sci_history Эрнест Лависс Альфред Рамбо Том 6. Революции и национальные войны. 1848-1870. Часть аторая ru fr kaiser09 FictionBook Editor Release 2.6 23 February 2011 kaiser09 DAADBCBE-03DE-4561-BE5A-05023B1942A0 1.0

Восьмитомник французских историков Лависса и Рамбо появился на свет в 1893–1901 гг., а в России последний раз издавался еще в 1938–1939 гг. Он отнюдь не устарел и выгодно отличается от отечественных книг подобного рода. Во-первых, это не «братская могила» с десятком авторов, занудно излагающих свои знания по тому или иному отдельно взятому вопросу, а вполне цельная книга, ориентированная на читателя. Во-вторых, авторы не стремятся компенсировать недостаток содержания надуманными схемами и общими теориями. Их стиль — описание событий, анализ побудительных мотивов, оценки. В-третьих, интересно познакомиться с французским взглядом на события XIX века, причем взглядом, сформированным еще в эпоху здравого смысла, до мировых войн, до диктатуры политкорректности. В раздаче приводится Второе дополненное и исправленное издание под редакцией академика (тогда профессора) Е. В. ТАРЛE

Том 6. Революции и национальные войны. 1848-1870. Часть аторая ОГИЗ Москва 1938

ГЛАВА I. СКАНДИНАВСКИЕ ГОСУДАРСТВА

1848–1870

I. Дания

Через всю историю Дании за время с 1848 по 1864 год красной нитью проходят осложнения, возникшие из-за эльбских герцогств Шлезвига и Голштинии. Внешние кризисы, дважды вызванные этими осложнениями, были так сильны, что почти совершенно приостанавливали внутреннюю политическую жизнь страны. К тому же, вопросы, стоящие в других странах исключительно в зависимости от внутренней политики, а именно конституционные реформы, здесь постоянно осложнялись особыми отношениями, существовавшими между собственно королевством и герцогствами. Таким образом, все сводится так или иначе к герцогствам, и всякому, кто, излагая вкратце историю Дании за этот период, желает выяснить ее основные черты, приходится постоянно выдвигать эти герцогства на первый план.

Восшествие на престол Фридриха VII. Конституционные реформы. В январе 1848 года Фридрих VII наследовал своему отцу Христиану VIII. Новый государь тотчас же по вступлении па престол очутился лицом к лицу с вопросами двух категорий одинаковой важности: с конституционной проблемой и с вопросом о герцогствах Шлезвиге и Голштинии. Ни тот, ни другой не были, новы: действительно, мы видели успехи и усилия либерализма в предшествующие царствования[1], равно как и попытки согласовать либеральные стремления с традициями и желаниями короны; трудности, обусловленные положением герцогств, восходили к еще более давнему времени, но приобрели особенно острый характер — и это мы также видели — в царствование Фридриха VI и Христиана VIII. Уже один тот факт, что эти вопросы обсуждались с давних пор, делал их разрешение с каждым днем все более необходимым, особенно когда отголосок революционных событий, происходивших во Франции и Германии, еще более взволновал умы. При этом вопросы конституционные и дела герцогств тесно переплетались между собой и постоянно влияли друг на друга, хотя в кратком рассказе для ясности приходится почти совершенно разделять их.

Тотчас по вступлении на престол Фридрих VII захотел удовлетворить желания своих подданных, и манифест 28 января 1848 года возвестил конституцию, излагая вкратце ее основные принципы: провинциальные сеймы, установленные Фридрихом VI, сохранялись, но наряду с ними, или, вернее, над ними, учреждался сейм, общий для всей монархии; он должен был ведать установлением налогов, финансовым управлением и законодательством. Комиссии из лиц, назначенных отчасти королем, отчасти провинциальными сеймами, было поручено разработать этот проект и придать ему окончательную форму. Два месяца спустя Фридрих VII сделал новый шаг: призвав к управлению более либеральных министров, он одновременно с этим формально обещал своему народу разделить с ним власть (22–24 марта 1848 г.). Учредительное собрание, выбранное на очень демократических началах, собралось в Копенгагене 23 октября того же года; оно выработало конституцию, обнародованную 5 июня 1849 года и действующую поныне — по крайней мере в основных частях.

Конституция 1849 года, установившая в Дании настоящий представительный режим, была, следовательно, несравненно более либеральной, чем проект, возвещенный королевским манифестом предыдущего года. Между тем она не была навязана силой; следовательно, во взглядах Фридриха VII произошла заметная эволюция. Многое могло повлиять на него в этом направлении. Прежде всего, при своем ясном и просвещенном уме он не был противником конституционных нововведений. Кроме того, происходившие на его глазах события в других государствах Европы, естественно, заставляли его призадуматься над собственным положением. Поэтому, когда в Копенгагене начались либеральные манифестации и на народных собраниях стали требовать конституции с представительным образом правления, он решил, что благоразумнее будет уступить этим требованиям. Наконец, как раз в это время возник кризис в герцогствах, и настолько серьезный, что, по видимому, не было возможности справиться с ним иначе, как с помощью всего датского народа. Отсюда безус ловнал необходимость избежать малейшего несогласия между народом и правительством. И это вполне удалось Фридриху VII. С первых месяцев своего царствования он приобрел большую популярность и сохранил ее до конца своей жизни.

Восстание в герцогствах.[2] Проект конституции, обнародованный в январском манифесте 1848 года, вызвал известное недовольство в королевстве. Некоторые пункты проекта имели тенденцию разделить монархию на две части, как бы противопоставляя королевство герцогствам. В герцогствах тот же проект вызвал еще более энергичные возражения и негодование. К северу от Конге-Аа[53] проект упрекали в том, что он приносил королевство в жертву герцогствам, к югу — в том, что он игнорировал законные права последних. Шлезвиг-голштинская партия, руководимая герцогом Аугустенбургским, уже неоднократно проявляла свои немецкие симпатии. Естественно, что брожение, царившее тогда в Германии, и известия о совершающихся там событиях взволновали эту партию и побудили настойчиво предъявить свои требования. Собрание, состоявшееся в Рендсборге 16 марта 1848 года, постановило послать к королю депутацию с требованием общей конституции для обоих герцогств и включения Шлез-вига в Германскую конфедерацию. Но, еще прежде чем делегация вернулась с отрицательным ответом короля, 23 марта часть солдат в Киле взбунтовалась и сорвала свои датские кокарды; в тот же вечер образовалось временное правительство, а на другой день герцог Аугустенбургский овладел крепостью Рендсборг. Герцогства были охвачены открытым восстанием, и время отвлеченных споров о конституции миновало.

Первым последствием этих событий было то, что в Дании смолкли партийные разногласия и стало очевидным, что королю действительно удалось обеспечить себе поддержку всей страны. Выли приняты меры к подавлению восстания, и в северном Шлезвиге был сконцентрирован корпус в 10 000 человек. Шлезвиг-голштинская армия, заключавшая в себе около 7000 человек, состояла из нескольких полков, отложившихся от Дании, и большого числа волонтеров. Двинувшись на север, она встретила королевские войска в Вове и была обращена в бегство. Два дня спустя датчане вернули город Шлезвиг. Казалось, что датский король очень быстро восстановит здесь свою власть, однако дела скоро приняли другой оборот, потому что вопрос о герцогствах перестал быть исключительно датским и сделался до некоторой степени европейским.

