама в тот момент была нейтральна; это, действительно, был бы наиболее целесообразный выход. Фридрих-Август отказался принять письмо короля прусского, советовавшего ему «воспользоваться случаем, который более не повторится, — разбить французские оковы и присоединить свои войска к войскам Пруссии и России».

Штейн сделал попытку завязать переговоры с Тильманом, но последний ответил не без высокомерия: «Я не из породы Иорков фон Вартенбург». Тщетно союзники предлагали саксонскому королю, в случае, если он немедленно присоединится к коалиции, гарантировать ему неприкосновенность всех его владений и уплатить за все, что они заберут в его стране. Король отказался. Он предупредил Тильмана, что «всякие самочинные действия с его стороны, вроде тех, которые совершил Иорк, будут сочтены за нарушение обязанностей верноподданного».

Когда Наполеон, победив при Люцене, торжественно вступил в Дрезден, казалось, что события подтверждают правильность политики короля. Приняв, верхом на коне, ключи города, он заявил именитым гражданам, что прощает им их отпадение ввиду их добродетелей, преклонного возраста и лояльности их государя. Он во всех отношениях весьма мягко обошелся с вновь завоеванным городом. Между тем престарелый король одумался: еще 29 апреля перед сражением при Люцене он написал прусскому королю, что по примеру Австрии будет сохранять вооруженный нейтралитет. Из Регенсбурга он переехал в Прагу. Он не подчинился требованию Наполеона, желавшего заставить его вернуться в Дрезден, и запретил Тильману вверить Наполеону Торгау и саксонскую армию. Узнав о победе Наполеона под Люценом, он не посмел уже ослушаться нового приглашения императора, вернулся в Дрезден и велел Тильману отдать Торгау. Тильман повиновался, но, как подобало немецкому патриоту, вышел из саксонской службы, вступил в прусскую и начал в Тюрингии партизанскую войну в тылу Великой армии. Измена саксонских частей на поле битвы при Лейпциге жестоко поразила старого короля. А союзники, принимая к себе этих перебежчиков, не без основания упрекали их, что они «порядком-таки заставили себя ждать». Но Фридриху-Августу-были уготованы еще более тяжкие испытания: после сражения при Лейпциге он пленником вступил в свою столицу, осыпаемый жестокими упреками, дрожа за свою корону и предвидя, что значительная часть его владений неминуемо будет у него отобрана, а, быть может, и все они целиком будут присоединены к Пруссии.

Уничтожение французских и полуфранцузских государств в Германии. Столь же сомнительной была участь, ожидавшая эфемерное Вестфальское королевство. 30-тысячная вестфальская армия почти вся целиком погибла в России. Жером с трудом набрал новое войско в 18 000 человек, сплошь составленное из рекрутов. В апреле он не в состоянии был помешать казакам захватить врасплох Ганновер, а подполковнику Марвишу занять на короткое время Брауншвейг. 28 сентября Чернышев с 2300 всадниками и 16 орудиями, перейдя Эльбу, появился перед Касселем. Жером бежал накануне с двумя пехотными полками, небольшим отрядом конницы и несколькими пушками, поручив защиту города генералу Аликсу. Казаки погнались за королем, и он нашел убежище только в Кобленце. Алике, гарнизон которого вследствие дезертирства быстро таял, вынужден был 30 сентября капитулировать после недолгой канонады. Казаки принялись грабить город, но после битвы при Дрездене ушли, унеся обильную добычу и часть королевских архивов. Алике снова занял Кассель (7 октября), затем сюда вернулся и Жером; он приостановил преследования, начатые Аликсом, и утвердил только один смертный приговор. 26 октября, при известии о битве под Лейпцигом, снова появились казаки, и король снова очистил столицу. Этим кончилось существование Вестфальского королевства. Штейну, мечтавшему обратить Вестфалию в провинцию объединенной Германии, суждено было с горестью видеть последовательное восстановление в ней брауншвейгекой, гессен-кассельской и англоганноверской династий, а в конце концов и всех мелких князей, низложенных Наполеоном. То же случилось и в тридцать втором военном округе, где Ольденбург и все три ганзейских города были восстановлены на старых основаниях. Полуфранцузские государства — Берг и Франкфурт — прекратили свое существование в момент приближения союзных армий.

Отпадение юго-западных немецких государств. Уничтожению Саксонского и Вестфальского королевств предшествовало отпадение Баварии и юго-западных князей.

Король Максимилиан Баварский все время крайне тяготился владычеством Наполеона. Не раз он грозил «бросить все и уйти». Наполеон говорил ему: «Если бы вы не примкнули ко мне в 1805 году, здесь царствовал бы Мюрат». Королева и наследный принц — будущий король-поэт — ненавидели французского. Цезаря. Потеря 30 ООО человек баварского корпуса в России и всех орудий окончательно восстановила против Наполеона баварский народ. Только король и его министр Монжела твердо держались этого тягостного для Баварии союза. Монжела настаивал на необходимости вести политику в интересах не Германии, а Баварии: он был прежде всего партикулярист. Максимилиан дорожил всем тем, чем обязан был Наполеону: королевской короной, территориальными приобретениями и своей властью, получившей самодержавный характер. Но он мог надеяться, что все эти блага будут за ним утверждены и врагами Наполеона. Вся суть заключалась в том, чтобы удачно выбрать момент для отпадения: отказавшись от союза с Наполеоном слишком рано, он неизбежно навлек бы на себя гнев Наполеона, а отпасть слишком поздно — значило навлечь на себя репрессии со стороны союзников и захват баварской территории Сеп-tralverwaltungsrat'ом. А пока необходимо было подчиниться настояниям императора и преобразовать армию, призвав три набора рекрутов. Этим путем было сформировано 30 батальонов без кавалерии и артиллерии. Это войско было частью сосредоточено близ Мюнхена, частью гарнизонами распределено по крепостям, которые приходилось теперь оборонять против вожделений обеих сторон. Главнокомандующему Вреде приказано было «никогда, ни под каким предлогом не раздроблять своих войск, не уводить их ни в Саксонию, ни в Пруссию». Когда же, кроме того, был призван на службу еще и Landwehr (ополчение первой очереди), король счел нужным успокоить Наполеона уверениями в своей преданности. В то же время союзникам было сообщено, что «король не может самочинно и без повода снять маску», и при этом высказана жалоба на «революционные» калишские воззвания.

Если калишская политика, т. е. политика Штейна и революционных воззваний, беспокоила монархов юго-западной Германии, то политика Теплицкого договора, т. е. легитимистская, направленная к сохранению царствующих династий, политика Меттеряиха, ободряла их. Баварию еще больше успокаивала мысль о том, как ценна для коалиции возрожденная баварская армия. По всем этим причинам предложения, сделанные Австрией, были прицяты с готовцостью, и еслц этому исконному врагу не совсем доверяли, то зато посулы русского императора и прусского короля внушали полное доверие. 10 сентября Максимилиан рискнул сделать первый шаг: он сообщил Наполеону, что «не может впредь, наперекор интересам и желаниям своего народа, продолжать свой союз с ним», и уполномочил Вреде (за невозможностью поручить это Монжела, который был слишком предан системе Рейнского союза) вступить в переговоры с австрийцами. 8 октября был заключен в Риде договор на следующих условиях: Бавария вступает в союз с Австрией; к австрийской армии присоединяется баварская в 36 000 человек; Австрия получает обратно Тироль и восточные области, за что уплачивает вознаграждение, которое должно быть определено особым соглашением; королю гарантируется полный и безусловный суверенитет; Россия и Пруссия должны присоединиться к этому договору.

Таким путем Бавария избавлялась сразу и от наполеоновской системы и от той, которой Штейн грозил немецким монархам. Когда французский резидент уезжал из Мюнхена, Монжела сказал ему: «Мы теперь уступаем бурному натиску, но когда мир будет восстановлен, вы можете быть уверены в одном: Бавария нуждается во Франции». Максимилиан оповестил подданных о своем решении манифестом 14 октября. Скоро получены были известия о лейпцигской катастрофе и о плачевном отступлении Великой армии. Теперь приходилось скреплять договор с новыми союзниками баварской кровью. «Мы столь недавние друзья, — сказал Вреде, — что нам необходимо доказать нашу лояльность ценою крови». Вот почему Вреде 30 октября 1813 года в Ганау так решительно пытался отрезать Наполеону путь к отступлению.

2 ноября король Фридрих Вюртембергский, по примеру баварского короля, заключил с Австрией договор в Фульде: подобно Максимилиану, он выговорил себе полный и безусловный суверенитет; но ему не пришлось ничего отдать из своих территорий, и он не преминул оговорить, чтобы 12-тысячный вюртембергский отряд, который он обязался предоставить в распоряжение австрийцев, оставался не раздробленным и находился под командой вюртембергского генерала. Биньон так характеризует этого сурового и надменного короля: «После своего вынужденного отпадения от Наполеона он держался независимо и твердо, вооружался с умышленной медлительностью, наказал солдат, передавшихся неприятелю под Лейпцигом, и вообще оставался верен французам, насколько было хоть сколько-нибудь возможно».

Немецкие историки прибавляют, что он не без удовлетворения принял известие о поражении баварцев у Гапау.

2 ноября, на следующий день после битвы у Ганау, великий герцог Гессен-Дармштадтский подписал аналогичный договор, но лишь после долгого сопротивления советам своих министров; 20-го то же сделал великий герцог Вадепский, выразив, однако, предварительно Наполеону «живейшее и искреннее свое сожаление»; 23-го то же сделал герцог Нассауский; 24-го — Саксен-Кобургский. От Рейнского союза не осталось камня на камне.

ГЛАВА XI. КАМПАНИЯ ВО ФРАНЦИИ И КРУШЕНИЕ ИМПЕРИИ. 1814

1. Нашествие и первые битвы

Франкфуртская декларация. В октябре 1813 года один французский дипломат, Сент-Эяьян, задержанный союзниками, сослался на свое звание и был ввиду этого препровожден в главную квартиру союзных монархов, во Франкфурт. Министры этих моаархов поручили ему передать Наполеону условия, на которых они готовы вступить в переговоры: ограничение Франции ее «естественными границами» — Рейном, Альпами и Пиренеями; независимость Германии, Голландии и Италии; возвращение Испании Бурбонам. Сент-Эяьян прибыл в Париж 14 ноября 1813 года. 16-го Наполеон велел герцогу Бассано передать ему, что Коленкур готов выехать в Мапгейм для переговоров с уполномоченными, как только Меттерних сообщит ему день, назначенный для открытия конгресса. 25 ноября Меттерних прислал герцогу Бассано письмо с просьбой категорически высказаться о «главных и общих условиях». Тем временем министром иностранных дел, вместо Бассано, стоявшего за войну, был назначен Коленкур, сторонник мира. 2 декабря он отвечал Меттерниху: «С чувством живейшего удовольствия сообщаю вашему сиятельству, что его величество принимает главные и общие условия». Но союзники твердо решили продолжать войну. Дипломатическая переписка Меттерниха и Кэстльри и Депеши Гентца доказывают, что франкфуртские предложения были только уловкой с целью ввести в заблуждение и Европу и Францию. Союзники не стали и дожидаться ответа, которого Меттерних требовал от французского правительства. 1 декабря они издали Франкфуртскую декларацию, в которой в неясных выражениях объявляли, что их мирные предложения отвергнуты. Декларация сводилась к двум основным положениям: мир — Франции, война — Наполеону.

Франция в начале 1814 года. Континентальная блокада, запустение полей, закрытие фабрик, полный застой в торговле и общественных работах, 25-процентные вычеты из жалования и пенсий всех гражданских чиновников, наконец, огромное увеличение налогов — заставляли людей состоятельных сокращать расходы, а бедняков довели до нищеты. Рента упала с 87 до 50,5 франка; акции Французского банка, котировавшиеся раньше в 1430 франков, стоили теперь 715 франков; размен дошел до 12 франков за 1000 на серебро, 50 франков за 1000 на золото. Звонкой монеты стало так мало, что пришлось приостановить до 1 января 1815 года действие закона, согласно которому процент по ссудам не мог превышать 5 и 6 франков за 100. В Париже 1 января ничего нельзя было достать, кроме необходимейших съестных припасов и кое-каких сластей. В провинции суда стояли в гаванях, лавки были полны товаров, подвалы — вина. Виноторговцы, правда, имели должников в Германии; но когда они могли рассчитывать получить свои деньги? А пока приходилось нести в ссудную кассу серебро, мебель, белье. Участились банкротства. По лесам рыскали летучие отряды, разыскивая уклонявшихся от военной службы; сыщики располагались на постой в жилищах матерей неявившихся рекрутов; во многих округах полевые работы исполнялись женщинами и детьми.

И весь этот разоренный народ, вся обезлюдевшая Франция жили одной мыслью, одной надеждой, одним желанием — заключить мир. От городов и деревень, даже от военных штабов эта единодушная мольба, робкая, трепетная, неслась к ступеням императорского трона. Франция была слишком измучена войной. Березинский и лейпцигский разгромы и приближение врага к ее границам убили ее мечты о славе, как пятнадцать лет назад гекатомбы террора и неурядицы Директории рассеяли ее грезы о свободе. После двадцатипятилетнего периода революций и войн Франция желала покоя; но огромное большинство французов, четыре пятых народа, отнюдь не хотело падения Наполеона; оно и не думало об этом.

Правда, старое дворянство и либеральная буржуазия иначе смотрели на дело. Несмотря на то что множество дворян примкнуло к Империи, дворянство в целом никогда не примирилось с ней окончательно. Двенадцатилетнее господство абсолютизма и двенадцатилетнее безмолвие в законодательных собраниях и в печати, разумеется, не обезоружили либералов. Перерыв сессии Законодательного корпуса (31 декабря 1813 г.) и резкие слова, обращенные императором к депутатам на их прощальной аудиенции (1 января 1814 г.), усилили недовольство буржуазии; с другой стороны, известие о переходе союзников через Рейн и обнародованные ими прокламации придали смелость роялистам. Манифест Шварценберга, проникнутый тем же духом, что и Франкфуртская декларация, сводился по существу к той же формуле: мир — Франции, война — Наполеону. Недовольные не замедлили использовать выставленную союзниками мысль о разграничении между страной и монархом. Они сопоставляли это заявление с фактом отсрочки заседаний Законодательного корпуса: распустив собрание народных представителей, говорили они, император сам засвидетельствовал свой разрыв с Францией.

В это молчаливое соглашение между либералами и роялистами либералы, еще не имея определенной программы, вносили только свое раздражение против деспотического режима Наполеона; роялисты, ставившие себе вполне определенные задачи, возлагали на это соглашение надежды. Для них входившие в коалицию союзники были не врагами, а освободителями. Прежде всего они постарались напомнить французам забытое имя Бурбонов. Ежедневно в разных городах расклеивались прокламации; в них народу разъяснялось, что союзники воюют за Бурбонов и не тронут домов роялистов; с возвращением законного короля народу сулили мир, отмену косвенных налогов и рекрутских наборов. «Французы, — говорилось в одной из прокламаций Людовика XVIII, — не ждите от вашего короля ни упреков, ни сетований, ни напоминаний о прошлом. Вы услышите от него лишь слова мира, милосердия и прощения… Все французы имеют равное право на почести и отличия. Король не может править без содействия народа и его выборных представителей. Примите дружески этих великодушных союзников, отоприте им ворота ваших городов, предотвратите бедствия, которые неминуемо навлекло бы на вас преступное и бесцельное сопротивление, и да будут они при своем вступлении во Францию встречены радостными кликами». «Французы, — гласила прокламация принца Конде, — Людовик XVIII, ваш законный государь, только что признан европейскими державами. Их победоносные армии приближаются к вашим границам. Вы получите мир и прощение. Неприкосновенность собственности будет гарантирована, налоги уменьшены, ваши дети вернутся в ваши объятия и снова смогут возделывать поля».

Мир, отмена налогов и рекрутчины — лучших аргументов в пользу основанной на божественном праве монархии при данном настроении народа нельзя было и придумать. Но приверженцы Бурбонов, конечно, не ограничивались этой словесной пропагандой. Скоро они, в лице Витроля, д'Эскара, Полиньяка, начинают осведомлять военные штабы союзников относительно умонастроений общества и оборонительных средств Парижа; другие, как, например, Ленш, возведенный Наполеоном в графы, предают Бордо англичанам; третьи, как «шевалье» де Ружвиль, «всей душой преданный союзникам», и «шевалье» Брюнель, «готовый умереть за казаков», становятся во главе неприятельских колонн, чтобы вести их против французской армии.

Сами Бурбоны также не сидели сложа руки. Окрыляемые известиями из Франции, статьями английских и немецких газет, восхвалявшими реставрацию, открытым сочувствием английского принца-регента и двусмысленным поведением прочих монархов, которые, не обещая им ничего определенного, не разрушали их надежд, они готовились личными своими стараниями поддержать происки роялистов. 1 января Людовик XVIII составил свою вторую Гартуэльскую прокламацию и подписал ее: король Франции. В этом же месяце герцог Беррийский прибыл на остров Джерсей, где ему было рукой подать до Бретани, а граф д'Артуа и герцог Ангулем-ский отплыли из Англии, первый — с целью добраться до Франш-Конте через Голландию и Швейцарию, второй — чтобы попасть в главную квартиру Веллингтона, находившуюся уже по сю сторону Пиренеев. Вторжение союзников открыло Бурбонам доступ во Францию.

Призывы к восстанию, бездействие администрации и особенно известия о продвижении неприятеля, проникавшего все дальше в глубь страны, довершили всеобщую растерянность; всюду воцарились возбуждение и анархия. В южных и западных департаментах наборы в армию и в национальную гвардию встретили ожесточенное сопротивление. Жандармы, сыщики, летучие отряды были бессильны: количество дезертиров и уклоняющихся от воинской повинности возрастало с каждым днем. Такой же отпор встречало и взыскание податей. Несмотря па то что прямые налоги были почти удвоены, в первую треть 1814 года они дали казначейству всего 33 743 000 франков, тогда как в соответствующую треть 1810 года их было собрано на сумму 75 500 000 франков. В Париже Шатобриан уже писал свою брошюру Буонапарте и Бурбоны. Недовольство росло, и в салонах, в кафе, на бирже, в фойе наполовину опустевших театров, не стесняясь, говорили все, что думали. Двадцать раз на день повторяли приписываемые Талейрану слова: «Это — начало конца», обсуждали шансы Вуроонов, утверждали, что задача союзников — восстановить старую монархию и что король будет короноваться в Лионе, уже находившемся во власти неприятеля. Из рук в руки ходила карикатура, изображавшая «казака», вручающего Наполеону визитную карточку русского царя. Однажды утром на цоколе колонны Великой армии оказалась приклеенной бумажка с надписью: «Просят проходить скорее: колонна готова упасть».

Но в народной массе вера в Наполеона еще была крепка. Население сел и городских предместий желало мира, но не осуждало императора. Народ ненавидел войну, но это не лишало популярности того, кто был виновником этих бесконечных войн. Массам и на ум не приходило сс поставлять причину со следствием или отожествлять понятия: «война» и «Наполеон». Крестьяне кричали разом и «Долой косвенные налоги!» и «Да здравствует император!» Вот почему с осени 1813 по март 1814 года истощенная Франция все-таки дала Наполеону 300 000 солдат и 50 000 мобилен национальной гвардии.

К несчастью, эти новые войска, которых к середине января набралось не больше 175 000 человек, по прибытии в рейнскую, северную и пиренейскую армии или во французские и итальянские казармы не могли быть тотчас употреблены в дело: прежде чем вести их против врага, их необходимо было обучить, одеть, вооружить. А обучать их было некогда. В январе 1814 года четыре пятых всех новобранцев еще обучались воинским приемам. Что касается экипировки и вооружения, то в складах и арсеналах старой Франции запасов оказалось мало. В них нерасчетливо черпали с 1811 года для пополнения военных складов зарейнских крепостей, где сосредоточивались все военные запасы, а саксонский поход истощил их вконец. Были еще запасы оружия в Гамбурге, Штеттине, Майнце, Везеле, Магдебурге, но в Меце и Париже не было ничего.

Тщетно император объявлял набор за набором, удвоил налоги, отдал на нужды войны свой собственный капитал (75 миллионов золотых франков, сбереженных за десять лет от цивильного листа), тщетно торопил с работой на оружейных заводах, оборудованием крепостей, производством боевых припасов, солдатских шинелей и сапог — времени и денег не хватало ни на что.

Бриенн и Ла Ротьер. Движение союзников по французской территории вначале представляло собой подобие военного парада. Перейдя Рейн двенадцатью или пятнадцатью колоннами на протяжении от Базеля до Кобленца (с 21 декабря по 1 января), союзные армии без труда оттеснили небольшие французские отряды, охранявшие границу. Мармон, Макдональд, Виктор и князь Московский Ней имели в своем распоряжении не более 46 000 человек, тогда как передовая неприятельская колонна, наступавшая под предводительством Шварценберга и Блюхера, состояла из 250 000 человек. Перед такими полчищами, которые не сегодня-завтра могли их уничтожить, маршалы по необходимости должны были отступать, как можно более задерживая и ослабляя врага мелкими схватками, но избегая серьезного боя, который без всякой пользы подверг бы их значительному риску.

Все не укрепленные города сдались по первому требованию неприятеля, за исключением Доля, Шалопа, Турнюса и Бурга. Что касается укреплений, то полководцы коалиции, воспитанные в школе наполеоновских войн (некоторые из них даже служили под начальством Наполеона), сочли более целесообразным не задерживаться для осады; они обходили укрепленные пункты, прикрывая их заслонами, и устремились прямо к сердцу Франции. На крайнем левом фланге Вубяа овладел Женевой и направился к Лиону через Юрские горы и долину Соны. В центре армия Шварценберга несколькими колоннами — через Доль и Оксон, через Мон-бельяр и Везуль, через Ремирмон и Эпиналь, Кольмар и Сен-Дие — достигла Дижона, Лангра и Бар-сюр-Об; последний пункт Мармон вынужден был очистить после ожесточенной битьы (24 января). На правом фланге оба корпуса Блюхера через Лотарингию вышли к Васси, Сен-Дизье и Бриенну. 26 января почти все союзные войска собрались на пространстве между Марной и истоками Сены; их концентрация была почти закопчена.

В этот самый день император выступил из Шалона, надеясь предупредить эту концентрацию и атаковать пруссаков до того как они соединятся с русско-австрийской армией. Ему удалось настигнуть Блюхера одного в Бриенне и нанести ему кровавое поражение (31 января). Но от Бриепна до Барсюроб — рукой подать, и фельдмаршал отступил к армии ПТьариенберга. Армия Шварценберга тронулась с места, двинулась вперед, и 1 февраля разыгралось сражение при Ла Ротьере, где 136 ООО французов в течение восьми часов дрались со 122-тысячным неприятельским войском, не давая оттеснить себя к реке Об, и оказали такое решительное сопротивление, что смогли на следующий день через единственный мост в Лесмоне отступить к Труа.

Союзники были в неописуемом восторге: 50 французских орудий и 2000 пленных остались в их руках, поле битвы было усеяно 4000 убитых и раненых. Однако не эти трофеи и гекатомбы возбуждали ликование союзников: они и сами потеряли около 6000 человек, скошенных картечью. Но это была первая победа, одержанная над Наполеоном на французской земле. Казавшаяся сверхъестественной сила, изменившая Наполеону под Лейпцигом, не возродилась; он уже не был непобедимым императором и, значит, — принимая во внимание огромную численность армии, выставленной против него, — победу над ним можно было считать обеспеченной. Опьяненные этим сравнительно легким успехом, союзники вообразили, что отныне их не может задержать никакая преграда и что им остается лишь войти в Париж, чтобы там продиктовать условия мира. Офицеры союзных армий назначали друг другу свидания через неделю в саду Палэ-Рояля, и царь сказал пленному генералу Рейнье, уезжавшему из лагеря союзников по случаю обмена пленными: «Мы раньше вас будем в Париже».

На военном совете, состоявшемся 2 февраля в Вриеннском замке, решено было немедленно идти на Париж: для того чтобы предоставить Блюхеру, победителю при Ла Ротьере, честь самостоятельного командования, а также с целью облегчить задачу прокормления громадной армии, решили двигаться двумя колоннами. План был таков: силезская армия, присоединив к себе подле Шалона идущие с Рейна корпуса Иорка и Капцевича, спустится вдоль Марны; богемская (австрийская) — двинется к Труа, откуда по обоим берегам Сены направится к Парижу. Так велика была самонадеянность и близорукость союзных монархов и их советников, что, игнорируя всякие стратегические соображения, они считались только с самолюбием своих генералов и с удобствами того или другого привала.

Старый Блюхер, в котором еще не угасла удаль гусарского полковника, тотчас двинулся в путь. 3 февраля он был в Бро, 4-го в Сомпюи, 6-го в Гондроне; корпуса Иорка и Сакена он отрядил к Шато-Тьерри, а за его собственными войсками на расстоянии двух переходов следовали корпуса Клейста и Капцевича. Тем временем вечный «кунктатор», медлительный Шварценберг с величественной неторопливостью шел к Труа. Вместо того чтобы энергично преследовать французскую армию и разбить ее близ Труа, он колебался, беспрестанно отменял свои собственные приказы, предпринимал контрмарши и вконец растерялся от смелых рекогносцировок нескольких кавалерийских отрядов противника. Это позволило Наполеону дать своим солдатам отдых, сосредоточить новые войска, перегруппировать свою армию, притти в себя и разобраться в том, что ему необходимо предпринять среди этого хаотического беспорядка. Наполеон очистил Труа лишь 6 февраля, никем не потревоженный, и отошел к Ножану. При некоторой смелости, напав на Труа с востока, от Лобресселя и с юга по дороге от Варсюроб, Шварценберг мог бы одним ударом кончить войну.

Наполеон был в чрезвычайно критическом положении. Его вступление в Труа имело печальный вид; ни одного приветственного клика, угрюмое молчание, полное безлюдье на улицах; все население пряталось по домам. Военные склады были пусты, у армии не было провианта и достать его было негде, потому что население ничего не давало, припрятав запасы для предстоящих реквизиций неприятеля. Приближенные императора, штаб, войска — все было погружено в какое-то оцепенение. Старые солдаты говорили: «Где же мы остановимся?» Во всей стране, во всем войске не падал духом только один человек — император.

Шампобер, Монмирайль, Вошан, Монтеро; отступление союзников. Союзники считали французский поход уже почти оконченным; в глазах Наполеона он только начинался. Медлительность Шварценберга оставляла Наполеону свободу действий, а Блюхер необдуманно предпринял боковое движение, причем расположил свои четыре корпуса уступами на расстояниях, превышавших один дневной переход. Таким образом, он подставил свой фланг Наполеону. В ночь с 7 на 8 февраля, когда герцог Бассано в Ножане вошел к императору, чтобы представить ему для подписи депеши в Шатильон, он нашел Наполеона лежащим на полу над картою, утыканной булавками. «А, это вы, — сказал Наполеон, едва поворачивая к нему голову. — Я занят теперь совсем другими делами: я мысленно разбиваю Блюхера». На следующий день он отдал все распоряжения. Виктор должен был, опираясь на Удино, оставаться в Ножане, чтобы воспрепятствовать переходу русско-австрийской армии через Сену, а корпус Мармона, уже начавший свое движение, конница Груши и гвардия должны были подняться вверх, через Сезанн, чтобы атаковать силезскую армию, двигавшуюся по дороге из Шалона в Париж. Впрочем, император не торопился. Он уже два или три дня обдумывал этот искусный маневр, но не желал приступать к его исполнению, пока Блюхер не увязнет бесповоротно. Наполеон покинул Ножан только 9 февраля; он переночевал в Сезанне и 10-го, соединившись в 9 часов утра с корпусом Мармона перед ущельями Сен-Гон, двинул свои войска в атаку. Корпус Олсуфьева, непрерывно отбрасываемый все дальше за Шампобер, с одной позиции на другую* был почти целиком истреблен. 1200–1600 русских остались на поле битвы, более 2000 попали в плен, в том числе сам Олсуфьев и два других генерала; французам досталось 15 орудий, обоз, знамена; спаслось от разгрома едва 1500 человек. Французские солдаты в порыве энтузиазма прозвали Шам-поберский лес «Заколдованный лес» (Le bois enchante).

Превосходное стратегическое движение Наполеона удалось: сильно растянутая колонна силезской армии была разрезана надвое. Войска Наполеона вклинились между Блюхером, шедшим из Шалона, и Сакеном и Иорком, оттеснившими Макдональда к Мо. Эти два генерала, во-время извещенные о движении французской армии, повернули обратно и поспешно отступили к Монмирайлю. Но император явился туда раньше их; как накануне у Шампобера, так и здесь французы одержали полную победу. Потеряв 4000 человек, русские и пруссаки отступили или, вернее, бежали по дороге к Шато-Тьерри. Французы пустились за ними в погоню и на следующий день, 12 февраля, нанесли им новое поражение, причинив им урон убитыми и пленными в 3000 человек, загнали их в Шато-Тьерри и в беспорядке отбросили за реку Урк.

Между тем Блюхер, думая, что его два помощника навели страх на императорскую армию, продолжал спокойно продвигаться вперед. 12 февраля он занял Бержер, 13-го дошел до Шампобера, без труда оттеснив к Фромантьеру корпус Мармона, которому Наполеон поручил наблюдать за передвижениями пруссаков. Предупрежденный офицером, которого прислал герцог Рагузский, Наполеон в ночь с 13 на 14 февраля выехал из Шато-Тьерри. В 8 часов утра он прибыл в Монмирайль и приказал Мармону, возобновившему свое попятное движение, круто повернуть и атаковать неприятеля, как только последний выйдет из Вошана. Внезапный и энергичный штурм заставил прусский авангард отступить в беспорядке; а позади войск Мармона Блюхер увидел гвардию, приближавшуюся в полном составе. До него, как громовой раскат, донесся грозный клик десяти тысяч голосов «Да здравствует император!» В течение двух часов войска Блюхера, построенные многочисленными каре, наподобие шашек на шахматной доске, отступали в полном порядке, стойко выдерживая артиллерийский огонь Друо и бешеные атаки конной гвардии. Но великолепным обходным движением Груши с линейной коннипей опередил врага позади Фромантьера и бросился в атаку. Его 3500 всадников врезались в 20-тысячную массу пруссаков, прорвали их ряды и привели в полное замешательство. Они рубили, почти не встречая сопротивления, пролагая в прусских каре кровавые борозды. Опрокидываемые бегущими, смешавшись с ними, Блюхер, принц Август Прусский, генералы Клейст и Капцевич много раз рисковали быть взятыми в плен, убитыми или растоптанными под копытами лошадей. Преследование-продолжалось до поздней ночи. Блюхер потерял 6000 человек.

План Наполеона заключался в том, чтобы преследовать Блюхера до Шалона, унцчтожить остатки его армии, а затем, пройдя через Витри, ударить в тыл австрийцам; но из полученных депеш явствовало, что русско-австрийская армия перешла в наступление, оттеснила Виктора (герцога Беллюнского) и Удино и продвинула свои передовые части к Про-вену, Нанжи, Монтеро и Фонтенебло. Чтобы прикрыть Париж, Наполеон должен был отказаться от своей ближайшей цели, т. е. прекратить преследование Блюхера; но, с другой стороны, расположение австрийской армии, растянувшейся почти на 20 миль, грозило ей той же участью, какая постигла силезскую (прусскую) армию.

Форсированным маршем, причем часть пехоты ехала на дележках, добытых путем реквизиции, Наполеон 15 февраля достиг Мо, а на следующий день — Гюиня. Гвардия соединилась с корпусами Виктора, Удино и Макдональда. 17-го армия выступила из Гюиня. У Мормана корпус Виктора, составлявший головной отряд, опрокинул и уничтожил отряд графа Палена в составе 8 батальонов и 24 эскадронов; Макдональд подошел к Брэ, Удино — к Провену. 18-го Жерар со 2-м корпусом, перешедшим под его командование в разгаре боя, вследствие немилости императора, постигшей герцога Беллюнского, и Пажоль со своей конницей прогнали вюртембержцэв с Сюрвильского плато, перешли вслед за ними мост у Монтеро и оттеснили их в местность между Сеной и Ионной. В тот же день Макдональд отбросил Вреде к Брэ, Удино прогнал аванпосты Витгенштейна к Ножану, Алике принудил Бьянки очистить Немур.

Этого было вполне достаточно, чтобы побудить Шварценберга к поспешному отступлению. Он тотчас отослал свой обоз в Барсюроб и сосредоточил все свои войска в Труа. Но французская армия отстала от него: ее задержали демонстрации Макдональда и Удино и вызванная этими операциями заминка у переправ через Сену. Только 22 февраля, после полудня, ее авангард вышел на равнину у города Труа, в то время как на левом фланге дивизия Буайе оттеснила от Мери авангард Блюхера; собрав у Шалона свои расстроенные войска, Блюхер (19-го) направился к реке Об с целью соединиться с Шварценбергом.

Перед Труа французская армия развернулась в боевом порядке, упираясь правым крылом в Сену, левым — в деревушку Сен-Жермен. Было уже слишком поздно для того, чтобы начинать сражение. Но завтрашний день сулил императору большой успех. Движение Наполеона к Сене удалось лишь наполовину, так как из семи корпусов австрийской армии пять ускользнули от него. Но наконец Шварценберг остановился. Теперь Наполеон решил покончить с ним сразу, одной кровавой и решительной битвой. Французы, окрыленные своими победами, были уверены в себе и полны энтузиазма. Если на стороне русско-австрийских войск было неоспоримое численное превосходство, то занятая ими позиция, с рекой в тылу, была крайне невыгодна, и среди них царила полная деморализация. Силезская (прусская) армия, угрожавшая французскому левому флангу, не пугала императора. Чтобы перейти Сену у Мери, где мост был разрушен, а левый берег охранялся отрядом ветеранов испанской войны, Блюхеру пришлось бы потратить не менее двадцати четырех часов. А тем временем Наполеон успел бы разбить Шварценберга, и если прусская армия тогда появилась бы на левом берегу; она в свою очередь была бы разбита и сброшена в реку.

К несчастью, Шварценберг мыслил совершенно так же, как и Наполеон. Он сознавал страшную опасность предстоящего сражения и «не был склонен из раболепства перед общественным мнением пожертвовать, для славы Франции, прекрасной армией». На следующий день, 23 февраля, в 4 часа утра, русско-австрийская армия начала отходить к реке Об, оставив перед Труа только заслон. 150 000 человек не решались вступить в бой с 70 000.

Русский царь, прусский король, Кнезебек и другие высказывались за принятие боя; Шварценберг, лорд Кэстльри, Нессельроде, Толь и Волконский были против. Австрийский император, небогатый собственными мыслями, соглашалея с Шварценбергом. В ожидании окончательного решения Шварценберг, в ночь с 22 на 23 февраля, самовольно приказал отступать. И надо отдать ему справедливость — этот его шаг, с виду осторожный до трусости, был спасением. Дух союзной армии в эти дни был не таков, чтобы она могла принять бой, а на войне, как и всюду, надо уметь выбирать подходящую минуту. Тилен справедливо сказал: «Князь Шварценберг, один и наперекор общему мнению, совершил две операции, которыми и был обусловлен успех этой кампании: отступил у Труа и атаковал французов у Арси-сюр-Об».

Труа, куда Наполеон рассчитывал в этот же день вступить без единого выстрела, был еще занят частью корпуса Вреде. При начале штурма Вреде послал Наполеону записку, в которой уведомлял императора, что очистит Труа на следующее утро, но что если штурм не будет тотчас прекращен, он сожжет город. Император без колебаний предпочел спасение города истреблению баварцев, велел тотчас прекратить стрельбу и переночевал в предместье Ну. Восторг, вызванный его въездом в город утром 24 февраля, составлял резкий контраст тому холодному, почти презрительному приему, который был оказан ему здесь три недели тому назад. Насилия союзников и недавние победы Наполеона вызвали перелом в общественном мнении и снова окружили его ореолом. Даже тогда, когда он с триумфом возвращался после сражений при Аустерлице и Иене, его не приветствовали такие толпы народа, так искренно и бурно. В этот же день Жерар и Удино начали преследовать баварцев по дороге от Бар-сюр-Об до Монтьерамея, а Макдональд, двинувшись к Бар-сюр-Сен, оттеснил австрийский арьергард до Сен-Пьер-о-Вод.

Таким образом, союзников теснили повсюду, и не подлежало сомнению, что если они не решатся принять бой, им придется покинуть линию реки Об, подобно тому как они только что были оттеснены от линии Сены. И действительно, Блюхер, занимавший на фланге у французов Мери и Англюр, присылал гонца за гонцом, спрашивая приказаний и предлагая произвести диверсию, которая выручила бы главную армию. Но в то же время Бубна, отброшенный к реке Эн помощниками Ожеро и к тому же подвергавшийся опасности потерять Женеву, неустанно требовал подкреплений.

25 февраля в 8 часов утра трое монархов снова держали б Бар-сюр-Об военный совет, на который были приглашены Шварценберг, Меттерних, лорд Кэстльри, Нессельроде, Гарденберг, Радецкий, Дибич, Волконский и Кнезебек. Без пререканий решено было послать генералу Бубна сильные подкрепления под командой принца Гессен-Гомбургского. Продолжительные и оживленные споры вызвал вопрос, защищать ли или оставить линию реки Об, так как русский царь настойчиво требовал быстрого наступления. Однако решено было, что главная армия отступит к Лангру, где приготовится или принять бой, если Наполеон будет продолжать двигаться вперед, или возобновить наступление, если прусской армии удастся привлечь к себе французов. Блюхеру решено было предоставить полную самостоятельность; но так как его войско сократилось до 48 000 человек, то совет, по предложению царя, решил предоставить в его распоряжение корпус Вин-ценгероде, находившийся вблизи Реймса, а также и шедший из Бельгии корпус Бюлова. Лорд Кэстльри взялся написать Бернадотту с целью известить его о том, что в общих интересах совет коалиции вынужден усилить силезскую (прусскую) армию корпусами Бюлова и Винценгероде, до того времени причисленными к северной (прусско-шведской) армии; взамен Бернадотту будет предоставлено верховное командование над действующими в Голландии ганноверскими, английскими и голландскими войсками.

На следующий день, 26 февраля, вся русско-австрийская армия переЩла обратно через реку Об.

Силы и расположение армий в день 26 февраля. Общее расположение армий к 26 февраля было следующее. Наполеон, занимавший Труа, располагал 74 000 человек при 350 орудиях; эти войска были сосредоточены между Сеной и Об. Под его натиском главная армия коалиции, сократившаяся до 130 000 человек, отступала к Шалону и Лангру. Слева Блюхер с 48 000 человек, идя по дороге через Куломье, начал крайне рискованное фланговое движение к Парижу; ему грозила тыловая атака со стороны Наполеона, а впереди ждала преграда в виде корпусов Мармона и Мортье, возросших благодаря подкреплениям более чем до 16 ООО человек. Справа от Наполеона Алике, один из наиболее энергичных генералов всей армии, с 2000 человек защищал линию Ионны, массами собирая под свое знамя ополченцев-крестьян. Из Парижа, куда Франция ежедневно высылала офицеров и новобранцев, ежедневно прибывали в армию батальоны, эскадроны и батареи. Наконец, во всех провинциях формировалась национальная гвардия.

На юге Ожеро, располагавший лионской армией в 28 000 человек, решился, наконец, перейти в наступление против 20-тысячного австрийского корпуса генерала Бубна и князя Лихтенштейна. Он разделил свое войско па две колонны.

Левая, под командой Паннетье и Мгонье, отбросила врага за реку Эя, а правая, под командой Маршана, подступила к Женеве, которую 26 февраля готовилась обложить. Ожеро категорически было приказано отбить у неприятеля этот город и затем утвердиться на дороге из Базеля в Лангр, чтобы перерезать операционную линию армии Шварценберга. Эта превосходная операция была задумана Наполеоном; чтобы успешно выполнить ее, требовалась лишь некоторая доля решимости и быстроты.

В Испании маршал Сюгае с 15 ООО человек, сосредоточенными в Фигуэрасе, и с 23 ООО человек, стоявшими гарнизонами в Барселоне, Сагунто, Толедо и других городах, держал на почтительном расстоянии насчитывавший в общей сложности 55 ООО человек англо-испанский корпус лорда Бен-тинка и Копона. Он ждал лишь ратификации Валансейского договора кортесами, чтобы увести во Францию свои отборные войска, закаленные в огне бесчисленных сражений.

По эту сторону Пиренеев 4500 солдат Сульта, сосредоточенные в Байонне и Ортезе, сдерживали у Адура и двух стремительных горных потоков сильную армию герцога Веллингтона, состоявшую из 72 000 англичан, испанцев и португальцев.

За Альпами принц Евгений, только что получивший от императора приказание держаться в Италии, занимал линию Минчио. С 48 000 человек Евгений заставлял 75-тысячное австрийское войско фельдмаршала Бельгарда оставаться в оборонительном положении и принудил Мюрата с его пе-аполитанцами отступить.

На бывшей северной границе генерал Мезон с 15 000 человек искусно и непрестанно тревожил 30-тысячный, состоявший главным образом из пруссаков, корпус принца Сак-сен-Веймарского и генерала Ворстелля, вступая лишь в мелкие схватки, непрерывно находясь в движении, то отступая, то внезапно переходя в наступление. В Мастрихте, в Верг-оп-Зооме, в Антверпене, оборона которого была вверена Карно, в фортах Нового Диеппа, защищаемых адмиралом Верюэ-лем, французы на предложения сдаться отвечали англичанам Грэхема, саксонцам Вальмёдена и голландцам принца Оранского орудийными залпами.

Обильно снабженные провиантом и защищаемые храбрыми гарнизонами укрепления как прирейнские, так и расположенные в других частях Германии: Глогау, Кюстрин, Магдебург, Вюрцбург, Петерсберг, Гамбург, Везель, Майнц, Люксембург, Страсбург, Ней-Брейзах, Фальсбург, Ландау, Гюнин-ген, Бельфор, Men, Саарлуи, Тионвиль, Лонгви, — успешно, противостояли блокаде и штурмам.

От Одера до Об, от Минчио до Пиренеев — всюду французы либо сдерживали вражеские армии, либо преследовали-их.

Грабежи и насилия союзников; крестьянские восстания. В Сен-Жерменском предместье был с точностью предусмотрен день вступления союзников в Париж: вступление должно была произойти 11-го, самое позднее 12 февраля. Но 12 февраля прибыла не неприятельская армия, а военный бюллетень из Шампобера. В настроении общества совершился внезапный поворот: глубокое уныние сменилось беспредельной уверенностью. За три дня курс ренты поднялся с 47 франков 75 сантимов до 56 франков 50 сантимов. Начали посмеиваться над теми, кто сделал запасы продовольствия на случай осады или спрятал золото в погребах. На бульварах, в Палэ-Рояле, снова закипевших шумной жизнью, в снова переполненных зрительных залах все наперебой толковали об одержанных победах и предсказывали новые.

В то время как известия о новых победах окрыляли парижан, в захваченных неприятелем департаментах беззакония союзников, насилия казаков и пруссаков возбудили страстную жажду мести. Обессиленная Франция сначала встретила нашествие без возмущения; она была почти равнодушна к отвлеченпой идее оскорбленного отечества. Чтобы пробудить в ней патриотизм, потребовался грубо-материальный факт иностранной оккупации, со всеми сопутствующими ей невзгодами: реквизициями, грабежом, насилованием женщин, убийствами, поджогами. Занятые союзниками провинции были буквально разорены реквизициями. Труа, Эпернэ, Ножан, Шато-Тьерри, Сане и свыше двухсот других городов и селений были вконец разграблены. «Я думал, — сказал однажды генерал Иорк своим бригадирам, — что имею честь командовать отрядом прусской армии; теперь я вижу, что командую только шайкой разбойников».

Когда вечером после победы, или на другой день после поражения, или просто после какого-нибудь маневра казаки или пруссаки проникали в город, село или усадьбу, там начинались всякие ужасы. Они не только искали добычи; им было по душе сеять скорбь, отчаяние, разорение. Они валились с ног от вина и водки, их карманы были полны драгоценных вещей (на трупе одного казака нашли пять пар часов), их банды и кобуры были до отказа набиты всяким добром, следовавшие за их отрядами повозки были нагружены мебелью, статуями, книгами, картинами. Но и этого им было мало; не имея возможности все увезти, они уничтожали то, что им приходилось оставить — разбивали двери, окна, зеркала, рубили мебель, рвали обои, поджигали закрома и скирды, сжигали сохи и разбрасывали их железные части, вырывали плодовые деревья и виноградные лозы, складывали для потехи костры из мебели, ломали инструменты у рабочих, бросали в реку аптечную посуду, выбивали днища у бочек с вином и водкой и затопляли подвалы.

В Суассоне было сожжено дотла 50 домов, в Мулене — 60, в Мениль-Селльере — 107, в Ножане — 160, в Бюзанси — 75, в Шато-Тьерри. Вельи и Шавиньоне — по 100 с лишним, в Атьи, Мебрекуре, Корбени и Класи — все дома до единого. Соблюдая заветы Ростопчина, казаки всюду прежде всего приводили в негодность пожарные шланги. Яркое зарево освещало сцены, дикость которых не поддавалась описанию. Мужчин рубили саблями или кололи штыками; раздетых догола, привязанных к ножкам кровати, их заставляли смотреть, как насиловали их жен и дочерей; других истязали — секли или пытали огнем, пока они не указывали, где спрятаны деньги[108]. Приходские священники в Монландоне и Роланпоне (Верхняя Марна) были замучены насмерть. В Бюсиле-Лон казаки сунули в огонь ноги некоего Леклерка — слуги, оставшегося сторожить господский дом; а так как он все еще упорно молчал, то они набили ему рот сеном и зажгли. В Ножане несколько пруссаков едва не разорвали на части суконщика Обера, растягивая его за руки и ноги, и только благодетельная пуля прекратила его мучения. В Провене бросили ребенка на горящие головни, чтобы выпытать у матери, где она спрятала ценные вещи. Алчность и разврат не щадили ни малых, ни старых. У восьмидесятилетней женщины на пальце было кольцо с бриллиантом; кольцо было тесно; удар саблей — и палец отлетел. Насиловали семидесятилетних старух, двенадцатилетних девочек. В одном только округе Вандёвр насчитали 550 человек обоего пола, умерших от истязаний и побоев. Замужняя крестьянка, некая Оливье, после того как казаки надругались над нею, не снесла, подобно Лукреции, позора и утопилась в Барсе.

Озлобляя население, эти зверства казаков и пруссаков примиряли с Наполеоном людей, враждебных ему, и заставляли мирных жителей браться за оружие. В Лотарингии, Франш-Конте, Бургундии, Шампани, Пикардии крестьяне вооружались вилами и старыми охотничьими ружьями, утаенными от правительственных и вражеских реквизиций, подбирали на полях сражения ружья убитых воинов и нападали на небольшие или только что потерпевшие поражение неприятельские отряды. В Монтеро, в Труа под конец сражения жители осыпали австрийцев градом черепиц и мебели и стреляли в них сквозь ставни и отдушины погребов. В Шато-Тьерри рабочие под прусскими ядрами провели барки для перевозки солдат гвардии. Прибрежные жители Нижней Марны в четыре дня захватили 260 русских и пруссаков[109]. На дороге из Шомона в Лангр толпа крестьян освободила 400 солдат из корпуса Удино, взятых в плен у Бар-сюр-Об. Между Монмеди и Сезанном, на протяжении в 40 с лишним миль по прямой линии, все селения совершенно опустели, а жители их, скрывавшиеся в соседних лесах, из засады тревожили неприятеля. В Бургундии, Дофине, в охваченных поголовным восстанием крестьян против союзной армии Арденнах, в Аргонне, где горные проходы охранялись 2000 партизан, в Нивернэ, Бри, Шампани крестьяне, объединившиеся в вооруженные отряды или просто сбегавшиеся на гул набата, дрались рядом с регулярными войсками. Рощи, опушки лесов, берега рек и прудов, уединенные дороги кишели партизанами. Отряды в 10, 20, 50, 300 человек, вооруженных охотничьими ружьями, вилами и топорами, сидели в засаде, готовые напасть на проходящий неприятельский отряд— или рассеяться и исчезнуть при появлении достаточно сильной неприятельской колонны. Военнопленные офицеры союзных армий признавались, что восстание крестьян держит их солдат в страхе.

Шатильонский конгресс. Есть основания сомневаться в том, что союзники искренно желали мира во время конгресса в Праге; еще более сомнительно, чтобы они готовы были согласиться на мир во Франкфурте, и не подлежит никакому сомнению, что они решительно не желали его в ту минуту, когда посылали своих уполномоченных в Шатильон.

С момента вступления союзных войск во Францию низложение Наполеона было негласно решено. Англия желала реставрации Бурбонов. Регентство Марии-Луизы могло льстить императору Францу I как отцу; но как монарх он, под влиянием Меттерниха и Шварценберга, был против этой комбинации. Прусский король был готов содействовать реставрации Бурбонов лишь под тем условием, что его армии, охваченной жаждой мести, предварительно будет дана возможность опустошить Францию. Русский царь, в принципе не настроенный вполне непримиримо по отношению к Бурбонам, считал их возвращение пока невозможным, так как думал, что Франция их отвергнет. Определенного плана у него не было; его тонкий и мечтательный ум колебался между разными проектами: возвести на императорский престол Бернадотта, предоставить регентство Марии-Луизе, созвать большое собрание депутатов, которые сами решили бы участь Франции. Царя не пугала даже и возможность провозглашения республики. К тому же им неотступно владела одна мысль: Наполеон вступил в Москву — он хотел вступить в Париж.

Между тем министры союзных держав уже три месяца подряд громогласно заявляли о своих миролюбивых намерениях. Во Франкфурте они 9 ноября официально предложили открыть переговоры о мире на основах ограничения Франции ее естественными границами; 25 ноября они официально заявили, что «готовы начать переговоры», 1 декабря — что «первое использование государями своей победы заключалось в предложении мира французскому императору»; после всего этого отказаться от созыва конгресса значило озлобить весь французский народ и даже произвести тяжелое впечатление на общественное мнение Европы, не меньше Франции жаждавшей мира. Наполеон, со своей стороны, согласился начать переговоры с целью доказать свои миролюбивые намерения, но он не верил в возможность достигнуть соглашения.

Совещания, открывшиеся 4 февраля и закончившиеся 19 марта, кончились ничем. Да иначе и не могло быть. Картина была такова: Наполеон предлагал начать переговоры на условиях, которые— он это знал — являлись неприемлемыми для уполномоченных союзных держав; союзники же соглашались вести переговоры на условиях, которые — они это отлично понимали — не могли не быть отвергнуты герцогом Виченцским, уполномоченным Наполеона. Это была двойная комедия, придуманная и разыгранная исключительно с целью обмануть общественное мнение.

II. Конец кампании

Критическое положение Блюхера. Капитуляция Суассона. В то время как армия Шварценберга отступила к реке Об, армия Блюхера, возобновив наступление, двинулась на Париж. 27 февраля войска Блюхера появились в виду Мо, который занимали Мармон и Мортье с 16 000 человек. Произведя неудачную атаку, Блюхер направился к Урку, готовясь зайти в тыл французам. Но французы утвердились позади Теруанны и в течение двух дней отражали все атаки русских и пруссаков. В ночь с 1 на 2 марта Блюхер узнал, что Наполеон ускоренным маршем идет на него.

Наполеон оставил Труа 27 февраля со своей гвардией и с небольшими корпусами Нея, Виктора и Арриги (в общей сложности 30 000 ружей и сабель), намереваясь с тыла или с фланга атаковать прусскую армию. Австрийскую же армию должны были удерживать позади реки Об Макдональд, Удино и Жерар со своими 40 000 человек.

Получив эти сведения, Блюхер отступил к Улыпи, где, овладев предварительно Суассоном, к нему должны были присоединиться русский корпус Винценгероде (27 000 человек) и прусский корпус Бюлова (17 000 человек). Но 3 марта, в 7 часов утра, Блюхер получил от Винценгероде письмо с сообщением, что ввиду энергического сопротивления Суассона он иБюлов отходят на правый берег Эна. Таким образом, Блюхер не только лишался ожидаемых подкреплений, но — раз Суассон остался в руках французов — ему надо было фланговым маршем отвести свою изнуренную, изголодавшуюся, деморализованную армию на расстояние в 15 миль к Берри-о-Бак. Таким образом, фельдмаршалу грозила величайшая опасность, так как казалось невероятным, чтобы он между Улыпи и Берри-о-Бак мог избегнуть сражения, а эта битва, где ему одновременно пришлось бы сражаться с теснившим его Мар-моном и с приближавшимся к нему с фланга Наполеоном, неизбежно должна была кончиться для него страшным поражением.

Армию Блюхера спасло малодушие коменданта Суассона, генерала Моро, — малодушие, в данных условиях равносильное преступлению против воинского долга. Опутанный лестью и запуганный угрозами русского парламентера, Моро согласился эвакуировать крепость при условии сохранения оружия.

Получив весть об этом в полдень, Блюхер тотчас двинул свои войска к Суассону, где они по городскому мосту перешли Эн.

Битвы при Краопне и Лаоне. Капитуляция Суассона была большим несчастьем, но Наполеон считал эту беду поправимой. Не успев разбить Блюхера по эту сторону Эна, он решил настигнуть его по ту сторону реки. 4 марта и в ночь на 5-ое французы по мосту у Берри-о-Бак перешли на другой берег. Блюхер расположил часть своей армии на Краоннских высотах, в сильной позиции, расположенной на высоте 150 метров над уровнем Эна, защищенной крутыми склонами и доступной для артиллерии только в одном месте — через узкое ущелье Гюртебиз. С остальным своим войском он рассчитывал напасть на французов с тыла, в то время как они будут атаковать высоты. Сражение началось 7 марта в 9 часов утра. Тотчас после полудня французы прошли через ущелье и, овладев восточными отрогами, выстроились на возвышенности параллельно врагу. Победа французов уже казалась обеспеченной, как вдруг русские военачальники получили от Блюхера приказ отойти к Лаону. Вследствие дурного состояния дорог французам не удалось окружить противника. Русские, хотя и преследуемые на протяжении трех миль, отступали в порядке с позиции на позицию. Этот день обошелся им в 5000 человек убитыми и ранеными; потери французов были почти столь же велики.

Военный опыт Наполеона подсказал ему, что у Краонна сражалась лишь часть союзной армии. Поэтому он полагал, что упорная оборона этой позиции имела целью замаскировать либо отступление Блюхера к Авену, либо новое движение фельдмаршала на Париж через Лаон, Ла Фэр и правый берег Уазы. Уже оставление без боя линии Эна навело Наполеона на мысль, что Блюхер старается ускользнуть от него. В обоих случаях — как в случае отступления к северу, так и в случае движения на Париж — можно было предположить, что Блюхер использует Лаон скорее как сборный пункт для различных частей армии, чем как оборонительную позицию, и займет его одними только арьергардными отрядами. Император уже не надеялся, как неделю назад, «уничтожить си-лезскую (прусскую) армию». Огромные потери, понесенные французами в сражении при Краонне, где они имели дело лишь с частью союзных войск, доказывали с полной очевидностью, что со всей этой армией, да еще отдохнувшей и усиленной, нелегко будет справиться. Но если бы императору удалось овладеть Л а оном, нанести неприятельскому арьергарду новое поражение и отбросить Блюхера к его операционной базе, это было бы вполне удовлетворительным результатом, потому что этим был бы спасен Париж, пруссаки — принуждены к отступлению, а союзникам был бы внушен страх. Затем Наполеон, искусно маневрируя, присоединил бы к своим войскам гарнизоны северо-восточных крепостей и обрушился бы на правый фланг главной неприятельской армии, в то время как Ожеро атаковал бы ее с левого фланга, через Бург и Везу ль.

9 марта Наполеон стоял перед Лаоном; но здесь, в этой сильной позиции, его ждал не арьергард, а вся армия Блюхера, увеличившаяся благодаря присоединению корпусов Бюлова и Винценгероде до 80 000 человек. Притом большая часть этих войск была сосредоточена к северу и востоку от города, так что гора скрывала их от Наполеона. Он упряма оставался при своем первоначальном предположении и произвел несколько атак, которые были отбиты. Неприятель, введенный в заблуждение малочисленностью атакующих французов и опасаясь в каком-нибудь другом пункте подвергнуться нападению более значительных сил, весь день держался оборонительного образа действий. Ночью прусская колонна Иорка и Клейста внезапно напала на изолированный и расположившийся на бивуаках корпус Мармона, привела его в величайшее замешательство и с боем гнала до ущелья Фестьё. Мармон потерял 3000 человек и всю свою артиллерию. На следующий день император, у которого не осталось и 25 ООО человек, повел дело с такой решительностью, что мог беспрепятственно отступить к Суассону.

Вторичный переход Наполеона в наступление; Арси-сюр-Об. Французские войска всюду были оттеснены. Удино, разбитый у Бар-сюр-Об вследствие неудачной диспозиции, соединился у Труа с Макдональдом и Жераром; оттуда они отступили к Ножану, затем — к Провену. Ожеро отступал к Лиону, Мезон — к Лиллю. Сульт оставил без защиты Бордо, который горсть заговорщиков-роялистов в скором времени сдала англичанам. Надо было быть Наполеоном, чтобы при таких условиях не впасть в полное уныние.

11 марта, после полудня, император снова вступил в Суас-сон; 12-го он пополнил свою армию подкреплениями, прибывшими из Парижа; 13-го двинулся к Реймсу, где уничтожил русско-прусский отряд, состоявший под командой Сен-При.

Взятие Реймса имело большое стратегическое значение, так как, овладев этим городом, Наполеон тем самым занял позицию на коммуникационной линии обеих неприятельских армий; но этот успех имел и огромное моральное значение он смутил и привел в ужас союзников. Блюхер, решившийся, наконец, пуститься в погоню за Наполеоном и форсировать переход через Эн, отозвал назад свои войска, уже выступившие в путь, и сосредоточил их под Лаоном. Шварценберг приостановил свое наступление против Макдональда. Армия Наполеона, которую союзники считали уже несуществующей, с быстротой молнии сокрушила корпус Сен-При и грозила русско-австрийскому флангу. Можно было подумать, что Франция непрерывно рождает новые батальоны, или что гренадеры и драгуны чудом воскресают и возвращаются на поле — брани.

Теперь первоначальный план Наполеона — двинуться к северо-восточным крепостям — снова оказывался осуществимым при условии внесения в него некоторых поправок. Главная русско-австрийская армия находилась так близко от Парижа, что было опасно предоставить Макдональду одному бороться — с этими полчищами до тех пор, пока Наполеон успеет усилить свои войска гарнизонами крепостей t Поэтому возник план застигнуть Шварценберга врасплох во время его передвижений, разбить поодиночке один или два его корпуса и, пользуясь отступлением русско-австрийской армии, броситься в Лотарингию. Уже утром 14 марта, т. е. меньше чем через восемь часов по своем вступлении в Реймс, Наполеон твердо решил итти против Шварценберга; но еще до 17-го он колебался в выборе места нападения: идти ли к Провену, или же к Мо, соединиться там с корпусом Макдональда и атаковать врага в лоб, или же итти через Фэр-Шампенуаз и Арси-сюр-Об к Мери или Труа, чтобы напасть на русско-австрийскую армию с фланга или тыла? Первый план представлялся ему «более надежным», но он выбрал второй, как «более смелый».

Но неприятельская армия не стала ждать Наполеона: 19-го, когда французская колонна из Фэр-Шампенуаз подошла к Ву-лажу, русско-австрийская армия начала попятное движение к Труа и Бар-сюр-Об. Таким образом, пзрвая часть крупной операции, задуманной Наполеоном, не совсем удалась, потому что неприятель отступил еще быстрее, чем французы атаковали его. Но в самой существенной своей части план от этого не пострадал. Если движение к реке Об, представлявшее собой лишь подготовительный маневр, оказалось недостаточно замаскированным и быстрым, чтобы сделать возможной фланговую или тыловую атаку, то посредством этого движения Наполеон по крайней мере обезопасил Париж, соединился с Мак-дональдом, заставил Шварценберга отступить и внушил опасение Блюхеру. Имелись все основания думать, что теперь Наполеон сможет осуществить начинание, неделей раньше — казавшееся невыполнимым, а именно: дойти до северо-восточных крепостей и оттуда зайти в тыл главной неприятельской армии. Даже тревога, проявленная Шварценбер-гом — и та казалась хорошим предзнаменованием, несмотря на то что она спасла русско-австрийскую армию от частичного поражения. Если приближение горсти людей, маневрирующих на его фланге, привело союзного главнокомандующего в такое волнение, то каков будет его испуг, когда Наполеон, усилив свои войска гарнизонами крепостей и присоединив к ним корпуса Макдональда и Удино, Мармона и Мортье, располагая 90 000 человек, атакует его с тыла, при поддержке Лотарингии, Аргоннской области и Бургундии, где неминуемо вспыхнет восстание?

Наполеон решил не тревожить отступающего неприятеля и двинуться прямо к своим крепостям через Витри, идя до Арси по берегам реки Об. 20 марта, около полудня, Наполеон с кавалерией Себастиани и двумя небольшими дивизиями Нея прибыл в Арси (на левом берегу), и здесь-то его внезапно атаковал авангард австрийской армии.

Шварценбергу надоело без конца отступать, и он, самовольно и вопреки всякому предвидению, решил прервать свое попятное движение и дать бой. Слабые эскадроны Себастиани, опрокинутые и захлестнутые потоком неприятельской конницы, были охвачены паникой и в беспорядке поскакали к Арсийскому мосту. Император, со шпагой в руке, стрелой промчался среди отступавших, опередил их у самого моста и здесь, обернувшись к ним лицом, крикнул громовым голосом: «Кто из вас перейдет мост раньше меня?» Беглецы остановились, и Наполеон снова повел их в атаку на австрийцев и русских. Вскоре затем на правом берегу реки Об показалась старая гвардия. Ветераны Фриана и новобранцы Нея до ночи, не уступая ни пяди, выдерживали все атаки масс неприятеля.

На следующий день, с прибытием части небольшой императорской армии, силы Наполеона достигли 28 000 ружей и сабель, но он занимал невыгодную позицию, имея в тылу реку, а перед собой — 100-тысячное неприятельское войско. Однако Шварценберг колебался, напасть ли на Наполеона, и решился на атаку лишь после полудня, когда увидел, что французы начинают спокойно отступать. На войне более чем где-либо потеря времени — вещь непоправимая. Русско-австрийская армия быстро двинулась на врага, но было уже поздно: когда она подошла к Арси-сюр-Об, больше двух третей французского войска уже достигло правого берега реки. Отступление бесстрашно прикрывали 6000 ветеранов испанской войны генерала Леваля, укрепившихся в городе. Они покинули свой пост лишь с наступлением ночи и, отступая, взорвали главный Арсийский мост.

20 марта Шварценберг не смог сокрушить французскую армию; 21-го он дал ей перейти реку на глазах своих войск, не двигавшихся с места, на расстоянии пушечного выстрела от своих орудий, упорно безмолвствовавших. По своей нераспорядительности и медлительности он дважды в продолжение тридцати часов упустил случай одержать решающую победу. Имея дело с таким противником, как бы велики ни были его силы, мог ли Наполеон бояться поражения?

Движение союзников к Парижу; двукратный бой у Фэр-Шампенуаз. После сражения у Арси-сюр-Об союзники целых два дня не были осведомлены о направлении, в котором двинулся Наполеон. Лишь 23 февраля после полудня они узнали, что он перешел Марну и идет к Сен-Дизье и Жуанвилю с целью ударить в тыл их главной армии. Получив это известие, Шварценберг созвал военный совет. Предложение, прежде всего высказанное на этом совете, доказывает, что некоторые генералы союзной армии совершенно растерялись. В основном они говорили следующее: «Наполеон уже стоит на пашей операционной линии; он опередил нас двумя днями и угрожает Шомону. Следовательно, мы должны обезопасить наши сообщения с Швейцарией посредством параллельного форсированного марша на Вандёвр, Бар-сюр-Сен и Шатильон. Оттуда нам следует двинуться либо к Лангру, либо к Дижону и Везулю». Эта операция представила бы собой не что иное, как отступление, притом отступление, крайне пагубное с моральной и чрезвычайно опасное с военной точки зрения. По единодушному отзыву немецких, английских и русских историков оно повлекло бы за собой самые тяжкие последствия. Если бы союзная армия отступила до Рейна и даже за Рейн, как предполагалось, по словам Дибича, то потеряны были бы плоды десяти сражений и двухмесячной кампании, австрийскую армию охватила бы деморализация, русско-прусской армией, которая одна осталась бы на французской территории, овладел бы ужас, обозы и магазины были бы разграблены, артиллерийские парки достались бы врагу, войска были бы преследуемы и разъединяемы войском Наполеона; тревожимая, вдобавок, вооруженными крестьянами, союзная армия пришла бы в полное расстройство и испытала бы все ужасы панического бегства.

Однако большинство членов совета отдало себе отчет в больших опасностях такого отступления, бросающихся нам в глаза даже теперь, через целых сто лет. На обсуждение был поставлен другой план кампании, подсказанный приближением через Шалонсилезской (русско-прусской) армии. Речь шла о том, чтобы совершенно отказаться от коммуникационных линий в Швейцарию и открыть себе новые — в Голландию, через Шалон, Реймс и Монс. Для этого нужно было только соединиться с армией Блюхера, после чего обе армии дружно двинулись бы против Наполеона и дали бы ему сражение между Витри и Мецом. После кратких прений совет принял этот план, который хотя и был для союзников много выгоднее первого, но как нельзя лучше соответствовал и замыслам и предположениям Наполеона. Его превосходный маневр удался; союзники попались на удочку; они последуют за Наполеоном под выстрелы крепостных орудий. И теперь, как и в предыдущие кампании, увенчанные такими великими победами, войну направлял Наполеон, заставляя противников исполнять его волю и, так сказать, предписывая неприятельским армиям, куда им нужно итти.

К несчастью, случайное происшествие открыло союзникам глаза. Казаки, поймав курьера из Парижа, нашли у него пакет с депешами, адресованными Наполеону. Это были конфиденциальные сообщения высших сановников Империи, изображавшие положение дел в самом мрачном свете и внушавшие полное уныние. В них говорилось, что казначейство, арсеналы и склады пусты, что народ разорен, что среди населения Парижа царит величайшее недовольство и тревога. В одном из этих писем, подписанном, как говорят, герцогом Ровиго, сообщалось, что в Париже имеется группа влиятельных лиц, которая не скрывает своей вражды к императору и может стать чрезвычайно опасной в случае, если неприятель приблизится к столице.

Такие же сведения император Александр получал уже раньше от роялистских эмиссаров, как, например, барона Ви-троля, но он им не верил. Теперь, когда они подтверждались более достоверными свидетельствами, с ними можно было считаться. Царь целую ночь обдумывал новый план, состоявший в том, чтобы решительно двинуться на Париж, игнорируя армию Наполеона; на утро 24 марта, окончательно решившись, он убедил Шварценберга принять этот план. Было решено, что главная союзная армия и армия Блюхера завтра же начнут параллельное движение к Парижу, тогда как генерал Винценгероде с конницей в 10 ООО человек, орудиями и небольшим отрядом пехоты последует за Наполеоном в направлении к Сен-Дизье, всеми возможными способами внушая ему мысль, что его преследует вся союзная армия.

Утром 25 марта русско-австрийский авангард наткнулся близ Фэр-Шампенуаз на небольшие отряды Мармона и Мортье, которые, выполняя приказ Наполеона, шли с Эна к Марне на соединение с императорской армией. Атакованные вражескими полчищами эти отряды, насчитывавшие в общей сложности 16 000 человек, пришли в полное расстройство. Обоим маршалам удалось собрать их позади Фэр-Шампенуаз. Мармон не имел никаких сведений о положении Наполеона. По соглашению с Мортье он благоразумно решил отступить к Парижу.

В этот самый день, пока авангард Шварценберга теснил Мармона, к северу от Фэр-Шампенуаз происходило и другое сражение — между авангардом Блюхера и дивизиями Пакто и Амэ, пытавшимися соединиться с императорской армией. Эти две дивизии, состоявшие из 3300 солдат национальной гвардии, 800 рекрутов и 200 солдат 54-го линейного полка, в общем 4300 ружей, построившись в шесть каре, сначала отразили атаки неприятельской конницы. Но так как к неприятелю беспрерывно подходили на подмогу все новые и новые батальоны, то французы под градом картечи, в страшном кольце неприятельской конницы, начали отступать к Фэр-Шампенуаз. Теперь приходилось уже не только отражать атаки этой конницы, но и пробиваться сквозь ее толщу. Так шли национальные гвардейцы в продолжение пяти часов под градом пуль, каждые четверть часа атакуемые конницей. Неподалеку от Фэр-Шампенуаз они очутились лицом к лицу с русской и прусской конной гвардией. Пробиться к Фэр-Шампенуаз оказалось невозможным. Пакто решил энергичным усилием высвободить свой правый фланг и добраться до Сен-Гондских болот.

К этому времени французы потеряли уже более трети своего войска и составляли только четыре каре, так как из первоначальных шести каре три настолько поредели, что должны были слиться в одно. Они храбро двинулись в указанном им новом направлении. Им снова пришлось пробиваться сквозь стену русских и прусских всадников. Шесть километров прошли они в этом вихре атакующей их конницы. Враг прерывал свои атаки лишь для того, чтобы давать возможность своим батареям осыпать картечью бесстрашные батальоны. После каждого залпа пехотинцы смыкали ряды, принимали русскую конницу на свои штыки, искривленные бесчисленными ударами, и, отразив атаку, снова некоторое время двигались вперед. Только одно каре, расстроенное орудийным огнем, было опрокинуто, но солдаты продолжали защищаться и были почти все перебиты. Остальные три каре уже подходили к болотам, когда генерал Депрерадович, с одним кирасирским полком и частью резервных батарей без труда обогнавший их поблизости от Ванна, вдруг преградил им путь огнем 48 орудий. Залпы открыли просветы в живой стене французов; конница ворвалась в эти бреши и принялась рубить разъединенных солдат, которые защищались один-на-один, стараясь пробиться к ближайшим болотам.

Из этих 4300 человек, которые прошли семь миль, отбиваясь сначала от 5000, потом 10 000, потом 20 000 всадников, поддерживаемых сильной артиллерией, 500 удалось добраться до болот; 1500, в большинстве раненые, сдались после отчаянного сопротивления, и больше 2000 легли на поле битвы. История войн эпохи Революции и Империи не представляет ни одного эпизода, более необычайного, ни одной страницы, более героической, чем это сражение. В эту изумительную французскую кампанию бесстрашие солдат не уступало гениальности их вождя.

III. Отречение

Регентство и оборона Парижа. Со времени отъезда Наполеона в действующую армию бразды правления номинально находились в руках императрицы, на основании рескрипта 23 января облеченной правами регентства, а фактически — в руках короля Жозефа, объявленного наместником императора, а также великого канцлера, данного в советники Марии-Луизе, и министров внутренних дел, военного и полиции. Однако, как ни был император поглощен неотложными делами по управлению армией, редкий день он не писал Жозефу, Кларку, Монталиве, Ровиго по всевозможным военным, административным и политическим вопросам. Но находясь вдали от Парижа и будучи недостаточно осведомлен донесениями министров, иногда чересчур оптимистическими, но чаще не в меру тревожными, император мог давать только общие указания и советы, а не точные формальные приказания. Результатом было то, что с Наполеоном не считались, его мало слушались, и его распоряжения, исключая тех, которые касались посылки в императорскую армию подкреплений и военных припасов, выполнялись плохо. Об его инструкциях спорили, их обходили или откладывали в долгий ящик. В годы славы слепо полагались на гений и счастье императора и, не рассуждая, выполняли его приказы. Неудачи умалили это доверие; приближенные Наполеона более не повиновались ему, а в то же время, отвыкнув мыслить и действовать самостоятельно, они не знали, что им делать.

Вот почему 28 марта, когда неприятель очутился в двух переходах от Парижа, еще не было приступлено к рытью окопов; две трети национальной гвардии не были ни вооружены, ни даже сформированы, гарнизон состоял всего-навсего из 13 000 запасных, в артиллерии не хватало лошадей, население было запугано неумными статьями официозных газет, под предлогом возбуждения патриотизма усиливавших страх; наконец, заговорщики, немногочисленные, но умелые, были начеку, ожидая только подходящей минуты.

В совете регентства Жозеф прочитал письмо императора от 16 марта, гласившее, что если Парижу будет угрожать серьезная опасность, императрица, римский король, высшие сановники, министры, высшие чины Сената и двора должны уехать из столицы в направлении к Луаре. Эти распоряжения таили в себе серьезную опасность, которую Жозеф еще усугубил тем, что выполнил их только наполовину. Он распорядился, чтобы императрица и римский король па следующий день утром, 29 марта, выехали с Камбасересом; остальные яхе лица, указанные в письме императора, должны были остаться в Париже, пока каждый из них в отдельности не получит от Жозефа приказания выехать. Между тем нетрудно было предвидеть, что смятение и тревога, неизбежные в случае штурма, сильно затруднят рассылку этих приказов, и что каждый, кому это будет на руку, легко сможет уклониться от выполнения такого приказа. Таким образом, отсрочив выезд главных сановников и высших чинов Сената, в частности Талей-рана, Жозеф открыл полный простор для всяческих интриг.

Бои под Парижем и капитуляция. Утром 30 марта союзная армия в 110 000 человек двумя мощными колоннами, направившимися через Бонди и Бурже, подошла к Парижу. Небольшие отряды Мармона и Мортье, прибывшие накануне вечером, увеличили оборонительные силы города до 42 000 человек, включая сюда национальную гвардию, канониров-инвалидов и воспитанников Политехнической и Альфор-ской школ. Жозеф счел нужным оставить за собой командование, хотя и предоставил обоим маршалам полную свободу в отношении выбора позиций. Мармон расположил свой отряд поперек возвышенности Роменвиль, Мортье расставил свой на Шомонских холмах, у Ла Виллетт и Ла Шапель. Конница Беллиара и Орнано прикрывала левый фланг до Сены. Монмартрскую возвышенность, где находился король Жозеф, занимала национальная гвардия. В полдень Мармон, еще только одпя подвергшийся серьезной атаке, держался на своих позипиях, имея явный перевес над неприятелем. Положение дел было удовлетворительно, как вдруг Жозеф, напуганный резким ультиматумом царя, прислал обоим маршалам «разрешение» вступить в переговоры с русским императором и отойти к Луаре. Сам он тотчас выехал по направлению к Рамбулье, через Рульскую заставу и Булонский лес.

Мармон считал себя в силах продлить сопротивление до ночи; он положил записку Жозефа в карман и продолжал отбиваться с величайшей энергией. Лишь в 4 часа, когда ему пришлось значительно податься назад и к тому же возникла опасность, что его обойдут с обоих флангов, он скрепя сердце решился отправить парламентеров. Тем временем Мортье, оттесненный с одной позиции на другую, сосредоточил свои войска у заставы Сен-Дени, а Монсей с нациопальной гвардией и канонирами-инвалидами доблестно защищал заставу Клиши. Но скоро огонь, в силу негласного перемирия, прекратился. Регулярные войска начали очищать Париж, уходя по дороге на Фонтенебло. Капитуляция, условия которой были выработаны к 6 часам вечера, была подписана в 2 часа ночи.

Бои под Парижем, имевшие такие важные политические последствия, с военной точки зрения представляют собой незначительный эпизод. Это был лишь ряд разрозненных стычек, причем нападение велось без общего плана, а оборона' не направлялась единой волей. Не следует, однако, забывать, что по числу введенных в бой сил и по потерям с обеих сторон (9000 убитыми и ранеными у союзников, 9000 — у французов) сражение под Парижем было крупнейшим и наиболее кровопролитным за всю эту кампанию. К несчастью, Наполеон не предводительствовал здесь.

Движение императора по направлению к Парижу. Наполеон, действовавший за Марной, уничтожил у Сен-Дизье корпус Винценгероде, но лишь 27 марта узнал о том, что союзники пошли к Парижу.

С самого начала кампании в уме Наполеона боролись два противоположных плана, причем побеждал то один, то другой: защищать Париж или оставить его на произвол судьбы. Он говорил: «Если неприятель дойдет до Парижа — конец Империи»; он писал: «Никогда Париж не будет занят, пока я жив». Но вместе с тем он неоднократно давал точные указания о выезде императрицы и правительства, и когда 21 марта возобновилось его движение к Марне, Наполеон знал, что это движение равно может и выручить Париж и отдать его в руки врага. Наполеон решился пожертвовать своей сто лицей, но в глубине души все же надеялся, что в конце концов ему не придется принести такую опасную для него жертву. Но роковой час пробил неожиданно. Тогда Наполеоном снова овладели сомнения. Итти ли форсированным маршем назад к Парижу? Поспеет ли он еще во-время? Не овладеют ли к тому времени Парижем союзники, опередившие его на три дня? Или лучше оставить попечение о Париже, как русский царь пренебрег Москвой, и продолжать начатое движение? Союзники очистили всю территорию от Ионны до Марны и от Сены до Мёрты. Наполеон мог теперь в течение двух недель свободно маневрировать, разбивать отступающие колонны, захватывать обозы и склады, вернуть занятые врагом города, усилить армию крепостными гарнизонами, объявить поголовное ополчение. В Лотарингии, Шампани, Эльзасе и Бургундии 30 ООО крестьян, вооруженных охотничьими ружьями, вилами и косами, взывали о мести и готовы были претворить в жизнь ту «императорскую Вандею», вернее сказать — национальную Вандею, возможность которой наводила смертельный ужас на неприятеля.

Все заставляет думать, что если бы Наполеон принял свое решение, не считаясь с посторонними влияниями, то он остался бы на Марне. Но он уступил тревоге, унынию и недовольству, царившим в его штабе. Если солдаты и громадное большинство офицеров и теперь еще были готовы на всякие жертвы, то маршалам и генералам, за немногими исключениями, надоело сражаться. Они понимали, что начать военные операции в Лотарингии значитдо бесконечности затянуть войну.

Утром 28 марта войска двинулись к Парижу. До Вильнёв-сюр-Ионн император подвигался вместе с войском, но здесь, снедаемый нетерпением, он бросил свою небольшую свиту и ускакал на почтовых лошадях с Коленкуром, Друо, Лефевром, Флаго и Гурго.

В ночь с 30 на 31 марта Наполеон, пока на станции Кур-де-Франс меняли лошадей, ходил взад и вперед по дороге, как вдруг появился кавалерийский отряд, начальник которого, Беллиар, отправился приготовить квартиры для армии, очищавшей Париж в силу капитуляции. Он рассказал Наполеону о событиях этого дня. В первую минуту, обезумев от бешенства, император решил, не взирая ни на что, ехать в Париж, созвать туда войска, вооружить народ и разорвать договор о капитуляции; но затем он понял, что это — лишь героическая мечта. Он уехал в Фонтенебло, предварительно послав в Париж герцога Виченцского с полномочиями «выработать и заключить мир».

Вступление союзников в Париж; учреждение временного правительства. 31 марта, около 9 часов утра, в Париже начал распространяться слух, что подписана капитуляция и что русский император, очень хорошо приняв членов муниципального совета, обещал им полную неприкосновенность личности и имущества населения, заявив, что берет Париж под свое покровительство. Сквозь пристрастные преувеличения современных мемуаров легко распознать истинные чувства большинства парижан. То не было ни ликование, неприлично выставлявшееся напоказ роялистами, ни глухой гнев, терзавший сердца некоторых патриотов; то было чувство успокоения — успокаивались и умы и нервы. В последние два месяца непрестанные сообщения о грабежах, насилиях над женщинами, убийствах, поджогах, всевозможных ужасах возбуждали небывалую тревогу. И вдруг, в одно мгновение, мучительный страх рассеялся. Правда, вместе с тем рассеялась и шаткая надежда на победу; но восстановление безопасности сильно превышало горечь обманутых надежд и скорбь унижения. Впрочем, люди особенно и не предавались размышлениям: все рады были перевести дух.

Сторонники Бурбонов — те, разумеется, готовили победоносному врагу триумфальный въезд. Им был дан совет организовать роялистскую манифестацию, чтобы этим путем повлиять на решение союзных монархов. Поэтому с раннего утра наиболее предприимчивые из них, украсившись королевскими цветами, сновали по бульварам, крича «Да здравствует король!» и предлагая всем прохожим белые кокарды и повязки. От площади Согласия до улицы Ришелье манифестанты завербовали немногих, а дальше их встречали ропотом, угрозами и побоями. Тем временем союзники вступили в Париж. Оказалось, что они приготовили роялистам приятнейший сюрприз: все солдаты были в белых нарукавных повязках. Дело в том, что в день сражения при Ла Ротьер (1 февраля) английский офицер, по слухам, был ранен казаком, и во избежание путаницы, могущей произойти от великого множества разнообразных мундиров, приказано было всем офицерам и солдатам союзных войск надеть белые повязки на левую руку. Таким образом, к пяти- или шестистам белых кокард роялистов сразу прибавилось сто тысяч белых повязок.