Прежде всего герцог Аугустенбургский и его сторонники постарались обеспечить себе поддержку за границей. К Франкфуртскому союзному сейму отправилась депутация, а сам герцог поехал в Берлин. Делегаты встретили дружеский прием, их требования были признаны справедливыми, и Пруссии было поручено поддержать их (12 апреля 1848 г.). Впрочем, Фридрих-Вильгельм приступил к делу, не дожидаясь этой просьбы: за несколько дней перед тем, 6 апреля, без предварительного объявления войны Дании он ввел в герцогства небольшую армию. Другие германские государства, особенно Ганновер, последовали его примеру, и вскоре десятитысячная армия, составлявшая все датские силы в Шлезвиге, очутилась лицом к лицу с противником, превосходившим ее в три раза. Первое сражение произошло 23 апреля, в день пасхи, у ворот самого города Шлезвига; датская армия потерпела поражение и отступила к Фленсбургу, откуда перешла затем на остров Альзен, отделенный от материка только очень узким каналом; таким образом, она могла напасть сзади на германскую армию, если бы та двинулась к Ютландии. И действительно, пруссаки пошли к северу до окрестностей Аргуса, оставив напротив острова Альзена для наблюдения ганноверский отряд; последний был разбит в битве при Дюппеле (28 мая 1848 г.). В то время как на суше операции происходили с переменным счастьем, на море датчане имели значительный успех. Вернее, им даже вовсе не приходилось здесь вступать в борьбу, так как ни один из противников не имел военного флота, который мог бы противостоять датскому. Пользуясь этим своим преимуществом, датчане вплотную блокировали порты и совершенно парализовали прусскую торговлю.

Вмешательство держав. Перемирие в Мальме. Дипломатия также не бездействовала. Инсургенты нашли поддержку в Германии, а датчане старались расположить в свою пользу остальную Европу. Некоторые государства, особенно Франция и Англия, в свое время гарантировали Дании обладание Шлезвигом. Но это были очень старые обязательства. Тем не менее Франция сделала несколько представлений берлинскому двору, а Англия предложила свое посредничество. Швеция, со своей стороны, была обеспокоена успехами Пруссии и опасностью, грозившей Дании. Желая обеспечить собственную безопасность, а также побуждаемая чувством скандинавского патриотизма, о котором была уже речь и к которому нам придется еще вернуться, Швеция сделала в мае энергичные представления в Берлине, заявив, что отнюдь не допустит занятия Ютландии; а чтобы придать больше веса своим заявлениям, она снарядила эскадру и стянула войска. Так как берлинский кабинет дал Швеции неудовлетворительный ответ, Швеция послала один армейский корпус на остров Фионию. Россия также запротестовала. Полагая, по собственному выражению Нессельроде, что «война грозит… нанести удар всеобщему миру, торговле и интересам прибалтийских государств», Россия также сделала представления в Берлине и подкрепила их посылкой эскадры к датским берегам. Эти энергичные выступления, естественно, склонили прусское правительство к миру. Переговоры, длившиеся уже несколько месяцев, были ускорены, и 2 июля 1848 года в Мальме, в Швеции, при посредничестве Англии было заключено перемирие на три месяца. Между прочим было условлено, что впредь до заключения окончательного мира управление герцогствами вверяется датским и прусским комиссарам, которые должны выбрать со стороны председателя с правом решающего голоса при равенстве голосов. Условия перемирия, хотя и заключенного по всем правилам, не были выполнены. Одновременно с переговорами в Мальме шли переговоры между датским главным штабом и прусским главнокомандующим Врангелем. Последний хотел внести поправки в мальмёские условия и сверх того включить в них параграф о предоставлении ратификации договора «имперскому наместнику Германии»[54]. Так как датский генерал не согласился на эти требования, то военные действия возобновились 24 июля, и Дания тотчас объявила блокаду всех прусских портов. Ввиду такого энергичного образа действий берлинский двор согласился начать новые переговоры, и 26 августа Пруссия, снабженная полномочиями от Германского союза, подписала, опять в Мальме, новое перемирие, на этот раз заключенное при посредничестве Швеции и поручительстве Англии. Согласно акту о перемирии, заключенному теперь на семь месяцев, Шлезвиг и Голштиния должны были быть эвакуированы немецкими и датскими войсками и затем управляться комиссарами, назначенными датским и прусским королем, как было условлено в июле.

Возобновление военных действий. Берлинский мир. По подписании перемирия переговоры продолжались в целях заключения окончательного мира. Последнее было нелегко, так как желания спорящих сторон далеко расходились. Хотя Франкфуртский парламент и вотировал ратификацию перемирия, но это не обошлось без возражений, и самое голосование вызвало со стороны патриотов взрыв негодования, свидетельствовавший об их твердом намерении включить герцогства в состав той Германии, о которой патриоты мечтали. В Дании, напротив, стремились сохранить полную неприкосновенность монархии, и министерство, склонившее короля пойти на некоторые уступки, которые касались управления Шлезвигом, было вынуждено подать в отставку. Кроме того, датчане скоро поняли, что для них совсем невыгодно поддерживать положение, созданное Мальмёским перемирием, так как с удалением датчан герцогства оказались всецело предоставленными германскому влиянию. Итак, при открытии сейма, 23 октября 1848 года, министерство, заявив о ведущихся переговорах, настаивало на необходимости усилить вооружения, и, действительно, началась энергичная подготовка к войне. Наконец, 21 февраля 1849 года Фридрих VII объявил, что возобновит военные действия с окончанием срока перемирия, т. е. 26 марта. К этому времени Дания имела под ружьем до 33 000 человек; союзные войска, посланные в герцогства, составляли свыше 60 000 человек. Несмотря на такое неравенство сил, военные действия шли с переменным успехом. Датчане понесли очень чувствительные потери. Два датских корабля слишком приблизились к неприятельским батареям и были уничтожены; один отряд был снова вынужден укрыться на острове Альзен. Остальное войско отступило к северу; часть держалась в крепости Фредериции, другая перешла на остров Фионию, третья, наконец, отступила на полуостров Гельгенёс. Положение Дании в это время было чрезвычайно критическим. Но благодаря превосходству морских сил удалось переправить войска с Альзена и Гельгенёса на Фионию, и стянутые таким образом 20 000 человек напали 6 июля 1849 года на шлезвиг-голштинцев, осаждавших Фредерицию, и нанесли им полное поражение.

Между тем причины, побудившие Пруссию заключить перемирие в Мальме, все еще оставались налицо; с другой стороны, становившееся все более тревожным положение в Германии заставляло ее стремиться к окончанию распри. Переговоры, уже ранее начатые при посредничестве Англии, вдруг ускорились и закончились 10 июля подписанием в Берлине перемирия и протокола, заключавшего в себе предварительные условия мира. Согласно перемирию, немецкие войска обязаны были эвакуировать Ютландию и северный Шлезвиг, который должен был временно оставаться под охраной шведо-норвежских войск; Шлезвигом должна была управлять комиссия из трех членов: датчанина, пруссака и англичанина. Протокол устанавливал принципы конституции, которую предстояло дать герцогствам. Выло решено, что все политические узы, соединявшие Шлезвиг с Голштинией, должны быть расторгнуты, и этот пункт мог считаться выгодным для Дании, так как, может быть, благодаря ему удалось бы поставить границы вмешательству Германского союза. Но Германский союз в широкой мере вознаграждался в том отношении, что Дания приступила к обсуждению принципов конституции, которую предполагалось дать Шлезвигу, и обещала не принимать на этот счет никаких решений без участия Пруссии. Этим подготовлялся целый ряд новых затруднений, которые и не заставили себя ждать. Едва начались переговоры об окончательном мире, как выяснилось, что взгляды Дании и Пруссии на будущее положение Шлезвига совершенно непримиримы: первая намеревалась дать ему только автономию, как своей провинции; вторая хотела установления в нем порядка, сильно напоминающего личную унию. Переговоры тянулись без всякого результата. Между тем возникла частная ссора между Пруссией и союзными государствами, считавшими, что интересы Германского союза нарушены берлинскими актами. В то же время нейтральные державы обнаруживали все большую и большую склонность к вмешательству; их представители собрались в Лондоне, чтобы заняться делами Дании, которой Россия, по видимому, хотела оказать энергичную поддержку. При таких обстоятельствах Пруссия предпочла в интересах будущего временно ограничить свои притязания, и поэтому заключенный 2 июля 1850 года в Берлине договор сводился лишь к восстановлению мира, оставляя неразрешенными все спорные вопросы.