Это случайное обстоятельство имело важные последствия. Когда толпа, привлеченная любопытством на бульвары, увидела первые ряды солдат союзной армии с белыми повязками на рукавах, ропот против белых кокард, столь громкий утром, сразу затих. Многие, раньше отвергавшие роялистские эмблемы, теперь по собственному почину прицепляли их, одни — думая тем обеспечить себя против насилий со стороны казаков, другие — как эмблему мира. Один русский историк отметил, что белая повязка на мундирах солдат хотя и была лишена всякого политического значения, все же оказала услугу партии Бурбонов, породив двойное недоразумение: при виде этой эмблемы парижане решили, что Европа подняла оружие в защиту Бурбонов и тогда они, вопреки своим убеждениям, из страха или из желания угодить победителям, накололи белые кокарды, тем самым внушив союзникам мысль, что среди парижан много роялистов. Так обе стороны ввели одна другую в заблуждение.

После смотра союзных войск на Елисейских полях, во время которого песколько аристократов (в том числе маркиз Моб-рейль, привязавший к хвосту своей лошади крест Почетного легиона) пытались сбросить с Вандомской колонны Великой армии статую Наполеона, монархи и дипломаты собрались у Талейрана. Справа от прусского короля и Шварценберга сидели Дальберг, Нессельроде, Поццо ди Борго и Лихтенштейн, слева — князь Беневентский; Александр I расхаживал взад и вперед. Остановившись, он сказал, что представляется выбор между тремя возможностями: либо заключить мир с Наполеоном, приняв все надлежащие предосторожности, либо назначить регентшей императрицу Марию-Луизу, либо призвать Бурбонов. Талейран без труда убедил присутствующих, уже заранее к тому подготовленных, что мир с Наполеоном не даст никаких гарантий. «Не менее опасно для спокойствия Европы, — продолжал он, — будет и регентство, так как под именем Марии-Луизы царствовать будет император». В заключение он сказал, что все будет случайным выходом из положения, исключая восстановление Бурбонов, которые «олицетворяют определенный принцип». Это удачное выражение не могло не подействовать на царя. Однако Александр возразил, что он не желает насиловать волю Франции, которая, как ему кажется, не расположена к Бурбонам. Он напомнил, что, исключая нескольких старых эмигрантов, од всюду в провинции замечал вражду против реставрации. Переворот в Бордо, белые кокарды на Итальянском бульваре, ходатайства, поданные ему прекрасными парижанками на площади Согласия, — все это вытеснялось из представления Александра воспоминанием о солдатах национальной гвардии, падавших при Фэр-Шампенуаз под градом ядер с кличем: «Да здравствует император!» Эта героическая сцена произвела на него глубокое впечатление. Он рассказал о ней присутствующим. Тут Талейран решил, что пора вызвать подкрепление. В залу вошли де Прадт и барон Луи; на вопрос царя они заявили, что Франция проникнута роялизмом, но что неопределенность положения доныне мешала народу изъявить свою волю. Александр дал убедить себя.

Итак, решено было произвести государственный переворот. Оставалось только изыскать способ его осуществления. Но Талейран уже позаботился об этом. Он доложил монархам, что Сенат, в котором он пользуется значительным влиянием, готов объявить Наполеона низложенным, при условии, чтобы сенаторам было дано ручательство, что император никогда не верпется на престол. Талейран знал меру доблести сенаторов; он знал, что без письменных гарантий они не решатся на этот опасный шаг. «Раз дело обстоит так, — сказал Александр, — я заявляю, что более не стану вести переговоров с Наполеоном».

Тотчас была составлена декларация, гласившая, что союзные монархи отказываются вести переговоры с Наполеоном или с кем-либо из членов его семьи, и предлагавшая Сенату наметить временное правительство, которое могло бы выработать новую конституцию. Эта декларация, бывшая всецело созданием Талейрана, не только избавляла Сенат от всякого страха, но и предписывала Сенату его дальнейшее поведение. Это было обязательство и вместе с тем приказ. Заверение, что условия мира будут мягкими, если Франция изберет себе «разумное правительство» (благозвучное выражение вместо слова «Бурбоны»), приглашало граждан, даже наиболее враждебных этому «разумному правительству», принять его из патриотического самоотречения, как выкуп за Францию. Чтобы пощадить самолюбие французов, в декларацию вставили лживое утверждение, будто «государи считают своим долгом исполнить волю нации»; чтобы успокоить либералов относительно возможности мести со стороны представителей старого порядка, в нее включили обязательство: «Государи гарантируют ту конституцию, какую выработает себе французский народ».

Вечером 31 марта Талейран частью пригласил к себе, частью опросил через доверенное лицо наиболее влиятельных членов Сената. Прежде чем созвать, в качестве «помощника великого электора», это высокое собрание на следующий день, он хотел убедиться в его полной покорности. Необходимо было устроить так, чтобы в заседании не обнаружилось ни колебаний, ни разногласий, чтобы соглашение было достигнуто, если можно так выразиться, без слов. В этот же вечер Талейран наметил будущих членов временного правительства, рассчитывая, что Сенат изберет этих лиц и его вместе с ними. На следующий день собрался Сенат. Он насчитывал 140 членов, из коих в Париже находилось около 90. На заседание явились по незаконному приглашению принца Беневентского (Талейрана) 64 члена, в том числе два маршала Империи — Серюрье и герцог Вальми. Талейран произнес или, вернее, прочитал короткую речь — непревзойденный образчик витиеватой путаницы и общих мест. Самый предмет обсуждения был в ней едва намечен; впрочем, для того чтобы осведомить и убедить сенаторов, не требовалось ни пояснений, ни красноречия; они уже все знали и заранее приняли решение. Сенат без прений постановил, что должно быть организовано временное правительство для управления страной и для выработки проекта конституции. На другой день Сенат, по наущению Талейрана, вотировал декрет о низложении Наполеона. Палата— или, вернее, 79 депутатов, созванных временным правительством, — также объявила Наполеона лишенным престола.

Отречение. В Париже было установлено временное правительство, в Блуа функционировало регентство, в трех четвертях Франции народ признавал императорскую власть, а в Фонтенебло Наполеон собрал 60 000 штыков, чтобы вооруженной силой уничтожить сенатские постановления.

Несмотря на свой громадный численный перевес, союзники не торопились идти на льва в его логове. Царь, ставший вершителем судеб Франции, был упоен триумфом. Он достиг своей цели — он во главе своей гвардии вступил в Париж. Он достославно кончил отечественную войну. Он колебался теперь, проливать ли ему в дальнейшем кровь своих солдат в войне чисто политической и за дело, к которому до тех пор он был равнодушен; возможно, что он уже и вовсе не был склонен жертвовать ими для этих целей. Несмотря на происки временного правительства Александр дважды принял Ко ленку ра. Категорически отвергая предложение Коленкура вступить в переговоры с Наполеоном, оп, однако, намекал на возможность учреждения регентства. Прощаясь с Коленкуром, царь советовал ему привезти отречение Наполеона, и тогда, сказал он, «можно будет поговорить о регентстве».

Эти слова были слишком не определенны, чтобы заставить Наполеона подписать отречение. Тщетно Коленкур умолял его: Наполеон резко отвергал советы и просьбы. Он твердо решил еще раз попытать счастье в бою. Его горячее обращение к войскам по окончании смотра, произведенного им 3 апреля во дворе Белого Коня, воодушевило солдат, которые, пылая местью, поклялись лечь костьми под развалинами Парижа.

Маршалам такое желание было чуждо. Слух о том, что император отказывается отречься в пользу своего сына, проник в штабы и вызвал здесь крайнее недовольство. 4 апреля, после парада, Ней, Лефевр, Макдональд, Монсей и Удино последовали за императором в его кабинет, где уже находились Бертье, Бассано, Коленкур и Бертран. Ней, выступив от имени своих товарищей, заявил Наполеону, что он должен отречься от престола. Наполеон, сохраняя хладнокровие, изложил свой план кампании и пытался убедить маршалов. Спор становился все более оживленным. Ней вспылил и грубо заявил, что армия не пойдет на Париж, что она «послушается только своих генералов». Гренадеры заняли дворец. Наполеон знал, что ему стоит только дать приказание дежурному офицеру — и маршалы, дерзнувшие угрожать ему, будут немедленно арестованы. Но поведение его старых соратников еще больше огорчило, чем разгневало императора; его сердце преисполнилось горечи. Он сухо отпустил маршалов и, оставшись один с Коленкуром, написал заявление об условном своем отречении в пользу Наполеона II, под регентством Марии-Луизы.

Наполеон поручил Коленкуру, Нею и Макдональду отвезти этот акт русскому царю и добиться провозглашения регентства; в Эссоне к ним в качестве четвертого уполномоченного должен был присоединиться Мармон, герцог Рагуз-ский. Но Мармон поступил хуже, чем другие маршалы. Соблазнившись посулами роялистских эмиссаров, он письменно обязался доставить свой корпус в линию австрийских позиций; он отдал все нужные распоряжения для того, чтобы этот переход был произведен ночью, когда несчастные солдаты, жертвы этой измены, ни о чем не могли бы догадаться до окружения неприятелем. Когда император назначил Мармона уполномоченным, последний, перед тем как уехать в Париж, приказал дивизионным командирам своего войска приостановить движение и не трогаться с места до его возвращения из Парижа. Однако, считая себя слишком скомпрометированным, чтобы предстать перед царем, он отказался сопровождать Коленкура и двух маршалов на аудиенцию, которая была им дана в ночь с 4 на 5 апреля.

Ней, Коленкур и Макдональд горячо ходатайствовали об учреждении регентства. Царь колебался. Он отложил ответ на завтра. 5 апреля, когда трое уполномоченных снова вошли в кабинет, царь сказал им: «Господа, прося меня о регентстве, вы ссылаетесь на непоколебимую преданность войск императору; так вот: авангард Наполеона только что перешел на нашу сторону. В эту минуту — он уже на наших позициях».

Дело в том, что генералы 6-го корпуса, устрашенные мыслью, что им доверена такая тайна, самочинно произвели предположенное движение и в отсутствие герцога Рагузского осуществили намеченное им предательство. «Я отдал бы руку, чтобы этого не случилось», — сказал Мармон. — «Руку! — сурово отвечал ему Макдональд, — скажите: голову, и это будет только справедливо». Мысль о регентстве была оставлена. Наполеон, все еще желавший решить спор оружием, выражал желание уйти за Луару. Целые сутки боролся он с противодействием окружающих; наконец, днем 6 апреля он написал акт отречения: «Ввиду заявления союзных держав, что император Наполеон является единственным препятствием к восстановлению мира в Европе, император Наполеон, верный своей присяге, заявляет, что он отказывается за себя и своих наследников от престолов Франции и Италии, ибо нет личной жертвы, не исключая даже жертвы собственной жизнью, которую он не был бы готов принести во имя блага Франции».

В тот же день Сенат провозгласил королем Людовика XVIII. Казалось, только герцог Бассано, несколько адъютантов и кое-кто из генералов знали о том, что Наполеон еще жив. Почти все генералы и высшие сановники Империи наперебой спешили публично выразить свое восхищение мероприятиями временного правительства и заявить о своей преданности королю. Наполеон оставался почти один в своем опустевшем дворце в Фонтенебло. В ночь с 12 на 13 апреля он сделал попытку отравиться; но яд, который он носил при себе со времени отступления из Москвы, потерял силу. Он решил жить и подписал так называемый Фонтенеблоский договор, признававший за ним суверенные права над островом Эльбой. Цезарю подарили державу Санхо-Пансы!

В полдень 20 апреля во дворе Белого Коня Наполеон простился со своей старой гвардией. Ветераны уже не кричали: «Да здравствует император!», но их искаженные болью лица, глаза, полные слез, и угрюмое молчание, прерванное всхлипываниями в ту минуту, когда он обнял побежденное знамя, выразили всю любовь, всю скорбь, весь гнев армии.

ГЛАВА XII. ПЕРВАЯ РЕСТАВРАЦИЯ И ВОЗВРАЩЕНИЕ НАПОЛЕОНА С ОСТРОВА ЭЛЬБЫ

I. Восшествие на престол Людовика XVIII

Сент-Уанский манифест. Талейран, заявивший, что только Бурбоны олицетворяют определенный принцип, относился к ним, однако, с некоторым недоверием. Поэтому он счел нужяым заручиться известными гарантиями. Акт, проведенный им в Сенате 6 апреля и постановлявший, что «на престол Франции свободно призывается Людовик-Станислав-Ксавье», представлял собою настоящую конституцию; в нем было сказано, что провозглашение Людовика королем Франции произойдет после принесения им присяги в том, что он сам будет соблюдать конституцию и обеспечит соблюдение ее другими. Граф д'Артуа, самочинно объявивший себя королевским наместником, вступил 12 апреля в Париж, не будучи о|ициально признан в этом звании. Сенат желал, чтобы принц предварительно принял именем своего брата новую конституцию. Граф д Артуа, признававший только «божественное право», не соглашался на это. Чтобы сломить его сопротивление, понадобились категорические настояния русского императора. 14 апреля граф д'Артуа покорился и принял Сенат в Тюильрийском дворце. Он сказал сенаторам: «Я не получил от короля полномочий принять конституцию, но я знаю его чувства и не боюсь вызвать его неодобрение, если заявлю от его имени, что он готов признать основы этой конституции».

Во всем, что сказал граф д Артуа, не было ни одного искреннего слова. Две недели спустя он отправил навстречу королю, высадившемуся 24 апреля в Кал, графа Брюгского с тем, чтобы посоветовать Людовику не принимать конституцию. Король именно так и собирался поступить. Роялисты твердили ему, что он может на все отважиться и обязан это сделать. Несмотря на просьбы и увещания Талейрана, которому он в сущности обязан был короной, он отверг какие бы то ни было уступки. Александру I снова пришлось вмешаться. Уступая по существу, чтобы только спасти внешнюю форму, Людовик XVIII согласился обеспечить публичным актом конституционные свободы, решительно отвергнув конституцию, которую пытался навязать ему Сенат. Манифест 2 мая подчеркивал это различие. «Мы, Людовик, милостью божией король Франции и Наварры, решив принять либеральную конституцию и не считая возможным принять такую конституцию, которая неминуемо потребует дальнейших исправлений, созываем на 10 число июня месяца Сенат и Законодательный корпус, обязуясь представить на их рассмотрение работу, которую мы выполним вместе с комиссией, выбранной из состава обоих этих учреждений, и положить в основу этой конституции представительную форму правления, вотирование налогов палатами, свободу печати, свободу совести, неотменимость продажи национальных имуществ[110], сохранение Почетного легиона…»

Этот так называемый Сент-Уанский манифест был напечатан в Монитере. На другой день Людовик XVIII совершил свой въезд в Париж при колокольном звоне и пушечных салютах. Так совершилась «реставрация» Бурбонов, настолько неожиданная в этот последний год Империи, что ее не без основания можно было назвать чудом[111].

Общественное мнение. Монархия была встречена одной десятой населения с восторгом; три десятых примкнули к ней из благоразумия; остальные французы, т. е. большая их часть, колебались, относясь к ней с недоверием, скорее даже враждебно. И однако монархия имела возможность привлечь общественное мнение на свою сторону. У нее было много противников, но сплоченной оппозиции не существовало. Надо было не допустить образования этой оппозиции.

Подписание мира и обнародование хартии не произвели большого впечатления на общество. Этот столь желанный мир фактически существовал уже два месяца. К нему привыкли, не без основания считая его уже упроченным. Таким образом, обнародование договора не сообщило французам ничего нового, кроме разве тех тяжелых требований, которые были предъявлены к ним победителями. Что касается конституционной хартии, то основные ее принципы содержались уже в Сент-Уанском манифесте; поэтому не приходилось рассчитывать на то, чтобы вторично поразить умы торжественным возобновлением обязательств, имевших за собой уже двухмесячную давность. Все возвещенные в конституции гарантии не являлись неожиданными. Более неожиданными являлись статьи 38 и 40 хартии, которые сводили число лиц, пользующихся активным избирательным правом, к 12 000—15 000, а число лиц, наделенных пассивным избирательным правом, к 4000–5000, так что многие из членов палаты депутатов, в частности ее председатель Феликс Фоль-кон, утратили право быть избранными. Неожиданными являлись также слова «уступка» (concession) и «пожалование» (octroi), вставленные в хартию, и своеобразное выражение, которым она заканчивалась: дана в Париже в год от рождества христова 1814-й, царствования же нашего в девятнадцатый.

Политики с большей или меньшей горечью обсуждали эти притязания. Большинство населения не беспокоилось по поводу этих тонкостей, но вскоре явились более серьезные мотивы для опасений и недовольства: приказ Беньо о строгом соблюдении воскресных и праздничных дней; сохранение косвенных налогов, отмена которых формально обещана была графом д Артуа и роялистскими агентами; наглость дворян-помещиков, которые демонстративно вели себя в деревнях, как в завоеванной стране; гневные проповеди священников, обращенные против тех, кто приобрел (во время революции) церковные имущества; наконец, и больше всего, происки эмигрантов, притязавших на то, чтобы продажа национальных имуществ была объявлена недействительной. Эти происки находили поддержку в двусмысленных разговорах принцев королевского дома и их приближенных, и в безрассудных писаниях роялистских публицистов.

Из-за бюджетных затруднений пришлось сократить армию; 12 000 офицеров разных рангов уволено было в запас с сохранением половинного содержания; более 10 ООО было уволено в отставку. Оставшись без дела, они проводили время на улицах и в общественных местах, прислушиваясь к разным толкам, разглашая неблагоприятные известия, критикуя действия правительства, ругая министров, принцев, короля, предсказывая возвращение императора, разглагольствуя насчет «постыдного мира», потери пограничных областей, унижения Франции, расходов двора, нищеты солдат, могущества попов, угроз роялистов. Отставные и переведенные на половинное содержание офицеры были самыми деятельными врагами реставрации.

Увольняя в отставку старых военных, правительство в то же время с большими затратами организовывало королевскую гвардию из старых лейб-гвардейцев Людовика XVI, солдат Конде, вандейцев, эмигрантов, служивших за границей, и юных пятнадцатилетних дворян. Создание этого привилегированного отряда являлось одним из главнейших поводов к недовольству армии Бурбонами. Были, однако, и другие поводы: к победам наполеоновской армии относились с напускным пренебрежением, трехцветное знамя было упразднено, восстановлен был орден св. Людовика, Почетный легион подвергался всяческим унижениям, пенсии выплачивались неаккуратно, ветераны ходили в лохмотьях. За время реставрации не проходило, кажется, дня без того, чтобы в казармах не раздавались крики: «Да здравствует император!» Солдат носил белую кокарду, но в глубине своего ранца он хранил, как святыню, старую трехцветную кокарду. Войска служили Людовику XVIII, но предметом их культа оставался Наполеон, и они были уверены в том, что снова увидят императора в треуголке и сером сюртуке. Во время переходов, па стоянках и в караулах, все разговоры сосредоточивались вокруг одной темы: «Он вернется!» 15 августа более чем в сорока казармах шумно справлялся праздник св. Наполеона.

Солдаты старались передать своим братьям из народа свои воспоминания, свои сожаления, свои надежды. Они поддерживали и оживляли в крестьянах и рабочих ненависть, к Бурбонам. Не следует, однако, представлять себе в преувеличенном виде это влияние духа армии па настроение населения. Народ отнесся бы равнодушно к жалобам солдат и враждебно к их желаниям, если бы эти жалобы и желания не отвечали его собственному недовольству. Французская армия не была армией наемников. Она вышла из недр народа и была проникнута теми же чувствами, что и народ. Революцию делали сообща народ и армия. Их сердца учащенно бились при одних и тех же воспоминаниях, трепетали одним и тем же страхом, воспламенялись одним и тем же гневом.

Возрождение партий. Итак, народ и армия были враждебны монархии. Людовик XVIII после десятимесячного царствования не только не сумел заслужить их уважения и доверия, но не осуществил и тех надежд, какие возлагались на его управление дворянством, буржуазией и политическими партиями. Таким образом, он в значительной мере утратил ту симпатию, с которой в первые дни различные классы относились к его особе.

Монархия с конституционной хартией, двумя палатами и министерством, в которое входили и примкнувшие к монархии бонапартисты и раскаявшиеся либералы; монархия, где администрация и суд были в руках чиновников и судей времен Империи, где военное командование осуществлялось наполеоновскими генералами, где бывшие революционеры возведены были в достоинство пэров, а «цареубийцы»[112] заседали в кассационном суде, — такая монархия в глазах роялистов старого закала не являлась подлинной монархией. Неужели, — вопрошали они, — Людовик XVIII взошел на престол Бурбонов для того, чтобы узаконить учреждения республики и узурпатора, чтобы покрыть своей мантией с вытканными на ней белыми лилиями все преступления и несправедливости минувшего двадцатипятилетия? Умеренность короля расстроила все замыслы эмигрантов и обманула все их надежды. Им дали правительство, которое они называли «революционной анархией», тогда как они ожидали «правительства восстановления», т. е. «всеобщего очищения», массового смещения чиновников, роспуска армии и формирования ее вновь в виде провинциальных полков под командой военных из армии Конде и героев Вандеи; они ожидали отмены деления на департаменты с восстановлением старинных провинций и их «былых вольностей», уничтожения обеих палат, упразднения свободы печати и ордена Почетного легиона; ждали реставрации парламентов, отмены конкордата, возвращения земель, проданных во время революции, — с компенсацией, а то и без компенсации приобретателей, достаточно якобы вознагражденных двадцатилетним пользованием. Они мирились, скрепя сердце, со свободой совести, но надеялись на отмену выплаты содержания инославным церковнослужителям, на восстановление большинства привилегий дворянства, на полную реорганизацию духовенства для того, чтобы оно могло вернуть себе подобающее место и влияние в государстве, — словом, эмигранты хотели абсолютной монархии, контрреволюции, восстановления трех сословий, возврата к режиму 1788 года.

Буржуазия, отчасти уже недовольная всем происходившим, особенно беспокоилась по поводу того, что могло произойти дальше. Язык газет раздражал ее, предложения роялистов выводили ее из себя, их притязания тревожили ее. Бонди писал Сюше: «Теперь доходят до того, что объявляют преступлением чувства, до сих пор считавшиеся самыми доблестными; теперь уже нельзя любить свою родину, быть добрым французом, горевать о тех бедствиях, которые обрушились на Францию». Барант писал Монлозье: «Когда дворянин становится министром или офицером, то это считается вполне естественным; но всех возмущает то, что помещик из дворян, имеющий 2000–3000 франков дохода, безграмотный и ни к чему не пригодный, смотрит сверху вниз на крупного собственника, адвоката, врача и возмущается тем, что с него требуют налоги». Короля любили, верили, что он искренно хочет соблюдать хартию, но сомневались, хватит ли у него для этого силы воли; боялись, что он в конце концов подпадет под влияние своей семьи и приближенных к нему лиц. То и дело слышались слова: «Если Бурбоны сохранят хартию…»

Профессиональные политики, либералы, бонапартисты и бывшие революционеры, разумеется, всеми силами старались волновать общественное мнение. Одни из них опасались преследований, угрожавших в случае победы реакции тем идеям, приверженцами которых они являлись. Другие боялись за личную свою безопасность — ведь пятьдесят пять человек уже подверглись исключению из палаты пэров. Чтобы успешнее обороняться, политики стали нападать на правительство. Они критиковали все действия властей, комментировали неосторожные статьи роялистских газет, разоблачали замыслы партии бывших эмигрантов, отмечали все возрастающее влияние духовенства, указывали, что близится торжество реакции, изобличали с тонкостью казуистов все нарушения хартии. Дюрбак, Ренуар, Ламбрехт, Бедок, Дю-молар, Фложерг, Сук, Бенжамен Констан, Конт, Лафайет возглашали, что свобода в опасности. Г-жа де Сталь произносила длинные речи и «впадала в конституционное неистовство» в замке Клиши, где она три раза в неделю устраивала ужины для всех вожаков либерализма. У герцогини Сен-Лё, у г-жи Амлен, у г-жи де Су за бонапартисты осыпали эпиграммами королевскую семью, министров, эмигрантов и не скрывали своих оживающих надежд. Но решительнее всех действовали бывшие террористы: Карно, Фуше, Тибодо, Реаль, Тюрьо, Mere, Пон де Верден, Мерлен, Вильтар, Греуар, Гара, Приер де ла Марн. В своих речах и сочинениях они предрекали падение Людовика XVIII, старались возбудить умы, вызвать волнение, разжечь страсти.

Оппозиция, долго таившаяся, теперь открыто проявляла себя. Первые дни реставрации, когда высшие и средние классы единодушно поздравляли друг друга с возвращением Бурбонов, когда все газеты прославляли доброту и мудрость Людовика XVIII и пересчитывали благодеяния его правления, когда в магазинах картин и эстампов выставлялись одни только портреты короля и карикатуры на императора, — эти дни миновали безвозвратно. Теперь в салонах царило беспокойство и фрондерство. Говорили о государственном перевороте, о предстоящем издании закона, отменяющего гарантии личной свободы, о мятежах, о военных заговорах. Страсти, волновавшие различные партии, озлобление враждующих сторон, их противоречивые надежды — все это отражалось в прессе.

В палате депутатов, как и в палате пэров, конституционалистская оппозиция располагала более чем одной третью голосов. Прения возникали часто, касались очень важных и жгучих вопросов, принимали очень острую форму. Роялистские ораторы произносили поистине провокационные речи. Министру Феррану поручено было представить палате проект закона о возвращении оставшихся в руках государства эмигрантских имуществ их бывшим владельцам. Министр начал излагать мотивы, представлявшие собою нагромождение величайших бестактностей. По мысли правительства, этот закон должен был явиться актом справедливости и умиротворения, Ферран Же придал ему характер расплаты и возмездия за прошлое. Не довольствуясь обиняками и умолчаниями, которые встревожили людей, приобревших в эпоху Революции национальные имущества, он, повидимому, поставил себе целью оскорбить всех французов, заявив, что эмигранты «шли по правильному пути».

Беспокойство и недовольство распространились всюду. Единодушие в настроении высших классов сменилось растерянностью. Одни мечтали о графе д'Артуа, другие о герцоге Орлеанском, третьи о республике, о регентстве, о Наполеоне, о принце Евгении. Но роялисты, либералы, якобинцы, бонапартисты, — словом, все сходились на одном: «так дальше жить нельзя!»

Маршал Сульт — глава военного министерства. Заговоры. В декабре военным министром вместо генерала Дюпона был назначен маршал Сульт. Он взялся быстро восстановить дисциплину. Одним из первых его распоряжений было предание военному суду Эксельманса, обвиненного в пяти преступлениях сразу: в сношениях с врагом, в шпионаже, в оскорблении короля, в ослушании и в нарушении присяги. Действительно, Эксельманс написал письмо Мюрату, не имевшее особого значения, и отказался выполнить незаконное приказание военного министра. Обвиняемый был единогласно оправдан военным судом, к великой радости не только всей армии, но и всей либеральной партии, включая г-жу де Сталь, Лафайета и Ланжюинэ.

Этот злополучный процесс, волнение, вызванное в Париже отказом священника церкви св. Роха совершить заупокойное служение по знамепитой актрисе Рокур, отправка в Ренн в качестве королевского комиссара человека, бывшего на самом деле или, может быть, только по слухам предводителем шайки chauffeurs[113], искупительные торжества, состоявшиеся 21 января, проповеди, провозглашавшие анафему «цареубийцам», смутные толки о массовом изгнании из Франции граждан, замешанных в революции, призыв под знамена 60 000 человек (мера эта вызвана была последними вестями с Венского конгресса), наконец, все возрастающая заносчивость дворян-помещиков в деревнях и нетерпимость духовенства — все это довело недовольство и тревогу до крайней степени напряжения. Крестьяне были раздражены, парижские салоны фрондировали, парижские предместья роптали.

В феврале 1815 года недовольные грозили перейти от слов к делу. Вожаки различных партий волновались. Бывший аудитор Государственного совета Флери де Шабулон отправился на остров Эльбу с целью представить императору доклад о состоянии страны, охваченной смутой. Многие из депутатов-конституционалистов, вернувшихся в Париж из провинции, решили, под влиянием царившего на местах возбуждения, отвоевать у правительства серьезные гарантии против произвола министров и требований эмигрантов. Либеральная партия готовилась к энергичной борьбе во время предстоящей сессии, а если нужно — даже к повторению 14 июля.

Бонапартисты и якобинцы, более нетерпеливые и не слишком доверявшие энергии конституционалистов, хотели, наоборот, воспользоваться перерывом в работе палат для того, чтобы произвести насильственный переворот. Уже более полугода тому назад составлен был заговор; его выполнение сначала откладывали со дня на день, потом отказались от него, затем, несколько видоизменив план, снова решили осуществить задуманное. Главным руководителем заговора был Фуше. Попытавшись, подобно многим другим устраненным сенаторам, войти в палату пэров, предложив раз двадцать свои услуги и свою преданность 'Бурбонам, несчетное число раз повидавшись с Витролем, Блака, Малуэ, Бернонвилем, с герцогом д'Авре, этот трагический Скапен задумал свергнуть короля за то, что король медлил назначить его министром. У него было несколько совещаний с Тибодо, Даву, Мерле-ном, Реньо, Друэ д'Эрлоном, братьями Лаллеман и другими. Фуше хотел завербовать и Карно, популярность которого упрочилась благодаря Письму к королю. Но бывший член Комитета общественного спасения относился слишком недоверчиво к бонапартистам и слишком презрительно к герцогу Отрантскому (Фуше). Карно жил отшельником. В последний момент Даву заявил, что отказывается принять участие в заговоре. Пришлось действовать без него. Было решено, что по сигналу из Парижа восстанут все войска, которые входили в состав 16-го военного округа и могли быть увлечены Друэ д'Эрлоном. В походе они захватят расположенные по пути их следования гарнизоны и проникнут в Париж, где их поддержат офицеры, состоявшие на половинной пенсии, и население рабочих предместий. Рассчитывали, что парижский гарнизон не пойдет в бой за короля, а Фуше гарантировал по меньшей мере нейтралитет национальной гвардии.* Полагали, что сопротивление будет оказано лишь лейб-гвардией и дежурными мушкетерами, а это было нестрашно.

Любопытнее всего то, что весь этот превосходный план был затеян прежде, чем достигли соглашения о конечной цели самого заговора. Регентство, которое удовлетворило бы почти всех, становилось невозможным, потому что Франц I и его советники не обнаруживали никакого желания выпустить из Австрии маленького римского короля (сына Наполеона), а Наполеон все еще находился на острове Эльбе. Поэтому бонапартисты предлагали просто-напросто вновь провозгласить Наполеона императором и отправить за ним правительственное вестовое судно. Патриоты, к которым причисляли и Фуше, «цареубийцы» и многие генералы отвергали самую мысль о призвании Наполеона. Они хотели «заставить» герцога Орлеанского принять власть. Ввиду трудности соглашения и необходимости действовать, пререкания пока были оставлены. Общая ненависть объединяла этих людей, коренным образом расходившихся в остальном. Важно было свергнуть Бурбонов, а там уж видно будет, что делать дальше.

Наполеон на острове Эльбе. Высадившись 4 мая в Порто-Феррайо, Наполеон, начиная с 7-го числа, объезжал верхом весь остров, посещая копи и солеварни, осматривая оборонительные сооружения, а затем занялся устройством своих новых владений. Его необычайная жажда деятельности, с таким трудом подавляемая во время пребывания в Фонтенебло, нашла себе применение в этом маленьком деле, которое он в дни своего могущества поручил бы простому полевому сторожу.

Под властью французов остров Эльба числился супрефектурой Средиземноморского департамента. Наполеон превратил супрефекта Бальби в интенданта острова, Друо назначил губернатором, а своего походного казначея Пейрюса — главным казначеем. Таким образом, Бальби ж оказался во главе администрации, Друо заведывал военными делами, Пейрюс — финансами. Вместе с дворцовым маршалом Бертраном, который был как бы главным министром, они представляли собою совет министров этого государства в, миниатюре. Наполеон создал апелляционный суд, ибо с 1808 года суд на Эльбе входил в округ Флорентийской палаты. Он назначил инспектора мостов и дорог, управляющего государственными имуществами, инспектора смотров, провиантмейстера. Камбронн был начальником армии, состоявшей из батальона корсиканских стрелков, батальона эльбской милиции, батальона старой гвардии, роты гвардейских канониров и матросов, маленького эскадрона польских улан и трех рот жандармерии, всего около 1600 человек. Шестнадцатипушечный бриг Vlnconstant, уступленный Францией по договору в Фонтенебло, и несколько мелких судов составляли военный флот. Мичман Тайяд получил команду над этой флотилией, экипаж которой состоял из 129 человек.

«Это будет остров отдохновения», — заявил Наполеон при высадке. А между тем, по крайней мере в течение первых шести месяцев, он проявлял почти лихорадочную деятельность. Повинуясь своему организаторскому гению, побуждавшему его накладывать свою печать на все, к чему бы он ни прикоснулся, он задумал преобразить весь остров. Он организовал таможню, акциз, гербовый сбор, установил ввозную пошлину на хлеб, за исключением хлеба, предназначенного к потреблению в Порто-Феррайо, снова отдал на откуп солеварни и заколы для рыбной ловли. Он устроил лазарет, соединил богадельню с военным госпиталем, проложил дороги, построил театр, расширил укрепления, подновил казармы, насадил виноградники, занялся акклиматизацией шелковичных червей, раздачей земельных участков, поощрял крестьян распахивать невозделанные до того времени земли, оздоровил и украсил город, который был теперь вымощен, снабжен водой и окружен аллеями тутовых деревьев.

Наполеон и не думает выполнять обещание, данное им в Фонтенебло солдатам старой гвардии, а именно: «Описать великие дела, совместно совершенные». Этим займется впоследствии пленник острова св. Елены. Властитель острова Эльбы еще слишком полон кипучей энергии, чтобы писать что-нибудь, кроме приказов. Он распоряжается, организует, сооружает, надзирает, ездит верхом, стараясь забыться в этой беспрестанной тревоге, которая дает ему иллюзию деятельности.

Нарушение договора, заключенного в Фонтенебло. Первые месяцы Наполеон ждал прибытия императрицы и своего сына. Он рассчитывал, что Мария-Луиза будет жить поочередно в Парме и на острове Эльбе. Так как во время переговоров в Фонте яебло даже не было высказано предположения о разводе, то, по видимому, само собой разумелось, что отречение от престола никоим образом не может лишить императора его прав супруга и отца. Но державы по-своему распорядились судьбой Марии-Луизы и ее сына. Наполеон был еще слишком популярен во Франции, чтобы его противники не возымели намерения лишить его династию всяких шансов на престол. На острове Эльбе сын Марии-Луизы был бы наследным принцем; в Вене, если бы он остался жив, из него сделали бы австрийского эрцгерцога или епископа.

Какой-то остаток гуманности заставил австрийского императора, вернее, его всемогущего советника Меттерниха, отказаться от мысли о насильственном разлучении супругов или о разводе. Он предпочел бы склонить Марию-Луизу добровольно покинуть Наполеона, чтобы не вызвать с ее стороны решительного протеста, который мог бы расстроить весь этот план. Ей не сообщили прямо, что она больше не увидит своего мужа. Решено было повременить; были пущены в ход разные отговорки, постепенно истощившие то небольшое количество энергии, каким она обладала. Затем к ней приставили в качестве камергера генерала Нейперга. Ему было дано тайное поручение заставить ее забыть Францию и императора, «заходя так далеко, как это позволят обстоятельства», по выражению Меневаля.

Наполеон неоднократно с горечью жаловался английскому комиссару Кемпбеллу на бесчеловечное поведение австрийского императора. «Моя жена мне не пишет больше, — сказал он голосом, дрожащим от волнения, что сильно подействовало на английского комиссара. — У меня отняли моего сына, как отнимали когда-то детей у побежденных, чтобы украсить этим триумф победителей; в новые времена едва ли можно найти пример подобного варварства».

К этому горю императора прибавились заботы иного порядка. Статья 3 договора, заключенного в Фонтенебло, гласила, что Наполеону будет предоставлен годовой доход в два миллиона франков в бумагах французской государственной ренты. Тюильрийский кабинет, по видимому, вовсе не был расположен выполнять это обещание. А между тем Наполеон, вследствие недостаточности доходов, получаемых с острова, вынужден был покрывать почти все издержки деньгами, которые ему удалось спасти от временного правительства. Но эта небольшая казна — она представляла собою остаток знаменитой Тюильрийской казны, составившейся путем сбережений на цивильном листе (да и то четыре пятых ее было израсходовано на военные нужды в 1813 и 1814 годах) — эта казна не была неистощима. Из 3 800 000 франков, имевшихся у императора в момент его прибытия на остров, к январю 1815 года была истрачена третья часть.

Из всех тайных донесений, посланных из Порто-Феррайо в Париж и Вену, явствовало, что Наполеон высидит на своем острове столько времени, на сколько у него хватит денег для прожития. Невыполнение обязательств по отношению к императору являлось, таким образом, поступком не только бесчестным, но и неблагоразумным. Французское правительство имело все основания думать, что Наполеон примет решительные меры к обеспечению своей участи прежде, чем истощит последние свои ресурсы.

В Вене Талейран и Кэстльри сговаривались насчет отправления Наполеона на какой-нибудь из океанских островов. По видимому, осуществление этой меры, задуманной «в целях общественной безопасности», решили отложить до закрытия конгресса, а, кроме того, Александр I еще медлил согласием. Но в случае, если бы он отказал в нем, и Англия, Франция и Австрия не решились бы пренебречь его представлениями, оставалось еще много средств к тому, чтобы упрятать императора в надежное место. Поднимался вопрос об отправке в Порто-Феррайо испанской эскадры, о высадке на остров алжирских корсаров. Ливорнский консул Мариотти пытался склонить лейтенанта Тайяда к тому, чтобы он похитил Наполеона и увез его на остров св. Маргариты. Были, наконец, и проекты убийства.

На острове Эльбе Наполеон постоянно повторяет: «Отныне я хочу Жить, как мировой судья… Император умер; я — ничто… Я не думаю ни о чем за пределами моего маленького острова. Я более не существую для мира. Меня теперь интересуют только моя семья, мой домик, мои коровы и мулы». Даже если допустить, что это примирение с судьбой было искренно, что его честолюбие угасло, душа смирилась и что он искренно проникся своим новым, изображенным в его столовой в Сан-Мартино, девизом: Napoleo ubicumque felix[114], — даже если допустить все это, приходится признать, что было сделано все, что только возможно, чтобы разбудить дремлющего в нем льва. Людовик XVIII оставляет его без денег, австрийский император отнимает у него сына, Меттерних отдает его жену придворному развратнику, Кэстльри хочет его сослать, Талейран замышляет бросить его в темницу, некоторые, наконец, задумывают убить его.

Значит ли это, что если бы Наполеону уплачивали обусловленную по договору ренту, если бы ему отдали жену и сына и если бы ему гарантировали безопасность, — он не сделал бы героической и роковой попытки, завершившейся битвой при Ватерлоо? Возможно, конечно, что при таких условиях император остался бы в своем уединении. Но как мало вероятно подобное предположение! Различные случаи нарушения заключенного с ним в Фонтенебло договора-, заставлявшие его страдать, и другие, более значительные беды, которых Наполеону, судя по всему, следовало опасаться в будущем, послужили ему предлогом для его предприятия, но, в сущности, они были лишь второстепенными его причинами. Решающей причиной было состояние Франции при Реставрации. А основной причиной было то, что властелин маленького государства на острове Эльбе звался Наполеоном, и что ему было всего сорок пять лет.

II. Полет орла

Отбытие с острова Эльбы. Когда 13 февраля 1815 года бывший аудитор Государственного совета Флери де Шабулон прибыл в Порто-Феррайо, Наполеон еще не принял окончательного решения, или по крайней мере никому не открыл своих планов. Аудитор, ознакомив императора с состоянием Франции, открыл ему существование заговора якобинцев и генералов. Наполеон тотчас же решился. Он отправил Флери назад, не сказав ему ничего определенного, но как только аудитор покинул остров, Наполеон принял меры к скорому отбытию. 26 февраля все было готово. В 8 часов вечера Наполеон с 1100 солдатами старой гвардии и корсиканского батальона сел на корабли. Флотилия состояла из брига VInconstant и шести небольших судов.