Подавление восстания в герцогствах. Берлинский мир положил конец вмешательству Германии в дела герцогств, но этим мир еще не был восстановлен: оставались инсургенты, те самые, требования которых поддерживала Германия. Эти требования также оставались налицо: за Данией было теперь упрочено право чинить свою волю в Шлезвиге и требовать вмешательства немецких федеральных властей для водворения порядка в Голштинии. Итак, началась новая кампания. Датская армия одержала полную победу при Истеде (25 июля), и во всем Шлезвиге была восстановлена власть датского короля. Затем датский король обратился к Германскому союзному сейму; Австрия, со времени Ольмюца занимавшая в Германии первенствующее положение, взяла дело в свои руки. Ее войска, подкрепленные прусскими корпусами, составлявшими резерв, заняли Голштинию. Голштинское правительство было упразднено, и власть временно доверена трем комиссарам: датскому, австрийскому и прусскому (январь 1851 г.).

Оставалось уладить двоякого рода вопросы. Тянувшиеся так долго затруднения были созданы сложным и своеобразным положением герцогств, а также невозможностью для датского короля смотреть на них как на органическую часть своего королевства; итак, нужно было точно установить на будущее время их конституционное положение. Кроме того, у Фридриха VII не было прямого наследника, и хотя ему было только 42 года, нельзя было рассчитывать, что он будет когда-нибудь иметь законного наследника, потому что он только что вступил в морганатический брак. Спрашивалось: будет ли одинаковым для королевства и для герцогств закон о престолонаследии в случае прекращения прямой нисходящей линии? Это было, как известно, спорным вопросом, именно и явившимся основанием для притязаний герцога Аугустенбургского. Во избежание новых осложнений было решено тотчас выбрать наследника для всех частей монархии.

Однако необходимо было, чтобы этот наследник был признан Европой. С другой стороны, датский король не мог решать конституционные вопросы своей единоличной властью. Гол-штиния была членом Германского союза, поэтому было необходимо считаться со взглядами последнего; активное вмешательство Пруссии и Австрии и принятые перед ними обязательства делали неизбежным соглашение с ними; наконец, различные державы, принимавшие более или менее активное участие в конфликте, не могли теперь пе быть заинтересованными в окончательном его разрешении. И действительно, на конференции, состоявшейся в Лондоне 2 августа 1850 года, уполномоченные Великобритании, Франции, России и Швеции-Норвегии выработали ноту, к которой примкнула Австрия. Эта нота, признавая принцип сохранения неприкосновенности датской монархии, принимала к сведению желание датского короля установить новый порядок престолонаследия. Итак, начались переговоры для улаживания двоякого рода вопросов: 1) о престолонаследии и 2) о конституционных правах герцогств применительно к принципам, положенным в основу Берлинского договора.

Закон о престолонаследии. Наследником Фридриха VII был выбран принц Христиан Глюксбургский, соединявший в своем лице различные права. Сам он по мужской линии происходил от Христиана III и был женат па дочери Луизы-Шарлотты, сестры Христиана VIII, которая была замужем за ландграфом Гессенским. Согласно же закону, допускавшему для королевства наследование по женской линии, наследником короны должен был быть сын Луизы-Шарлотты; но, с согласия всей королевской семьи, он передал свои права шурину. Русский император в качестве ольденбургского герцога[55] имел некоторые законные права по крайней мере на известные части Голштинии, но соответствующим актом он также отказался от них в пользу принца Христиана. Все эти соглашения были затем торжественно ратифицированы и гарантированы договором, подписанным в Лондоне пятью великими державами и Швецией-Норвегией 8 мая 1852 года. К этому договору примкнули и некоторые другие государства, именно Ганновер и Саксония, но характерно, что не примкнул Германский союз. Наконец, герцог Аугустенбургский, который также был потомком Фридриха III и права которого как потомка по прямой мужской линии превышали права принца Глюксбургского, был принужден вступить в соглашение с датским королем. Все принадлежавшие ему в Дании поместья были куплены у него за 6 000 000 крон, взамен чего он подписал 30 декабря 1852 года акт, которым обязался не возбуждать более волнений и признавал установленный порядок престолонаследия. Новый закон о престолонаследии был обнародован в 1853 году.

Осуществление Берлинского договора. Решение вопроса о конституционном положении герцогств представляло немалые трудности ввиду указанной выше сложности их правового положения. Кроме того, нужно было согласовать законное желание Дании прочно утвердить в герцогствах власть со стремлениями Германии к объединению и щепетильностью немецких держав. Но и это было еще не все: хотя датская конституция 5 июня 1849 года была очень либеральна, Пруссия и Австрия, поддерживаемые в этом пункте Россией, относились к ней очень неодобрительно и были против ее введения в какой бы то ни было части герцогств. Сначала датский король хотел включить Шлезвиг всецело в состав монархии, согласно выработавшейся па политическом жаргоне формуле: королевство до Эйдера (Eiderstaat). Но так как эта формула не была одобрена именно по упомянутым уже нами причинам, то Дания мало-помалу отказалась от нее и принуждена была допустить принцип составного государства. Именно, Шлезвиг терял всякую связь с Голштинией, но вместе с тем отнюдь не включался в состав королевства: оба герцогства, оставаясь в известных отношениях разделенными, объединялись одной общей конституцией. Это положение было развито в королевском манифесте 28 января 1852 года, возвещавшем предстоящую выработку общей конституции. Австрия и Пруссия признали себя удовлетворенными; сейм одобрил их поведение и заявил, что по отношению к Голштинии и Лауэнбургу манифест 28 января не содержит в себе ничего противоречащего федеральной конституции (июль 1852 г.). Итак, герцогства были окончательно очищены от немецких войск (март 1852 г.).

«Общая конституция»1855 года. Тем не менее осуществление принципов, провозглашенных манифестом 28 января, представляло серьезные затруднения. Приходилось не только считаться с непримиримыми тенденциями общественного мнения в герцогствах и. в королевстве, но и самая процедура введения этих принципов в жизнь оказывалась затруднительной и сложной. Прежде чем даровать общую конституцию всей монархии, разумеется, необходимо было дать каждой из ее частей отдельную конституцию в соответствии с предполагаемой общей конституцией, а для этого надо было пересмотреть конституцию 5 июня 1849 года в видах приспособления ее только для королевства и издать необходимые законы для каждого из герцогств. Король представил соответствующие проекты на обсуждение сеймов Шлезвига и Голштинии. Те и другие, особенно последние, сделали очень резкие возражения, но так как они располагали только правом совещательного голоса, то король не принял их во внимание: в Шлезвиге была объявлена конституция 15 февраля 1854 года, в Голштинии — 11 июня того же года. Главной отличительной чертой этих конституций было дарование провинциальным сеймам совещательного голоса при обсуждении местных дел.

В самой Дании дела шли не так гладко. Конституция 5 июня гарантировала сейму широкие права, и большинство депутатов было недовольно тем способом, каким был решен вопрос о герцогствах, и между прочим новым законом о престолонаследии. В это время оппозиция еще более обострилась под влиянием инцидентов, связанных исключительно с внутренней политикой. Бывшее в то время у дел министерство совершенно не пользовалось симпатиями парламента; король распустил парламент, но в то же время составил новое ультраконсервативное министерство, которое попыталось воспользоваться предстоящим пересмотром конституции, чтобы ограничить народные права. Отсюда возник острый конфликт, благодаря которому Фридрих VII даже утратил временно свою популярность. В разгар этого кризиса декретом от 26 июля 1854 года (опубликованным 29-го) была объявлена общая конституция, которая, однако, не могла быть тотчас и вполне проведена в жизнь, так как от Датского сейма еще не удалось получить некоторые необходимые вотумы. Новые выборы только усилили оппозицию. Тогда король изменил политику и составил более либеральное министерство; сейм тотчас оказался сговорчивым и вотировал предложенные ему мероприятия, так что общая конституция была наконец с соблюдением всех правил обнародована 2 октября 1855 года. Она весьма существенно отличалась от гораздо менее либеральной конституции, объявленной в предыдущем году; она учреждала общий сейм для различных частей монархии, предоставляя ему довольно широкие права.

Конституция 1855 года не принесла умиротворения. В первую же сессию общего сейма 11 депутатов от герцогств заявили протест против подчиненного положения, в которое были поставлены герцогства. Пруссия и Австрия тотчас же дипломатически поддержали эти требования, а вскоре затем, по ходатайству протестовавших депутатов, вмешался и Франкфуртский союзный сейм и заявил, что в той части, которая касается Голштинии и Лауэнбурга, общая конституция 1855 года противоречит основам федерального государственного права. Таким образом, кризис возобновился. Англия пыталась выступить посредницей и предлагала передать вопрос на рассмотрение конференции; но этот план разбился о поведение Пруссии, заявившей, что все это — дело чисто немецкое (1861). Будучи предоставлена собственным силам, Дания пошла на уступки. В 1858 году конституция 1855 года была особым декретом отменена для Голштинии и Лауэнбурга. Затем депутатам от этих провинций был представлен ряд новых проектов, и в то же время начаты крайне неопределенные переговоры с Франкфуртским сеймом, где снова начали поговаривать о вооруженном вмешательстве федеральной власти (1859–1860). Между тем немецкие державы старались расширить рамки спора и поднять вопрос о положении Шлезвига, хотя последний и не входил в состав Германского союза.

Тем временем датчане, убедившись в неудобстве общей конституции, решили изменить ее. Манифест от 30 марта 1863 года, порывая с теорией «составного государства», объявил расторгнутыми все конституционные узы между Голштинией и остальной монархией, и на основе этих принципов 13 ноября общим сеймом была вотирована новая конституция: не провозглашая полного включения Шлезвига в состав монархии, она возвращалась к принципу «королевство до Эйдера». Но именно этого не хотели допустить немецкие державы: Франкфуртский сейм опротестовал манифест 30 марта, потребовал восстановления старой связи между Шлезвигом и Голштинией (0 июля) и 1 октября предложил Дании подчиниться под страхом вооруженного вмешательства со стороны Германского союза. Как раз в это время умер король Фридрих VII (15 ноября 1863 г.).

Христиан IX. Вторая война из-за герцогств. Вступление на престол принца Глюксбургского под именем Христиана IX вызвало лишь новые осложнения. Конституционный вопрос оставался по прежнему неразрешенным, а теперь к нему прибавилась еще другая распря. Герцог Аугустенбургский, лично отрекшийся от своих прав, передал их своему сыну, который тотчас же воспользовался ими, возвестив населению герцогств о своем воцарении под именем Фридриха VIII и сообщив об этом Германскому союзному сейму. Сейм, никогда не признававший Лондонского договора, решил поддерживать герцога Аугустенбургского, отказался допустить в свою среду делегата Христиана IX и, наконец, решил занять военной силой Голштинию. В то же время Пруссия и Австрия, при участии которых были в 1851 и 1852 годах улажены конституционные затруднения и перед которыми Дания приняла на себя в этом отношении известные обязательства, заявили, что она не исполнила этих обязательств, и обнаружили склонность самим вмешаться, несмотря па оппозицию большей части членов союза, у которых этот их шаг возбуждал беспокойство. Австрия и Пруссия обратились (январь 1864 г.) с ультиматумом к Дании, предлагая ей отменить конституцию от 13 ноября 1863 года для Шлезвига, что снова отделило бы Шлезвиг от королевства. Признав полученный ответ неудовлетворительным, они двинули войска. Таким образом, б этот момент в Дании осуществлялись два немецких военных вмешательства, разных, но параллельных: саксонские и ганноверские войска заняли Голштинию от имени Германского союза, а австро-прусская армия шла через Голштинию, чтобы вторгнуться в Шлезвиг.

Исход начавшейся так войны не мог вызывать сомнений. Ни одна из европейских держав по причинам, обусловленным их собственной политикой (см. об этом соответствующие главы), не была склонна оказать Дании действительную помощь; активную, но безуспешную попытку в этом направлении сделал только шведский король (о ней будет речь ниже). А собственные силы Христиана IX были слишком незначительны, чтобы он мог долго сопротивляться соединенным силам Пруссии и Австрии. Военные действия начались 1 февраля 1864 года. Спустя несколько дней датчане были вынуждены почти без боя очистить позиции у Даневирке; в марте главная часть их армии была отброшена на остров Альзен; одновременно неприятель вторгся в Ютландию, и 9 мая пришлось заключить перемирие. Еще за несколько недель до этого державы, подписавшие Лондонский договор, и с ними Германский сейм открыли переговоры в надежде как-нибудь решить наконец окончательно вопрос о герцогствах; но переговоры только обнаружили полную непримиримость взглядов. Англия предлагала отделить от Дании Голштинию и южные округа Шлезвига, тогда как сейм, Пруссия и Австрия решительно противились дроблению Шлезвига, хотя и сами отнюдь не были солидарны, потому что сейм попрежнему стоял за герцога Аугустенбургского и требовал для него Голштипии и Шлезвига целиком; Пруссия же и Австрия, враждебные герцогу, хотели снова связать оба герцогства нерасторжимыми узами и затем прикрепить их к датскому королевству путем личной унии. Наконец и Дания еще не соглашалась принять слишком тяжелые условия мира. Итак, в конце июня военные действия возобновились. В середине июля австро-прусские войска дошли до Скагена, и 1 августа окончательно разбитая Дания заключила в Вене прелиминарный мир, подтвержденный договором 30 октября 1864 года; в силу этих двух актов датский король ясно и категорически отказывался в пользу Пруссии и Австрии от всяких суверенных прав над герцогствами Шлезвигом, Голштинией и Лауэн-бургом. Вопрос о герцогствах, поскольку он касался Дании, был решен окончательно.

Потеря герцогств вызвала в самой Дании новые конституционные затруднения. В действии были два основных закона: общая конституция 13 ноября 1863 года и конституция 5 июня 1849 года. Теперь, без герцогств, довольно было одной Конституции; но недостаточно было решить, что общая конституция отменена, потому что многие статьи ее были необходимы: в момент введения в действие первой. общей конституции 1855 года были вычеркнуты из закона 1849 года целые разделы постановлений. Таким образом, настойчиво требовался общий пересмотр конституции. Он и был произведен, хотя медленно, под шум парламентских прений, и новый основной закон был обнародован лишь 28 июля 1866 года.

II. Швеция и Норвегия

Оскар I. Царствование Карла-Иоанна ознаменовалось как в Швеции, так и в Норвегии значительным прогрессом[56], который продолжался и в правление его сына Оскара, наследовавшего ему в 1844 году. Благодаря удачным законодательным мероприятиям торговля и промышленность продолжали развиваться. Почти все отрасли внутреннего управления — народное образование, финансы, церковные дела — были последовательно улучшены. Особенно удачно были преобразованы уголовное законодательство и тюремное дело, так как новый государь лично крайне интересовался пенитенциарным вопросом, о котором он написал сочинение. И так как инициатива большинства этих мероприятий исходила не от сеймов, то получался резкий контраст между энергичной преобразовательной деятельностью правительства и последними годами предыдущего царствования, когда Карл-Иоанн всячески старался избегать каких бы то ни было, перемен. Однако, заботясь об улучшении внутрепнего состояния своих двух королевств, новый король оставался верен отцовским традициям. Но в другом отношении он совершенно уклонился от них.

Несмотря на то что Оскару при его вступлении на престол было 45 лет, он играл до тех пор ничтожную роль. За исключением редких случаев, отец систематически устранял его от государственных дел, относясь к нему, особенно под конец жизни, с полным недоверием. Зато наследник престола пользовался значительной популярностью среди оппозиционных партий, которые восторженно приветствовали его воцарение. В сущности, обе эти оценки были равно преувеличены. Бесспорно, Оскар I был либеральнее своего отца, но и его либерализм был весьма умерен, а главное — его политические идеи были бледны, неопределенны, неустойчивы. Незначительные события могли вызвать почти полный поворот в его мыслях; и действительно, его царствование делится на два периода, характеризующиеся почти противоположными тенденциями. Вступив на престол при горячих приветствиях либералов, Оскар 1 вначале был либерален. Свидетельством этого могут служить некоторые из упомянутых выше законодательных мер. Он также отменил и некоторые политические мероприятия, которым его отец всегда придавал большое значение, например закон 1812 года, воспрещавший гражданам всякие сношения с членами низвергнутой в 1809 году династии, и те пункты устава о печати, которые давали возможность произвольно закрывать газеты. Впрочем, намерения нового короля ясно обнаружились в первые же дни по его вступлении на престол: большинство министров Карла-Иоанна получили отставку и были заменены умеренными либералами.