Накануне Наполеон составил и приказал тайно отпечатать две прокламации — к французскому народу и к армии. Составленные с той напыщенностью, которую император, чьи письма и воспоминания отличаются таким простым и ясным слогом, по видимому, заимствовал для своих воззваний у ораторов Конвента, — эти пламенные прокламации были написаны грубовато, но в своем роде великолепно. Трудно было придумать что-либо более пригодное к тому, чтобы поразить умы, разжечь гнев против Бурбонов, пробудить в душе французов воспоминания о республиканском равенстве и об императорской славе. Император начинал с того, что приписывал свои неудачи измене. Если бы не Ожеро и Мармон, союзники нашли бы себе могилу на полях Франции. Далее он объявлял причиной своего отречения преданность интересам родины. Но Бурбоны, навязанные Франции иностранными державами, ничему не научились и ничего не забыли. Право народа они хотели заменить правами феодалов. Благо и слава Франции никогда не имели более злых врагов, чем эти люди, взирающие на старых воинов Революции и Империи, как на бунтовщиков. Вскоре, пожалуй, награды будут даваться только тем, кто сражался против своей родины, а офицерами смогут быть только те, чье происхождение соответствует феодальным предрассудкам. Все тяготы лягут на патриотов; богатства и почести достанутся бывшим эмигрантам. «Французы! — говорил Наполеон народу, — в изгнании услышал я ваши жалобы и ваши желания: вы требовали правительства по собственному выбору, только такое и является законным. Я переплыл моря и явился снова овладеть своими правами, являющимися вместе с тем и вашими правами». — «Солдаты! — говорил он армии, — приходите и становитесь под знамена вашего вождя. Его существование тесно связано с вашим; его права — права народа и ваши… Победа идет форсированным маршем. Орел с национальными цветами полетит с колокольни на колокольню вплогь до башни собора Парижской богоматери».

Маленькая флотилия проскользнула незамеченной посреди английских и французских судов, крейсировавших между Корсикой и Италией, и 1 марта, около полудня, бросила якорь в бухте Жуан. Несколько часов спустя маленькое войско высадилось и расположилось на бивуаке в оливковой рощице, между морем и дорогой из Канна в Антиб. В то же время один капитан этого войска проник с двадцатью гренадерами в Антибскую цитадель с целью возмутить тамошний гарнизон, но они были взяты в плен. Офицеры выразили императору желание взять цитадель приступом, чтобы рассеять дурное впечатление, которое неминуемо вызвано будет захватом в плен гренадеров. Наполеон возразил: «Каждая минута дорога. Надо лететь. Лучшее средство загладить дурное впечатление от того, что случилось в Антибё, — это быстро двинуться в путь и опередить весть об этом событии».

Историки описывали, как во время своей стоянки в бухте Жуан Наполеон изучал карту Франции, колебался, какую ему избрать дорогу, взвешивал преимущества того или иного маршрута. На самом деле, император принял решение гораздо раньше момента высадки. Он слишком хорошо знал политическую карту Франции, слишком велика была горечь, с которой он припоминал угрозы, оскорбления, унижения, каким он подвергся в Оранже, Авиньоне, Оргоне, опасности, каких он с трудом избежал в Сен-Кана и Эксе, чтобы решиться идти в Лион по большой дороге. В ультра-роялистских областях Прованса приходилось опасаться национальной гвардии и вооруженных крестьян, стекавшихся толпами по призыву набата или сельских барабанщиков. Конечно, таким отрядам не под силу было справиться с 1100 старыми солдатами под командой Наполеона, но ведь в бой могли быть введены войска Марселя и Тулона, вкрапленные среди королевских волонтеров. Если бы даже первая схватка и закончилась победой, во всяком случае произошел бы бой, а император вовсе не хотел сражений. В Альпах этого не приходилось опасаться. Дух горцев восточного Прованса и особенно Дофине резко отличался от духа жителей побережья Средиземного моря и местностей по реке Роне. Кроме того, жители гор, малочисленные и разбросанные, с трудом общавшиеся между собою вследствие природных препятствий и бездорожья, вряд ли могли получить вести о совершившихся событиях и собраться. Еще на острове Эльбе Наполеон решил итти на Гренобль по крутым альпийским тропинкам.

Около полуночи колонна тронулась в путь. Она прошла через Каш и Грасс. В этих городах толпа сбегалась посмотреть на императора, проявляя, однако, больше любопытства и тревоги, чем энтузиазма. Вечером 2 марта колонна добралась до деревушки Сернон, на высоте 1373 метров. За двадцать часов небольшой отряд сделал более пятидесяти километров по тропинкам, покрытым снегом, где приходилось итти гуськом. Этот переход был своего рода чудом. 3 марта Наполеон миновал Кастеллане и ночевал в Барреме; 4-го он вступил в Динь, откуда генерал Ловердо вывел гарнизон, чтобы избежать столкновения. 5-го он был в Гане, 6-го ночевал в Коре, на расстоянии одного перехода от Гренобля. В восточном Провансе население проявляло равнодушие или глухую вражду. Начиная с Дофине, жители стали вести себя совершенно иначе: крестьяне приветствовали императора радостными кликами, желали ему победы.

Весть о высадке Наполеона приходит в Тюильри. Массена, начальник 8-го военного округа (Марсель), получил известие о высадке Наполеона лишь в ночь с 2 на 3 марта. Он сейчас же отправил часть марсельского гарнизона остановить императорскую колонну при переходе реки Дюранс. Наполеон опередил их на два перехода — генерал Миоллис явился слишком поздно. Одновременно Массена отправил донесение военному министру, который получил его лишь 5 марта. Немедленно был созван совет министров. Сульт заявил, что Талейран раньше уже писал из Вены, прося образовать на итальянской границе обсервационный корпус, для того чтобы держать на почтительном расстоянии Мюрата и революционеров с Апеннинского полуострова. В порядке исполнения его просьбы, 30 000 человек были направлены к Альпам. Ввиду этого военный министр ручался, что в несколько дней против 1100 солдат Наполеона будет выставлена настоящая армия. Все обрадовались такому счастливому совпадению, и решено было, что граф д' Артуа отправится в Лион и станет во главе войск, уже прибывших или тех, что прибудут в Лионскую область, Дофине и Франш-Конте.

На следующий день, 6 марта, министры собрались вторично. Нашли необходимым, чтобы король, в противовес Наполеону, ссылавшемуся на принципы революции, выразил верность конституции. Поэтому постановили созвать палаты, сессии которых незадолго до этого были прерваны до 1 мая. Король мог быть вполне уверен в том, что найдет энергичную поддержку в народных представителях, — ведь среди них уже не было ни одного бонапартиста. В том же заседании был составлен королевский ордонанс, объявлявший Бонапарта изменником и бунтовщиком и предписывавший каждому военному, каждому солдату национальной гвардии, каждому гражданину «содействовать погоне за ним»[115].

Ущелье Лаффрэ. Вступление Наполеона в Гренобль и Лион. Генерал Маршан, командовавший войсками в Гренобле, решил во что бы то ни стало покончить с «корсиканским разбойником». У него было три полка пехоты, 4-й артиллерийский полк, 3-й саперный и 4-й гусарский. Сначала он думал выступить во главе своих войск против Наполеона и уничтожить его в открытом поле. Но когда начальники частей дали ему понять, что настроение в войсках очень ненадежно, он решил дожидаться маленькой колонны императорских войск под защитой гренобльских укреплений. Здесь его частям во всяком случае было бы не так легко перейти на сторону Наполеона. Желая вместе с тем выиграть время для окончания оборонительных работ, Маршан отправил в Ламюр роту сапер и батальон 5-го линейпого полка с поручением взорвать мост у Понго. На полдороге отряд этот встретил императорский авангард, вслед за которым вскоре появился и Наполеон. Майор Делессар считал свой батальон вполне надежным. Позиция у него была хорошая: перед деревней Лаффрэ, в ущелье, где не приходилось опасаться обхода. Сговорившись с адъютантом генерала Маршана, капитаном Рандоном, он решил задержать здесь императора и горсть людей, его сопровождавших. Солдаты, построенные в боевой порядок, сначала держались очень стойко. Они отнеслись равнодушно к словам офицеров, посланных Наполеоном, чтобы склонить их перейти на его сторону, и отказались взять прокламации, которые предлагали им крестьяне. Критическая минута наступила.

Император велел полковнику Малле отдать своим солдатам приказ переложить ружья под левую руку. Полковник возразил, что считает опасным приближаться таким образом, — как бы безоружными, — к войску, настроение которого внушает опасения; первый залп противника может нанести императорскому отряду огромный урон. Наполеон повторил: «Малле, делайте, что я вам приказываю». Он один во главе своих ветеранов, державших ружья дулом вниз, двинулся к 5-му линейному полку. «Вот он!.. Пли!» — закричал вне себя капитан Рандон. Несчастные солдаты оторопели. У них дрожали колени, ружья тряслись в судорожно сжатых руках.

Подойдя па пистолетный выстрел, Наполеон остановился. «Солдаты 5-го полка, — сказал он твердым и спокойным голосом, — вы меня узнаете?» Затем, сделав еще два-три шага вперед и расстегнув сюртук, добавил: «Кто из вас хочет стрелять в своего императора? Я становлюсь под ваши выстрелы». Солдаты были не в силах вынести такое испытание. Громкий крик «Да здравствует император!» — крик, так долго сдерживаемый, вырывается из груди у всех. Ряды дрогнули, смешались. Солдаты срывают с себя белые кокарды, машут киверами, надетыми на штыки, бросаются к своему императору, окружают его, приветствуют восторженными кликами, становятся перед ним на колени.

В это время 7-й линейный полк, под начальством полковника Лабедуайера, с кликами «Да здравствует император!» выступил из Гренобля и пошел на соединение с солдатами, прибывшими с Эльбы. Отчаявшись в возможности защищать Гренобль, где население побуждало солдат перейти на сторону императора, Маршан решил по крайней мере увести с собой оставшиеся войска. Но было уже поздно. Около 7 часов вечера более 2000 крестьян, вооруженных вилами и старинными ружьями, неся в руках факелы, ярко пылавшие в темноте, приблизились, смешавшись с солдатами Наполеона, к Боннским воротам. Задержанная палисадами крытой дороги, эта шумная толпа сгрудилась на гласисах и на обширном пространстве перед крепостью, крича во все горло: «Да здравствует император! Да здравствует император!» С бастионов и куртин канониры и пехотинцы отвечали тем же возгласом. Гренобльский народ, столпившийся на Военной улице, неистово вторил этим крикам. По обе стороны укреплений все голоса слились в единый непрерывный крик. Каретники из предместья св. Иосифа огромной дубовой доской высадили городские ворота. Император вступил в Гренобль, — восторженная толпа на руках несла его по улицам, наспех иллюминованным. Вскоре перед балконом гостиницы Трех дофинов, где Наполеон пожелал остановиться, появилась группа рабочих и сложила там обломки Боннских ворот со словами: «У нас нет ключей от твоего верного города Гренобля, поэтому мы принесли тебе его ворота».

10 марта в Лионе повторились те же сцены. Уже не оставалось никаких сомнений в том, что народ и войска враждебны Бурбонам, и граф д' Артуа в полдень убежал из города, Макдональд последовал за ним два часа спустя, сообщая военному министру: «Я покинул Лион, или, вернее сказать, я бежал оттуда, после того как был свидетелем отложения всего гарнизона, перешедшего под знамена Наполеона с криками «Да здравствует император!» — криками, которые подхватывались от предместья Гильотьер до Лионской набережной толпами народа, теснившегося по обоим берегам Роны».

Проводив Наполеона в архиепископский дворец, толпа народа рассыпалась по городу, неся в руках факелы и распевая Марсельезу. Рабочие шелкоткацкой промышленности останавливались перед домами роялистов и камнями выбивали окна. На площади Белькур разгромлено было кафе Бурбон, известное как место сборищ эмигрантов. Всю ночь улицы <|глашались восторженными приветствиями и угрожающими криками. Возгласы «Да здравствует император!» перемежались с возгласами: «Долой попов! Смерть роялистам! На эшафот Бурбонов!» «Можно было подумать, что опять наступил канун 1793 года», — говорил один офицер.

Возвращение Наполеона начинало волновать всю Францию. За два дня рента пала на пять франков. Это внезапное падение как нельзя лучше характеризовало настроение буржуазии. В Париже, как и в провинции, имущие классы, недовольные правительством и в последние месяцы фрондировавшие, теперь становились искренними союзниками Бурбонов. В обеих палатах, в парижской национальной гвардии, состоявшей из людей с имущественным цензом, господствовало то же негодование, та же вражда против Наполеона. Но в огромном большинстве департаментов масса населения, городские рабочие и крестьяне стояли за императора, который в их глазах олицетворял принципы революции. Что касается солдат, то одни не скрывают своей радости; крича «Да здравствует император!», они подбрасывают в воздух свои соломенные тюфяки, срывают белые кокарды и предсказывают скорое возвращение «маленького капрала» в Тюильри; другие сохраняют спокойствие, но по мнению генералов «испытывать их верность было бы весьма рискованным предприятием». Маршалы Франции и почти все генералы, состоящие на действительной службе, в отчаянии. Они негодуют на Наполеона за то, что он поставил их в такое положение, когда приходится либо стрелять в него, либо нарушить данную королю присягу. Чтобы подбодрить себя, они обращаются к войскам с неистовыми приказами. Сульт заявляет, что Бонапарт — не более как авантюрист; Журдан называет его «врагом общества», Рей — «безумным разбойником», Пакто — «кровожадным чудовищем»; Кюрто заявляет, что он хотел бы «убить его собственными руками»; Ней обещает привезти его в железной клетке. Штабы точно так же пламенно стоят за Бурбонов, но многие полковые командиры и большинство офицеров разделяют чувства солдат.

Военный заговор на севере; измена маршала Нея. Фуше узнал о высадке Наполеона почти одновременно с самим Людовиком XVIII. Он был крайне раздосадован этим, но не такой он был человек, чтобы дать событиям свершаться, не стараясь извлечь из них какой-нибудь выгоды. Он думал, что у него хватит времени для действия. Усилением движения среди военных, затеянного в феврале, установлением временного правительства, призывом к национальной гвардии и ко всей стране он надеялся воспрепятствовать вступление Наполеона в Париж. Если бы, наоборот, бонапартистское движение увлекло народ и армию и привело бы к возвращению Наполеона на престол, Фуше рассчитывал изобразить дело так, будто он работал в пользу Наполеона. Во всяком случае, он твердо решил итти с победителями и использовать обстоятельства.

Вечером б марта Фуше вызвал к себе генерала Лаллемана и, ничего не сообщив ему о возвращении императора, убедил его в том, что двор что-то подозревает и что нужно немедленно привести февральский замысел в исполнение, чтобы предупредить репрессии. Лаллеман отправился в Лилль, где один из главарей заговорщиков, Друэ д Эрлон, командовал войсками под верховным начальством командира 16-го военного округа Мортье. Воспользовавшись отсутствием Мортье, д'Эрлон 7 марта разослал приказ расположенным в округе полкам немедленно отправиться в Париж. Инструкции эти составлены были в такой форме, что начальники частей, не участвовавшие в заговоре, могли подумать, будто передвижение совершается по приказу военного министра. Это заблуждение предполагалось рассеять, находясь уже в пути. Несколько полков выступили 8 и 9 марта. Внезапное возвращение Мортье смутило д'Эрлона, и 8 марта он поторопился отменить отданный им накануне приказ. Войска, за исключением королевских стрелков (бывших гвардейских конных стрелков), повернули назад. Стрелки дошли до Компьеня, но в результате небольшой стычки и они, в свою очередь, вернулись обратно.

В то время как это движение терпело неудачу, маршал Ней прибыл в Лон-ле-Сонье, где находилась его главная квартира. Он все еще был сильно раздражен против «человека с острова Эльбы и его безумного предприятия». Но вокруг него все предвещало отпадение вверенных ему войсковых частей. 14 марта 76-й линейный полк, шедший во главе его небольшой армии, перешел на сторону Наполеона. Другие полки готовы были последовать этому примеру. Ней, увлеченный общим порывом, признал императора и привел ему свои войска.

Возвращение Наполеона в Тюильри. Тщетно Людовик XVIII заменяет Сульта Кларком; тщетно на заседании 16-III, где присутствовал король, его приветствуют обе палаты; тщетно созывает он генеральные советы, призывает к оружию 3 миллиона солдат национальной гвардии, сосредоточивает одну армию, под командой герцога Беррийского, в Вильжюиве, другую, под командой герцога Орлеанского, — на севере: Наполеон, как он сам это предсказал, продолягает свой путь без единого выстрела. Армия его растет с каждым переходом, вследствие присоединения посланных против него полков. Дорогой за ним идет толпа крестьян; обитатели каждой деревни провожают императорское войско до ближайшей деревни, где их сменяет новый поток народа. 13 марта Наполеон выступает из Лиона и ночует в Маконе, 14-го он в Шалоне, 15-го в Отене, 16-го в Аваллоне, 17-го в Оксере, 19-го в Пон-сюр-Ионн. 20-го утром он прибывает в Фонте-небдо. В тот же день, в 9 часов вечера, он водворяется в Тюильри. Над дворцом, накануне покинутым Людовиком XVIII, уже с полудня развевалось знамя революции и империи.

Оценка этих событий. Восстановление Империи рассматривается обыкновенно как результат чисто военного движения, сходного с мятежами преторианцев или с испанскими пронунсиаменто[116]. Это совершенно не соответствует истине. Переворот 1815 года — народное движение, поддержанное армией. Революционная эмблема — трехцветная кокарда 1789 года — увлекла народ, уязвленный заносчивостью, угрозами, требованиями священников и дворян, претендовавших на возвращение им их имуществ. Солдаты, по прежнему оболгавшие своего императора, трепетали при мысли, что им придется стрелять в него, и давали себе клятву не делать этого, но, утратив в силу долгой привычки к дисциплине собственную волю, не высказывались открыто, пока не почувствовали поддержки со стороны населения.

Повсюду во Франции, по крайней мере в течение первых двух недель, — а ведь позднее дело уже было решено, — отпадению войск предшествовали манифестации крестьян и рабочих. 1 марта солдаты 87-го полка заключают в Антиб-скую цитадель 25 гренадеров старой гвардии; на другой день жители Грасса приносят императору фиалки. Население Гапа не дает генералу Ростоллану принять меры к обороне города от Наполеона; генерал отводит свои войска в Эмбрен; они послушно идут за ним, — а тем временем в покинутом ими городе уже приветствуют Наполеона. В Сен-Бонне хотят бить в набат, чтобы собрать тысячу вооруженных горцев в подкрепление маленькому эльбскому отряду. В ущелье Лаффрэ крестьяне раздают воззвания императора солдатам 5-го линейного полка; те вначале не решаются брать их. Против войск генерала Маршана, двигающихся в авангарде императора, выступают 2000 жителей Дофине, вооруженных вилами и старыми ружьями. Гренобльские ворота высаживают каретники. Баррикаду на Лионском мосту разрушают рабочие из предместья Гильотьер, занятые в шелкоткацкой промышленности. В Вильфранше нет ни одного солдата, зато тысячи крестьян ждут императора у «дерев свободы». Рабочие города Невер призывают к отложению проходящие через город полки. В Шалон-сюр-Сон народ останавливает артиллерийский обоз, лредназначенный для армии графа д Артуа. «Во Франш-Конте, — говорит подполковник Прешан, — войска можно было бы удержать, если бы их оставить в казармах; но как только они пришли в соприкосновение с народом, все было потеряно». Полковник Бюжо писал военному министру: «Я беру на себя ответственность за то, что остановил свой полк в Аваллоне. Если бы я двинулся дальше, мне пришлось бы опасаться, как бы дух населения не заразил моих солдат, до сего времени хорошо державшихся». Префект департамента Эна в ужасе сказал Нею: «Мы присутствуем при новой революции».

Ненависть крестьян к старому порядку и преклонение солдат перед императором объединили их в общем деле. Народ и армия охвачены были одним и тем же порывом и, безраздельно доверяя друг другу, рука об руку шли навстречу Наполеону. Вот в чем объяснение его столь легкого и быстрого успеха, этого поразительного триумфального шествия от бухты Жуан до Парижа.

С этой точки зрения возвращение с острова Эльбы — эпическое событие, которое называли «одним из самых удивительных подвигов, о каких когда-либо повествовали история и мифология» — несколько теряет свою «чудесную» окраску. Не все было достигнуто только одним обаянием «серого сюртука». Если принять во внимание дух, господствовавший в то время в народе и в армии, то создается мнение, что предприятие императора не могло не увенчаться успехом. С той минуты, как Наполеону удалось ступить на французскую территорию ему уже никого не приходилось опасаться, разве лишь нескольких бригад жандармерии, шаек фанатиков-провансальцев да королевской гвардии. 1100 человек было достаточно для защиты от жандармов. Выбрав путь через Альпы, Наполеон: ускользал от провансальцев. Что касается королевской гвардии, то, чтобы добраться до Лиона, ей надо было совершить двенадцать десятимильных переходов. Прежде чем она смогла бы вступить в дело, батальон острова Эльбы успел бы превратиться в маленькую армию.

Не раз было сказано, что одного ружейного выстрела иа рядов войска было бы достаточно, чтобы остановить продвижение Наполеона. Это возможно, но не бесспорно, потому что старая гвардия наверное не ответила бы на этот выстрел, и сражение все-таки было бы избегнуто. Во всяком случае» вызвать этот роковой по своим последствиям выстрел было бы делом весьма трудным. В ущелье Лаффрэ капитан Рандон отдал команду стрелять, однако не выхватил у солдата, ружья и не выстрелил сам. На гренобльских бастионах у пушек, заряженных картечью, стояли и офицеры-роялисты. Но ни у одного из них нехватило решимости поднести к орудию зажженный фитиль. Они знали, «что будут растерзаны в клочья своими же канонирами». В Лионе Макдональд не нашел человека, готового выстрелить первым, ни среди солдат милиции, ни среди королевских волонтеров, ни даже — за деньги — среди подонков населения; и хотя маршал дал себе слово сделать это лично, однако он, так же как и все другие военачальники, утратил решимость, когда, окруженный своими мятежными полками, встретился лицом к лицу с императорским авангардом и услыхал в поднявшем возмущение городе громкие клики народа «Да здравствует император!»

ГЛАВА XIII. СТО ДНЕЙ. ПОСЛЕДНЯЯ БОРЬБА. ВАТЕРЛОО

Бонапартистская реставрация. Вернувшись в Тюильри, Наполеон поторопился переменить декорацию. Дамам императорского двора, с восторгом приветствовавшим его в достопамятный вечер 20 марта, пришлось лишь сорвать прикрепленные повсюду бурбонские лилии, из-под которых опять выступили наружу наполеоновские пчелы. Император снова призвал прежних своих советников. Маре. опять стал статс-секретарем, Декрэ вернулся к управлению флотом, Годэн сделался министром финансов, Молльен — главным казначеем. Камбасересу временно поручено было министерство юстиции. Кларк удалился вместе с Людовиком XVIII; после недолгих колебаний военное министерство принял Даву. Но Савари отказался от министерства полиции. Опять всплыл Фуше. Он делал вид, что участвовал в заговоре в пользу Наполеона; со всех сторон императору внушали, что Фуше — незаменимый человек. Ничуть не обманываясь на его счет, Наполеон, однако, оставил его при себе, чтобы лучше следить за ним. Можно сказать, что, поступив таким образом, Наполеон поселил измену в собственной своей прихожей. Коленкур, честнейший человек, чувствовал, что вскоре снова загрохочут пушки, — ему хотелось опять приняться за военное ремесло. Наполеон воззвал к его преданности, и Коленкур согласился взять на себя руководство иностранными делами. Карно сделался министром внутренних дел: его приглашение являлось уступкой либеральной партии.

Сопротивление на местах; восстание в Вандее. Наполеон был пока еще признан только в тех департаментах, через которые он прошел. Но весть о его триумфальном шествии облетела всю Францию. Всюду вновь появлялась трехцветная кокарда, а белое знамя исчезало. Это происходило с быстротой молнии. Эксельманс преследовал королевскую гвардию по пятам вплоть до самого Лилля, где она была, наконец, рассеяна. Мортье, некоторое время колебавшийся, изъявил покорность императору. Сюше добился того, что власть Наполеона была единодушно признана в Страсбурге; того же достигли Журдан — в Руане, Ожеро — в Валенсии, адмирал Вуве — в Бресте. Сопротивление на местах было быстро сломлено.

В Бордо герцогиня Ангулемская — «единственный храбрый человек во всей королевской семье» — объезжала казармы, тщетно пытаясь вызвать клики «Да здравствует король!» Ей пришлось вместе с мэром Леншем снова уйти в изгнание. Клозель провозгласил в Лионе власть императора. В Тулузе Витроль и герцог Ангулемский пытались устроить центральное правительство и набрать рекрутов-роялистов. Записалось несколько дворян и студентов. Но* как только роялистские заправилы покинули Тулузу, там водружено было трехцветное знамя: генерал Шартран заставил признать Наполеона во всем верхнем Лангедоке.

Область Роны оказала более продолжительное сопротивление: при содействии генералов Компана и Эрнуфа Массена организовал отряд роялистов, который двумя колоннами прошел вверх по берегам Роны и при Лориоле разбил небольшой отряд солдат, верных императору. Но роялисты были хозяевами только в своем постоянном лагере (в бассейне Роны). Всюду вокруг них вспыхивали восстания. Груши, посланный в Лион, принял энергичные меры к подавлению каких бы то ни было волнений. Роялисты, оттесняемые все далее и далее, вынуждены были капитулировать в Ла Палюд (8 апреля). Герцогу Ангулемскому, которого, невзирая на капитуляцию, думали одно время удержать в качестве заложника, было разрешено сесть на корабль в Сетте. Массена принес повинную.

В Вандее сопротивление грозило перейти в гражданскую войну. Прежде всего герцог Бурбонский и генерал д Оти-шан разожгли старинную ненависть «белых» (роялистов) к «синим» (так назывались республиканские войска, усмирявшие Вандею в эпоху революции). Стали формироваться отряды шуанов; роялисты умело использовали ненависть местного крестьянства к военной службе. Твердость генерала Фуа смутила роялистов. Герцог Бурбонский морем отплыл в Испанию; в пять дней мир был восстановлен. Но несколько позднее другое, более опасное восстание вызвало сильное беспокойство: д'Отишан, Сюзанне и Сапино подняли ряд областей; пламя восстания охватило Вандею, Бретань, Анжу я Мэн. Масса бродяг, нищих, предпочитавших «искать хлеб, лишь бы не зарабатывать его», восстали под знаменами короля. Для командования этой шайкой Людовик XVIII послал молодого маркиза де Ларош-Жаклена; в течение всего апреля летучие отряды солдат, жандармов и пограничников ничего не могли с ней поделать, — города находились в опасности. Маршала Даву умоляли не посылать в армию частей из западных областей, известных своим отвращением к рекрутскому набору. Фуше, обещавший императору покончить с этим восстанием, поручил графу де Маларти, бывшему начальнику штаба мэнской армии, убедить мятежных вождей, что восстание пока еще преждевременно, что оно скорее повредит, нежели принесет пользу Бурбонам; Маларти сумел добиться замирения. Один только Ларош-Жаклен продолжал сражаться; он был убит во время стычки с колонной генерала Траво (май 1815 г.). Вся остальная Франция, казалось, признала Империю.

Состояние общественного мнения. Удержаться новому правительству было гораздо труднее, чем заставить признать себя. Бурбоны раздражали всех. Наполеон старался не раздражать никого; он не сместил назначенных Бурбонами чиновников, рассчитывая, что его успех привлечет их к нему. Можно, вообще говоря, в несколько дней произвести революцию в целой стране, но требуется много времени на создание нового административного аппарата. Префекты Людовика XVIII, из которых, впрочем, многие служили уже Наполеону, остались на местах и поддерживали его без особого усердия. Мэры почти все были представителями знати, настроенной вра-ясдебно; духовенство было определенно враждебно настроено против императора. Наполеона поддерживали привязанность народа и преклонение армии. Против него были правящие классы, ставившие ему в вину иноземное нашествие и расчленение Франции — бедствия, являвшиеся, по их мнению, результатом его деспотизма.

Смелое предприятие Наполеона удалось, но Франция скоро одумалась. Стали побаиваться неизбежных для предстоящей войны рекрутских наборов. Многие новобранцы не являлись в свои части, целый ряд общин отказался выставить требуемое количество рекрутов. Париж был относительно спокоен; буржуазия, настроенная враждебно, молчала; предместья, очень расположенные к Наполеону, ждали поворота к якобинской политике. Императора два раза приветствовали восторженными кликами — в опере и во Французском театре. Но в его отсутствие в театре возникли беспорядки, сопровождавшиеся свалкой: некоторые зрители требовали Марсельезу или Qaira, другие свистали. Цензура была отменена особым декретом, но Фуше путем негласных переговоров с редакторами главных газет обеспечил умеренность печати. Однако он допускал нападки в роялистских газетах на распоряжения правительства — под тем предлогом, будто не следует оставлять публику в неведении относительно всей распространяемой лжи и клеветы: пусть сама публика по достоинству все оценивает. Париж был наводнен целым потоком пасквилей, брошюр и памфлетов; большинство их исходило от либералов, небольшое количество — от республиканцев или непримиримых бонапартистов, и очень мало — от подлинных роялистов[117].

Проблема управления. Вопрос о реформах, которые предстояло ввести в управление Францией, явился главным камнем преткновения для нового режима. Если Наполеон встретил сочувствие за пределами армии, то потому, что он был сыном революции: он вернул крестьянам, в свое время купившим национальные имущества, мелким и крупным буржуа, разбогатевшим вследствие падения старого порядка, людям непривилегированного звания, занимавшим высшие гражданские должности и первые места в армии, — уверенность в прочности всего, что они приобрели. Повсюду ожили воспоминания 1792–1793 годов. Открывались клубы; газеты требовали нового террора, чтобы образумить роялистов и эмигрантов, и массового рекрутского набора, чтобы одержать верх над иноземцами. Наполеону напоминали об его не аристократическом происхождении; ему внушали необходимость осуществить якобинскую диктатуру. Спасла ли бы она его? Позволительно в этом усомниться. Наполеон боялся этой диктатуры: он любил порядок. Он не желал быть «королем жакерии». Его честолюбие всегда было направлено на то, чтобы его считали законным государем. Теперь он снова сделался императором. Но он отказался от самодержавия. Все, кто окружал Наполеона, говорили о свободе; он говорил о ней громче всех остальных. Он понял, что ему следует усвоить приемы конституционного монарха. В первых своих воззваниях он обещал, что избирательные коллегии будут созваны на чрезвычайное собрание — Майское поле — для изменения конституции. В какой форме произойдет это изменение? Непосредственно совещаться с избирателями по поводу различных статей конституции было невозможно. Созыв учредительного собрания требовал слишком продолжительной отсрочки и мог повести к осложнениям. Полагали, что комиссия из юристов и государственных людей лучше справится с этими изменениями. По совету своего брата Жозефа, Наполеон поручил Бенжамену Констану, истинному приверженцу свободы, заботу о преобразовании установлений Империи в либеральном духе.

Дополнительный акт. Бенясамен Констан, бывший якобинец, затем усердный сторонник Директории, позднее — в Трибунате — глава той оппозиции, с которой так круто и с такой легкостью разделался первый консул, провел десять лет в Германии в добровольном изгнании. Общение с г-жой фон Крюднер на время обратило его к мистике; затем он мало-помалу превратился в либерального легитимиста; однако сейчас же после опубликования резкого памфлета, направленного ям против восстановленной Империи, ему было поручено выработать конституцию, предназначенную воскресить эту самую Империю.

Задача была щекотлива и нелегка; Констан трудился над ней, вдохновляясь искренней любовью к свободе. Он очень быстро справился с этим делом. По удачному выражению Шатобриана, получилась улучшенная хартия. Статьи конституции XII (1804) года, касавшиеся наследственности императорской власти и прав императорской фамилии, были сохранены. Но исполнительная власть была поставлена под действенный контроль власти законодательной. Учрежденная во время Реставрации палата пэров была сохранена, как и наследственность звания пэра; палата депутатов отныне избиралась путем прямого голосования лицами, обладавшими установленным цензом. Ценз этот был значительно понижен, и число избирателей с 15 ООО увеличилось до 100 ООО. Полномочия палат были значительно расширены. Палаты получали право вносить законопроекты и поправки к ним, вотировать ежегодно контингенты армии, свергать министров, ставших теперь ответственными. Предварительная цензура была отменена; все преступления по делам печати подлежали суду присяжных. Превотальные (чрезвычайные) суды отменялись; восстанавливалась свобода совести; католическая церковь перестала быть государственной церковью; право объявлять осадное положение переходило к палатам. «Гласность прений, свобода выборов, ответственность министров, свобода печати — я хочу всего этого, — говорил Наполеон. — Я человек из народа; если народ хочет свободы, я обязан дать ее». Искренно ли он говорил все это? Есть много оснований сомневаться в этом. Наполеон настаивал на том, чтобы право конфискации, отмененное хартией 1814 года, было восстановлено в новом конституционном акте. «Меня толкают на чуждый мне путь, — говорил он по этому поводу. — Меня обессиливают, меня сковывают. Франция ищет меня — и не находит. Она спрашивает себя: что же сталось с прежней рукой императора, которая так нужна Франции, чтобы победить Европу? Первый закон — необходимость. Первое требование справедливости — благо общества»..

Конституция Бенжамена Констана (Benjamine, как ее называли), по видимому, соответствовала состоянию умов. Герцог де Бройль находил в ней «много искренно задуманных и жизнеспособных положений». Однако якобинцы хотели бы всеобщего голосования и отмены наследственной палаты пэров, истые бонапартисты требовали полного и безусловного восстановления диктатуры императора, роялисты протестовали; даже либералы — и те спрашивали себя, в каком духе будет применяться новый акт, получивший название Акта дополнительного к установлениям Империи, что заставляло опасаться возврата к традициям прежнего императорского режима. Вообще не верили в то, что Наполеон обратился в конституционного монарха. Число задорных пасквилей все увеличивалось. «Сегодня большое представление в театре Честолюбия на площади Карусели в пользу одной нуждающейся корсиканской семьи. Представлено будет: Император вопреки общему желанию, трагикомический фарс; Принцы и принцессы, сами того не ведающие, веселая шутка, и балет Рабы. В заключение выход казаков». Восторженное отношение к императору угасало по мере того, как росла уверенность в том, что будет жестокая и безнадеяшая война. Выборы в Законодательный корпус дали палату, враждебную императорскому режиму; либералы и республиканцы занимали в ней господствующее положение; они были полны чувства обиды и недоверия к императору. Часть из них была склонна внять воззваниям вождей коалиции, задавшихся целью разъединить

Францию и императора и мечтавших возвести на престол Наполеона II, установив до его совершеннолетия регентство, или восстановить монархию с герцогом Орлеанским во главе. Дополнительный акт был поставлен на голосование в избирательных коллегиях; при подсчете получилось 1532 125 голосов за него, 4802 голоса против. Число лиц, воздержавшихся от голосования, было очень значительно. Во время плебисцита, которым установлена была в XIII (1804) году Империя, утвердительно ответили более 3 500 000 человек.

Марсово поле. 1 июня на Марсовом поле состоялось пышное торжество, так называемое Майское собрание, во время которого Наполеон огласил Дополнительный акт, присягнул ему, произвел смотр избирателям, национальной гвардии и восстановленной армии, которой были розданы орлы. Торжество прошло холодно, несмотря на всю пышность, какую старались ему придать. Император был в каком-то древнеримском одеянии. Его братья — в белом бархате; мундиры были слишком богато расшиты золотом, украшены слишком большим количеством перьев. Вся церемония длилась бесконечно долго; народ присутствовал на ней, ничего не видя из-за сооружений, воздвигнутых ради этого празднества архитектором Фонтеном. Национальная гвардия продефилировала спокойно, императорская гвардия восторженно приветствовала императора. Естественно напрашивалось сравнение этих старых храбрецов с античными гладиаторами, которые также приветствовали своих императоров, прежде чем умереть ради их удовольствия. Речь Наполеона была высокопарна и театральна, полна принужденности. Все присутствующие испытывали чувство какой-то неловкости.

Палаты собрались 7 июня. На пост председателя Законодательного корпуса было два кандидата: во-первых, Люсьен Бонапарт, который раньше упорно отказывался от корон, предлагаемых ему братом, но теперь, когда положение Наполеона пошатнулось, готов был помочь ему в его либеральной попытке; во-вторых, Ланжюинэ, один из тех, кто в 1814 году внес предложение низвергнуть Наполеона. Палата предпочла Ланжюинэ. С самого начала сессии обнаружилось неприязненное отношение к Наполеону. Депутаты не верили в искренность его намерений. 12 июня император выехал из Парижа и направился в Бельгию. Там должна была решиться его собственная судьба, а вместе с ней и судьба Франции.

Франция и седьмая коалиция. Как только заседавшие в Вене монархи узнали о прибытии Наполеона во Францию, они помирились между собой и декларацией 13 марта объявила Наполеона вне закона. 25 марта четыре великие державы подписали новый союзный договор; целью его являлось поддержание мира, а средством для этого — война. Державы всячески подчеркивали, что они не отожествляют Наполеона с Францией, объявляли, что Наполеон — единственное препятствие к миру. Однако Франция была подвергнута интердикту. Все французы, назначенные новым правительством на официальные посты, были арестованы и считались военнопленными. Французские суда были захвачены англичанами. Чтобы доводить до сведения иностранных кабинетов свои дипломатические ноты, Коленкур вынужден был пользоваться секретными агентами. Наполеон рассчитывал снова привлечь на свою сторону Австрию, но ему не удалось добиться даже возвращения императрицы Марии-Луизы. Недостойная жена и равнодушная мать, она поддалась настояниям Нейперга и заявила, что она предпочитает пребывание в Вене Парижу; ее сын лишен был даже своей французской воспитательницы, г-жи де Монтескью, которая была заменена австриячкой. Европейские монархи готовились, очевидно, бороться с Наполеоном не на жизнь, а на смерть. Будь они изолированы в своих столицах, Наполеон еще имел бы кое-какие шансы разъединить их. Все вместе в Вене — они твердо решили быть беспощадными.

Последняя армия Империи. Итак, Франция одна вступила в борьбу с объединенной Европой. На 20 марта в распоряжении Наполеона было 102 пехотных полка двухбатальонного состава и 57 кавалерийских полков; вместе с артиллерией, саперами и обозом это составляло около 150 000 человек. При деятельном сотрудничестве Даву император работал над усилением этой армии и приведением ее в боевую готовность. В некоторых полках число батальонов было увеличено с двух до пяти; вновь были призваны старые солдаты, досрочно призвали новобранцев, мобилизовали национальную гвардию. Всюду закупали верховых и упряжных лошадей.

При начале кампании в распоряжении императора имелось 275 000 солдат, 150 000 человек национальной гвардии, мобилизованных для участия в боях второй линии, 50 ООО матросов и артиллеристов для охраны морских берегов. Охрана Пиренеев, Альп и Вогез была возложена на отряды вольных стрелков. Вокруг Парижа начались работы по укреплению города. Армия оставалась последней надеждой Наполеона. Ее энтузиазм бурно проявлялся во время банкетов и смотров. Национальная гвардия с увлечением вооружалась; даже женатые люди — и те без колебаний отправлялись в поход.

За несколько недель Даву вновь сформировал прекрасную, армию, притом армию целиком французскую, без всякого участия иностранных элементов.

Наполеон рассчитывал к концу июня иметь в своем распоряжении полмиллиона людей. Он берет с собой 180 000 человек, в том числе 30 000 конницы. Коалиция выставляет против него более миллиона бойцов: 100 000 англичан и голландцев под командой Веллингтона расположились между Самброй и Маасом; 150 000 пруссаков во главе с Блюхером охраняют линию Мааса; 350 000 австрийцев идут по направлению к Рейну и Альпам; 225 000 русских из-под Нюрнберга уходят во Францию. Другие войска, расположенные в тылу, готовятся к походу. Коалиция европейских государей решила покончить с Наполеоном.

Линьи и Катр-Бра. Намечалось два плана: либо ожидать врага под стенами Парижа, — но это значило подвергнут! Францию всем ужасам нашествия, — либо смело начать наступление. Наполеон принял второе решение, более отвечавшее навыкам Великой армии и его собственному военному гению. Свою атаку он направил туда, где его меньше всего ждали. Думали, что он явится со стороны Дюнкирхена, где он произвел несколько демонстративных передвижений. Он сумел незаметно для врага собрать свои войска на самом важном пункте шахматной доски и перешел Самбру у Шарлеруа (15 июня) с целью разъединить англичан и пруссаков. Измена генерала Бурмона явилась первой причиной неуспеха. Помимо того, что союзники могли узнать от генерала (хотя тот впоследствии и отрицал это) некоторые замыслы Наполеона, измена эта поселила в армии недоверие солдат к вождям.