Но затем наступили события 1848 года. Общее состояние Швеции и Норвегии и политические свободы, которыми они пользовались, казалось должны были избавить их от насильственных переворотов, каким подверглись в эту эпоху многие европейские государства. Между тем, революционные события, разыгравшиеся во Франции и Германии, отразились и здесь, именно в Стокгольме, где 18–20 марта произошло даже несколько кровавых столкновений на улицах. Вследствие этого король сблизился с консерваторами и призвал к власти новое министерство, в которое вошли люди самых разнообразных убеждений. За революционной бурей 1848 года в большинстве европейских государств последовала резкая реакция; то же было и в Швеции, хотя здесь реакция ничем не оправдывалась. Король снова и глубоко изменил состав своего совета, где консерваторы оказались теперь в большинстве (1852). С этой минуты правительство держалось направления, прямо противоположного тому, которому оно следовало в начале царствования. Таким образом, уже эти изменения в личном составе достаточно характеризуют последовательность перемен, происшедших во взглядах Оскара I, но еще яснее перемена выступает при изучении проектов конституционных реформ.

Конституционные вопросы. Несмотря на противодействие Карла-Иоанна, при нем все-таки были внесены кое-какие поправки в основной закон 1809 года. Кроме того, тотчас после его смерти, в 1844 году, влияние государственных штатов (сейма) было косвенно усилено, так как издан был закон, в силу которого сейм должен был отныне созываться каждые три года. Но эти частичные реформы не были достаточны, чтобы удовлетворить либералов. Последние добивались радикального изменения системы народного представительства и почти уже четверть века время от времени настойчиво представляли проекты, во многом различные, но преследовавшие более или менее прямо все одну и ту же цель: дать Швеции парламент, сходный с парламентами других конституционных стран. Ни один из этих проектов не был принят; но последний сейм Карла-Иоанна принял к соображению один подобный проект, так что первому сейму Оскара I (1844–1845) пришлось его обсуждать. Прения, вызванные им, ясно показали, какую перетасовку партий произвело вступление на престол Оскара I. Так как все были убеждены, что в случае принятия проекта королевская санкция последует немедленно, то консерваторы, ставшие теперь оппозицией, удвоили свои усилия. В конце концов они и одержали верх, так как реформа, принятая буржуазией и крестьянством, была отвергнута дворянством и духовенством.

Во время этих дебатов правительство, обманывая, быть может, до известной степени надежды либералов, соблюдало строжайший нейтралитет. Во всяком случае, оно обнаруживало готовность провести реформы, которых требовали так настойчиво. Один из членов совета официально заявил на сейме, что улучшение системы представительства настоятельно необходимо. Когда затем сейм обратился к королю с просьбой ознакомиться с вопросом и взять на себя почин законодательного предложения, была назначена для этого специальная комиссия (1846), и выработанный ею проект был представлен следующему сейму (1847), но не в форме королевского предложения. По этому проекту представительство по сословиям упразднялось, и сейм заменялся парламентом из двух палат, члены которых должны были выбираться по сложной цензитарной системе; в их число никто не мог входить по чину и званию, но короне предоставлялось назначать пожизненно часть членов верхней палаты. Этот проект вызвал почти всеобщее недовольство: консерваторам был ненавистен самый принцип этой реформы, а многим либералам она казалась слишком робкой. Левые, обманутые в своих надеждах, стали даже обвинять правительство и открыли против него яростную кампанию. Среди таких обстоятельств разыгрались события 1848 года, еще более усилившие возбуждение. Король, переменив в это время, как мы видели, министерство, воспользовался этим обстоятельством, чтобы непосредственно вмешаться, и 1 мая 1848 года сейму был представлен выработанный по его приказанию проект. Последний был значительно либеральнее, чем проект комиссии 1846 года: общие его основания были, в сущности, те же. Но условия активного и пассивного избирательного права были изменены, и, главное, корона отказалась от права назначать членов верхней палаты. Передовым либералам эти уступки казались недостаточными, тем не менее проект был принят к обсуждению и внесен в программу занятий следующего сейма.

Сейм собрался в конце 1850 года. Отмеченная нами эволюция во взглядах Оскара I почти закончилась, и ни для кого не было тайной, что корона относилась теперь почти совершенно безучастно к своему собственному проекту; консерваторы, со своей стороны, не одобряли его, так же как и передовые либералы, критиковавшие проект, находя его недостаточным. При таких условиях исход дебатов был заранее очевиден: проект был отклонен. Закрывая 4 сентября 1851 года сейм, король в своей речи заявил, что не намерен представлять какой-либо другой проект, и он сдержал свое слово. В сейм, в порядке частной инициативы, поступило несколько предложений, но ни одно из них не было принято, так что решение конституционного вопроса откладывалось до следующего царствования.

Последние годы царствования Оскара I были отмечены в области внутренней политики лишь некоторыми административными и финансовыми реформами. Впрочем, король скоро тяжело заболел, и с осени 1857 года обязанности регента были возложены на наследного принца, который по смерти Своего отца, последовавшей 8 июля 1859 года, вступил на престол под именем Карла XV.

Иностранная политика Оскара I. Когда в 1848 году возник конфликт между Данией и немецкими державами, в Норвегии и Швеции распространилось сильное волнение. Мы уже Говорили о «скандинавизме» — этом чувстве солидарности между тремя северными народами, которое развивалось беспрерывно, несмотря на неприязненное отношение со стороны правительства Карла-Иоанна. Опасность, угрожавшая Дании, дала этому чувству случай проявиться: множество добровольцев отправилось из Швеции и Норвегии, чтобы вступить в датскую армию. Вмешалось и само правительство. Подстрекаемое общественным мнением и руководимое столько же чувством, сколько и заботой о собственной безопасности, оно решило предпринять те шаги, о которых речь была выше.

Вскоре затем Швеции и Норвегии стала угрожать опасность конфликта с Россией. Некоторые группы норвежских лапландцев издавна имели обыкновение зимовать на русской территории; теперь русское правительство вдруг потребовало вознаграждения, именно, права для финляндских лапландцев ловить рыбу в норвежских водах и даже уступки им для поселения участка земли. Эти притязания, противоречившие договору о границах 1826 года, вызывали, помимо всего, и беспокойство, так как указывали, по видимому, на желание России продвинуться к западу, чтобы утвердиться в норвежских фиордах, которые никогда не бывают заперты льдом. Ввиду этого шведско-норвежское правительство ответило отказом, и так как в это время вспыхнула Крымская война, оно решило искать себе поддержки в сближении с союзными державами. Последние, со своей стороны, считали, что содействие Швеции облегчит им нападение на Финляндию. Таким образом, сближение состоялось без труда и привело к договору 21 ноября 1855 года, гарантировавшему территориальную целость Швеции и Норвегии взамен их помощи против России. Но до наступления условленного срока военные действия были приостановлены, а затем заключен и мир.

Карл XV; его иностранная политика. Вскоре после восшествия на престол Карла XV Швеции опять стали грозить внешние осложнения. Варшавские события сильно взволновали общественное мнение, и сейму были представлены два заявления, приглашавшие правительство поднять голос за восстановление Польского королевства. Подобные манифестации, конечно, могли вызвать серьезные осложнения, которых удалось избегнуть лишь благодаря осторожности министров и короля. Однако вскоре король проявил большую смелость. Фридрих VII датский и Карл XV были связаны узами личной дружбы. Карл отличался рыцарским характером, был пропитан «скандинавизмом» и мечтал о том, чтобы возможно теснее связать друг с другом северные королевства. Поэтому он изъявил полную готовность поддержать Данию в вопросе о герцогствах с тем, чтобы обеспечить ей мирное обладание всеми землями, населенными датчанами. Летом 1863 года между обоими королями состоялось несколько свиданий, результатом которых был договор, обсужденный и заключенный непосредственно обоими государями и устанавливавший между ними оборонительный союз, причем Дании гарантировалась граница по Эйдеру. Вскоре затем Фридрих VII умер, и Дания была вовлечена в тот кризис, о котором говорилось выше. Швеция очутилась в щекотливом положении. Ввиду некоторых шагов, предпринятых Данией для улажения конституционного вопроса, договор, строго говоря, мог считаться уже недействительным. Тем не менее Карл XV, не считая себя свободным от данного слова, хотел вмешаться вооруженной рукой. И в этом он был солидарен с большей частью норвежского общества: газеты настаивали на необходимости защитить Данию, и — как в 1848 году — добровольцы массами вступали в датское войско. Напротив, министерство, не участвовавшее в заключении договора, полагало не без основания, что вмешательство одних Швеции и Норвегии было бы безумием и что, так как ни одна держава не намерена, повидимому, примкнуть к ним, всего лучше воздержаться. В конце концов король дал себя убедить. Тем не менее он не отказался от занимавшего его проекта и еще во время войны предложил Христиану IX новый договор, который должен был связать все три скандинавских королевства своего рода военно-дипломатической унией, но из которого должна была быть исключена большая часть герцогств; последняя оговорка и побудила датское правительство ответить отказом.

Конституционная реформа. Поведение Карла XV в отношении к Дании дает довольно точное представление о его характере и политических приемах. Карл XV деятельно занимался государственными делами, не боялся смелых начинаний и, в противоположность своему отцу, имел ясные и твердые убеждения. Однако он чрезмерно не отстаивал их. Главным его стремлением было править, безусловно следуя закону, в строгом согласии со всеми началами парламентарного строя. Этим отчасти объясняется значительное влияние его министров; отсюда же — его постоянная забота при выборе министров сообразоваться с законными желаниями страны и ее представителей. Такое поведение должно было обеспечить Карлу XV симпатии его шведских подданных, а так как все, что было известно о его характере и личности, также содействовало этому, не удивительно, что он вскоре приобрел большую популярность. Король умел необыкновенно удачно выбирать министров. Он удержал при себе самого выдающегося из советников своего отца, Гриппенштедта, а остальных заменил другими лицами, между которыми был выдающийся человек — барон де Геер. Министры Карла XV были не только способными людьми, — они пользовались доверием страны. А так как и государь внушал к себе не меньшее доверие, то правительство Карла XV находилось в исключительно благоприятном положении, почему и сумело довести до благополучного конца то щекотливое дело, которое до сих пор неизменно срывалось.

Конституционная реформа, несколько отодвинувшаяся на задний план в последние годы царствования Оскара I, теперь снова стояла в порядке дня. В стране было организовано широкое общественное движение, и в начале 1862 года к королю поступил ряд петиций, покрытых приблизительно 40 000 подписей, с просьбой предложить новый проект. Карл XV, следуя мудрому совету де Геера, охотно пошел навстречу этому желанию; сейму, собравшемуся осенью этого же года, был представлен законопроект, выработанный тем же де Геером. Согласно этому проекту представительство по. сословиям упразднялось, и учреждались две палаты, из которых члены первой назначались местными собраниями, а второй — непосредственно избирателями, удовлетворявшими известным цензовым условиям. Этот проект, встреченный весьма сочувственно, был принят к соображению сеймом 1862–1863 года и окончательно утвержден следующим сеймом; последнее голосование дворянской курии состоялось 7 декабря 1865 года. Старая представительная система, бережно охранявшаяся Швецией, в течение веков, отошла в прошлое, и благодаря умелости тогдашних правителей и особенно де Геера это глубокое преобразование совершилось без затруднений и потрясений.

Последние годы царствования Карла XV не были отмечены никакими важными политическими событиями. Различные попытки усовершенствовать военную систему страны не могли увенчаться успехом по причине парламентской оппозиции. Одним из последствий реформы 1865 года было то, что мелкие, землевладельцы получили преобладание в нижней палате, а они, наряду с достоинствами крестьян, отличались их обычными недостатками: известной узостью политического кругозора и часто чрезмерной скупостью, вызывавшей стремление уменьшить налоги на землю. Естественно, что эта аграрная партия очень скоро обнаружила большую независимость, по отношению к правительству; со своей стороны противники реформы 1865 года не могли простить ему, что оно провело эту реформу. Эта оппозиция с разных сторон заставила нескольких членов совета одного за другим выйти в отставку, и последние годы царствования были омрачены политическими осложнениями, не слишком серьезными, но все же болезненно отзывавшимися на короле, — тем болезненнее, что он признавал их незаслуженными.

Карл XV умер в Мальме 18 сентября 1872 года, оставив престол своему брату Оскару II.

Норвежский вопрос при Оскаре I и Карле XV. Собственно норвежская история не ознаменовалась в эпоху Оскара I и Карла XV никакими выдающимися событиями. Отношения со Швецией почти все время отодвигали па задний план вопросы чисто внутренней политики. А смена королей не вызывала в истории этих отношений резких изменений. То положение дел, которое мы наблюдали в царствование Карла-Иоанна[57], привело, логически развиваясь, к возникновению при Карле XV настоящего «норвежского вопроса».

Оскар I, следуя примеру, который его отец против своей воли вынужден был показать в конце своего царствования, продолжал делать уступки национальным требованиям. Именно при Оскаре I решены были вопросы о норвежском гербе и знамени — вопросы сами по себе ничтожные, но имевшие в глазах общества существенное значение. Король старался всегда щадить национальное самолюбие норвежцев, но, несмотря на его усилия, возбуждение росло с каждым днем. В конце концов шведский сейм заволновался, и один из его членов потребовал пересмотра акта унии (1859).

Почти одновременно стортинг принял гораздо более ное решение. Конституция 1814 года предусматривала для Норвегии должность генерал-губернатора, которым мог быть и швед. Первые генерал-губернаторы, назначенные Карлом-Иоанном, действительно были шведы; позднее — это была первая уступка национальному чувству — генерал-губернаторами стали назначать норвежцев. На место ЛеЕеншельда, вышедшего в 1856 году в отставку, не было назначено никого. Норвежцы, протестовавшие в принципе против существования самой должности генерал-губернатора, не удовлетворились этим фактическим положением вещей. Стортинг принял к обсуждению законопроект об упразднении этого поста, и в следующей сессии 1859 года этот проект был вотирован большинством ста голосов против двух. Это был чрезвычайно важный акт, так как он ставил и собирался решить сложный и щекотливый вопрос: имела ли право Норвегия по собственной инициативе и без согласования со Швецией упразднить должность генерал-губернатора? Норвежцы отвечали утвердительно, ссылаясь на то, что акт унии сое сем не упоминал о генерал-губернаторстве; напротив, шведы возражали, заявляя, что этот довод не имеет существенного значения и что они бесспорно заинтересованы в этом деле. Таким образом, вопрос сводился к тому, властна ли Норвегия по собственной воле изменять свою конституцию, даже в том случае, когда эти изменения нарушают права Швеции. Этот принципиальный вопрос так и не был разрешен. 23 апреля 1860 года стортинг вотировал адрес королю, где торжественно оговаривал права Норвегии; на этот адрес с тех пор ссылались не раз. Карл XV предпочел не осложнять положения, которое грозило кризисом. Он просто отказался утвердить решение стортинга и, признав пересмотр взаимоотношений обеих стран необходимым, отложил этот пересмотр на неопределенный срок. Это был, разумеется, лишь паллиатив; «норвежский вопрос» был четко поставлен, и кризис был неизбежен; он и подготовлялся медленно в течение всей остальной части этого царствования. Этому кризису суждено было разразиться уже при Оскаре II.