16 июня одновременно дано было два сражения: у фермы Катр-Бра («Четыре руки»), в том месте, где пересекаются дороги из Шарлеруа в Брюссель и из Ниве ля в Намюр, Ней разбил англичан, но не мог использовать свою победу. Он атаковал врага слишком поздно, лишь к двум часам. Один из своих корпусов под начальством Друэ д'Эрлона Ней отрядил на подмогу Наполеону, а потом отозвал его обратно, прежде чем корпус дошел до императора. Бесполезное передвижение этих войск от Нея к Наполеону и обратно утомило их, а помощи от них не получила ни та, ни другая армия. Тем временем Наполеон атаковал Блюхера и пруссаков у Линьи, близ Флерюса. Три прусских корпуса защищались с ожесточением и потеряли 20 000 человек. Блюхер, сброшенный с коня и; смятый французской кавалерией, ускользнул только, потому, что его не узнали. Между тем Наполеон, не получив корпуса Друэ д'Эрлона, вынужден был пустить в дело все свои резервы и вопреки своему расчету не смог наголову разбить пруссаков. Стратегический замысел Наполеона был достоин славных дней Аустерлица и Ваграма, но выполнен этот план был вяло. У Наполеона уже не хватало сил переходить с одного поля битвы на другое и воодушевлять всех своим присутствием. Он испытывал сильнейшую физическую усталость, выражавшуюся в частой, продолжительной дремоте; он уже не обладал подвижностью своих молодых лет. «Это одутловатое лицо, — пишет генерал Петье, — наводило нас на мрачные размышления».

Генерал Груши при Вавре. Генералу Груши, который во главе кавалерии резерва принял деятельное участие в битве при Линьи, поручено было преследовать пруссаков на Маасе, через Вавр и Льеж, в то время как Наполеон готовился уничтожить англичан, изолированных в направлении на Брюссель. К несчастью для французов, Веллингтон и Блюхер встретились у мельницы Бри близ Линьи. Они дали друг другу клятву, что тот из них, кто будет атакован императором, во что бы то ни стало продержится до прихода своего союзника. Ввиду этого Блюхер, вместо того чтобы отступить к Льежу, 17 июня собрал свои войска на северо-западе, у Вавра, с целью приблизиться к своему соратнику. Груши 18 июня двинулся на Вавр, где застал Тильмана с 25 000 пруссаков, а тем временем Блюхер ускользнул с тремя корпусами своей армии и пошел на соединение с Веллингтоном. Когда Груши услыхал канонаду, доносившуюся со стороны Ватерлоо, ему и в голову не пришло, что он упустил главную часть прусской армии. Несмотря на мольбы трех своих корпусных командиров — Жерара, Эксельманса и Вандамма, он буквально выполнял приказания Наполеона, данные ему 17 июня. 18-го он получил из главной квартиры только два, совершенно неопределенных, приказа; второй из них был доставлен ему только спустя четыре часа после первого. Великая вина Груши в этот день заключалась в том, что он не повторил удачного рискованного маневра Дезэ при Маренго.

Битва при Ватерлоо. Решительная битва завязалась 18 июня. Разъединив англичан и пруссаков, Наполеон намеревался теперь, следуя неизменной своей тактике, разгромить их порознь. Но в роковой день при Ватерлоо Веллингтон сдержал слово, данное Блюхеру, и вполне заслужил прозвище железного герцога (iron duke), присвоенное ему потомством. Он укрепился в прекрасной позиции на плоской вершине горы Сен-Жан. Правый фланг его находился у замка Угумон, центр — у фермы Гэ-Сент (Haie Sainte), левый — у Смоэна и Папелотта; в тылу у него был лес Суаньи, который совершенно отрезал ему отступление. В случае поражения полный разгром англичан был неминуем. Французы, сосредоточившиеся перед Планшенуа, отделены были от противника речкой, стекавшей со склонов горы Сен-Жан.

Наполеон атаковал сначала правый фланг англичан с тем, чтобы охватить потом их левый фланг и помешать им соединиться с Блюхером. При этом император рассчитывал, что Блюхера будет сдерживать Груши. Наполеону следовало пойти в атаку как можно раньше, но он чувствовал себя очень плохо. В довершение всего земля была размыта сильным ливнем, разразившимся накануне. Битва началась только в 11 часов. Французы сперва одержали верх у замка Угумона и у Гэ-Сент. Затем начались атаки Нея против горы Сен-Жан. Вскоре французы услыхали канонаду справа от себя. Полагали, что это Груши, которого они ждали с нетерпением, — на самом деле это были первые отряды прусского авангарда под начальством Бюлова, явившиеся спасать англичан.

Наполеон имел возможность отступить. Но он знал, что 600 000 человек неприятельских войск вскоре перейдут Рейн и Альпы. Ему необходимо было действовать решительно. Напрягая последние силы, он отделил Мутона, графа Лобауского, с 12000 человек, поручив ему сдерживать пруссаков, и отдал Нею приказ захватить во что бы то ни стало английские позиции. С трех часов дня до пяти перевес еще был на стороне французов. Кавалерия — герои-кирасиры Милло и Келлермана — дважды добиралась до вершины горы Сен-Жан. Два раза она отступала под страшными залпами англичан. Для поддержания атак не хватало пехоты. Чувствовалось отсутствие Мюрата, который так умел воодушевлять свою конницу. Бесспорно, Ней вел дело с обычным своим мужеством, но он ничего не мог сделать против хладнокровной отваги англичан.

Тем временем в рядах французов распространился слух о подходе Груши. Его приход — это спасение, это победа. Но, оказалось, подошел не Груши, а Блюхер, спешивший на подмогу англичанам. Это была гибель. Наполеон еще раз пытается остановить пруссаков, бросив против них свою гвардию, но англичане последним усилием отбрасывают войска Нея к подножию горы Сен-Жан, к ферме Бель-Альянс. Под Неем убивают пятую лошадь, сам маршал каким-то чудом избегает смерти, которой ищет. С этого момента все французские корпуса приходят в расстройство. Последние каре — старая гвардия под командой храбреца Камбронна — одни прикрывают отступление и гордо отходят, в то время как прусская кавалерия преследует бегущих до самой границы. 32 000 французов и 22 000 союзников легли на поле битвы.

Такова была роковая битва, получившая свое название от Ватерлоо, главной квартиры Веллингтона, откуда он разослал во все концы весть о своей победе. Измена Вурмона, бездарность, проявленная Сультом на посту начальника главного штаба, вялость Нея при Катр-Вра, неспособность Груши, не получившего точных приказаний и боявшегося личной своей инициативой погубить исход генерального сражения, а главное — жестокая болезнь, от которой страдал Наполеон, и утрата им веры в свою удачу — вот причина этого поражения. Не будь этого стечения несчастных обстоятельств, битва могла бы быть выиграна, но это была бы Пиррова победа. Европа решила ниспровергнуть Наполеона. Она раздавила бы его огромным численным превосходством. В любом другом месте, всюду он нашел бы второе Ватерлоо.

Второе отречение Наполеона; Наполеон на острове св. Елены. Франция снова была побеждена. Остатки армии через Шарлеруа и Авен отступили на Лаон. Здесь Наполеон в последний раз покинул свою армию и поспешил в Париж, чтобы предупредить там взрыв всеобщего недовольства. Казалось, он был единственным препятствием к восстановлению мира. Слово «отречение» было у всех на устах. По предложению Лафайета начаты объявили себя нераспускаемыми и потребовали от Наполеона отречения. Он подчинился, объявил императором Наполеона II и передал власть временному правительству во главе с министром полиции Фуше, всячески старавшемуся добиться согласия французов па возвращение Бурбонов.

Враг приближался к Парижу. Даву собрал 80 000 солдат для того, чтобы преградить ему путь. Можно было еще раз напрячь все силы и попытаться избегнуть позора вторичной оккупации Парижа. Наполеон предложил взять на себя начальство над этими войсками в качестве обыкновенного дивизионного генерала. Временное правительство ответило на это предложение отказом. Тем временем войска коалиции, подвергнув блокаде 5-й корпус в Страсбурге, двигались от Рейна через Нанси, Шалон и Мо, не встречая никакого сопротивления. Наблюдательный корпус на Юре, находившийся под командованием Лекурба, после мужественной борьбы у Бельфора тоже был разгромлен полчищами завоевателей. Альпийская армия под начальством Сюше сумела удержать свои позиции, зато в области Вар маршал Брюн вынужден был заключить с врагом соглашение.

Таким образом, несчастная Франция целиком была отдана во власть Европы, неумолимой в своей мести. Тщетно генерал Эксельманс одерживает при Роканкуре последнюю победу над прусской кавалерией. Приходилось сдаваться на милость победителя. Париж отдан был Блюхеру и Веллингтону по военному соглашению, в силу которого французская армия под начальством Даву должна была отойти к югу от Луары (3 июля 1815 г.). Наполеон, удалившийся первоначально в Мальмезон, добрался до Рошфора и отправился на английское судно «Беллерофонт». Он написал английскому принцу-регенту знаменитое письмо, в котором просил английский народ оказать ему гостеприимство. «Ваше королевское высочество! Являясь жертвой борьбы партий, раздирающих мою страну, и жертвой вражды великих держав Европы, я закончил свою политическую карьеру. Подобно Фемистоклу, я пришел к очагу британского народа. Я становлюсь под защиту его законов и прошу ваше королевское высочество как самого могущественного, самого постоянного, самого благородного из моих врагов оказать мне эту защиту». Англия обошлась со своим гостем как с пленником. Она приговорила Наполеона к строжайшему заточению вдали от европейских вод, на острове св. Елены, среди Атлантического океана, где он и скончался шесть лет спустя (5 мая 1821 г.).

Людовик XVIII и союзники. Людовик XVIII вторично взошел на престол при содействии иноземцев. Хотя он гордо заявил, что явился для того, чтобы снова стать «между французами и союзными армиями», но, по существу, был пленником последних. Чтобы досыта насладиться своим мщением, союзные монархи отказались от немедленных переговоров. Таким образом, Франции снова пришлось пережить все унижения и муки, связанные с нашествием иноземцев. В Париже англичане расположились лагерем в Булонском лесу, пруссаки — в Люксембургском парке. Блюхер хотел разрушить Ванд омскую колонну и Иенский мост, думая этим уничтожить самое воспоминание о великих победах французских армий. В беспримерном своем приказе немец Мюффлинг повелевал прусским часовым стрелять при малейшем вызывающем жесте со стороны какого-либо француза. 1 150 000 солдат различных национальностей обрушились на несчастную страну. По всей Франции иностранцы совершали величайшие жестокости.

Всюду они требовали огромных денег, провианта, фуража, одежды. Один немецкий полковник держал под арестом всех мэров окрестностей Санса, пока они не уплатили выкупа. Префектов отправляли в казематы прусских крепостей за то, что они исполняли свой долг, защищая французов. Даву спас раненых, которых везли вниз по Луаре, лишь угрозой обстрелять картечью тех, кто посмеет их тронуть. Леса были переполнены несчастными, искавшими в них убежища.

Белый террор. Страдания, выпавшие на долю страны, усугублялись крайними проявлениями белого террора. Так была названа жесточайшая роялистская реакция и расправа, учиненная именем короля над наиболее видными сторонниками Наполеона и защитниками революции. На юге католики массами избивали протестантов. Убивали даже генералов, пытавшихся защитить их; так случилось с маршалом Брюном в Авиньоне, с генералами — Лагардом в Ниме и Рамелем в Тулузе. Реакция на юге получила характер религиозной войны.

Казни по приговору были еще гнуснее, чем эти избиения, потому что они прикрывались маской законности. При своем возвращении Людовик XVIII в прокламации, изданной в Кам-брэ (28 июня 1815 г.), заявил следующее: «Я, никогда не дававший пустых обещаний, обещаю простить французам все, что произошло со времени моего отъезда из Лилля». Эта лицемерная оговорка разрешала все преследования, которых требовали роялисты. За пережитый ими страх и за свои неудачи они хотели отплатить самой безжалостной расправой. Фуше, более чем когда-либо охваченный стремлением к власти, горевший желанием искупить свое прошлое и заставить забыть, что он принадлежал к числу цареубийц и был министром Наполеона, с усердием новообращенного роялиста опубликовал список пятидесяти семи опальных. Во главе этого списка стоял Лабедуайер. «Если Бурбоны вернутся, — говорил Лабедуайер после Ватерлоо, — моя судьба решена: меня расстреляют первым». Он думал было беясать в Америку, но был схвачен в Париже, куда тайно приехал попрощаться со своей девятнадцатилетней женой; его расстреляли. Лабе-дуайеру не было и тридцати лет. Его процесс превратили в подобие спектакля, на котором, не проявляя ни малейшей нтлости, присутствовали дамы высшего общества. Братья Фоше: один — мэр Ла Реоль, другой — депутат и вождь бордосских республиканцев, можно смело сказать — краса республиканской партии, подверглись той же казни, причем ни один адвокат не осмелился взять на себя их защиту. Лавалетт, начальник почтового ведомства в период Ста дней, спасся, переодевшись в платье своей жены, оставшейся в тюрьме вместо него. Друэ д'Эрлон, оба Лаллемана, которые собирались свергнуть Людовика XVIII еще раньше возвращения Наполеона с острова Эльбы, спаслись бегством за границу. Друо, Камбронн, виновные лишь в том, что сопровождали Наполеона на остров Эльбу, были оправданы.

Процесс маршала Нея. Наиболее знаменитой жертвой был маршал Ней. Он обещал Людовику XVIII привести Наполеона живым или мертвым. Но, очутившись лицом к лицу со своим старым товарищем по оружию, увлекаемый всей своей армией, он перешел на его сторону. «Словно плотина прорвалась, — говорил Ней, — я должен был уступить силе обстоятельств». Со стороны правительства было бы гораздо умнее сделать вид, что местопребывание Нея ему неизвестно; но не в меру усердные сыщики вскоре открыли его. Ни один генерал не хотел судить этого великого полководца. Монсей отказался председательствовать в военном суде; впрочем, Ней отрицал компетенцию военного суда в этом деле и требовал передачи его в палату пэров. Палата же только и ждала случая проявить свое усердие. Ее членов подстрекали дамы из высшей аристократии, приходившие в неистовство при одной мысли о том, что Ней может быть помилован, и представители иностранных держав, стремившиеся окончательно лишить французскую армию ее руководства. «Именем Европы мы требуем, чтобы вы судили маршала Нея!» — воскликнул герцог. Ришелье, и такое вмешательство иностранцев во внутренние дела Франции никому не показалось в то время чем-то непристойным. Защитники — Дюпен и отец и сын Берье не проявили должного искусства. Из всех пэров в числе ста шестидесяти одного нашелся только один, высказавшийся за невиновность маршала: это был молодой герцог де Бройль, лишь за девять дней до этого достигший возраста, дававшего ему право заседать в палате пэров. Сто тридцать девять голосов подано было за немедленную смертную казнь — без права обжалования приговора. Ней умер мужественно, пораженный французскими пулями (7 декабря 1815 г.). Его казнь совершилась неподалеку от Парижской обсерватории. Впоследствии там была воздвигнута его статуя.

Мирный договор. За несколько недель до этого второй Парижский трактат (20 ноября 1815 г.) окончательно определил судьбу Франции. У нее отняты были важные стратегические пункты: Филиппвиль, Мариепбург и Шимэ, княжество Бульонское, Саарбрюкен и Саарлуи, Ландау, Порантрюи, т. е. наиболее опасные в отношении вторжения места на Уазе, Сааре, в Вогезах и на Дубе; владея Саарлуи и Ландау, пруссаки без труда могли вторгнуться в 1870 году в Лотарингию и Эльзас; таким образом, падение Второй империи явилось прямым следствием разгрома Первой. Крепости северо-восточной Франции были заняты 150 ООО врагов. Оккупация должна была длиться не менее трех и не более пяти лет. Союзникам уплачено было вознаграждение в 700 миллионов; эта сумма возросла вдвое вследствие частных претензий. Чтобы помешать «общему врагу» оправиться, немецкие гарнизоны заняли Люксембург, Саарлуи, Ландау, Майнц, Раштадт, Ульм; эти города превратились в крепости Германского союза. Чтобы следить за Францией с севера, создано было из соединенных Бельгии и Голландии Нидерландское королевство. Рейнские провинции разделены были между Пруссией и Баварией, Швейцария сохранила за собой французскую долину Женевы, а королевство Сардиния — долины Савойи и графство Ниццу. Австрия сделалась господствующей державой в Северной Италии. Таким образом, всюду, куда Франция когда-либо простирала свое влияние, была создана зоркая стража, назначение которой было наблюдать за Францией.

ГЛАВА XIV. АМЕРИКА. СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ. ЕВРОПЕЙСКИЕ КОЛОНИИ. 1800–1815

I. Президентство Джефферсона (1801–1809)

Соединенные Штаты в 1800 году. Кровавые войны, происходившие в Европе, вызвали, начиная с 1793 года, непрерывное усиление эмиграции из европейских стран в Америку. Установление прочного правительства и возраставшее благоденствие, которому ничто уже не угрожало, по видимому, обеспечивали обитателям этой страны то спокойствие, недостаток которого все более и более ощущался в Старом Свете. По первой официальной переписи, произведенной в 1790 году, в Соединенных Штатах насчитывалось 3 929 000 жителей, а по переписи 1800 года — уже б 308 000. Прирост населения за десять лет равнялся 35 процентам. Население все еще сосредоточивалось между Аллеганскими горами и морем, но земли, расположенные между Аллеганами и рекой Миссисипи, уже начинали заселяться и возделываться. В штатах Кентукки и Тенесси было уже свыше 300 00 жителей; в плодородной области, ограниченной Огайо и Великими озерами, их было 50 000 человек. Восточная часть этого района в 1802 году превращена была в штат (семнадцатый по счету), а западная пока еще оставалась территорией под именем Индианы. Область, граничившая с Флоридою, к югу от Тенесси, называлась территорией Миссисипи.

Рабство и учение о верховенстве власти каждого штата в делах внутреннего управления. Вступление Джефферсона в звание президента состоялось уже не в Филадельфии, где с конца 1790 года находился конгресс, а в новой федеральной столице, в городе Вашингтоне, построенном по грандиозному плану в центре федерального округа Колумбия (этот округ был выделен из Мэриленда), на левом берегу Потомака.

В общее число жителей Соединенных Штатов по переписи 1800 года (5 308 000 человек) входил миллион негров, из которых 890 000 невольников были почти все сосредоточены в штатах к югу от Пенсильвании. Таким образом, новая столица Союза находилась в самом центре рабовладельческих штатов, и конгресс имел слабость допустить в округе Колумбии, в силу особого федерального закона, применение кодекса законов о неграх, принятого южными колониями в «колониальные времена», т. е. во времена английского владычества[118].

Вопрос о рабстве ни разу за весь этот период — с 1800 по 1815 год — не приобретал значения вопроса, затрагивающего интересы нации в целом. Однако Еажно «отметить тот факт, что уже в последние годы XVIII века петиция Филадельфийского общества борьбы с рабством вызвала в палате представителей целую бурю, хотя эта петиция содержала всего лишь просьбу о том, чтобы конгресс использовал все предоставленные ему конституцией права для приостановки дальнейшего развития рабовладения. Некоторые представители штатов, расположенных на южном берегу Потомака, заявили по этому поводу, что для Юга рабовладение гораздо важнее существования самого Союза (они уже высказывались в этом духе и раньше, во время прений в Филадельфийском конвенте), и это заявление сделалось с тех пор лозунгом непримиримой рабовладельческой партии. Север по своему безразличию к этому вопросу уступил желаниям Юга и вотировал федеральный закон о применении обязанностей, налагаемых конституцией на отдельные штаты в отношении выдачи беглых невольников. Таким образом, рабовладельческая партия привыкла говорить об обязанностях Севера в вопросе о рабстве, совершенно забывая о его правах. После 1800 года эта партия стала пользоваться в своих интересах формулой, в которую облечено было «резолюциями» штатов Виргинии и Кентукки учение о суверенитете каждого отдельного штата, хотя, разумеется, Джефферсон и Медисон не имели в виду распространения рабства, когда вырабатывали эту формулу. Отныне всякий раз, когда интересам рабовладельцев грозил удар со стороны федеральной власти, они противопоставляли ей догмат верховенства отдельных штатов и настаивали на том, что вопрос о рабстве имеет чисто местное значение, а поэтому может разрешаться каждым штатом по своему усмотрению, без всякого контроля извне. Но когда им приходилось прибегать к услугам федеральных властей, они пользовались тремя статьями конституции относительно рабства, для того чтобы выступать в роли защитников национальных интересов и требовать, чтобы конгресс уделял этому вопросу то внимание, с которым он относился ко всякому вопросу общегосударственного значения.

Джефферсон был родом из Виргинии, так же как и Вашингтон, как и два ближайших его преемника — Медисон и Монро. Виргиния оставалась первым штатом по численности населения, и это преобладание перешло к штату Нью-Йорк лишь четверть века спустя. Во главе Соединенных Штатов стояли пре^идепты-рабов ладельцы, уроженцы Виргинии; столица федерации была расположена в центре рабовладения; поэтому собственники негров, населявших пять южных штатов, уверенно взирали на будущее. Таким образом, рабство, или, точнее, распространение рабовладельческих интересов за пределы первоначальной их сферы, сделалось самым важным вопросом Союза лишь в 1820 году, по окончании долгих распрей с Францией и Англией, поглощавших внимание правителей Соединенных Штатов в течение всего начала XIX века.

Программа джефферсоновской демократии. Приобретение Луизианы. Джефферсон является представителем политической доктрины, резко противоположной честолюбивым намерениям и аристократическим, антинародным тенденциям гамильтоновской политики. Умеренность исполнительной власти во внешних проявлениях, строгая бережливость, сокращение до минимума федеральных расходов, применение конституции с самым точным толкованием ее постановлений — таковы основные черты этой программы. Однако первый срок президентства Джефферсона отмечен был сделкой крупного значения, имевшей самые благотворные результаты для будущего Соединенных Штатов, но самим Джефферсоном эта сделка рассматривалась как неконституционная: в 1803 году (30 апреля) за сумму в 15 миллионов долларов приобретена была Луизиана. Испания только что вернула ее Франции, а последняя переуступила ее Соединенным Штатам. Одним росчерком пера американская нация вступила во владение Новым Орлеаном и его территорией, обоими берегами Миссисипи от истока до самого океана, и огромной пустыней, лежавшей к западу от великой реки вплоть до неточно установленных границ испанских владений, зависевших от Мексики. Покупкой Луизианы Джефферсон обеспечивал Американской республике возможность расширения до самого Тихого океана. В следующем году он поручил капитанам Льюису и Кларку исследовать часть новой территории. Путешественники добрались по Миссури к Скалистым горам до бассейна реки Колумбии и утвердили права Соединенных Штатов на эту великую неведомую область.

Финансовое положение Союза. Начало президентства Джефферсона было необычайно удачно. Финансовое положение Союза было вполне благоприятно: национальный долг, в течение двух лет сначала уменьшившийся с 86 миллионов до 77 миллионов долларов, в 1804 году, несмотря на выпуск бумажных денег для покрытия расходов по приобретению Луизианы, возрос всего лишь до 86 миллионов, а в 1805 году уменьшился до 82 миллионов, в 1806 — до 75 и, наконец, в 1807 году — до 69 миллионов. Республиканская партия сдержала слово и правила бережливо: долг прогрессивно уменьшался, дойдя до 45 миллионов в 1812 году. Федеральные доходы в 1812 году достигли 15 миллионов (в 1790 году они не превышали 4,5 миллиона), причем одни только таможенные доходы давали 12 миллиопов. В политическую программу Джефферсона входила отмена прямых налогов, вызвавших восстание в северных графствах Пенсильвании (1791–1794). Это обещание было выполнено; поступления от этих налогов, доходившие в 1801 году до 1 600 000 долларов, вследствие произведенных сокращений уменьшились до 825 000 долларов в 1802 году, до 300 000 в 1803 году, а в 1808 году составили менее 30 000 долларов. Наоборот, доход от продажи казенных земель в долине реки Огайо поднялся с 167 000 долларов в 1801 году до 765 000 в 1806 году. Внешняя торговля процветала; блестящая кампания против берберских (северо-африканских) государств (1804) и бомбардировка Триполи избавили американский торговый флот от подати, которую он платил до этих пор в Средиземном море пиратам Северной Африки.

Переизбрание Джефферсона. Наградой Джефферсону за умелое и удачное четырехлетнее управление было его переизбрание в президенты (1804) 162 голосами из 176 голосов избирательной коллегии. Вице-президентом был избран Джордж Клинтон из Ныо-Йорка. За федералистских кандидатов Чарльза Пинкни и Руфа Кинга поданы были только голоса Коннектикута и Делавара; даже Бостон перешел к республиканской партии. До 1800 года федералисты долгое время твердили, что в случае избрания Джефферсона президентом вся система управления придет в расстройство и упадок. Гамильтон более правильно оценивал своего соперника, заявляя, что этот радикал, очутившись у власти, удивит мир своей умеренностью. В письме к Байяру (от 16 января 1801 г.) Гамильтон высказывает следующую мысль: «Господин Джефферсон не сделает во имя своих принципов ничего такого, что могло бы умалить его популярность или повредить его интересам. На мой взгляд, справедливая оценка его характера заставляет ждать от него скорее постепенности в поступках, чем кипучей деятельности». Таким образом, оказалось, что республиканцы, добившиеся власти благодаря своей репутации защитников прав отдельных штатов, очутившись у власти, вскоре стали решительными сторонниками централизации, тогда как федералисты, раздосадованные неудачей, раздраженные тем, что им так долго приходилось довольствоваться властью и влиянием только в пределах Новой Англии, с каждым днем становившейся все теснее, мало-помалу пришли к мысли выработать проект отделения северо-восточных штатов. Партии поменялись ролями. Республиканская партия воспользовалась благотворными результатами всех мероприятий, установленных федералистами (налоговое обложение, таможенный тариф, государственный долг), не пострадав при этом от той непопулярности, которую эти мероприятия навлекли на их инициаторов. Разумная умеренность Джефферсона, с которой он сохранил все, что было создано его предшественниками, способствовала быстрому упадку федералистской партии.

Федералисты; интрига Берра. В деле о Луизиане Гамильтон как истинный государственный человек мог только одобрить Джефферсона. Но молодые члены федералистской партии разошлись в этом вопросе со своим вождем и затеяли темные интриги, в которых переплетались два вопроса: избрание Берра, политика с сомнительной репутацией, в губернаторы штата Нью-Йорк и план расчленения Союза. Гамильтон сумел помешать избранию Берра и заплатил жизнью за эту последнюю услугу родине: 11 июля 1804 года Берр убил его на дуэли[119]. Гамильтону было 47 лет; его преждевременная смерть окончательно расстроила федералистскую партию, которая перестала существовать как крупная политическая партия и опустилась до положения непримиримой, по временам мятежной группы. Только грубые промахи республиканцев способны были время от времени вызывать в федерализме какое-то подобие жизни, вспышки энергии, быстро угасавшие.

Колебание Соединенных Штатов между Францией и Англией. Второе президентство Джефферсона было далеко не таким удачным, как первое. Оно изобиловало затруднениями во внешней политике. Разногласия в общественном мнении снова обострились вследствие ожесточения, с которым велась в Европе борьба между наполеоновской Францией и Англией, и в связи с значением этой борьбы для торговли Соединенных Штатов. Срок договора, заключенного Джеем и вызвавшего бурные нападки республиканской прессы на Вашингтона, истекал в 1804 году. Джефферсон, вся внешняя политика которого была направлена к тому, чтобы не возобновлять прежних обязательств по истечении их срока и ограничить дипломатическое представительство Америки в Европе одними консульствами, совершенно не стремился вступить в переговоры с лондонским кабинетом. Немедленно возобновились притеснения американской морской торговли со стороны Англии. С другой стороны, и Франция, в свою очередь, вынуждена была предъявить Соединенным Штатам требования, значительно превышавшие то, что Соединенные Штаты расположены были дать ей.

Бедствия Старого Света превратили американских моряков в морских маклеров, и это положение обеспечило им огромные барыши. Правда, это развитие морской торговли нейтральной страны возлагало на нее известные обязанности и подвергало риску. По мере того как обострялась борьба между Наполеоном и британским кабинетом, давление, оказываемое на правительство Соединенных Штатов с целью заставить его открыто примкнуть к той или иной державе, становилось все более ощутительным, а так как это правительство не обнаруживало никакого расположения защищать свою торговлю вооруженной силой, то обе заинтересованные стороны действовали не столько уговорами, сколько запугиванием. Целый ряд приказов английского совета и декретов императора французов (миланский, берлинский, декрет о континентальной блокаде, о блокаде Англии) делал для американцев все более затруднительным сохранение нейтралитета. Джефферсон вовсе не хотел впутываться в войну; он больше предавался теоретическим размышлениям насчет того положения, которое Соединенные Штаты должны занимать между Англией Питта и Францией Наполеона, и удовольствовался тем, что попросил конгресс вотировать ему некоторую сумму на сооружение канонерок, которые в случае надобности могли бы защитить устья рек.

Политика «эмбарго». Так как Англия вела себя все более и более вызывающе, беспощадно применяя право осмотра судов, снимая с американских кораблей предполагаемых английских матросов (это делалось по закону о принудительном наборе матросов), то положение вскоре сделалось невыносимым. Федералисты требовали, чтобы правительство решительно выступило против Франции и этим заставило Англию относиться с большим уважением к Соединенным Штатам. Республиканцы задавались целью не ссориться ни с Францией, ни с Англией. Тем временем американские суда повсюду в европейских морях подвергались захвату как со стороны англичан, так и со стороны французов.

В 1806 году (18 апреля) конгресс принял закон, воспрещавший ввоз некоторых британских товаров; закон этот являлся как бы отголоском политических методов действия времен американской революции. 22 июня 1807 года, при входе в залив Чезапик, английский фрегат открыл огонь по американскому фрегату, недостаточно быстро повиновавшемуся его приказаниям. В возмездие за это Джефферсон внес в конгресс и провел предложение об эмбарго (22 декабря 1807 г.); он рассчитывал, что, лишив обе воюющие стороны услуг торгового флота Соединенных Штатов и выгод, вытекавших для них из торговли с Америкой, принудит воюющие стороны к большему уважению. Джефферсон ничего этим не добился, а федералисты Новой Англии получили благодарный повод обличать гибельную политику, убивавшую торговлю будто бы в целях лучшей ее защиты. Республиканцы сопротивлялись еще некоторое время, но потом решили отказаться от эмбарго (1 марта 1809 г.). 4 марта Джефферсон оставил пост президента; он вынужден был признать, что его политика интернациональной философии и мира во что бы то ни стало потерпела неудачу и что его страна роковым образом приближалась к войне с Англией — войне, которую он лично не сумел ни предотвратить, ни подготовить.

II. Вторая война за независимость (1812–1815)

Президентство Медисона (1809–1817). Медисон, уже восемь лет состоявший государственным секретарем, в 1808 году был избран в президенты Союза 122 голосами против 47, поданных за Пинкни. Он оставил министром финансов Геллетипа, занимавшего этот пост со времени первого президентства Джефферсона. Медисон придерживался той же линии поведения, что и его предшественник, но с меньшим блеском, с большей умеренностью и робостью. Федералистская оппозиция вследствие этого сделалась смелее и ожесточеннее и приняла столь явно выраженное сепаратистское направление, что губернатор Канады счел полезным отправить в Бостон тайного агента с поручением убедиться, в какой мере Англия могла бы рассчитывать на Восточные штаты в случае войны с Соединенными Штатами. Переговоры между обеими державами не приводили ни к какому результату. Англия не хотела пойти ни на какие уступки ни в праве осмотра кораблей, ни в насильственном наборе матросов, пи в каком-либо ином требовании Америки. Последний шаг в сторону решения, давно уже казавшегося неизбежным, был совершен в тот момент, когда Медисоп убедился, что его переизбрание (1812) зависит от подчинения требованиям «молодых» членов республиканской партии — Клэя, Калуна, Лондеса, стремившихся к войне. Западные штаты мечтали о расширении, а Канада казалась легкой добычей. Обе палаты вотировали объявление войны Англии, и президент подписал его (18 июня 1812 г.).

Война 1812 года. Война 1812 года названа была «второй войной за независимость» Соединенных Штатов. Внешним поводом к ней явилось желание вырвать у Великобритании силой оружия то, чего нельзя было добиться от нее путем долгих переговоров, а именно — отказа от применения некоторых ее тиранических прав на море. Соединенные Штаты были очень плохо подготовлены к активным военным действиям. Казна была пуста, так как вследствие законов об эмбарго и запрещении ввоза иссякли источники доходов; армия едва насчитывала 10 000 человек, из них большая часть была набрана наспех и не обучена; весь военный флот состоял из восьми фрегатов, пяти шлюпов и трех бригов. Но Англия в 1812 году была настолько занята в Европе, что могла направить лишь очень небольшую часть своего внимания и своих сил на борьбу против бывших своих колоний.

Восстание индейцев. Началу военных действий против Англии предшествовала война с индейцами. Под предводительством двух братьев по имени Текумсе, из которых один называл себя пророком, северо-западные племена сообща напали на американские поселения. Вильям Гаррисон, губернатор территории Индианы, нанес им решительное поражение на берегах реки Типпекану (7 ноября 1811 г.). Индейцы искали спасения в союзе с Англией.

Кампании 1812 и 1813 годов. Кампания 1812 года была неудачна для американцев. Генерал Хэлл, губернатор территории Мичигана, получил приказ вторгнуться через Детройт на Канадский полуостров. У него нехватило сил для выполнения этого предприятия. Осажденный в Детройте генералом Бруком, он вынужден был отдать ему форт и весь Мичиган. Нападения на Канаду из других пунктов, в частности со стороны Ниагары, тоже не удались. Блестящие успехи на море вознаградили за эти неудачи. С августа по декабрь 1812 года в четырех схватках между кораблями американцы — при почти равных силах обеих сторон — одержали верх: фрегат «Конституция» (капитан Хэлл), шлюп «Оса» (капитан Джонс) и фрегат «Соединенные Штаты» (капитан Декетор) захватили в плен английский фрегат «Воительница», бриг «Резвый» и фрегат «Македонец»; та же «Конституция» под командой уже нового капитана, Бенбриджа, захватила фрегат «Ява». Таким образом, флот, которым общественное мнение до сих пор пренебрегало, доставил американцам ряд блестящих побед, тогда как сухопутная армия, наудачу двинутая против Канады, терпела одни поражения. С тех пор флоту стали придавать огромное значение. Из гаваней Союза вышли многочисленные корсарские суда[120]; за один только год они лишили британскую торговлю более трехсот торговых кораблей.

1813 год ознаменовался для американцев кое-какими успехами на суше и несколькими неудачами на море. Пайк занял Иорк (Торонто) на Канадском полуострове. Броун отбил английский отряд от Саккетс-Харбера. Гаррисон взял обратно Детройт, перешел на канадский берег и разбил индейцев близ реки Темзы; их вождь Текумсе пал на поле битвы. Попытка внезапно захватить Монреаль не удалась вследствие разлада между двумя генералами. Самым блестящим военным подвигом этой кампании была победа, одержанная 10 сентября 1813 года на озере Эри коммодором Перри над английским флотом из шести судов. Отныне американцы сделались господами на озере Эри. На море американские фрегаты совершили еще несколько захватов, но один из фрегатов, в свою очередь, попал в плен.

Чиппэва и Лэндис Лэйн. В 1814 году война велась обеими сторонами с большой энергией, и на границе, у Ниагары, происходили настоящие б*вы, кровавые и ожесточенные. При Чиппэве и Лэндис Лэйне отличились американские генералы Броун и Уинфильд Скотт. Так как война в Европе казалась оконченной, то английское правительство отправило в Канаду несколько лучших полкбв Веллингтона. Прево вторгся через озеро Шамплен в штат Нью-Йорк и осадил Платтсбург. Когда американская флотилия и на этот раз совершенно разбила маленькую английскую эскадру, поддерживавшую сухопутную армию, Прево отвел свои войска обратно в Канаду.

Взятие и сожжение Вашингтона (24 августа 1814 г.). В августе 6000 англичан под начальством генерала Росса появились в заливе Чезапик и высадились в устье реки Пэтоксента. Они пошли на Вашингтон и при Владенсбурге обратили в бегство отряд ополчения. 24 августа англичане вступили в столицу Соединенных Штатов и подожгли Капитолий, Белый дом и другие общественные здания. Вскоре они отошли с тем, однако, чтобы броситься 12 сентября на город Балтимору; здесь они были отбиты, и Росс погиб в стычке. Именно по случаю защиты Балтиморы Ф. Ки сочинил знаменитый американский гимн, воспевающий усеянное звездами знамя (The star-spangled Banner).

Мир в Генте (24 декабря 1814 г.); победа Джексона при Новом Орлеане (8 января 1815 г.). На море американцы захватили еще несколько английских военных судов, но сами потеряли два лучших своих фрегата. Долгие переговоры, начатые в Англии с 1813 года Клэем, Куинси Адамсом, Росселем, Байяром и Геллетином, привели к заключению мира в Генте, подписанного 24 декабря 1814 года; по этому миру обе державы возвращали друг другу свои завоевания и обходили полным молчанием несогласия, вызвавшие войну. Известие о подписании мира пришло в Вашингтон одновременно с вестью о блестящей победе, одержанной генералом Джексоном[121] над английской армией Пэкингама при Новом Орлеане (8 января 1815 г.).

Федералистский конвент в Хэртфорде. Федералисты северо-востока во время войны оказывали правительству лишь незначительную помощь. Под руководством Пикеринга, Куинси, Ллойда, Отиса партия снова подняла голову; к федералистам принадлежали как губернаторы, так и большинство членов законодательных органов в штатах Новой Англии; эти люди, призванные выражать общественное мнение, неоднократно оскорбляли национальное чувство. Скоро их стали называть «английской партией», изменниками; они и в самом деле были довольно близки к измене (так, они отказывались предоставить местное ополчение в распоряжение военного департамента, восставали против федеральных займов). Федералисты снова выдвинули принцип суверенитета отдельных штатов и повторяли слово в слово утверждения, высказанные за пятнадцать лет до того людьми, ныне находившимися у власти. В Хэртфорде 15 декабря 1814 года собрался конвент для выработки требований и поправок к конституции, являвшихся выражением программы партии; никаких сепаратистских заявлений сделано не было, однако, республиканцы ввиду тяжелого положения Союза в то время, когда заседал Хэрт-. фордский конвент, клеймили его как преступный заговор против нации. На самом деле война не только не ослабила узы, скреплявшие федерацию, но, напротив, упрочила их: поражения и победы одинаково воспламеняли национальный дух; чем дольше затягивались военные действия, тем заметнее уменьшалось число приверженцев федерализма. Хэртфордский конвент был совещанием командиров без войск. Комиссары, которым было поручено представить конгрессу требования конвента, находились еще в пути, когда узнали о подписании мира и в то же время о победе при Новом Орлеане. Им ничего больше не оставалось, как вернуться.

Внутренние преобразования (1813–1816). Конец войны был отпразднован в Америке с бурной радостью. Конгресс отменил все призывы ополчения и волонтеров и все акты, запрещавшие ввоз. Армия была уменьшена до 10 000 человек. В Средиземное море была отправлена под командой Декетора эскадра против алжирских пиратов, под покровом войны снова принявшихся за грабеж. Аляшрскийдей явился на палубу адмиральского корабля и подписал отказ от всякого взимания дани с американцев; Алжир, Тунис и Триполи обязывались уплатить вознаграждение за убытки, причиненные американской торговле за время войны. Общее замирение северо-западных индейцев было торжественно завершено в сентябре 1815 года рядом договоров, заключенных со всеми племенами (делавары, шоани, уэйэндоты, оттавы, чиппэвы, оседжи, эйовы, канзасы, фоксы, кикапы, сиу). С этого времени ведут свое начало заповедники — резервации (Indian Reservations) — особо отведенные для индейцев земли посреди территорий, назначенных для колонизации. В 1813 году разразился острый финансовый кризис, вызвавший общую отмену платежей звонкой монетой (за исключением банков в штатах северо-востока). Преемник Геллетина по министерству финансов Деллес предложил, чтобы выйти из этого положения, основать новый Национальный банк Соединенных Штатов (привилегия первого такого банка, срок которой истек в 1811 году, не была возобновлена). Его проект был принят в 1816 году (10 апреля), и банк, основанный при капитале в 35 миллионов долларов, начал функционировать в 1817 году (в числе его директоров были Жирар и Астор). В том же году повсюду возобновились платежи звонкой монетой.