ГЛАВА II. УСТАНОВЛЕНИЕ АВСТРО-ВЕНГЕРСКОГО ДУАЛИЗМА

1859–1871

I. Либеральный централизм

Усиленный рейхсрат. Злейшими врагами министра Баха[58] были венгерские магнаты так называемой староконсервативной партии. Они презирали в нем выскочку и ненавидели революционера, т. е. упорного защитника освобождения крестьян. Не раз уже общественное мнение ожидало, что правительство пожертвует Бахом в угоду его врагам. После поражения Австрии при Сольферино их час пришел: портфель министра внутренних дел был прежде всего предложен их единомышленнику, барону Иошику; но, как венгерец, сторонник дуализма и противник централизации, он не мог его принять. За его отказом на этот пост был призван граф Голуховский, губернатор Галиции. В манифесте, с которым император после Виллафранкского договора обратился ко всем подвластным ему народам, он официально признал несостоятельной политику предшествовавшего десятилетия. Скандальные процессы раскрыли перед обществом взяточничество военного интендантства и мошенничества его поставщиков. Заем в 200 миллионов, выпущенный в марте 1860 года, был покрыт подпиской всего лишь на 75 миллионов. Сохранение старого режима становилось невозможным, особенно в силу финансовых затруднений. Брук давно уже настаивал на коренной реформе: полумеры не помогали. Но у Брука всегда было много врагов, и теперь они удвоили свои нападки. Вследствие недосмотра со стороны министерства финансов стало известно, что национальный заем, разрешенный в сумме 500 миллионов, был на самом деле выпущен на сумму 611 миллионов. Это превышение займа было одобрено императором, однако оно подало повод врагам Брука говорить о злоупотреблениях и аферах. Им удалось запутать его в качестве свидетеля в процесс о военных подрядах, и император предложил Бруку подать в отставку. Тот ни в чем не мог упрекнуть себя, как это вскоре и было доказано официальным расследованием; тем не менее, растерявшись, он покончил с собой (23 апреля 1860 г.).

Старый порядок завещал новому одно из своих учреждений — рейхсрат (имперский совет), функции которого приблизительно соответствовали законодательным функциям французского Государственного совета. Раньше в рейхсрате было человек двенадцать постоянных членов; теперь состав его был усилен чрезвычайными членами, из которых десять назначались императором пожизненно, а тридцать восемь должны были избираться областными представительными учреждениями; но так как последние еще не существовали, то на первый раз и эти тридцать восемь членов были назначены императором по собственному его выбору. В таком составе усиленный рейхсрат был призван высказать свое мнение относительно общего политического положения. Большинство в нем составляли крупные собственники и знать — князья и графы; кроме них, в рейхсрат входили немногие разночинцы, купцы, промышленники, адвокаты и некоторое количество бывших чиновников. Чтобы добиться от венгерских членов рейхсрата согласия просто присутствовать на заседаниях, правительство вынуждено было патентом 19 апреля пообещать им восстановление комитатов и венгерского сейма и обязалось не предоставлять рейхсрату законодательной власти. Рейхсрату был предоставлен лишь совещательный голос в финансовых делах; он был совершенно лишен инициативы, но имел право обращать внимание монарха на те пробелы в законодательстве, которые усмотрит в течение своих работ. Через несколько недель после созыва рейхсрата император даровал ему права в сфере финансов, которыми, впрочем, рейхсрату не пришлось воспользоваться.

В течение своей единственной сессии (май — сентябрь 1860 г.) усиленный рейхсрат занимался рассмотрением государственного бюджета и принципов управления. Венгры с графами Сеченьи и Аппоньи и Георгом Майлатом во главе не допускали обсуждения других вопросов, чтобы не позволить рейхсрату присвоить себе законодательные функции, которые в венгерских делах принадлежали, по их мнению, исключительно венгерскому конституционному сейму. В первом же заседании они изложили свою точку зрения в резолюции, прочитанной Аппоньи: «Учреждение центрального представительного собрания в империи изменяет установившееся отношение Венгрии к монархии; мы согласились присутствовать в этом собрании лишь для того, чтобы засвидетельствовать нашу готовность к соглашению и доказать другим областям, входящим в состав монархии, что наши притязания ни в чем не противоречат их правам и интересам, как не противоречат и правам и интересам короны и монархии».

Руководство прениями с первого же дня перешло к венгерским членам рейхсрата; у них одних была определенная программа и навык к парламентским дебатам. Они увлекли за собой консерваторов-феодалов всех областей, которые рассчитывали, в случае торжества «исторического права», вернуть себе некоторые утраченные привилегии[59]. Оппозицию же составляли, кроме бывших австрийских чиновников — сторонников централизации в силу привычки, — немецкие бюргеры — централисты ради собственных выгод. Когда один из них, Маагер, осмелился высказаться за конституцию с представительным образом правления, его партия отреклась от него. Обе стороны не желали раскрывать своих карт. Все были согласны, что для восстановления доверия необходимы реформы, но не были согласны относительно самих реформ. Две непримиримых тенденции были единственным результатом долгой политической дискуссии, которой закончилась сессия: одна из них, феодальная, во имя «исторического права» требовала признания притязаний — Венгрии, добивалась законодательной и административной автономии для каждой области как особой «историко-политической индивидуальности» и желала основать могущество государства на его внутреннем духовном единении, на довольстве населяющих его народов; другая, бюрократическая, во имя исконных прав государственной власти желала продолжать систему Баха, перенеся ее только из абсолютизма в конституционный образ правления. В конце концов федералистский порядок дня прошел значительным большинством; император обещал всесторонне обсудить постановления рейхсрата и в скором времени сообщить свое решение.

Октябрьский диплом. Решение императора было обнародовано в дипломе 20 октября 1860 года. Этот «постоянный и неотменяемый» основной государственный закон находился в непосредственной связи с Прагматической санкцией и был вызван необходимостью внести изменения в политические учреждения ввиду перемен, которые произошли в политическом и социальном состоянии страны со времени издания Прагматической санкции. Император заявил о своей готовности делить впредь законодательную власть с собраниями представителей, избранных его подданными, именно: с рейхсратом — по вопросам, кратко перечисленным, касающимся всей монархии, с провинциальными сеймами — по вопросам касающимся остальных областей, и, наконец, в случае надобности с рейхсратом в неполном составе, без венгерских членов, — по таким делам, которые, согласно установленной традиции, считались общими для всех провинций, кроме Венгрии. Число выборных членов рейхсрата было доведено до ста; император выбирал их из списка, составленного провинциальными сеймами в количестве трех кандидатов на каждое депутатское место. В тот же день императорскими указами были упразднены общие министерства внутренних дел, вероисповедания, просвещения и юстиции. Голуховский был назначен государственным министром, т. е., в сущности, министром внутренних дел для Цислейтании; барон Вай, служивший в 1848 году легальному венгерскому правительству, был назначен канцлером Венгрии, т. е. министром внутренних дел для Транслейтании, а Сеченьи — министром без портфеля.

Староконсерваторы, однако, заблуждались относительно своего влияния в Венгрии. Народная масса прежде всего, до заключения любого соглашения, требовала признания законов 1848 года. Когда Деак, ставший главой умеренной либеральной партии, получил предложение занять пост Judex curiae[60] —высшую судебную должность в стране, он ответил: «Это невозможно: еще не принята и не подписана официально моя отставка от должности министра юстиции в 1848 году». Он справедливо полагал, что дозволить нарушить хотя бы один из. правильно проведенных и санкционированных законов, каковы были законы 1848 года, значило открыть путь беспрестанным нарушениям конституции. Для староконсерваторов, напротив, история Венгрии заканчивалась 1847 годом, и «революционных» законов 1848 года они не желали признавать. Но комитаты, в которых преобладало мелкое дворянство, собравшись на основании патента 19 апреля, прогнали чиновников, поставленных Бахом, сорвали с общественных зданий имперские гербы, приостановили действие австрийских законов и избрали на муниципальные должности лиц, занимавших их в 1848 году. Вопреки инструкциям барона Вая во всей стране был принят лозунг: не платить налогов и не давать солдат до тех пор, пока на это не последует согласия конституционного парламента, созванного в силу законов 1848 года. Таким образом, десятилетие 1849–1859 годов было как бы вычеркнуто из истории Венгрии.