III. Канада

Борьба франко-канадской и англо-протестантской партий. Французская революция вызвала наплыв католического духовенства в Канаду. В Монреаль сразу прибыло двенадцать монахов-сульпицианцев. Квебекский епископ отправил некоторых из них в Верхнюю Канаду. Других эмигрантов он поселил в Новой Шотландии и на острове Кап-Вретон. Эти выходцы сохранили и оживили католическую религию и французский язык во многих из бывших французских владений и тормозили усилия правительства, направленные к установлению во всей Канаде преобладания английского элемента.

Когда в 1799 году умер последний канадский иезуит, британские власти отобрали в казну как выморочное все имущество Квебекского колледжа и употребили это имущество на создание Королевского института, просветительного учреждения, назначением которого было ускорить, путем распространения преподавания на английском языке, ассимиляцию страны. Католики всеми силами противились применению закона, отдавшего преподавание в руки британского исполнительного совета и протестантов. В результате этого конфликта народное образование в Канаде в продолжение целых двадцати пяти лет не прогрессировало.

Другое разногласие возникло по поводу налогов. Торговый класс, почти весь состоявший из англичан, отстаивал поземельный налог; франко-канадцы как земледельцы требовали обложения промышленных изделий, доказывая, что в страну где возделывание новых земель является делом первостепенной важности, сельское хозяйство должно пользоваться покровительством государства. Метрополия приняла сторону франко-канадцев, и это дало повод Квебекскому Меркурию (Mercury Quebec), органу англичан, купцов и протестантов, выразиться следующим образом: «Право, эта провинция слишком французская, чтобы быть британской колонией… После сорокасемилетнего владения справедливо было бы, чтобы Канада сделалась, наконец, английской».

Франко-канадцы решили тогда воспользоваться свободой печати, о которой говорилось в конституции, для защиты своих учреждений, своего языка и своих обычаев, и в 1806 году (22 ноября) основали с этой целью французский орган Канадец (Le Canadien).

Губернатор Крейг. Мильне был губернатором после Прескотта. Мильнса в 1807 году сменил сэр Джемс Крейг, сохранив при себе в качестве личного советника Рейленда, который при двух предшествовавших губернаторах был душой политики, враждебной французскому элементу и католицизму. Новый губернатор немедленно вступил в конфликт с канадской палатой представителей, где преобладал французский элемент. Крейг написал в Лондон, что демагогия пускает в парламенте колонии все более глубокие корни, и объявил о роспуске палаты. Но избиратели снова послали в палату то же большинство, еще усилив его, и губернатор получил от своего правительства наставление держаться как можно более примирительно. Канадцы сумели воспользоваться положением; они вотировали адрес английскому парламенту, в котором заявляли, что страна отныне в состоянии взять на себя все гражданские расходы колонии, включая и жалование чиновникам. Это являлось разумным способом держать чиновников в зависимости от представительных органов и заставить их относиться с уважением к правам и вольностям прежних колонистов. Метрополия с радостью приняла это предложение, приводившее к значительному сокращению расходов, — чрезвычайно важному для Англии, ввиду огромных затрат на войну с Наполеоном и финансовых затруднений, вызванных континентальной блокадой.

Крейг увидел опасность и прибегнул к крайним средствам. Палата была распущена. Канадец конфискован; против издателя было возбуждено обвинение в государственной измене. Шесть депутатов и многие из видных жителей Монреаля были арестованы. Губернатор пытался оправдать эти незаконные мероприятия перед британским правительством, ссылаясь на обнаружение заговора против Англии. «Демагогическая партия в Канаде, — писал он, — становится все смелее, по мере того как Бонапарт одерживает крупные успехи в Европе; эта партия собирается снова водрузить французский флаг. Чтобы справиться с ней, надо отменить конституцию, соединить обе Канады, отобрать имущество монреальской семинарии и предоставить королю право назначать священников. Если оно не будет ему предоставлено, колония потеряна для нас».

Британское правительство не обратило на эти ясалобы ни малейшего внимания. Судебное следствие не обнаружило никаких следов заговора. Арестованные были освобождены, а избиратели снова послали в палату значительное англо-канадское и католическое большинство. Отчаявшись в возможности осуществить свои планы, Крейг в 1811 году покинул Канаду[122].

Губернатор Прево; лояльность франко-канадцев в войне 1812–1815 годов. Крейга сменил (1811) сэр Джордж Превог которому поручено было загладить насилия и бестактности своего не в меру ретивого предшественника. Благоразумный и сдержанный, он сумел завоевать симпатии канадцев, жил в добром согласии с палатой и добился от нее средств, необходимых для усиления обороны колонии, ввиду ожидаемого разрыва между Соединенными Штатами и Англией.

После объявления войны (18 июня 1812 г.) канадцы решительно стали на сторону метрополии; это в значительной мере было результатом воздействия, оказанного католическим духовенством на ополчение. Американцы, отбитые в кампанию 1812 года, завладели в 1813 году всей Верхней Канадой, но не могли там удержаться. Квебекский епископ приказал служить молебны о даровании победы британскому оружию; ученики семинарии взялись за оружие и охраняли городские укрепления. Крестьянское ополчение, предводительствуемое французом по происхождению (франко-канадцем) Салаберри (Salaberry), разбило американцев при Шатогэ и остановило комбинированное движение генералов Вилькинсона и Гэмптона против Монреаля (1813). В награду за это английское правительство назначило епископу пенсию в тысячу ливров, сделало его членом совета и призпало за ним право заседать рядом с протестантским епископом. Когда последний стал жаловаться на то, что франко-канадцам были сделаны такие уступки, он получил от министерства колоний (декабрь 1813 г.) следующий ответ: «Не время поднимать подобные вопросы, когда канадцы так храбро сражаются за Англию».

Кампания 1814 года, которая, казалось, благодаря прибытию в Канаду 14 000 человек отборных веллингтоновских войск, должна была кончиться решающей победой англо-канадцев, окончилась безрезультатно. Подписание Гентского мира объявлено было канадскому парламенту сэром Джорджем Прево в январе 1815 года. Председатель палаты Папино ответил губернатору: «События последней войны скрепили узы, соединяющие Великобританию и Канаду… После того как метрополия и колония дали друг другу такое множество доказательств — подлинного покровительства с одной стороны, неизменной верности с другой, — жители этой страны с большим чем когда-либо основанием могут рассчитывать на сохранение и свободное пользование теми преимуществами, которые обеспечены им их конституцией и законами».

Сэр Джордж Прево вскоре покинул Канаду. После его ухода борьба между франко-канадцами и англо-протестантской партией вновь возгорелась на парламентской почве; борьба эта продолжалась на протяжении следующих тридцати лет.

IV. Южная Америка

Сан-Доминго; Туссэн-Лувертюр. Бывший невольник, затем полковник испанской армии, Туссэн-Лувертюр перешел в 1794 году на французскую службу в чине бригадного генерала. Французский комиссар в Сан-Доминго Сонтонакс назначил его начальником колонии (1797). Туссэн вскоре обнаружил намерение сбросить с себя всякую зависимость и стать неограниченным властелином Сан-Доминго. Он отделался от Сонтонакса, отправив его на корабле во Францию, добился от англичан очищения Порт-о-Пренса, занятого ими с 1794 года, отправил обратно генерала Эдувиля, которому Директория поручила восстановить власть метрополии в городе Капе (1798), избавился таким же порядком от комиссара Рума, явившегося на смену Эдувилю (1799), подавил восстание мулатов, руководимое Риго, и занял (1800) испанские владения, уступленные Испанией Франции в 1795 году. Туссэн завершил свое дело тем, что добился для себя (9 мая 1801 г.) от подставного собрания «народных представителей» назначения пожизненным губернатором с правом выбора себе преемника.

Бонапарт, мечтавший о восстановлении морской торговли и былого колониального могущества Франции, решил наказать дерзость Туссэна-Лувертюра, посмевшего вообразить себя независимым. Он отправил в Сан-Доминго генерала Леклерка с 35 000 человек и флотом более чем в 50 военных кораблей. Экспедиция успешно выполнила свою непосредственную задачу, заключавшуюся в том, чтобы уничтожить диктатуру Туссэна-Лувертюра (1802), но убийственный климат в два года истребил это великолепное войско. В 1803 году вспыхнуло всеобщее восстание под предводительством соратников Туссэна. Леклерк умер, Рошамбо вынужден был покинуть Сан-Доминго и выдать англичанам остатки экспедиционного корпуса (20 ноября). Дессалин, присвоивший себе верховную власть над всеми черными вождями, вступил 29 числа того же месяца в Кап. 4 декабря 1803 года французские войска покинули мол св. Николая, последний пункт, который они занимали во французской части Сан-Доминго.

Дессалин, Петион, Кристоф. Изгнание французов из испанской части острова оказалось для Дессалина более трудным делом. Дессалин вторгся в эту область в 1805 году, но наткнулся на неожиданное сопротивление. Прибывшие к тому времени из Франции подкрепления высадились в городе Сан-Доминго; Дессалин вынужден был отступить, мстя за это ужасными избиениями. К несчастью, события, разыгравшиеся в Байонне (1808)[123], нашли отголосок в Сан-Доминго, как и во всей Америке. Туземцы восстали; французский гарнизон, занимавший остров Сан-Доминго, вынужден был капитулировать.

После своего вступления в Кап Дессалин провозгласил в селении Гонаивах независимость острова под туземным его названием Гаити. Вначале он удовольствовался титулом губернатора новой республики. Но когда Бонапарт провозгласил себя императором французов под именем Наполеона, то Дессалин, считавший себя равным «первому из белых», объявил себя императором Гаити (8 октября 1804 г.) под именем Якова I.

Это крупное событие было ознаменовано массовыми убийствами белых (25 апреля 1805 г.). Пощадили только священников, врачей и немногих искусных ремесленников. Белым впредь воспрещено было приобретать собственность в Гаити, Так как диктатор одинаково жестоко обращался с белыми и черными, то вспыхнуло восстание. Его руководитель Петион вступил в Порт-о-Пренс. Дессалин был убит (17 октября 1806 г.).

Петион был вождем мулатов, Кристоф стал во главе негров. Первый объединил запад и юг острова в республику Гаити и стал ее президентом. Кристоф остался хозяином севера, сделал Кап местопребыванием своего правительства и в 1811 году (2 июня) провозгласил себя там королем под именем Генриха I.

Королевство и республика вступили в жестокую войну друг с другом, но без решающих результатов. Наполеон одно время, около 1810 года, думал вернуть себе колонию и с этой целью послал даже в Порт-о-Пренс бывшего вождя мулатов Риго. Поход в Россию расстроил этот проект, а падение Империи избавило обитателей Гаити от всяких опасений за свою независимость.

Испано-американские страны в 1808 году; всеобщая анархия. Население испанских провинций представляло собою пеструю амальгаму из испанцев, креолов, индейцев, негров, вольноотпущенников, рабов. Администрация была отвратительная, царил полнейший произвол губернаторов. После 1808 года в этих обширнейших странах, как и в Испании, воцарилась анархия, и вице-короли, губернаторы, наместники сразу оказались совершенно беспомощными перед натиском сил туземцев[124].

Политика Испании всегда заключалась в том, чтобы держать население в полном невежестве и устранять всякое иностранное влияние. Власти особенно боялись воздействия великих потрясений 1789 года; чтобы не дать агитации проникнуть в их владения, они усилили свой деспотизм и стали проявлять беспощадную суровость.

«Во всех обществах, ставивших себе целью распространение просвещения, усматривали очаги восстания; в городах, где было 40 000—50 000 жителей, воспрещалось устройство типографий. Мирных граждан, в сельском уединении втихомолку читавших произведения Монтескье, Робертсона и Руссо, начинали подозревать в революционном образе мыслей. Когда между Испанией и Францией вспыхнула война, заключили в тюрьму несчастных французов, которые уже лет 20–30 проживали в Мексике» (Гумбольдт).

В Боготе заковывали в кандалы людей, виновных в том, что они доставали себе французские газеты. Но даже такими средствами невозможно было держать целый материк оторванным от остального мира, совершенно прекратить доступ известиям о волнении умов в других странах. Идеи революции, свободы, независимости просочились в Мексике в глубокие слои индейского населения как белого, так и смешанного («метисов»), и эти идеи заняли место в сердцах населения наряду с закоренелой ненавистью к испанцам. Преследования, исходившие от испанских вице-королей, в тревоге своей повсюду усматривавших признаки заговоров против королевской власти, мало-помалу довели эти чувства до крайней степени возбуждения, и не хватало лишь искры, чтобы вспыхнул пожар. Этой искрой явилась испанская революция, приведшая к тому, что корона метрополии досталась одному из Бонапартов.

Начало революции в Мексике. Известие об этом событии вызвало волнение во всей Мексике. В провинциях образовывались обособленные, соперничавшие между собой, хунты. Однажды ночью заговорщики взяли с бою дворец правительства и захватили самого вице-короля (1809). Его отправили в Кадикс, где заседали кортесы. Последние назначили на его место Венегаса, который застал Мексику в разгаре мятежа, направленного не только против ига метрополии, но даже против самого пребывания испанцев в Мексике.

Первая попытка к восстанию, произведенная в 1809 году в Вальядолиде, в провинции Мечоакан, не удалась. Вторая, в 1810 году, в Гуанахуато имела больший успех. Во главе мятежников стоял священник Гидальго, шестидесятилетний метис; ему удалось сформировать войско, состоявшее главным образом из индейцев и небольшого числа креолов, сброда негодяев, примкнувших к восстанию только из желания вволю пограбить. Гидальго захватил Гуанахуато, где его войска произвели ужасное избиение, и разбил при Лас-Крусес одного из помощников Венегаса. Но, в свою очередь, 6 нодбря 1810 года при Аталько его разбил Каллеха, который при вступлении своем в Гуанахуато отомстил за недавнее избиение резней, по меньшей мере столь же ужасной. Гидальго, разбитый еще раз при Гвадалахаре, обратился в бегство, выдан был Каллехе 21 марта 1811 года и расстрелян в Мехико 31 июля того же года.

В восстании участвовали теперь лишь шайки грабителей и убийц, бродивших по областям. Вскоре, однако, нашелся новый вождь в лице священника Морелоса; он был менее свиреп, чем Гидальго, а в особенности — чем испанец Каллеха, беспощадная жестокость которого придавала этой войне совершенно зверский характер.

Морелос действовал главным образом на юге, между Мехико и морем. Желая установить настоящее правительство, он созвал конгресс депутатов провинций, принимавших участие в революционном движении. Это собрание открыло первую свою сессию 14 сентября 1813 года и провозгласило независимость Мексики.

Но Морелос был разбит под Вальядолидом; Итурбиде[125], помощник вице-короля и будущий мексиканский император, нанес ему тяжкое поражение (1813). Вместо Венегаса вице-королем сделался Каллеха; с этих пор вожди повстанцев, попадавшие в руки королевских войск, расстреливались на месте. Восстание, всюду подавленное, теряло почву. Морелос был выслежен, схвачен и расстрелян в Сан-Кристовале 22 декабря 1815 года. С ним исчезло и единство движения; созванный им конгресс распался. Из Испании подходили подкрепления; участники мятежа пали духом, они покорялись или бежали на север. Казалось, все погибло, как вдруг испанец Ксавье Мина, племянник знаменитого вождя партизан, только что потерпевшего в Испании неудачу с заговором против Фердинанда VII, решил утолить свою ненависть к испанской королевской власти, посвятив себя борьбе Мексики против Испании.

Симон Боливар. Экспедиция, организованная Мирандою в 1806 году с целью поднять Венесуэлу, не удалась. Миранда был брошен в темницу. Но восстание нашло другого вождя в лице знаменитого Симона Боливара. Сначала он был разбит генералом Морильо, которого прислал с 12 000 человек Фердинанд VII (1815), и ему пришлось искать убежища в Сан-Доминго; но через два года Боливар появился снова (1817). Он рассеял королевскую армию и созвал в Ангостуре (17 ноября) конгресс венесуэльских провинций, на котором объявил себя верховным вождем национального правительства. Боливар располагал 14 ООО человек, плохо вооруженных, принадлежавших к различным народностям; к нему примкнуло несколько английских авантюристов, вроде Мак-Грегора, и корсаров. У Морильо было не больше 6000 человек королевских войск для охраны крепостей и гаваней; правда, на его стороне были симпатии богатого и зажиточного населения.

Наполеон I и Аргентинская республика. В мае 1808 года Наполеон отправил в Буэнос-Айрес маркиза де Сассенэ с секретным поручением. Ему поручено было сообщить вице-королю Ла-Платы Жаку де Линье, с которым посланец Наполеона был в дружбе, о вступлении на испанский престол Жозефа Бонапарта. Кроме того, маркиз де Сассенэ должен был добыть у вице-короля «сведения о состоянии испанской Америки и главным образом о вице-королевстве Буэнос-Айрес». Наполеону особенно важно было знать, какое впечатление на аргентинские власти произвело известие о происшедших в Испании переменах.

Жак де Линье, родившийся в 1753 году в Ниоре, юношей пустился странствовать по свету в поисках счастья. Он поступил на службу в испанский флот, сделался губернатором Парагвая, потом вернулся в Буэнос-Айрес, где стал опять начальником флотилии.

В 1806 году английский капитан сэр Гом Попгем, только что завоевавший принадлежавшую голландцам Капскую колонию (1805), возымел намерение захватить Рио де Ла-Плату. Не полечив никакого приказа от своего правительства, но полагая, что действует в соответствии с желаниями британских властей, он посадил на свои суда 1400 солдат под командой генерала Бересфорда. В июне англичане поднялись вверх по Ла-Плате и, без труда разогнав войска, вступили в почти что неукрепленный Буэнос-Айрес (27 июня); губернатор Соб-ремонто бежал при их приближении. Жак де Линье поднял упавшее было настроение испанцев и в июле выступил из Монтевидео с 600 человек, усиленных 320 моряками его флотилии и 73 французскими корсарами. Он энергично атаковал Буэнос-Айрес; триста англичан пали в бою; Бересфорд принужден был сдаться вместе со всеми, кто остался в живых (12 августа 1806 г.). Попгем получил из Великобритании помощь — 13 000 солдат под командой генерала Уайтлока. 3 февраля 1807 года англичане приступом взяли Монтевидео. Линье вооружил все мужское население колонии: испанцев, креолов, негров, индейцев, метисов. Со своими отрядами, плохо обученными военному делу ичислепно уступавшими англичанам, он потерпел сначала несколько неудач в открытом поле, попытался остановить англичан орудийным огнем из Буэнос-Айреса, а потом, когда укрепления были взяты приступом, организовал на улицах оборону, подобдую той, которой прославилась Сарагосса. Англичане, потеряв в битве около 4000 человек, вынуждены были очистить город и подписать соглашение, давшее им возможность сесть на свои суда (7 июля). Во второй раз Линье спас колонию. Наполеон твердо надеялся, что этот француз, который должен был ненавидеть англичан, сохранит для его брата Жозефа Бонапарта испанские колонии за морем. Вот почему он послал к нему маркиза де Сассенэ.

Миссия не имела успеха. Севильская хунта отправила в Аргентину эмиссаров, которым удалось вызвать восстание. Сассенэ был заключен в тюрьму, Линье смещен по приказу севиль-ской хунты. Он скомпрометировал себя своей рыцарской преданностью законной династии, был схвачен в открытом поле с оружием в руках, осужден вождями повстанцев Бельграно и Сааведрою и расстрелян. Сассенэ после десятимесячного плена в Буэнос-Айресе был переведен в Монтевидео и посажен на корабль, отправлявшийся в Кадикс, откуда он ухитрился бежать в 1810 году.

Мятеж провинций Буэнос-Айреса. Население провинций Буэнос-Айреса состояло из весьма различных элементов: сравнительно малочисленных испанцев, преданных королевскому дому, креолов, ненавидевших иго метрополии, индейцев и черных рабов, внушавших страх всем белым без различия убеждений. Из политических партий здесь были представлены: олигархи и демократы, республиканцы-унитарии и республиканцы-федералисты. Не было педостатка и в искателях приключений. В этой среде, охваченной непрерывным брожением, революция вспыхнула внезапно. Вначале не было никакого сопротивления. Власть от Сааведры перешла сначала к Пуйер-редону, затем — к Посадасу, в дальнейшем — к Альвеару, которого сменил Рондо. Когда испанцы собрались с силами, началась вооружеппая борьба. Бельграно, Белькарсе, Рондо были разбиты несколько раз. Однако 9 июля 1816 года собравшийся в Тукумане конгресс провозгласил независимость одиннадцати провинций Ла-Платы и назначил Пуйерредона верховным правителем Аргентинской республики[126].

ГЛАВА XV. АЗИЯ. ИНДОСТАН, ПЕРСИЯ, АФГАНИСТАН 1800—1813

1800 по 1813 год англичане не только продолжают завоевание Индостана; они превращают Индостан в стержень британской политики в Азии. Отсюда они главным образом получают войска и деньги, необходимые для повсеместной борьбы с французским влиянием в европейских колониях восточных морей, в Египте, Афганистане, Персии. Таким образом, нам придется! одновременно показать, как английское господство продолжает распространяться в Индостане и как англо-индийская империя вмешивается в качестве важного, а иногда и вполне самостоятельного фактора в политику обширных областей, простирающихся от острова св. Маврикия (Не de Prance) до Явы, от Кавказа до Египта и Китая. Получается как бы особая азиатская Англия, воспроизводящая на Индийском океане борьбу европейской Англии против наполеоновской Франции.

Предметом изложения в первом периоде, совпадающем с последними годами правления лорда Ричарда Уэльслея (1800–1805), являются главным образом события в Индостане; во втором, совпадающем с правлением лорда Минто (1807–1813), мы расскажем о событиях, происходивших на пространстве всей Азии, и об общей политике Англии в этой части света.

I. Правление лорда Уэльслея (вторая половина)

Последние отряды французских искателей приключений. Война, предпринятая лордом Уэльслеем против Типу-Сагиба, являлась, по мысли генерал-губернатора, войной против Франции и революции. Падение Серингапатама (4 мая 1799 г.) совпадает с вторжением Бонапарта в Сирию и с вступлением русских в Верхнюю Италию. Падение Серингапатама было как бы азиатским эпизодом войн второй коалиции. К тому же одной из причин борьбы против Типу было учреждение в Серингапатаме французского якобинского клуба и наличие в армии Майсора французских вспомогательных отрядов, сражавшихся под трехцветным знаменем и носиеших мундиры, на пуговицах которых был выгравирован фригийский колпак. Другой своей победой над Французской республикой Уэльслей считал то обстоятельство, что он добился роспуска «французского отряда», состоявшего на службе Низама (1798). Во всех последующих войнах, во всех победах, одержанных им над независимыми князьями Индии, которые почти все держали у себя на службе французских искателей приключений, самое важное для Уэльслея было наносить удары Франции — великой европейской сопернице Англии. В Индии он продолжает против консульской и императорской Франции ту борьбу, которую так успешно вел против Франции времен Директории.

Одно время число военных отрядов, по-европейски организованных и находившихся под командой французских офицеров, было в Индостане довольно значительно. Можно считать, что в отряде бегумы Сомбры, сосредоточенном около Сирданнаха, было несколько тысяч человек, в отряде султана Типу — около 10 000, в отряде Раймона, состоявшем на службе у Низама, — 14 000 человек, в отряде Бенуа де Буаня, служившего у Синдии, — 30 000, в отряде дю Дренека, несшего службу у Холкара, — несколько тысяч, и т. д. В известный момент имелось, таким образом, около 60 000 регулярных войск да еще около 150 000 индусов, в большей или меньшей степени усвоивших приемы и навыки регулярной армии. Если бы все эти маленькие армии могли сплотиться на запщту общего дела, их было бы более чем достаточно для изгнания англичан с полуострова; но между азиатскими властителями, которым служили «французские отряды», не было согласия; не было его и между европейскими руководителями этих отрядов.

Наиболее выдающимися среди них были французы (если считать в их числе савойца де Буаня); но часть низших офицеров принадлежала к другим национальностям; среди них были и англичане. Кроме того, сами французские офицеры были весьма различны по происхождению и по воззрениям: де Буань, Лалли, Раймон, дю Дренек относились к революции скорее враждебно, тогда как французы, состоявшие на службе у Типу, были «якобинцами». Многие из них в противоположность Лалли и Мадеку, имевшим совершенно ясное представление о роли этих войск, не руководствовались никакой политической идеей и были заинтересованы только в крупном окладе. Они далеко не все были настроены против англичан (пример — Бенуа де Буань). Вот почему, вместо того чтобы стремиться объединить азиатских правителей, у которых они служили, против общего врага, они принимали деятельное участие в нелепых раздорах этих правителей; так, в 1792 году во время борьбы Низама с Майсором армия Раймона была использована против армии Лалли; армия дю Дренека, служившая Холкару, дралась в битве при Лахаири (1792) с армией де Буаня, состоявшей на службе у Синдии, а позднее при Бедере (1795) — с армией Раймона. Но как бы ни была незначительна с этой точки зрения нравственная ценность этих армий, они все-таки возбуждали неприязненное чувство Уэльслея. Все его войны^все его договоры с туземными князьками имели целью прежде всего роспуск «французских отрядов» и закрытие индусских государств для французской торговли.

Англо-индусская армия в Египте (1801). Прежде чем выполнить эту задачу, надо было устранить то угрожающее для Индии положение, которое Франция заняла благодаря оккупации Египта. В борьбе за вторичное овладение Египтом в 1801 году совместно с армией, посланной прямо из Великобритании, должна была действовать армия, отправленная из Индии. В нее входило несколько европейских полков и 6000 сипаев. Из уважения к религиозным предрассудкам сипаев, которые должны готовить себе пищу не иначе, как «на земле», пришлось взять на суда мешки с индусской землей. Отплытие из Калькутты произошло в декабре 1800 года. Назначение этвго отряда держалось в строгой тайне; все были уверены, что он будет отправлен в Батавию. Уже в море, на высоте Тринкемале, начальство над экспедицией принял прибывший из Мадраса полковник Артур Уэльслей (Веллингтон). Затем флот направился к Бомбею, где полковник Уэльслей к величайшей своей досаде сменен был генералом Бердом, а на суда были посажены подкрепления. 7 апреля 1801 года армия покинула бомбейскую гавань. Теперь все уже знали, что цель экспедиции — Египет. В гавани Джидды к армии 17 мая примкнули капские части; здесь же было получено известие о поражении французов при Каноне. 16 июня армия высадилась в Косейре, который был укреплен французским генералом Веллиаром, но несмотря на это был взят без особых усилий. Разделившись на четыре бригады (под начальством Берсфорда, Рамсея, Барло, Гармеса), армия с 18 июня по 7 июля двигалась по пустыне под палящими лучами солнца. Дойдя до Нила, она направилась вниз по течению, частью на судах, частью вдоль берега. 3 августа она соединилась в Старом Каире с войсками, прибывшими из Англии. В сущности, индийская армия совершила своего рода военную прогулку, не приняв участия ни в одной операции. Тем не менее эта экспедиция знаменовала собой появление новой военной силы, действие которой в течение XIX века сказывалось неоднократно и весьма ощутительно (походы в Китай, в Абиссинию, в Египет в 1882 году).

«Великий проект» Бонапарта и Павла I против английской Индии. В то время как на английскую Индию была возложена наступательная роль, на севере Европы Павел I и Бонапарт, недавно примирившиеся, договаривались о том, как перенести войну в самую Индию[127]. Царь первый задумал «великий проект», в выполнении которого должны были совместно участвовать французская и русская армии. Русская, численностью в 25 000 человек регулярного войска и 10 000 казаков, должна была собраться в Астрахани; французская, под начальством Массена, в составе 35 000 человек, взятых из рейнской армии, должна была спуститься по Дунаю до его устья, переплыть Черное и Азовское моря до Таганрога и затем отправиться на Астрахань. Здесь победитель при Цюрихе Массена, намеченный для новой роли самим рыцарски настроенным царем, должен был принять начальство над соединенными силами русских и французов. Затем армии предстояло, переправившись через Каспийское море, высадиться в Астрабаде и пройти Персию и Афганистан, раздавая по пути шахам, мурзам и ханам самые изящные изделия французской промышленности. Армию должны были сопровождать избранные ученые и художники — нечто вроде индо-логического института, изобретатели аэростатов и искуснейшие техники; могла ли эта армия, пышностью и блеском воздействуя на воображение, всюду возвещая, что единственная ее цель — изгнание англичан из Индостана, могла ли она не добраться до берегов Инда? Образованная «из двух могущественных наций мира», могла ли она не повторить недавних подвигов Надир-шаха?[128]

Проект царя подвергся, по видимому, серьезному изучению со стороны Бонапарта; сохранились сделанные им возражения и ответы на них Павла I. Русские приступили даже к осуществлению плана. Из писем Павла I к генералу-от-кавалерии Орлову видно, что царь, посылавший генералу также и карты, клал на переход от Оренбурга до Инда три месяца (в «великом проекте» значилось 45 дней от Астрабада до Инда). Павел I рассчитывал открыть новые пути русской торговле и «нанести смертельный удар своему противнику». Все богатства Индии предназначались в награду казакам. Генерал Орлов собрал (февраль 1801 г.) 11 казацких полков; их авангард под командой атамана Денисова уже переправился по льду через Волгу (март 1801 г.), когда весть о смерти Павла неожиданно остановила все.

Амьенский мир и его последствия для Индостана. Амьенский мир повлек за собой уступку Англии голландской колонии Цейлона, зато Англия обязалась вернуть пять французских городов Индостана. Бонапарт собирался отправить в Пондишери семь генералов, соответствующее количество офицеров и 1600 солдат; такое большое число офицеров в достаточной степени свидетельствовало о его намерении сформировать значительное войско из индусов. Уэльслей обнаружил сильное беспокойство. Он отказался выполнить договор. Конец периода Амьенского мира вывел его из затруднительного положения. Англия удержала в своих руках пять французских городов[129].

Афганские и персидские дела. С этих пор Уэльс лею пришлось бороться исключительно с азиатскими опасностями. Земаун-шах — внук Ахмеда Дурани, с 1792 года правитель Кабула, — сумел восстановить большое афганское государство. В состав его входили: Кабул, Кандагар, Герат, Газни, а за пределами афганской территории — Седжистан (Сейстан) с Джеллагабадом, Хорасан, Кашмир и, наконец, господствующий над Индом Пешавар. В 1796 году поход Земаун-шаха на Лагор, столицу Пенджаба, вызвал панику среди махратов, хорошо помнивших разгром Панипата, и обеспокоил калькуттское правительство. Земаун-шаху приписывали намерение восстановить царство Великого Могола и ввести в Индии господство правоверных (т. е. мусульман). В сущности, пенджабские сикхи могли останогить движение Земаун-шаха, но они, повидимому, сочувствовали его начинанию. Императорский двор в Дели также относился к нему благосклонно. Что касается махратов, то в случае их поражения Англии грозило нашествие афганцев, а в случае их победы они сами стали бы угроясать Англии. На всякий случай Уэльслей собрал английские войска в лагерях Коунпура и Фетигара. В 1797 году Земаун-шах был вынужден вернуться в свои владения вследствие восстания своего брата Махмуда; он покинул Лагор, но в 1798 году снова был, по видимому, готов вторгнуться в Индостан. Уэльслей предложил набоб-везиру Аудскому увеличить численность состава его армии, попытался заключить оборонительный союз с Синдией (Даулат-Рао), но тот гордо отказался.

В это время произошла благоприятная диверсия. Персидский шах принял сторону претендента Махмуда и напал на Хорасан. Лорд Уэльслей поспешил отправить в Персию сэра Джона Малькольма, поручив ему заключить договор с шахом. Это был Тегеранский договор 1800 года. Главные условия его следующие: 1) если Земаун станет угрожать Индостану, шах снова нападет на Хорасан; 2) шах заключит мир не иначе как по соглашению с Англией; 3) если французы попытаются утвердиться на берегах или на островах Персидского залива, шах примкнет к Англии, чтобы общими усилиями изгнать французов; 4) французам запрещается проживать в Персии; 5) в случае, если шах подвергнется нападению афганцев или французов, англичане обязуются прислать шаху офицеров, пушки, амуницию; 6) коммерческие условия, значение которых Джон Малькольм оценивает следующим образом: «Совершенно закрывая Персию для французов, эти условия обеспечивают англичанам все выгоды союза».

1800 год прошел у англичан в подготовке к войне и в переговорах с двумя шахами — афганским и персидским. В1801 году, когда Махмуд разбил и взял в плен своего брата Земауна, афганская опасность казалась устраненной. Уэльслей снова получил возможность по собственному усмотрению устанавливать отношения Компании[130] к индостанским царькам.

Низложение танжорской династии (1799). Тулджаджи, раджа танжорский, умер в 1787 году. Между его братом Амир-Сингом и приемным сыном Серфоджи возник спор из-за престолонаследия. Англичане устранили Серфоджи и провозгласили правителем Амира. Во время войны с Майсором (1792) Амир-Синг причинил англичанам столько неприятностей, что Корнуэльс при всей своей умеренности устранил его от власти и намеревался низложить. Однако по договору 12 июля 1793 года Амир-Синг добился своего восстановления. Но явился лорд Уэльслей и вдруг заявил, после того как Амир-Синг процарствовал десять лет, что Амир не имеет прав на престол и что по закону должен править Серфоджи. С последним 25 октября 1799 года был подписан договор: англичане признали его раджой, по он уступил все свои права Компании взамен пенсии. Когда Амир-Синг умер (апрель 1802 г.), состоялось окончательное присоединение Танжора.

Раздел государства Низама (1800). Договор 1 сентября 1798 года, согласно которому «французский отряд» Раймона был заменен британским «вспомогательным отрядом», имел целью установление протектората Англии над Низамом. В 1799 году при разделе владений Типу-Сагиба Низаму достались обширные территории. Однако, отдавая ему некоторые округа — Гути, Читльдруг, Нандидруг и другие, англичане оставили за собой крепости. Вскоре они стали говорить о том, что Низам дурно управляет своим государством, что оно становится все беднее, стали высказывать опасения, как бы не прекратилось исправное поступление платежей, необходимых для содержания «вспомогательного отряда». В конце концов Уэльслей взамен прежних ежемесячных взносов, оплачивавшихся Низамом, потребовал уступки какой-нибудь территории. Низам 12 октября 1800 года был вынужден принять договор, содержавший следующие условия: 1) «вспомогательный отряд» увеличивается двумя батальонами сипаев и одним полком туземной кавалерии; 2) англичане обязуются защищать территорию Низама от всякого нападения; 3) Низам уступает им все, что он получил из владений Типу-Сагиба как в 1792, так и в 1799 году; 4) он обязывается не вступать ни в какие переговоры и не вести войны без согласия Англии; 5) во всех войнах он предоставляет в распоряжение англичан,' кроме вспомогательного отряда, еще 6000 своих всадников и 9000 пехотинцев, оставляя лишь два английских батальона для своей личной охраны; 6) у себя Низам остается самодержавным государем, и англичане не вмешиваются в его управление; 7) если Пешавар и Синдия пожелают примкнуть к этому союзу, они будут включены в него.

Этим трактатом англичане приобретали почти целиком государство Майсора и навязывали свой протекторат властелину 40 миллионов подданных. Однако договор вызывал возражения по крайней мере по трем пунктам: во-первых, всякое приобретение территорий было формально воспрещено Компанией; во-вюрых, ради обеспечения за собой малоценной территории англичане взяли на себя обязательство защищать территорию чрезвычайно обширную, которой постоянно угрожали опасные враги — махраты; в-третьих, устанавливая свой протекторат над Низамом, англичане тем самым брали па себя ответственность за действия его правительства, а между тем они сами считали его дурным и насильническим.

Раздел Ауда (1801). Новый набоб-везир Саадат-Али обязан был своим престолом единственно англичанам, ибо сын последнего государя Везир-Али, вступивший было на престол, именно англичанами и был низложен как незаконный и заменен Саадатом (21 января 1798 г.). В благодарность за это Саадат по договору в Лукпоу (январь 1788 г.) уступил им крепость Аллахабад, уплатил 1 200 00 рупий и обещал им ежегодную субсидию в 7 600 000 рупий за «вспомогательный отряд» в 10 000 человек. Численность этого отряда могла быть увеличена или сокращена (ст. 7); в таком случае ежегодная субсидия должна была соответственно возрасти или уменьшиться. Саадат обязывался не входить ни в какие сношения с иностранными державами, не принимать на свою службу иностранцев и допускать их на свою территорию лишь с согласия Компании. В своих наследственных имениях он сохранял во внутренних делах полную власть над своими подданными (ст. 17).

Вначале положение в Ауде было сносно; страна была богата, а правление Саадата не слишком уж плохо. Но в октябре 1798 года Уэльслей сообщил в Лондон о свозм намерении потребовать у Саадата ускорения реформы и уступки какой-нибудь области, например Доаба, в виде гарантии в уплате ежегодной субсидии. Под рзформой Уэльслей разумел следующее: Саадат должен распустить свою туземную армию й не держать никаких войск, кроме тех, которые ему за условленную плату предоставит Компания. Саадату еще не было известно об этих проектах. Неожиданный инцидент принудил его отдаться в руки англичан: в 1799 году его сопернику

Везир-Али, которого англичане держали в плену в Бенаресе, удалось бежать и укрепиться в лесах Бготуаля, где у него вскоре пабралось около 7000 человек. Испуганный Саадат попросил прислать ему английский батальон, стоявший гарнизоном в Коунпуре, что и было исполнено. Британский отряд разбил Везир-Али и отправил его пленником в Калькутту.

Во время этих событий армия Саадата не принесла никакой пользы. Она не годилась ни против внутреннего, ни против внешнего врага. Между тем Уэльслей имел в виду усилить Ауд настолько, чтобы он мог служить оплотом против нашествий со стороны афганцев. Он стал требовать от Саадата выполнения реформы. Тщетно молодой правитель ссылался на статью 17 заключенного в Лукноу договора; в ответ ему указывали па статью 7, разрешавшую увеличение «вспомогательного отряда». Не дожидаясь даже его согласия, английские войска, назначенные сменить его туземную армию, тронулись в путь, и англичане потребовали от Саадата уплаты дополнительной субсидии (ноябрь 1799 г.). Тогда Саадат заявил о своем желании отречься от престола; Уэльслей ответил, что отречение будет принято. Саадат считал себя в праве хотя бы наметить себе преемника; ему заявили, что «его намерение отказаться от престола несовместимо с назначением преемника». Саадат взял обратно свое заявление об отречении, но сделал еще раз попытку отклонить реформу. Он согласился на нее только тогда, когда английские войска вступили в его владения. При этом едва не произошла резня, потому что распущенная армия была многочисленна, а солдаты, входившие в ее состав, были крайне раздражены, так как роспуск лишал их всяких средств к существованию. Англичане проявили большую дальновидность, уплатив всем просроченное ясаловапие, избегая применять насилие, действуя не слишком строго даже в случаях вооруженного сопротивления.

В ноябре 1800 года реформа была осуществлена повсюду. В Ауд вступила новая британская дивизия. Это означало новое увеличение сумм, уплачиваемых Саадатом. Молодой государь осыпал британских агентов и генерал-губернатора упреками. Ему в форме ультиматума предложили следующую альтернативу: либо передать Компании все гражданское и военное управление под условием подобающего обеспечения его самого и его семейства, либо уступить часть своей территории на содержание «вспомогательного отряда». Эта территория равнялась доброй половине его владений; в оставшейся половине он не сохранил бы «ни независимой власти, ни значительной военной силы». Чтобы сломить сопротивление Саадата, Уэльслей отправился в Лукноу (сентябрь 1801 г.). Саадат в конце концов уступил, но поставил условием, чтобы ему позволено было отправиться на богомолье в Мекку, потому что в данное время ему было бы «крайне неприятно показать свое лицо народу».

11 ноября 1801 года был заключен договор, по которому Саадат уступал области, составлявшие больше половины всего Ауда и дававшие ему наиболее значительную часть его доходов. Сюда входили: на западе — Доаб с Барели и Каноджем, на юге — области Бендельканда, Аллахабада, Каллинджера, на востоке — Горракпур. В результате Ауд, прижатый к подножию Гималаев, с остальных трех сторон оказывался окруженным английскими владениями. Оставшаяся часть владений обеспечена была за Саадатом; он обязывался упорядочить их администрацию, «действуя сообразно советам чиновников Компании». Таким образом, Ауд в одно и то же время и подвергся разделу и был подчинен протекторату, а Саадат остался при своих долгах. Невольно напрашивается сравнение между политикой Уэльслея и теми действиями в Бенаресе, за которые так упрекали Уоррена Гастингса. «Если бы что-нибудь подобное произошло в Европе, если бы, например, какой-нибудь Наполеон обошелся с Испанией так, как обошелся с Аудом Уэльслей, история строго осудила бы такой образ действий; но историки прилагают к Индии один моральный кодекс, а к Европе — другой». Таково мнение английского историка Спенсера Вальполя.

С вассалами набоб-везира, маленькими набобами, или зе-миндарами, пытавшимися сопротивляться, обошлись еще более сурово, чем с их властелином. Набобство Фарухабад было присоединено к английским владениям (1802); раджа Сасни и Биджгера, раджа Тотеаха и земиндар Кушурский были совершенно обобраны (1803).

Низложение набобов Сурата (1800) и Карнатика (1801). Набобство Сурат признало протекторат Англии по договору 1759 года. Набоб, властвовавший в нем в 1800 году, навлек на себя недовольство Уэльслея. С другими набобами расправились потому, что считали их слишком могущественными; с этим расправились потому, что считали его чересчур слабым, «неспособным осуществить реформы» (март 1800 г.). По этому именно поводу Уэл'слей установил принцип, впоследствии часто применявшийся его преемниками, — принцип, быть может, оправданный историческими прецедентами, имевшими место в империи Великого Могола, а именно, что набобство является лишь должностью и что верховная власть в праве распоряжаться ею по своему усмотрению. Суратский набоб запротестовал, ссылаясь на презрение, с каким будет относиться к нему «весь мусульманский мир», если он согласится «отдать ворота Мекки в руки народа чужой веры». Назначенная ему англичанами пенсия заставила его замолчать.

Карнатский (аркадский) пабоб Мухаммед-Али, старый и не всегда покорный союзник англичан, умер в 1795 году. Преемником был его сын Омдат-эль-Омру. В апреле 1800 года Уэльслей уведомил мадрасского губернатора, что в Серингапа-таме, в архивах Типу, нашлись документы, компрометирующие Мухаммеда-Али и его сына, тогдашнего наследного принца. Бумаги эти свидетельствовали, что Мухаммед-Али в 1792 году принимал посланцев Типу, что он сам и его сын поддерживали с ним шифрованную переписку, в которой султан носил прозвище «столп веры», а англичане фигурировали под именем «недавних пришельцев». С другой стороны, Уэльслей ставил в вину Омдат-эль-Омру дурное управление государством, угнетение подданных, неуплату долгов, сделанных Мухаммед ом-А ли. В конце концов Уэльслей решил упразднить в Карнатике «дуализм» власти, уже упраздненный в Бенгалии. 28 мая 1800 года он известил мадрасского губернатора о своем намерении полностью взять в свои руки гражданское и военное управление набобством. Несколько недель спустя (15 июля) Омдат-эль-Омру скончался. По завещанию он передал престолонаследие своему старшему сыну Али-Хусейну, под регентством трех ханов. Несмотря на это, англичане поставили молодому набобу альтернативу: либо уступить управление, сохранив титул и цивильный лист, либо лишиться всего. Когда он стал возражать против такой постановки вопроса, ему было заявлено, что он всего лишь «частное лицо, враждебное британским интересам, зависящее целиком от милости Компании». Англичане позволили себе даже называть его предполагаемым сыном умершего набоба, ставя под сомнение законность его происхождения. Он умер 6 августа 1802 года, а его преемник Азим-эд-Даула уже состоял на пенсии у Компании.

Государства махратской федерации. Земли, принадлежавшие махратам — частью исконные их владения, часты» недавно ими приобретенные, — занимали на карте Индии огромное пространство. На севере они граничили со страной сикхов и с Синдом, окружая Дели и Доаб, Бендельканд, Раджпутану; они граничили с английскими владениями в нижнем течении Ганга, отделяя их от Низама и от Мадрасского президентства; они же охватывали со всех сторон довольно незначительную в те времена территорию Бомбейского президентства; они тянулись во всю ширину полуострова, от Оманского залива (через Гузерати, Бароду, Копкан) до Бенгальского залива (через территорию Куттака). Английские владения попрежнему были разрезаны на три части, и объединению их в одно целое мешали махратские территории.

Из шести махратских династий[131] две были, по видимому, лучше других подготовлены для вооруженного противодействия британским захватам; это были династии Синдиев и Холкаров. Преемником великого Синдии был его внучатый племянник Даулат-Рао. Во главе его «французского отряда» после де Буаня стал с 1798 года Перрон, который, прибыв в Индию во время американской войны, покипул службу у раджи гохадского, перешел к Синдии и стал начальником одной из трех его бригад, созданных по европейскому образцу. После де Буаня Перрон занимал в государстве Синдии почти независимое военное положение — положение крупного феодала, подчиненного сюзерену. Дрюжон писал де Буаню (30 августа 1802 г.): «Перрон располагает здесь такою же властью, как прусский король в своем государстве, а что касается денег, то он — Крез… Вы приготовили лакомое блюдо для других, теперь они могут скушать его без всяких хлопот». Впрочем, Перрон тщательно сохранял все то, что было создано его предшественником. Английский генерал Лэйк следующим образом отзывается о нем и о молодом Синдии: «Армия махратов поставлена лучше нашей (имеется в виду туземная армия). Они не щадят издержек; у них на каждое орудие приходится втрое больше прислуги, чем у нас. Упряжных быков у них больше, чем у нас, притом это отборные животные. Ранцы солдат и поклажа у них перевозятся на верблюдах, а это позволяет им делать двойные переходы».

Веллингтон отмечает Перрона как «выдающегося, деятельного, работающего с поразительной точностью военного, не знающего отдыха, всецело поглощенного своим трудным делом». Однако Смит, офицер, служивший под начальством Перрона и враждебно к нему относившийся, раскрывает нам и лед остатки воинской части, бывшей под начальством Перрона: темное происхождение, дурное воспитание, полное отсутствие образования у многих европейских офицеров, их зависть друг к другу и к своему начальнику. Эти обстоятельства и явились причиной гибели «французского отряда». Де Вуань хорошо знал слабые стороны сформированных им войск, и поэтому он указал Даулат-Рао, чего можно и чего нельзя было ждать от них. Прощаясь с Даулат-Рао в сентябре 1796 года, он сказал ему: «Старайтесь не вызвать в Компании недоверие к этому отряду… Лучше уничтожить это превосходное боевое орудие, чем затеять войну с англичанами».

Перрон не был столь дипломатичным, как де Вуань. Кроме того, в противоположность савойцу де Буаню, у пего было свойственное тогда французам неприязненное отношение к англичанам. Думают, что у него побывали агенты Бонапарта. Перрон с полной готовностью начал бы борьбу против англичан, если бы имел хоть какую-нибудь поддержку; по ни состав его офицеров, ни двор молодого Синдии не казались ему достаточно надежными. Очень сильно подействовали на него роспуск отряда Раймона и падение Типу. Интриги, бывшие в ходу при дворе Холкара, происки английских агентов, особенно Джона Малькольма в Пуне, в Индоре, у раджпутов — все это очень ослабляло его положение. В результате всех этих козней ему пришлось проделать крайне тяжелые походы против восставших раджпутов, которых поддерживали сикхи. Авантюрист Джордж Томас, создавший себе на территории сикхов небольшое княжество (1796–1800), относился к Перрону враждебно, так же как и Дайс, один из помощников бегумы Сомбры в Сирданнахе.

В 1797 году умер Тукаджи из династии Холкара, назначив своим преемником Ясванта-Рао, своего сына от наложницы (один из его законных сыновей был слабоумен, другой погиб в междоусобных войнах). Ясвант-Рао всецело подпал под влияние Тулси-Бэ, развратной, властной и жестокой женщины, которую он отбил у первого ее мужа и интриги которой были одной из главных причин гибели махратского союза. В конце концов она довела своего второго мужа до помешательства (1808), после чего захватила в свои руки регентство (1808–1817).

Что касается династии Пешва, то седьмой правитель из этого рода, Баджи-Рао (1795–1818), отказался от мысли поддерживать в махратской федерации хотя бы некоторое подобие единения. Он одинаково боялся Холкара и Синдии,

Типу-Сагиба и англичан. В 1798 году он отклонил союз, предложенный ему лордом Уэльслеем на условиях, слишком сходных с условиями договора, принятого Низамом. Он, правда, оказывал англичанам помощь в их борьбе против Типу, но делал это не очень энергично и не очень искренно. От своей доли в добыче, взятой у султана, он отказался.

Бассейнский договор с Пешвой (1802). В 1800 и в 1801 годах Ваджи-Рао снова отказался от предложенного ему лордом Уэльслеем «вспомогательного отряда»: он слишком хорошо знал, какие результаты от этого получались для индийских правителей; отказался он также дать обязательство закрыть французам доступ в свои владения и во всех спорных вопросах обращаться к посредничеству Англии. В 1802 году его стал провоцировать Холкар. Последний угрожал Пуне значительным войском, в состав которого входила и артиллерия, обслуживаемая англичанами, и требовал уступки крепостей, господствующих над р» еками Тапти и Нарбадою. Пешва попеременно вел переговоры с Холкаром и с английским поверенным в делах полковником Бэрри Клозом, которому и заявил (11 октября) о своем согласии принять «вспомогательный отряд» и уступить в возмещение расходов по его содержанию одну из своих областей. Но предварительно он заключил союз с Синдией. При Пуне (25 октября 1802 г.) оба они были разбиты и были вынуждены бежать.

Покидая Пуну, Пешва оставил своему министру проект договора, по которому соглашался принять шесть английских батальонов с соответствующим количеством артиллерии, и уступить территорию, дававшую 2 500 000 рупий дохода. Холкар победителем вступил в Пуну. Взбешенный тем, что ему не удалось захватить Пешву, он заявил, что считает его бегство равносильным отречению, и возвел на престол Амрата-Рао, приемного сына знаменитого Рагобы. Между тем Пешва, в своем смятении одно время думавший искать убежища на английском корабле, засел в Бассейне. Здесь он подписал (31 декабря 1802 г.) окончательный договор с Компанией: все его государство с десятимиллионным населением, со ьсем побережьем от Сурата до Гоа поступало под протекторат Англии.

Вторая махратская война (1802–1805)[132]. Что должны были подумать о таком договоре остальные царьки махратов: Синдня, Холкар, даже Бонзла и Гиковар? Общий их повелитель Пешва, источник всякой законной власти в махратском союзе, становился вассалом англичан, едва ли не их пленником, орудием, посредством которого англичане отныне старались осуществить свои домогательства. Бассейнский договор был непосредственной причиной войны махратских правителей против англичан; эти правители сознавали, что им следует во имя своей чести и своего благополучия принять брошен-пый вызов.

Уэльслей решил предложить Синдии договор, аналогичный тому, который только что принял Пешва: ведь Даулат-Рао был побежден Холкаром, так же как и Бадяси-Рао. Синдия отказался: он был слишком горд и уверен в своем могуществе. Ведь разбита была только его юягаая армия; северная, под начальством Перрона, оставалась нетронутой. Перрон атаковал в Рогилькапде своего Брага Джорджа Томаса и принудил его к безусловной сдаче. Однако события на юге внушали ему беспокойство; его тревожило то обстоятельство, что Холкар оправился после поражения при Лахаири, разбил Синдию и Пешву, вступил в Пуну. Беспокоило Перропа больше всего то, что англичане подчинили себе повелителя его собственного господина. Перрон не подчинился приказаниям Синдии, потребовавшего от пего выдачи трех регулярных бригад, потому что боялся оставить без защиты Доаб, отдав этим в руки англичан Дели и самого А лама II, свои склады, арсеналы, литейни. Явившись на призыв Синдии в Уджеин, Перрон избежал покушения на свою жизнь лишь тем, что предстал перед дурбаром во главе 330 офицеров. К концу аудиенции Перрон положил перед Синдией шпагу, «состарившуюся на его службе», и заявил, что далее не в силах бороться с наглостью клеветников. Синдия просил у него прощения и обнял его.

Синдия и Холкар поняли, наконец, что их вздорные попрекания отдают страну в руки англичан, и помирились. Уэлгелею приходилось опасаться, как бы к ним не присоединился и Бонзла. Так как Пешва продолжал действовать в союзе с англичанами, то один из полководцев Холкара пригрозил сжечь Пуну. Город был спасен смелым маршем Артура Уэльслея, который, пройдя 120 километров в 32 часа, выгнал оттуда неприятеля и водворил туда Пешву. Агент генерал-губернатора полковник Коллинз тщетно пытался привлечь на свою сторону Синдию. 4 февраля 1803 года последний перешел Нарбаду и появился в виду Бургампура, на дороге в Пуну. Со своей стороны, лорд Уэльслей отдал каряатикской армии приказ (декабрь 1802 г.) сосредоточиться на границе Май-сора, бомбейской же армии под начальством Стюарта, «вспомогательным отрядам» Низама, а также туземной армии под командой Стивенсона велел тронуться в путь. Ему приходилось спешно выручать своего брата Артура, слишком далеко ушедшего вперед между Пуной и Ахмеднагаром, городом во владениях Синдии. У последнего было в это время 15 000 человек. К нему присоединился Бонзла. Однако враждебные действия начались совсем не с этой стороны.

Операция Лэйка; расстройство армии Перрона. Генерал Лэйк получил приказ двинуться с калькуттскими и карна-тикскими войсками прямо па армию Перрона и на город Дели. Этим одновременно преследовались две цели: расстроить армию Перрона и захватить столицу для того, чтобы «завладеть номинальной властью Могола». Лэйк должен был заключить союз с мелкими государствами Бендельканда и Радж-путаны, которые, как и сам великий Могол, тяготились игом Синдии. В распоряжении Лэйка было 10 500 человек[133]. У Перрона было 16 000—17 000 человек регулярной пехоты, 15 000— 20 000 туземных всадников и хорошая артиллерия. Первым делом лорд Уэльслей, в целях дезорганизации бригад Перрона, издал приказ, в силу которого всем британским подданным вменялось в обязанность выйти из состава отрядов под страхом обвинения в измене. Много офицеров ушло вследствие этого; Джемс Скиннер, индо-шотландец по происхождению, сын раджпутанки, хотел было остаться на службе. Перрон заставил его уйти, заявив, что не может положиться на него. Вместе с тем Лэйку приказано было позондировать Перрона — не согласится ли он сдать Дели. Француз упорствовал, и 29 августа 1802 года враги встретились неподалеку от Алихара. Франко-индусы, которых Лэйк пытался обойти, уклонились от боя. Ослабленные массовым дезертирством, они отступили, бросив Коил, бывшую главную квартиру де Буаня, и Алихар, резиденцию Перрона. Алихар был взят приступом (4 сентября), и там англичане, по свидетельству Джемса Скиннера, «вволю поживились рупиями». На другой день Перрон дал знать Лэйку, что он покинул службу у Синдии, что «вероломство и неблагодарность европейских офицеров убедили его в бесцельности сопротивления и что он просит разрешения проехать через британскую территорию с семьей, багажом и свитой из офицеров, дабы отплыть в Европу». 1 После его отбытия командование принял Луи Буркьен, твердо решивший продолжать борьбу; он перешел Джамну.

Бой при Дели. «Освобождение» императора, в сентября в шести милях от Дели началась битва. Франко-индусов было еще 19 000 человек, англичан — 4500. Благодаря своей выгодной позиции Буркьен сначала отбросил англичан. Но затем он сделал промах, покинув высоты, был разбит, подвергся преследованию вплоть до Джамны, потерял 68 орудий, войсковую казну и около 3000 солдат. У англичан выбыло из строя всего 500 человек.

12 сентября победители получили от Алама II, которого подосланные к нему люди «обрабатывали» уже несколько недель, послание с просьбой принять его под английское покровительство. 14-го перейдена была Джамна; Буркьен сдался с четырьмя из своих офицеров. 16-го Лэйк посетил престарелого слепого императора и поздравил его с «освобождением от французской партии, так долго его унижавшей и притеснявшей». Придворные угодливо заявляли, что «его величество от избытка радости снова прозрел».

Битва при Ласвари. Оставив в Дели гарнизон, Лэйк продолжал свое наступление на Агру, прибыл туда 4 октября, потребовал от гарнизона сдачи, затем 10-го атаковал его и взял в плен. 17 октября крепость сдалась.

Все это было совершено на глазах войска, насчитывавшего 17 батальонов пехоты и 4000 человек кавалерии и ровно ничего не сделавшего для спасения Агры. 1 ноября Лэйк вступил в бой с армией близ Ласвари. Сначала он бешено атаковал со своей кавалерией деревню, но был отбит. Его пехота, ядро которой составлял 76-й британский полк, надолго была задержана сильным огнем артиллерии. Наконец, 76-й полк овладел деревней. Франко-индусы отступили в беспорядке, бросив 72 пушки и много слонов. «Французского отряда» больше не существовало, не было даже и северной армии Синдии. Это «превосходное боевое орудие» было сокрушено. Плоды двадцатилетних трудов де Буаня, Перрона, обоих Синдиев были уничтожены в три месяца[134].

Операция Артура Уэльслея; битвы при Ассейне и Аргаоне. В августе 1803 года Артур Уэльслей взял Ахмеднагар — одну из самых сильных крепостей Индии, господствующую над городом Пуной. 23 сентября он столкнулся близ Ассейяа с войсками Синдии и Вонзлы. Вместо того чтобы броситься на неприятельский правый фланг, весь состоявший из кавалерии, Уэльслей, рассчитывая добиться более решительных результатов, направил удар на левый фланг, образуемый пехотой и артиллерией. Оставив майсорцев и махратов Пешвы лицом к лиг(у с неприятельским правым флангом, он построил свою пехоту в две линии, расположив кавалерию позади, и повел атаку против левого фланга. Англичане встречены были таким сильным огнем, что их ряды дрогнули; все их орудия были подбиты, и 74-й шотландский полк почти полностью уничтожен. Но Артур Уэльслей стойко держался, получил перевес и одержал победу, захватив 98 орудий; однако потери англичан (около 1700 убитых и раненых при наличном составе в 4500 человек), равные потерям противника, свидетельствовали о том, что противник этот энергично защищался. Под Артуром Уэльслеем была убита лошадь.

На другой день к Артуру Уэльслею присоединились оба корпуса Стивенсона. Последний взял Вургампур и Ассергар (в октябре). Попытка Синдии завязать переговоры потерпела неудачу вследствие недоверия со стороны Артура Уэльслея. 29 ноября произошла новая битва. Правый фланг махратов состоял главным образом из войск Синдии; левый — из войск Бонзлы; в тылу находилась деревня Аргаон; перед фронтом — несколько речек. Так как армия Бонзлы состояла главным образом из пехоты и артиллерии, то Уэльслей, верный своей обычной тактике, решил напасть именно на нее как на более стойкую. Несколько атак кавалерии Синдии д-же не остановили движения английской пехоты, ядро которой составляли три европейских полка. Этого натиска было достаточно, чтобы привести пеприятеля в ужас. Бонзла обратился в бегство, бросив 38 орудий.

В это время Лэйк успел занять Бендельканд, один бенгальский корпус занял Балассор, Миднапор, Куттак; бомбейская армия завоевывала Гузерати и Бароч. Теперь стало возможным соединить все английские силы для. нанесения окончательных ударов Бонзле и Синдии.

Договоры с Бонзлой и Синдией (1803). Артур Уэльслей собирался двинуться против столиц Бонзлы и Сиядии, когда первый из них согласился заключить договор (17 декабря 1803 г.) на следующих условиях: ему возвращаются все его горные укрепления; он уступает несколько округов Ни-заму; англичанам он предоставляет Куттак и Балассор, — это означало отдачу Есех прибрежных местностей, которыми махраты владели в Бенгальском заливе; он обязуется: не допускать в свои владения ни европейцев (кроме англичан), ни американцев, отделиться от махратского союза, согласиться на пребывание британского резидента.

Оставшемуся в одиночестве Синдии приходилось покориться, что он и сделал 12 дней спустя: 1) он уступал все свои владения в области Ганга и отказывался от вмешательства в дела Великого Могола[135], ставшего отныне под покровительство Компании; 2) он уступал англичанам Гвалиор, Гузерати с гаванью Варочем, Пешве — крепость и округ Ахмеднагар, Низаму — все свои округа на Годавари; 3) он отказывался от всяких претензий к союзникам Компании — Пешве, Гиковару, Низаму; 4) он возвращал независимость раджпутским государствам Вгартпуру, Джодейпуру, Джей-пуру, Мачерри, Баунди, Гохаду и др., отдавая им обратно все, что раньше отнял у них; 5) он обязывался не допускать в свои владения пи европейцев (находящихся в состоянии войны с Англией), ни американцев, принять «вспомогательные отряды», но под условием не платить субсидий и не уступать новых областей; 6) он брал на себя обязательство в своих сношениях с иностранными державами следовать указаниям Компании (договор 29 декабря 1803 г.).

Война и договор с Холкаром (1804–1805). Холкар Яс-вант-Рао не был обладателем целой империи, каким являлся Синдия; он владел лишь небольшим государством и мог существовать только грабежом и взысканием шаута (дань). Так как Холкар совершенно не участвовал в последней войне, Уэльслей решил пощадить его, при условии, если он не будет вести себя агрессивно. Но Холкар взял на себя инициативу разрыва, изъявив притязания попрежнему собирать шаут со всех соседей, требуя себе несколько округов, и т. д. Англичане отказали ему в его требованиях; тогда он стал подстрекать раджпутов, пытался снова сблизиться с Синдией. Уэльслей решил лишить его власти и разделить его государство между Пешвой и Синдией. Война, которую Лэйку пришлось вести против Холкара, состояла не из сражений, а из стычек, неожиданных нападений с обеих сторон, преследований по пустыням. 24 августа 1804 года англичане взяли столицу Холкара Индор. В октябре Холкар внезапно появился перед Дели, осаждал город в течение девяти дней и снял осаду при приближении Уэльслея. 3 ноября Холкар рискнул вступить в бой с англичанами около форта Диг и потерял при этом всю свою артиллерию, состоявшую из 87 орудий, а вместе с тем и самый форт. Его спасла измена бгартпурского раджи, приютившего в своем укрепленном городе остатки его армии. Англичане без труда взяли город, но цитадель, построенная на высоте, слыла неприступной. Первый приступ (9 января 1805 г.) не удался. Так же неудачен был и второй приступ (20 февраля). Скоро англичане, испытывавшие недостаток в съестных и боевых припасах, обремененные больными и ранеными, вынуждены были снять осаду. Это была крупная неудача, сильно умалившая значение предшествовавших побед; изгладить впечатление от этой неудачи удалось лишь в 1827 году. Холкар утвердился в стране Вгартпура. В апреле 1805 года англичане снова появились там. Вместо того чтобы возобновить осаду, они заключили договор с Холкаром; последний вернул отнятые у Синдии территории, уплатил 2 миллиона рупий, получил обратно Индор, но не Диг, который должен был быть возвращен ему лишь после того, как испытана будет его верность (договор 10 апреля 1805 г.).

Новые военные действия и переговоры. Между англичанами и Синдией начались новые пререкания. Синдия не отдал Компании Гвалиора и не вернул радже Гохада. Он жаловался на то, что некоторые из его прежних данников, например джодейпурский раджа, по принуждению заключили союз с англичанами. Действительно, лорд Уэльслей придерживался системы соглашений о протекторате с мелкими радж-путскими и северо-западными князьками; этим путем он надеялся создать из них оплот против враждебных шагов более могущественных правителей. Наконец, Синдия возмущался тем, что англичане, вопреки договору 1803 года, не защитили его владений от опустошения их Холкаром. В свою очередь он принялся опустошать соседние области. Скоро у него составилась армия из 8000—10 000 Есадников, 20 000 пипдари (разбойников), 10 батальонов пехоты, 140 орудий. Холкар примкнул к нему (несмотря на заключенный 10 апреля договор). Махратская война грозила затянуться надолго.

В Лондоне уже много раз порицали политику лорда Уэльслея, его систему «вспомогательных» государств, непрестанно расширяемую, его мирные догоьоры, в результате которых возникали новые войны, неосторожное его проникновение, под предлогом установления протектората, в осиное гнездо раджпутских государств. Компания была напугана увеличением расходов и долгов, падением диЕидендов. Лорт; Уэльслей уже в 1803 году подаьал в отстаьку. Она была принята в 1805 году. К моменту своего отъезда из Индии лорд Уэльслей осуществил завоевания, превосходившие по своим размерам наполеоновские, преградил доступ в Индию для французов, разрушил мусульманскую империю Майсора, низложил династии Сурата, Карнатика, Танжора; раздробил государства Ауда, Низама, Пешвы, Бонзлы, Синдии, Холкара, удвоил владения Компании, значительно расширил пределы президентств Бомбейского и Мадрасского; Калькуттское президентство он увеличил настолько, что оно теперь простиралось по ту сторону Дели; он поставил в зависимое положение Великого Могола и претворил в жизнь теорию верховенства Англии и вассального подчинения индийских князей[136].

Возвращение к миролюбивой политике; Корнуэльс (1805) и Барло (1805–1807)[137]. Для проведения более умеренной политики во главе управления Индией вторично был поставлен лорд Корнуэльс (1805). Он решил заключить мир с Холкаром и Синдией; освободить Компанию от чрезмерно тяжелых обязательств, наложенных на нее договорами с Пешвою, раджами Гвалиора и Гохада, раджами Раджпутаны, даже с Бонзлою и Низамом; наконец, сократить туземные войска Компании, настолько обременительные для ее финансов, что «они наверное были бы менее страшны, если бы с ними пришлось сражаться в открытом бою». Для заключения мира с Синдией и Холкаром приходилось отказаться от большинства договоров, подписанных с мелкими князьками, недавними их вассалами. Лэйк, горячо сочувствовавший той политике, за которую он сражался, был в отчаянии от этих изменений, направленных против дела лорда Уэльслея. Ему казалось, что даже договоры с мелкими князьками имеют значение для престижа Великобритании. Его протесты прекратились лишь со смертью Корнуэльса, скончавшегося в Бенаресе (5 октября 1805 г.) на шестьдесят седьмом году, почти тотчас после своего прибытия в Индию.

Преемником Корнуэльса был гражданский чиновник Дяшрдж Барло, член калькуттского совета. Он держался тех же воззрений, что и его предшественник. Лэйк вынужден был уступить. Барло продолжал преследовать Холкара, зато с Синдией он подписал договор не о «вспомогательном союзе», а просто-напросто о мире: Гвалиор и Гохад оставлены были за Синдией; Чамбул отныне становился границей между его владениями и владениями Компании; последняя снимала с себя всякие денежные обязательства по отношению к нему под условием выплаты ежегодной пенсии в 700 ООО рупий, отказывалась от своих договоров с Раджпутаной, закрывала глаза на все территориальные приобретения, сделанные Синдией за счет Холкара (договор 23 ноября 1805 г.).

Холкар подвергся энергичному преследованию до самого Пенджаба. На берегах Гифаза Лэйк, совершенно против своего желания (повинуясь приказу Барло), предложил Холкару заключить договор, явившийся для него приятной неожиданностью. Радже возвращали все его владения под условием, что он откажется от территорий, которыми он владел к северу от Чамбула, от всех своих притязаний на Пуну и Бендельканд и не станет принимать к себе на службу без согласия Компании ни одного европейца (договор 24 декабря 1805 г.). Впоследствии Барло изменил этот договор в еще более благоприятном для Холкара смысле: ему оставлены были даже земли севернее Чамбула.

Что касается раджпутских князей, то, за исключением Бгартпура и Мачерри, в отношении которых Лэйк отстоял свою точку зрения, некоторые получили вознаграждение деньгами или землями, но в остальном Компания решила предоставить их своей судьбе.

II. Правление лорда Минто

Лорд Минто (1807–1813). Джордж Эллиот, ставший лордом Минто, по отношению к индусским правителям придерживался той же умеренной политики. Эта политика была ему предписана как британским министерством, так и Компанией. Отметим лишь две небольших экспедиции, из которых одна была направлена против крепости Каллинджер (1812). Новый генерал-губернатор обратил усиленное внимание на северо-западные границы Индостана. Здесь лорду Минто — о ком бы ни шло дело: о сикхах, афганцах, Синде или далее Персии — неизменно представлялась одна и та же задача: преградив французам доступ в Индию, надо было вслед затем закрыть для них и подступы к ней. Эти мероприятия тоже входили в систему борьбы Англии против Наполеона.

Сикхи; первые шаги Ранджит-Синга[138]. Сикхи начинали становиться опасными с тех пор, как они объединились под господством князя Ранджит-Синга. Дважды, в 1806 и 1807 годах, этот государь переправлялся через реку Сатладж под предлогом посредничества в пререканиях между князьями левого берега, сикхами по происхождению. В Калькутте эти путешествия вызвали тревогу. Ранджит заявил, что считает своей собственностью всю область между Сатладжем и Джамной, за исключением округов, уже занятых англичанами. Лорд Минто был намерен воспротивиться его захватам, но в то же время ему хотелось заключить с ним союз против Наполеона. Для достижения этой двойной цели он отправил к нему в августе 1808 года ловкого посредника, Чарльза Меткафа.

Ранджит-Синг человек изворотливый, хорошо принял посла, но старался использовать его присутствие при своем дворе исключительно для того, чтобы придать характер законности новым своим захватам у разных раджей; притязания Англии на верховное владычество над областями между Дясамной и Сатладжем он решительно отвергал. Для поддержания представлений Меткафа лорд Минто поручил полковнику Отчербери перейти Джамну и занять позицию при Лудиане (январь 1809 г.). В это время Меткаф с конвоем из 16 англичан и двух рот сипаев находился в Амритсаре, священном городе сикхов. Во время празднества Мухаррам фанатики бросились на квартал, где расположился Меткаф. Британский конвой, оказывая сопротивление, понес сильный урон, но перебил гораздо большее количество нападавших. Ранджит был поражен такой стойкостью. Какова, рассуждал он, должна быть мощь Великобритании, если кучке английских солдат удалось справиться с толпой разъяренных фанатиков! До сих пор он скорее склонялся на сторону Франции; после стычки в Амритсаре всякие колебания исчезли. В этом же городе 25 августа 1809 года был заключен трактат, который можно резюмировать так: вечная дружба между обоими государствами, взаимное соблюдение установленных границ. С этих пор Ранджит оставил Индию в покое и старался расширять свое государство лишь к северу и к западу от Пенджаба.

Переговоры с афганцами. Афганский «шах» Земаун был свергнут своим братом Махмудом, которого, в свою очередь, низложил его брат Шудья. Последний расширил свои владения присоединением Кашмира. Лорд Минто решил войти в сношения с новым властителем Афганистана. 5 марта 1809 года в Пешавар вступил уполномоченный лорда Минто, Эль-финстон; Шудья принял его очень любезно. Англичанин изложил цель своей поездки — заключение союза для борьбы с персами и французами. Шудья заметил, что французы от него далеко, что недурно было бы выслушать также и какого-нибудь уполномоченного Франции, что он отлично понимает, что для англичан этот союз представляет интерес, но не видит, какая ему от этого выгода. Через несколько дней Шудья узнал о поражении своей армии в Кашмире, о том, что низвергнутый им брат Махмуд бежал из Афганистана, овладел Кандагаром и стал союзником Персии. Теперь Шудья в свою очередь стал домогаться союза с англичанами. Но последним в это время (1809) казалось, что им уже не приходится бояться Наполеона. Из милости они подписали с уполномоченным Шудьи договор в Калькутте (17 июня 1809 г.): Шудья обязывался препятствовать проходу французов или персов через Афганистан и не допускать в свои владения ни одного француза; в награду за это он должен был получать деньги, оружие и т. д. Когда договор был доставлен в Пещавар для подписания его Шудьей, последний, разбитый своим братом Махмудом (29 июня), уже бежал из своей столицы. Он удалился сначала в Лагор, потом в Лудиану к англичанам. Двадцать три года спустя Шудья, как увидим, снова появился на сцене.

Договоры с Синдом. «Синдом» называется дельта реки Инда. Область эта составляла государство со столицей Гайдерабадом. Во главе его стояли три брата-соправителя; кроме того, были налицо два родственника, имевших особые уделы; имелся еще один претендент, незадолго до того изгнанный. Лорд Минто вообразил, будто в Синде существует сильная власть. Вначале его предложения встречены были холодно. Один английский коммерческий агент, допущения которого в порт Татту он добился, был даже ограблен, причем соправители и слышать не хотели об уплате компенсации. Позднее обстоятельства сложились более благоприятно для англичан. Одно время афганский шах Шудья тревожил трех соправителей, поддерживая изгнанного претендента, но затем шах занялся другими делами, а претендент умер. Соправители обратились было за помощью к персидскому шаху; но теперь тот в свою очередь стал внушать им опасения. Тогда они вспомнили об англичанах и послали в Бомбей предложение возобновить торговые сношения. Бомбейское президентство командировало в Гайдерабад капитана Сетона, который и заключил договор об оборонительном и наступательном союзе. Лорд Минто нашел, что Сетон переусердствовал. Через своего личного уполномоченного, Хэнки-Смита, лорд Минто добился изменения договора (23 августа 1809 г.). В новом договоре говорилось уже только о «вечной дружбе» и о торговле, об установлении постоянного дипломатического представительства между обеими договаривающимися сторонами, о недопущении французов. Так как последних тогда уже нечего было бояться, то договор остался без последствий.

Замыслы Наполеона против английских владений в Индии. В редкие досуги, выпадавшие па долю Наполеона при его непрестанных войнах в Европе, он все еще думал об Индии. С 1803 по 1810 год на принадлежавших Франции африканских островах губернатором был генерал Декан, один из героев битвы при Гогенлиндене; на этом посту он проявил ту же доблесть, как в свое время Ла Бурдоннэ. В письме к вице-адмиралу Декрэ (от 16 января 1805 г.) Наполеоп развивает новый план нападения на Индию: снарядив 28 военных кораблей и 13 фрегатов, принадлежавших Франции, 5 кораблей и 2–3 испанских фрегата, присоединить к ним десятка два бригов и транспортных судов, посадить на них 20 ООО французов из метрополии, 13 000 французов с африканских островов, 3000 испанцев; обманув Англию насчет назначения всей этой экспедиции, якобы предназначенной для нападения на Ирландию, ее следует отправить в Индостан. Ниже мы изложим планы, занимавшие Наполеона в 1807 году; в этих планах предусматривался союз с Персией. Позднее он задумал поистине отчаянное предприятие: на самые плохие суда (на их возвращение даже и не рассчитывали) предполагалось посадить 20 ООО человек для отправки в Индостан. Но Наполеону уже не пришлось выполнить этот проект.

Захват французских, португальских и голландских колоний. Французы уже не были господами Индийского океана. Французский флот проявлял себя там главным образом в отдельных эскадренных боях, в отважных похождениях корсаров. В 1800 году Сюркуф проник в Хугли и захватил там торговое судно. Между 1793 и 1810 годами Британская комдания потеряла от корсарских нападений 30 судов с грузом ценностью около тридцати миллионов франков. В 1804 году флотилия адмирала Линуа, крейсировавшая в Индийских водах, выдержала несколько боев в Малаккском проливе, а затем — вблизи Визагапатама. В марте 1806 года Линуа йаткнулся недалеко от острова Мадейры на английскую эскадру под командой Уоррена; флотилия Линуа была уничтожена. Подвиги французских капитанов и корсаров закончились, когда военные суда, отправившиеся из Бомбея, завоевали острова, принадлежавшие французам в Африке: остров Родриг в 1809 году, острова Вурбонские и св. Маврикия (Не de Prance) в 1810 году. Генералу Декану, доблестно оборонявшемуся на последнем из этих островов, даже были оказаны воинские почести и разрешено было вернуться на родину. Но, потеряв острова, Франция тем самым лишилась всех своих опорных пунктов на Индийском океане. После бегства Бра-ганцской династии из Португалии в Бразилию (1808) англичане захватили португальские поселения в Индостане — Гоа и Диу, оставив гражданское управление в руках португальских властей. Сделанная, с разрешения португальского наместника Гоа, попытка англичан захватить португальское поселение в Макао (в Китае) была встречена решительным протестом кантонского вице-короля. Когда китайские войска открыли огонь по английским шлюпкам, адмирал Дрюри, решив, что подобный конфликт не предусмотрен в данной ему инструкции, снова посадил свои войска на суда и удалился (декабрь 1809 г.).

Более богатую добычу представляли собой колонии Голландии, в то время входившей в состав государств, зависимых от Франции. После уступки Цейлона Англии по Амьенскому миру, после завоевания Капской колонии Попгемом (1805) у Голландии, несмотря на безуспешные посягательства англичан, все еще оставались Молуккские острова, Ява, часть Суматры и пр. Многочисленные узкие проливы этих архипелагов служили убежищем для французских корсаров.

Лорд Минто и адмирал Дрюри решили завоевать батавские (голландские) колонии. Последние получили подкрепления из Франции; но среди голландских колонистов не было согласия: они делились на оранжистов (приверженцев старой Оранской династии), республиканцев и бонапартистов. Британская экспедиция отплыла из Мадраса 9 октября 1809 года. На острове Амбойне был взят форт Виктория, гарнизон его, состоявший из 1300 европейцев, попал в плен; на острове Банде были заняты форты Бельгия и Нассау; затем был захвачен остров Тернате (26 августа 1810 г.). Завоевание острова Явы потребовало более значительных усилий: губернатор острова, генерал Янсен, имел в своем распоряжении 17 ООО человек (европейцев и туземцев), из которых 13 ООО занимали «линии Корне лиса». Английское войско, состоявшее из 12 ООО европейцев и испанцев под начальством сэра Са-муэля Очмьюти, воодушевляемое самим лордом Минто, лично им командовавшим, высадилось на Яве 5 августа 1811 года и после боя заняло 7 августа город Батавию; 24 и 25 августа оно обстреливало линии Корнелиса, взяв их приступом 26-го и забрав в плен 6000 человек, в том числе стрелковый полк, незадолго до того прибывший из Франции. Янсен отошел в восточную часть этого большого острова. 16 сентября произошло новое сражение, не стоившее англичанам особых жертв; затем — перемирие и капитуляция. Условия были следующие: Ява и все окрестные острова уступаются англичанам; голландские войска объявляются военнопленными. Вслед затем управление перешло в руки англичанина Рефльса; он продолжал политику, которую проводили голландские правители, а именно: воевал с туземными вождями, султаном Иодхиакарты, султаном Палембанга и другими, и провел важные реформы. Эти колонии были возвращены Голландии при заключении общего мира на Венском конгрессе.

III. Персия, Афганистан, Кавказ. Мухаммед-хан (1794–1797) и Фетх-Али-хан (1798–1834).

В правление персидского шаха Мухаммед-хана, восстановителя на престоле правившей в Тегеране до самого последнего времени династии, из-за Грузии начался конфликт Персии с Россией. По договору 1783 года грузинский царь Ираклий отдался под покровительство Екатерины II. Последняя содействовала образованию в Ашрафе (провинция Мазандеран) русского поселения и отправила в Грузию отряд войска, который оставался там четыре года, а потом ушел обратно. В апреле 1795 года персидский шах Мухаммед-хан вторгся в Грузию с 6000 всадников и пошел прямо на Тифлис[139]. Силы Ираклия были гораздо менее значительны; он дал шаху сражение в 16 милях от своей столицы и был побежден. Тифлис был взят и ужаснейшим образом разграблен, все церкви были разрушены, 16 000 жителей уведены в рабство.

В то время как шах был занят завоеванием Хорасана, Екатерина II весной 1796 года отправила в поход Валерьяна Зубова во главе 43-тысячной армии. Он взял прежде всего укрепления Кубу, Баку-Талыш, Хамаки, Ганджу, перебросил один из своих отрядов в Грузию, а затем, перейдя Араке, начал завоевание Азербайджана и стал угрожать Тегерану. Смерть Екатерины II остановила его победоносное шествие, а Павел I отозвал русскую армию обратно. Преемником Ираклия, умершего после своего поражения, был его сын Гурген. Находясь под угрозой нового нашествия персов, он принял к себе на службу отряд из 16 ООО лезгин. Во время похода Мухаммед-хан был убит двумя своими слугами (1797). Ему наследовал его племянник Фетх-Али-хан.

При Александре I война из-за Грузии возобновилась (1803). Генерал Цицианов отправил в Петербург из Грузии царицу-мать, протестовавшую против того, что ее старший сын уступил грузинское царство Павлу I. Цицианов завоевал Ширван и был убит ханом Хусейном-Кули в засаде под Баку (20 июня 1806 г.). В ожидании прибытия его преемника, командование принял генерал Глазенов. Наследный принц персидский Аббас-Мирза перешел с 20 ООО человек реку Араке и был разбит близ Аскерана (25 июня 1806 г.); русскими взят был Баку и завоеван Дагестан. При новом главнокомандующем, графе Гудовиче, было заключено перемирие (1807); это дало возможность русскому главнокомандующему послать подкрепления войскам, — действовавшим в Азии против турок. Последние были разбиты при Арпачае, засели в Карее и потеряли Анапу.

Переговоры Фетх-Али-хана с Францией и Англией. Фетх-Али-хан просил помощи у англичан. Лорд Минто послал к нему сначала Джона Малькольма, который потребовал уступки острова Карека и гаваней на Персидском заливе (1801). Шах нашел эти условия чересчур обременительными и допустил только коммерческие сношения с Англией и пребывание при своем дворе английского агента (1801).

До шаха уже доходили, хотя и очень смутно, слухи о Бонапарте и о французском могуществе. В 1804 году он написал Наполеону письмо, отправленное через Константинополь; оно дошло до Парижа в январе 1805 года. Наполеон поручил переводчику Жоберу, вслед за которым вскоре отправлен был майор Ромьё, поехать в Константинополь, а оттуда тайком пробраться к персидскому двору. Дорогой Жобер попал в плен к турецкому паше в Баязете и лишь через четыре месяца получил разрешение отправиться в Тегеран, тогда как Ромьё, избравший более южный путь, был задержан на сорок дней алеппским пашой. Ромьё достиг Тегерана лишь в октябре 1805 года и вскоре там умер; Жобер попал туда лишь в июне 1806 года.

Фетх-Али-хан надеялся, что эти двое уполномоченных привезут ему согласие на столь желанный союз. Но они передали ему только два письма Наполеона (от 16 февраля и 30 марта 1805 года), где говорилось лишь о желательности дружбы между Францией и Персией и о той мощи, которую приобрела бы Персия, если бы она перевооружила свои войска по европейскому образцу. В сущности, французским агентам поручено было только собрать сведения. Так как Жобер за-хворал от перенесенных в пути трудностей, то шах, испугавшись как бы он тоже не умер, подобно Ромьё, поторопился его отправить обратно, дав ему с собой одного из своих врачей и евнуха, которому было поручено убить врача, если тот допустит смерть Жобера. Жобер добрался до Парижа и сделал доклад о своей миссии. С 1805 по 1807 год следовали, одна за другой и тоже без всякого результата, миссии Бон-тана, Жуаннена, де Лабланша, Румана, Понтекулана.

Финкенштейнский договор и миссия генерала Гардана (1807). После битвы при Эйлау Наполеон счел нужным сообщить персидскому шаху о своих победах над пруссаками и русскими и о восстановлении Польши. Он убеждал шаха вторгнуться в Грузию (Варшава, 17 января 1807 г.). В ответ на это Фетх-Али-хан послал к Наполеону мирзу Махмед-Ризу. С последним Наполеон и заключил знаменитый Финкенштейнский договор, подписанный Маре (4 мая 1807 г.). Вот его главные условия: во-первых, дружба и союз, обоюдное установление постоянных посольств; во-вторых, Наполеон признавал права шаха на Грузию и обещал принудить русских очистить эту страну, а также персидские области; в-третьих, Наполеон обязывался снабдить шаха ружьями, полевой артиллерией, офицерами всех родов оружия для реорганизации персидской армии и крепостей; в-четвертых, шах обязывался прекратить сношения с Великобританией, объявить ей войну, отозвать из Бомбея свое посольство, изгнать английских консулов и купцов, конфисковать у последних их товары; в-пятых, шах должен воздействовать на афганцев с целью «склонить их к союзу с ним против Англии и к совместной отправке армии в Индию»; в-шестых, он обязывался допустить французскую эскадру в свои гавани; в-седьмых, он должен будет принять всякую французскую армию, какую Наполеон отправит сухим путем против английских владений в Индии; в-восьмых, союз заключался одновременно против России и против Англии.

22 апреля 1807 года Наполеон определил в письме к Декрэ наличный состав той подмоги, которую он собирался отправить в Персию: 4000 пехотинцев, 10 000 ружей, 50 пушек. Предварительно он послал в Персию генерала-от-кавалерии Гардана с особой миссией, о чем известил персидского шаха письмом от 20 апреля. Гардана сопровождали 12 гражданских лиц, среди них — его брат, Руссо, секретарь Лажар, ориенталист Жуаннен, переводчик Эскалон, врач, четыре священника и 15 военных, среди них — поручик (будущий маршал) Трезель, капитан Лами, поручики Фавье (будущий фил-эллин) и Бонтан, уже состоявший при персидской армии, два инженера-географа, три военных инженера в чине капитана, два пехотных офицера. По инструкции, данной Гардану 10 мая, ему поручалось поддерживать враждебное отношение персов к России и Англии, добиться от персов диверсии в Грузии, реорганизовать их армию и поддерживать их своими советами, наконец, разработать план нашествия на Индию с 40 000—50 000 французов, таким же числом персов и контингентами афганцев, сикхов, войск Холкара и т. д.

Миссия вступила в Тегеран 24 декабря 1807 года; народ и двор встретили ее с энтузиазмом. Финкенштейнский договор был ратифицирован, с прибавлением статьи, по которой персы уступали французам остров Карек и предоставляли им право устраивать фактории в Гомбруне и Бушире. Гардан писал; «Все только и думают, что об экспедиции в Индию». Но сначала надо было отнять у русских Грузию. Для достижения этой цели Гардан напряженно работал над реорганизацией персидской армии. Фавье создал из ничего полевую артиллерию, основал в Тегеране арсенал; Вердье образовал отборный корпус из 4000 человек; Гардан послал своего секретаря Руссо к соправителям Синда, предполагал отправить офицеров к сикхам, и т. п.

Поворот в дипломатических отношениях после Тильзита. Фетх-Али-хан имел гораздо более серьезные поводы к неудовольствию против русских, чем против англичан. Против русских главным образом и искал он помощи у Франции. А между тем Наполеон подписал в июле 1807 года Тильзитский договор, в котором Персия даже не была упомянута. Не будучи связаны никакими обязательствами насчет Персии, русские опять начали военные действия против нее. Фельдмаршал Гудович предъявил Персии ультиматум. Гардан попытался предложить свое посредничество, но оно было отклонено русскими. Русские разбили Аббаса-Мирзу близ Нахичевани (9 ноября 1808 г.) и овладели этим городом.

Престиж союза с Францией и французской миссии сразу исчез в Персии. Англичане напряженно следили за ходом событий. Сначала обеспокоенные миссией Гардана, они теперь снова вступили в переговоры с шахом. Они принялись за дело с таким усердием, что к Фетх-Али-хану почти одновременно явилось два британских уполномоченных: из Бомбея лорд Минто прислал к нему Джона Малькольма, того самого, который заключил англо-персидский договор в 1800 году; из Лондона совет директоров Ост-Индской компании отправил к нему сэра Гарфорда Джонса, бывшего долгое время резидентом Компании в Багдаде.

Малькольм первым прибыл в Шираз, откуда отправил гонца в Тегеран. Англичане пользовались при дворе влиятельной поддержкой, щедро раздавали деньги приближенным шаха, самому шаху предлагали 10 миллионов фунтов стерлингов, предлагали бесплатно пушки и ружья, тогда как Наполеон хотел все это продать шаху за деньги. Англичане даже брались добиться эвакуации Грузии русскими, за «подлинных» друзей которых они себя выдавали. Взамен они требовали очень немногого: только изгнания французов. Персидский двор домогался от Гардана разрешения принять Малькольма в Тегеране. Гардан отвечал, что он уедет, если явится англичанин. Впрочем, положение Гардана сделалось очень затруднительным. Народ, равно как и двор, настроен был против него. Франции не могли простить Тильзитскую «измену». Первый министр говорил Гардану: «Знайте, генерал, что в Тегеране все, за исключением шаха и меня, жаждут французской крови». Гардан пробовал исправить дело ссылками на новое письмо Наполеона (от 18 января 1808 г.) и уверял, что как только император узнает о поведении русских, он, «подобно молнии, бросится на врагов и уничтожит их». Шах отвечал: «Почему же эта молния не поражает их вот уже десять месяцев?» Он очень основательно отказывался верить тому, что Россия является истинной союзницей Франции: поведение России в Грузии в достаточной степени свидетельствовало о том пренебрежении, с каким она относилась к Наполеону. Это проявилось на аудиенции Гардана у шаха 23 ноября 1808 года. Каждый новый успех русских являлся лишним аргументом для англичан. Так как двор решил принять английских уполномоченных, то Гардан получил 12 февраля 1809 года прощальную аудиенцию и lG-го покинул столицу. Так Наполеон пожертвовал в Тильзите Персией, подобно тому как он пожертвовал Турцией и Швецией. В 1812 году ему пришлось пожалеть об этом.

Англо-персидский договор (1808). Джон Малькольм, ведший переговоры в Ширазе, увеличил требования, предъявленные Персии: сверх уже формулированных условий он потребовал остров Карек и пять укрепленных факторий на Персидском заливе. Встретив упорное сопротивление, он вернулся в Индию. Бомбейское президентство решило прибегнуть к силе: предполагалось занять при содействии 18 судов Карек и блокировать гавани залива. Можно было при этом использовать также одного давнего претендента на персидский престол — Керим-хана, находившегося в то время в Бомбее. Лорд Минто не одобрил такой поспешности. Он уполномочил вести переговоры присланного из Лондона сэра Гарфорда Джонса. Гарфорд Джонс высадился в Бушире 14 октября 1808 года. 14 февраля 1809 года, через два дня после прощальной аудиенции, данной Гардану, он прибыл в Тегеран. В промежутке между этими событиями лорд Минто, ничего не зная о происшедшей при персидском дворе перемене в настроении и думая, что там больше нечего делать, лишил Джонса данных ему полномочий. Но Джонс, не считаясь с этим, повел переговоры в качестве уполномоченного короля Георга и добился «предварительного» договора.

В этот период переговоры англичан с Персией являют картину большой несогласованности: из Калькутты Джонс получил приказ вернуться, из Лондона — приказ остаться. Он оставался до июня 1810 года и был сменен Малькольмом, уехавшим в свою очередь потому, что прибыл посол короля Георга, Аусли. Персы были совсем ошеломлены этими дипломатическими перипетиями. Предварительный договор Джонса остался в силе (Аусли внес в него лишь некоторые изменения), но был ратифицирован лишь в 1814 году. Вот его главные условия: 1) шах отказывался от своих договоров с какой бы то ни было европейской державой, обязывался оказывать сопротивление проходу всякой европейской армии в Индию и помогать англичанам в случае, если Индия подвергнется нападению афганцев; 2) если Персия подвергнется нападению со стороны какой-либо европейской державы, то англичане, в свою очередь, помогут ей армией или деньгами и боевыми припасами; 3) в случае войны Персии с Афганистаном, Алглия возьмет на себя только посредничество. В тот момент, когда вырабатывался окончательный текст этого договора, опасения англичан в Индии возбуждала уже не Франция, а Россия. Вот почему в трактате речь идет определенно именно о России.

Английская экспедиция в Персидский залив (1809). Ведя эти переговоры с шахом и дожидаясь того времени, когда можно будет завладеть Персидским заливом, англичане начали понемногу очищать соседние с Персидским заливом воды от пиратов, постоянно в них хозяйничавших. В 1808 году эти пираты захватили корабль «Сильф», который был отбит обратно английским фрегатом, а затем бриг «Минерву», экипаж которого они перерезали. На «разбойничьем берегу», как называли тогда Оман, Англия решила уничтожить форты, служившие им пристанищем. Несколько мощных военных судов рассеяли флотилию пиратов и заняли форты Рас-аль-Хайма (13 ноября 1809 г.), Шинас, Лафт. Эти форты были выданы маскатскому имаму, который честно помогал Англии.

Русско-персидская война; Гюлистанский договор (1813). Как раньше союз с Наполеоном, так и союз с англичанами не мог защитить Персию от наступательного движения русских, хотя последним приходилось воевать почти в тех же самых краях и с турками. Французская миссия едва успела наметить реформы в персидской армии. Армия эта насчитывала 140 000 конницы и 60 000 пехоты, но ясалование выплачивалось плохо, экипировка, вооружение, кадры, командование — все это было очень плохб поставлено. Пушки были самого разнообразного калибра; персы не были знакомы даже с основами тактики: только 500 человек гвардии шаха умели кое-как маневрировать. Генерал Тормасов, преемник фельдмаршала Гудовича, продолжал наносить поражения туркам, кавказским горцам и персам. Персы были вторично разбиты 29 августа 1809 года близ Нахичевани. Имеретинский царь Соломон, принявший сторону персов, был побежден и взят в плен в апреле 1810 года. В июне 1810 года взята была русскими неприступная крепость Мигры. В то же время у турок отнят был Сухум-Кале[140].

В августе 1810 года был заключен союз между персами и турками: обе стороны выиграли от этого мало; прежде их били порознь, теперь — вместе. 17 сентября под Ахалкала-ками генерал-майор Паулуччи рассеял 10-тысячную конную армию, захватил ее лагерь, четыре знамени, а вскоре после этого пала и сама крепость. Мир, заключенный турками в Бухаресте, привел к тому, что все тяготы войны легли на Персию. 20 октября 1812 года близ Асландуза на Араксе генерал Котляревский напал врасплох на персидского наследного принца Аббаса-Мирзу, уже не в первый раз терпевшего поражение; у Котляревского было лишь 1500 человек регулярного войска и 500 казаков. Он, не задумываясь, атаковал 10-тысячную персидскую армию и обратил ее в бегство. Затем были взяты приступом Аркеван и Ленкорань.

Персия вынуждена была подписать Гюлистанский мир (24 октября 1813 г.). По этому миру шах, во-первых, признавал за Россией обладание Грузией, Дагестаном, Ширва-ном, Мингрелией, Имеретией, Абхазией, Гурией; во-вторых, заключал с ней оборонительный и наступательный союз; в-третьих, Россия получала право свободного плавания по Каспийскому морю. Условие относительно союза потеряло часть своего значения, когда в 1814 году ратифицирован был договор Гарфорда Джонса. С этого момента в Персии борются два влияния, две силы, ей грозят с двух сторон: Англия и Россия то заискивают у нее, то обирают ее — до того времени, когда, наконец, Россия не получила перевеса.

ПРИЛОЖЕНИЯ

ХРОНОЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ НАПОЛЕОНОВСКАЯ ГЕРМАНИЯ 1803–1816

1803 февраль 25. Решение имперской депутации о ликвидации самостоятельности 112 государств.» март 24. Принятие сеймом решения имперской депутации о секуляризации.

апрель 27. Утверждение императором Францем II решения имперской депутации.

1805 май 10. Смерть поэта Шиллера.

1806 июль 12. Образование Рейнского союза

август 6. Отказ австрийского императора Франца от германской кoроны. Конец «Священной Римской империи германской нации».»

август 26. По приказу Наполеона расстрелян нюрнбергский книгопродавец Иоганн Пальм за распространение брошюры «Германия в своем унижении».» декабрь. Присоединение Саксонии к Рейнскому союзу и провозглашение королем саксонского курфюрста Фридриха-Августа.

1807 Образование великого герцогства Бергского. «Образование королевства Вестфальского. Принятие конституции.

1808 Введение Гражданского кодекса в Вестфальском королевстве.

апрель 22. Договор Франции с Вестфальским королевством о размерах контрибуции.

май 1. Объявление единой для всей Баварии конституции с представительным собранием, основанным на имущественном цензе.

сентябрь 27. Открытие Эрфуртского конгресса государств Рейнского союза.

декабрь 12. Отмена крепостничества и феодальных повинностей крестьян в великом герцогстве Бергском.

1809 апрель. Попытка восстания в Гессене против французского господства.

1810 январь 14. Присоединение большей части курфюршества Ганноверского к Вестфальскому королевству. Таможенный закон Наполеона, по которому Голландия и северогерманские приморские города включались в состав Империи.

август 16. Образование великого герцогства Франкфуртского.

1812 февраль 13. Бегство саксонского короля Фридриха-Августа из Дрездена в Прагу.

март 25. Калишское воззвание к германским монархам, призывавшее их к борьбе с Наполеоном.

октябрь 8. Договор в Риде между Австрией л Баварией.

1813 октябрь 14. Бавария объявляет войну Франции. «» октябрь 16–18. Битва под Лейпцигом («Битва народов»).;> октябрь 28. Бегство короля Жерома из Касселя. Крушение Вестфальского королевства.

ноябрь 2. Договор в Фульде между Вюртембергом и Австрией и присоединение Вюртемберга к союзникам. J 814 июль. План Штейна об образовании Германского союза из трех частей.

1815 июнь 8. Акт о создании Германского союза из 38 государств.

АВСТРИЯ

1801 февраль 9. Подписание Люневильского мира.

1802 май 2. Открытие венгерского сейма.

1804 август 11. Австрийский император Франц II провозглашен наследственным императором Австрии под именем Франца I.

1805 август 5. Австрия объявляет войну Франции.

октябрь 20. Капитуляция австрийской армии при Ульме.

ноябрь 14. Вступление Наполеона в Вену.

декабрь 2. Поражение австрийской армии при Аустерлице.

декабрь 26. Заключение Пресбургского договора. Канцлер Кобенцль замещен графом Филиппом Стадионом.

1806 август 6. Отказ австрийского императора Франца I от германской императорской короны (Конец «Священной Римской империи германской нации»).

1808–1809 Народное движение в Венгрии против Наполеона.

1809 апрель. Союз Англии и Австрии против Франции.

май 13. Вступление Наполеона в Вену.

июль б—6. Поражение австрийских войск при Ваграме.

октябрь 14. Подписание Венского (Шёибруннского) договора между Австрией и Наполеоном. Меттерних — министр иностранных дел Австрии.

1810 февраль 21. Расстрел Андрея Гофера, вождя крестьянского восстания против Наполеона в Тироле.

1812 март 14. Союз Австрии и Франции против России.

1813 июнь 27. Австрия по Рейхенбахскому договору присоединяется к Калишскому союзу.

июнь 28. Свидание Меттерниха с Наполеоном в Дрездене.» Присоединение Австрии к шестой коалиции.

ПРУССИЯ

1797–1840 Царствование короля Фридриха-Вильгельма III. 1803 Введение Уголовного уложения в Пруссии.

1800 октябрь 6. Объявление Пруссией войны Франции.

октябрь 14. Разгром прусских войск при Иене и Ауэрштедте.

октябрь 27. Вступление французов в Берлин.

ноябрь 10. Сдача Наполеону крепостей Штеттина, Кюстрина и Магдебурга.

1807 апрель 26. Договор в Бартенштейне о восстановлении русско-прусского военного союза.

апрель 27. Назначение Гарденберга министром.

май 24. Взятие французскими войсками Данцига.

июль 9. Заключение Тильзитского мира.

июль 12. Подписание Кенигсбергской конвенции о сроках французской оккупации.

октябрь 4. Назначение Штейна министром.

октябрь 9. Эдикт об отмене крепостного состояния крестьян (личной зависимости).

октябрь 28. Уничтожение наследственного подданства крестьян; отмена дворовой службы и пошлины при оставлении участка.

1809 май 12. Организация ландвера. Отмена телесных наказаний в армии. июнь. Основание Тугендбунда (Союза добродетели) в Кенигсберге.

сентябрь 8. Соглашение с Францией, по которому Пруссия обязывалась выплатить ей 140 миллионов франков и сократить свою армию до 42 ООО человек.

ноябрь 19. Принятие закона о городском самоуправлении.

ноябрь 24. Отставка Штейна и замена его Гарденбергом.

декабрь 16. Наполеон объявляет Штейна врагом Франции и Рейнского союза.

декабрь 28. Закон о реформе провинциальной администрации. Выход в свет патриотических «Речей к немецкой нации» Фихте.

1810 май 31. Попытка прусского майора Шилля овладеть Штральзундом.

июнь. Назначение Гарденберга государственным канцлером.

октябрь 15. Открытие Берлинского университета.

октябрь 27. Указ о государственных финансам.

октябрь 27. Изменение административной реформы Штейна.

ноябрь 8. Указ о наемных работниках.

1811 февраль 23. Созыв собрания нотаблей в Берлине.

сентябрь 14. Указ о регулировании (освобождение крестьян от оброка с условием уступки одной трети земли помещикам).

1812 март 11. Указ о гражданском равноправии евреев.

апрель 10. Открытие в Берлине временного национального представительства.

декабрь 30. Тауроггенская конвенция между Россией и Пруссией о союзе против Наполеона. Дополнение к закону о выкупе, по которому право выкупа предоставлялось только крестьянам, имеющим рабочий скот (не менее двух лошадей).

1813 февраль 3 и 9. Указы о всеобщей воинской повинности.

февраль 5. Генеральный сейм Восточно-Прусской провинции в Кенигсберге, решивший вопрос о всеобщем вооружении, о созыве ландштурма и ландвера.

февраль 28. Договор в Калише между Россией и Пруссией о союзе против Наполеона.

март 10. Учреждение ордена Железного креста в Пруссии.

март 17. Указ о призыве ландвера (первое ополчение).

март 19. Заключение Бреславльского договора между Россией и Пруссией (угроза немецким князьям потерей власти в случае их неприсоединения к борьбе против Наполеона).

апрель 21. Указ о призыве ландштурма (второе ополчение).

июнь 27. Рейхенбахский договор между Пруссией, Россией и Австрией.

май 22. Опубликование королевского указа с обещанием введения конституции в Пруссии.

сентябрь 7. Временное приостановление действия эдикта 1811 года о регулировании положения крестьян.

май 29. Ограничение указа 1811 года о регулировании крестьянских повинностей.

ПОЛЬША И ВЕЛИКОЕ ГЕРЦОГСТВО ВАРШАВСКОЕ 1796–1816

1795 ноябрь 25. Третий раздел Польши. Упразднение Польши как самостоятельного государства. Акт об отречении Станислава Понятовского, последнего короля Польши.

1797 Введение прусского земского права в польских землях, присоединенных к Пруссии.

1798–1806 Немецкая колонизация в Южной и Новой Восточной Пруссии (9000 немецких колонистов).

1805 Повышение обложения земельной собственности в Галиции на 100 процентов.

1806 ноябрь 3. Прокламация, обнародованная по приказу Наполеона, с обещанием полякам образования герцогства Варшавского.

ноябрь 19. Заявление Наполеона депутации поляков о непризнании Францией разделов Польши.

ноябрь 27. Вступление французских войск в Варшаву.

1807 январь 14. Учреждение в Варшаве Правительственной комиссии.

июнь. Образование великого герцогства Варшавского (1860 кв. миль с населением в 2 400 000 человек).

июль 22. Утверждение Наполеоном конституции герцогства Варшавского.

август. Провозглашение принципа равенства перед законом и отмена наследственного подданства крестьян в герцогстве Варшавском.

ноябрь 21. Прибытие в Варшаву саксонского короля Фридриха-Августа, назначенного герцогом Варшавским.

1808 май 1. Введение в герцогстве Варшавском французского Гражданского кодекса.

1809 март 10–24. Первый сейм герцогства Варшавского.

июль 15. Занятие Кракова польскими войсками.

октябрь 14. По договору с Францией Россия получает Тарнопольский округ с 400 000 жителей.

нояорь 30. Присоединение Западной Галиции к герцогству Варшавскому. «По Венскому договору герцогство Варшавское увеличено на 960 кв. миль и 1,6 миллиона жителей за счет польских земель, отошедших по разделам к Австрии. Выступления русинских крестьян против Наполеона.

1812 июнь 28. Образование конфедерации всех областей герцогства.

июнь. Открытие польского сейма.

декабрь. Князь Чарторыйский предлагает Александру I восстановить Польшу во главе с великим князем Михаилом Павловичем.

1813 начало февраля. Переезд польского правительства из Варшавы в Краков.

февраль 18. Вступление русских войск в Варшаву.

апрель. Эвакуация Кракова армией Понятовского.

октябрь 19. Смерть Понятовского при переправе через Эльстер.

1815 апрель 21. Подписание трактата между Россией, Австрией и Пруссией, по которому герцогство Варшавское разделено между Пруссией (герцогство Познанское с присоединением города Данцига), Австрией (территория вокруг Кракова и соляные варницы Велички), Россией (Царство Польское). Образование Краковской республики (23,6 кв. миль) под протекторатом России, Австрии и Пруссия

1815 июнь 20. Провозглашение Царства Польского.

ноябрь 27. Подписание Александром I конституции Царства Польского.

АНГЛИЯ 1799–1816

1799–1800 Законы против рабочих коалиций.

1799 май 23. Воззвание Общества ткачей с протестом против закона о рабочих коалициях. «По предложению В. Питта действие Habeas Corpus Act приостановлено на новый срок (до начала 1801 года). Запрещение народных обществ и Лондонского корреспондентского общества.

1800 Военные моряки в Оксфордшире отказались подавлять бунтовавших рабочих Ноттингама.

июль 2. Принятие парламентского акта об унии Великобритании и Ирландии.

Закон об арбитраже в хлопчатобумажной промышленности.

1801 Билль о всеобщем огораживании. Подъем крестьянского движения против огораживания.

январь 1. Парламентская уния Ирландии и Великобритании (первый соединенный парламент).

февраль 2. Отставка Вильяма Питта. Образование министерства Аддингтона.

апрель 7. Отправление из Индии англо-индусской армии в Египет против Наполеона.

апрель 18. Продление приостановки действия Habeas Corpus Act.

октябрь 1. Прелиминарный мир между Францией и Англией.

декабрь. Восстание в английском флоте в Спитхеде.

1802 Борьба рабочих шерстяной промышленности Ланкашира и других районов против введения машин.

январь. Суд над участниками восстания в Спитхеде (18 человек присуждены к смертной казни).

март 27. Подписание Амьенского мирного договора с Францией.

июнь 22. Закон о надзоре за работой учеников в мастерских.

1803 май 18. Возобновление войны против Франции.

июль 23. Восстание ирландцев в Дублине под руководством Эммета.» сентябрь 20. Казнь Эммета.

1803–1804 Волнения рабочих в Спитальфильде.

1804 май 12. Образование второго министерства Вильяма Питта. Петиция ситцепечатников парламенту с протестом против закона о запрещении рабочих коалиций.

1805 апрель 29 — июнь 12. Процесс лорда Мельвиля.

май 26. Образование третьей коалиции против Франции.

октябрь 21. Разгром французского и испанского флотов при Трафальгаре. Смерть адмирала Нельсона. Завоевание англичанами Капской колонии.

1806 январь 23. Смерть Вильяма Питта. «Образование министерства лорда Гренвиля («министерства всех талантов»).

сентябрь 13. Смерть Фокса.

1807 январь 7. В ответ на Берлинский декрет Наполеона о континентальной блокаде прагительство издало «королевские приказы», запрещавшие торговлю с портами, в которые не допущен английский флаг.

февраль 27. Петиция 130 ООО ткачей Ланкашира, Чешира и Иорка в парламент с требованием установления твердой заработной платы.

1807 март 7. Занятие британскими войсками Александрии.

март 25. Отставка министерства Гренвиля. Образование кабинета герцога Портленда.

март 25. Акт об уничтожении торговли рабами.

апрель 29. Роспуск парламента.

июль 10. Митинг в Бристоле по вопросу об избирательной реформе.

ноябрь 11. Издание трех «королевских приказов», запрещавших всякую торговлю с Францией.

1808 май 24–25. Кровавые столкновения между ткачами и предпринимателями Манчестера из-за заработной платы. На митингах рабочие требуют издания билля, устанавливающего минимум заработной платы.

июнь. Забастовка ткачей Манчестерского округа.

1809 январь 27. Выступление полковника Уардля в палате общин с разоблачением злоупотреблений в военном ведомстве и с обвинением главнокомандующего армией, сына короля, герцога Йоркского, в торговле должностями.

март. Массовые митинги по поводу разоблачений Уардля; требование дальнейших расследований.

март 18. Отставка герцога Йоркского. Проект избирательной реформы радикала Бёрдета отвергнут палатой.

август 3. Захват английской экспедицией порта Бати на острове Валь-херен.

октябрь 29. Смерть герцога Портленда, Образование министерства Персиваля.

декабрь 23. Неудачный исход экспедиции на острове Вальхерен.

1810 Основание «Всеобщего союза» рабочими Манчестерского округа.

апрель 6. Решение палаты общин о заключении в Тоуэр Фрэнсиса Бёрдета за речь, критикующую действия палаты. Бёрдет оказал вооруженное сопротивление властям.

октябрь. Забастовка углекопов на Тайне и Уире. Стачка рабочих в Ноттингамшире в связи с понижением предпринимателями заработной платы.

1811 Кризис в промышленности Англии в связи с континентальной блокадой и запретительной политикой Персиваля.

февраль 6. Назначение принца Уэльского регентом.

март 11 Мити г рабочих вязальщиков в Ноттингаме, постановивший создать массовую организацию для борьбы за повышение заработной

платы. Голод и нищета в Англии в результате плохого урожая и континентальной блокады. Повсеместные волнения.

апрель. Возобновление луддитского движения в Ланкашире, Йоркшире, Манчестере. Суды и казни луддитов.

май 30. Петиция ткачей Манчестерского округа, Ботона и Шотландии с требованием парламентской реформы.

1811 ноябрь — 1812 февраль. Разрушение машин в Ноттингаме.

«декабрь. Рабочие волнения в Дербишире и Лейчестершире.

1812 февраль — апрель. Разрушения машин в Шеффильде, Лидсе, Стокпорте, Манчестере, Йоркшире и других местах.

март. Суд над луддитами в Ноттингаме (7 обвиняемых получили от 7 до 14 лет каторги каждый).

апрель. Основание радикалами «Гемпден-клуба» в Лондоне для агитации за избирательную реформу.

апрель 11. Нападение луддитов на фабрику Картрайта в Роуфольдсе.

апрель 20. Нападение ткачей на фабрику Бертона в Мидльтоне.

1812 май 11. Убийство Персиваля.

июнь 9. Образование министерства лорда Ливерпуля.

июнь 12. Приведение в исполнение смертного приговора над восемью луддитами в Ланкашире.

июнь 18. Начало войны с Соединенными Штатами Америки.

июнь 23. Отмена английским парламентом «приказов в совете», стеснявших торговлю и производство.

июль 29. Принятие «Акта о сохранении спокойствия», направленного против луддитов.

1813 январь 16. Казнь 15 рабочих-луддитов в Иорке.

июнь 14 и 15. Заключение союзных договоров между Англией, Россией и Пруссией в Рейхенбахе.

1814 февраль — март. Митинги и петиции против хлебных законов.

апрель 26. Митинг предпринимателей в Лондоне решает организовать Общество для преследования разрушителей машин.

декабрь 24. Подписание мирного договора с США в Генте.

1814 конец — 1815 начало. Митинги с требованием отмены подоходного налога.

1815 февраль. Правительство объявляет о намерении воспретить ввоз иностранной пшеницы до поднятия цены английской пшеницы до 80 миллионов за квартер.

март 20. Палата общин вотирует изменение хлебного закона.

1816 Вывоз английских товаров увеличился по сравнению с 1800 годом с 5,5 миллиона до 20 миллионов фунтов стерлингов.

РОССИЯ 1796–1814 1796–1801 Император Павел I.

1797 апрель 17 (5). Указ Павла I о трехдневной барщине.

апрель 17 (5). Издание «Учреждения об императорской фамилии», установившего порядок наследования престола. Волнения крепостных крестьян в Новгородской, Петербургской и Вологодской губерниях. Всего за 1796–1797 годы зарегистрировано 278 крестьянских волнений.

1797–1799 Неурожайные годы. Восстание крепостных крестьян в имениях князей Голицына и Апраксина. Крестьянские выступления в ряде губерний.

1798 Россия вступает в коалицию против Франции. Волнения рабочих на Казанской суконной фабрике.

декабрь 10 (ноябрь 29). Принятие Павлом звания «великого магистра Мальтийского ордена».

1799 Итальянский поход Суворова.

июнь 20 (8). Образование Российско-Американской компании.

1800 декабрь 29. Составление секретных инструкций Колычеву, уполномоченному заключить мирный договор с Францией.

1801 январь 29 (17). Манифест о присоединении Грузии к России.

март 23/24. Убийство Павла I в Михайловском замке. Воцарение Александра I.

Император Александр I

1801 конец марта — начало июня. Первые реформы Александра I: восстановление дворянских выборов и амнистия эмигрантам - 27 марта; снятие запрещения на ввоз товаров из Европы  - 28 марта; разрешение на свободный въезд и выезд из России — 1 апреля; отмена запрещения на ввоз и вывоз товаров - 3 и 11 апреля; восстановление «жалованной грамоты дворянству» и городам, уничтожение Тайной экспедиции — 14 апреля; снятие эмбарго с судов английских купцов — 18 мая; запрещение продажи людей без земли — 30 мая. апрель 11 (30 марта). Образование Александром I негласного совета («Комитета общественного спасения») из своих интимных друзей (графа Строганова, князя Кочубея, Новосильцева, Адама Чарторыйского и др. в числе 12 членов), действовавшего в течение двух лет. май. Заключение конвенции с Англией о взаимной дружбе. октябрь 8. Заключение в Париже мирного договора между Россией и Францией.

октябрь 10. Заключение в Париже секретной конвенции между Россией и Францией. Указ Сенату об уничтожении пыток.

декабрь 24 (12). Указ о праве приобретения земли в собственность.

август 11 (31 июля). Указ о покупке крестьян для работы на фабриках и заводах.

сентябрь 20 (8). Указ о создании министерства.

сентябрь 23 (11). Покончил жизнь самоубийством А. Н. Радищев. Первый свеклосахарный завод в России. Основание в Москве завода сельскохозяйственных машин и орудий.

1802 март 3 (20 февраля). Закон о «вольных хлебопашцах». Корабли «Надежда» и «Нева» под командой капитанов Крузенштерна и Лисянского посещают Америку и Японию.

март 3. Указ Александра I о запрещении продажи крестьян без земли, о разрешении им вступать в брак без согласия помещика и ограничении наказаний со стороны помещиков.

ноябрь 6. Подписание в Петербурге декларации о союзе России и Австрии против Франции. Числится 2423 фабрики с 95 202 рабочих, из них 45 625 вольнонаемных. Карательная экспедиция против уральских казаков, отказавшихся принять «Положение об уральском казачьем войске», вводившее обязательную службу. Кровавое подавление выступления казаков и аресты вожаков. Конфискована книга И. П. Пнина «Опыт о просвещении относительно России».

1803 апрель 11. Заключение в Петербурге договора между Англией и Россией о создании коалиции против Франции.

ноябрь 3. Заключение в Потсдаме союзного договора между Россией и Пруссией против Франции.

декабрь 2. Поражение русских и австрийских войск под Аустерлицем. Открытие Харьковского и Казанского университетов.

1804 июль 1. Декларация, подписанная Россией и Пруссией в Шарлоттенбурге, о политических взаимоотношениях обеих стран.

июль 20. Парижский мирный договор между Францией и Россией (Александр I отказался ратифицировать его).

октябрь. Возобновление войны России против Франции (четвертая коалиция).

октябрь. Начало войны с Турцией (до 1812 года).

ноябрь 28(16). Манифест об объявлении войны Франции.

декабрь 12 (30 ноября). Манифест о повсеместном наборе ополчения в 12 ООО ратников.

декабрь 16(4). Царский рескрипт, отменивший обязательную службу и восстановивший прежнюю «наемку» у уральских казаков.

1806 Назначение Сперанского государственным секретарем. «Диссертация А. С. Кайсарова «Об освобождении крепостных в России», в которой доказывалось, что «крепостное право» тормозит успехи земледелия и задерживает развитие промышленности и торговли.

1807 январь 25 (13). Учреждение Комитета охраны общей безопасности.

февраль 7. Отражение армии Наполеона русскими войсками под командованием Беннигсена при Прейсиш-Эйлау.

апрель 26. Заключение между Россией и Пруссией союзной конвенции в Бартенштейне.

июнь 14. Поражение русских войск под Фридландом.

июнь 25. Свидание Наполеона и Александра I в Тильзите.

июль 7. Заключение Тильзитского мирного договора и союзного договора между Францией и Россией (ратифицирован 9 июля).

август 21 (9). Манифест о прекращении войны с Францией.

1808 Рост текстильной промышленности в России в связи с введением континентальной блокады.

январь 25 (13). Граф Аракчеев назначен военным министром.

февраль 20. Русские войска переходят шведскую границу.

сентябрь 27. Свидание Александра I и Наполеона в Эрфурте.

октябрь 12. Заключение союзной конвенции между Францией и Россией.

1808 —1809 сентябрь. Работа Сперанского над общим планом государственного устройства. Новые аресты среди уральских казаков в связи с продолжающимися волнениями. Первая частная бумагопрядильная фабрика в России.

1809 февраль 1. Созыв Александром в городе Борго депутатов от финляндских сословий на общий сейм. Установление в Финляндии местного самоуправления.

«Указы о придворных званиях (15 апреля), о чинах гражданских, об университетских званиях (18 августа). Заключение мирного трактата между Россией и Швецией во Фридрихсгаме.

сентябрь 29. Граф Румянцев назначен государственным канцлером. Правительством выдана ссуда промышленникам в 2 миллиона рублей для устройства новых суконных фабрик.

1810 январь 13 (1). Учреждение Государственного совета.

февраль 10. Отказ Александра I выдать великую княжну Анну Павловну замуж за Наполеона.

май 10. Начало русско-турецкой кампании на Дунае.

Первый неудачный опыт организации военных поселений в Могилевской губернии (Бобылецкое староство, Климовецкий повет).

Падение стоимости рубля до 25 копеек (в 1807 году — 67 копеек).

1811 март 27. Карамзин вручает Александру записку «О древней и новой России», направленную против либеральных реформ Сперанского.

апрель 19. Прибытие на дунайский фронт нового главнокомандующего Кутузова.

июль 7 (25 июня). Новый закон о министерствах. > октябрь. Обращение Сперанского к царю с просьбой об отставке.» Отказ Александра дать отставку Сперанскому.» октябрь 31 (19). Торжественное открытие Царскосельского лицея.» декабрь 5. Победа Кутузова над турецкой армией при Слободзее (на левом берегу Дуная).

1812 март 29. Арест Сперанского и высылка его в Нижний Новгород.

апрель 5. Заключение союзного договора с Швецией.

июнь 23 (11). Ратификация Александром I Бухарестского мирного договора (от 28 мая) между Россией и Турцией.

июнь 24. Получение Александром I сообщения о начавшейся переправе французской армии через Неман.

июль — август. Волнения крепостных крестьян в Минской, Виленской, Витебской и Смоленской губерниях.

июль 18. Заключение мирного договора между Россией и Великобританией в Эребро.

август 17 (5). Занятие Смоленска французами.

август 20 (8). Назначение Кутузова главнокомандующим всеми русскими армиями и ополчением.

сентябрь 7. Бородинская битва.

сентябрь 13. Приказ Кутузова об отступлении из Москвы на военном совете в деревне Филях.» сентябрь 14. Зверская расправа генерал-губернатора города Москвы Ростопчина с Верещагиным, обвиненным в переводе наполеоновского воззвания.

сентябрь 14. Занятие французами Москвы и начало пожаров.

октябрь 4 (24 сентября). Высылка Сперанского в Пермь. 

октябрь 5. Отказ Кутузова заключить перемирие с французами.

октябрь 18. Начало отступления французов из Москвы.

октябрь. Развертывание действий партизанских отрядов под командованием Сеславина, Фигнера, Дорохова и Дениса Давыдова.

октябрь 24. Сражение под Малоярославцем.

октябрь 28. Наполеоновская армия под давлением русских войск возвращается на Смоленскую дорогу.

ноябрь 26. Переправа французов через реку Березину.

декабрь 14. Переход остатков наполеоновской армии через реку Неман.» Восстание крестьян в Кахетии.

1813 январь 6 (25 декабря 1812 г.). Манифест Александра I об окончании Отечественной войны.

февраль 28. Заключение в Калише союзного договора между Россией и Пруссией.

апрель 28. В Бунцлау умер главнокомандующий русской армией фельдмаршал Голенищев-Кутузов.

июнь 15. Заключение в Рейхенбахе союзной конвенции с Англией.

июнь 27. Заключение в Рейхенбахе союзной конвенции с Австрией.

сентябрь 9. Заключение в Теплице конвенций с Австрией и Пруссией.

октябрь 12. Заключение в Гюлистане мирного договора с Персией.

1814 июль 16 (4). Первое выступление в печати А. С. Пушкина («Другу-стихотворцу»).

ТУРЦИЯ И ЮГО-ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА 1789–1814

1789 апрель 7. Смерть султана Абдул-Гамида и вступлен