Голуховский со своей стороны, казалось, хотел вычеркнуть, из истории Австрии 1848 год, — до того устарелыми и отжившими казались вырабатываемые им статуты. Областные сеймы должны были распадаться на курии; городские и сельские депутаты избирались путем двух- или трехстепенных выборов; депутаты дворянства носили старинный имперский мундир. Вот в чем видели действительное средство для восстановления утраченного общественного доверия! В первых рядах недовольных оказалась немецкая буржуазия: ее материальные интересы, национальная гордость и политическое честолюбие были задеты в одинаковой степени. В знак протеста муниципальные советы нескольких больших городов вышли в отставку. Между тем внешние обстоятельства складывались в это время так, что оппозиция немцев становилась опасной для монархии. Реставрация герцога Моденского и великого герцога Тосканского[61], предусмотренная Цюрихским трактатом, оказывалась невозможной вследствие аннексий, произведенных Пьемонтом, которым Австрия за недостатком сил, а главное — денег, не могла помешать. Быстрые успехи итальянского объединения в корне разрушали надежду на восстановление в Италии австрийского влияния. Венеция перестала быть оперативной базой, а представляла лишь передовой пост, удержание которого являлось только лишь вопросом чести. Династия должна была как-нибудь вознаградить себя за потери, и этого вознаграждения негде было искать, кроме Германии. Таким образом, цель внешней политики отныне должна заключаться в укреплении уз, связывавших Австрию с Германией, и в подготовке пути к более тесному союзу между ними. Достижение этой цели было бы немыслимым, если бы Австрия ничего не могла предложить Германии, кроме своей внутренней слабости и недовольства, возбужденного ею в своих немецких подданных. 13 декабря 1860 года Голуховский был смещен, и на его место назначен Шмерлинг.

Система Шмерлинга. Февральская конституция. В результате ошибок Голуховского назначение Шмерлинга было благосклонно встречено даже славянами и венграми, которые, однако, вскоре сделались непримиримыми врагами нового министра. Одним он казался защитником порядка и твердой власти: так, староконсерваторы прямо указывали на него императору как на единственного человека, способного положить конец анархии, господствовавшей в стране после издания октябрьского диплома. Либералы всех национальностей вспоминали, что, будучи министром юстиции при Шварценберге, Шмерлинг подал в отставку, чтобы не подписывать отмены конституции. Немцы, в свою очередь, с благодарностью вспоминали его поведение во Франкфурте в 1848–1849 годах, где он доказал свою преданность идее объединения Германии, но при помощи и при господстве над ней Австрии. Такое отношение к Шмерлингу было плодом недоразумения, продолжавшегося в течение всего его управления министерством. Двор призвал его лишь для того, чтобы при новых конституционных формах продолжать политику Баха. Проникнутый духом иозефинизма, господствовавшего все еще в австрийской бюрократии, Шмерлинг стремился только к государственному единству, либеральные же учреждения были для него лишь средством к достижению этой цели. Система его неизбежно должна была вскоре вызвать оппозицию со стороны всех не немецких национальностей, а среди немцев возбудить недовольство тех из них, которые серьезно поверили обещанию истинно конституционного режима.

«Патент 26 февраля 1861 года занял место октябрьского диплома. Официально отношение между этими двумя государственными актами было представлено иначе; неудобно было просто-напросто отменить столь торжественно провозглашенный основной закон через несколько месяцев после его» обнародования». Дело было представлено так, будто патент являлся дополнением диплома. На самом же деле он во всем ему противоречил: на первый план вместо областей он выдвигал государство; он создавал компетенцию рейхсрата взамен компетенции сеймов; узкий рейхсрат, который согласно диплому должен был созываться лишь в особых случаях, патент превращал в постоянное учреждение, и к нему переходила большая часть функций областных сеймов; наконец, он сообщал рейхсрату новую организацию, а отсюда и новое значение. Рейхсрат делился на две палаты, из которых верхняя, палата господ, вся находилась в распоряжении императора. Кроме наследственных членов ее, к которым принадлежали эрцгерцоги и те из архиепископов и епископов, которые носили княжеский титул, все остальные члены верхней палаты назначались императором или из высшей аристократии (в таком случае звание передавалось по наследству), или из остальных подданных, отличившихся какими-либо заслугами, причем последние оставались членами верхней палаты пожизненно. Нижняя палата, или палата депутатов, состояла из членов, избираемых областными сеймами: 203 депутата от Цислейтании составляли так называемый узкий рейхсрат, и 120 депутатов от Транслейтании — 85 венгров, 9 хорватов и 20 трансильванцев — в соединении с 20 депутатами от Венеции превращали узкий рейхсрат в полный рейхсрат.

Указами 26 февраля 1861 года областные сеймы Цислейтании реорганизовывались на началах представительства интересов населения. Избиратели, удовлетворявшие требованиям ценза или правоспособности, делились на две коллегии: городских и сельских жителей; кроме того, особую коллегию в каждой области составляли крупные землевладельцы, и, наконец, правом посылать в сейм одного или нескольких депутатов пользовались также некоторые торговые палаты. Эти четыре избирательные коллегии, или курии, избирали своих депутатов в сейм порознь; сейм же в свою очередь выбирал из среды депутатов каждой курии определенное число представителей в рейхсрат. Ценз в областях был различный, города были в более выгодном положении по сравнению с сельскими местностями; число депутатов было пропорционально не столько количеству населения, сколько богатству края.

Этой сложной системой рассчитывали искусственным образом обеспечить преобладание немцев в куриях торговых палат, в городах и в селах, так как немцы, представляя меньшинство среди цислейтанских народов, были, однако, самыми богатыми и образованными из них. Действительно, в первом же собрании рейхсрата из 203 депутатов от Цислейтании 130 оказались сторонниками министерства, несмотря на то, что немцы в то время составляли не более трети всего населения Австрии. С другой стороны, учреждением курии крупных землевладельцев, среди которых преобладала верноподданная австрийская аристократия, имели в виду обеспечить в нижней палате господство придворных влияний и династической политики. Сверх того, на случай какой-нибудь неожиданности, которой, впрочем, трудно было опасаться, патент заключал в себе особую статью 13, которая уполномочивала министерство в отсутствие рейхсрата управлять страной при помощи указов, с тем только, чтобы «в ближайшем собрании рейхсрата довести до его сведения мотивировку и результаты произведенных мероприятий». Одной этой статьи было достаточно, чтобы свести к нулю все остальные положения конституции.

Вина во всех недостатках этой конституции падает не на одного только составителя ее, Шмерлинга: при решении самых важных вопросов он часто находился под непосредственным влиянием двора; если бы его предоставили самому себе, он, вероятно, выработал бы более либеральные законы. Как бы то ни было, но в том виде, в каком февральский патент был предложен народам Австрии, он вполне заслужил брошенные ему вскоре упреки в «лицемерии и безнравственности» и мошенническом предоставлении меньшинству прав, отнятых им у большинства.

Немецкая политика. Шмерлинг и Рехберг. Программа Шмерлинга заключала в себе две неразрывно связанные между собой части: план организации Австрии и план политической кампании в Германии. Вывший министр Германской империи 1848 года и наиболее выдающийся представитель «великогерманской» политики, он продолжал верить в свой прежний идеал. Преобразование Австрии — по крайней мере с внешней стороны — в конституционное государство и благосклонное отношение к немцам были в его политике лишь средствами, целью же его было вновь попытаться провести в Германии широкие реформы, ослепить Пруссию блеском нового конституционализма, вновь пробудить в мелких германских государствах никогда не исчезавшие симпатии к Австрии, привлечь на свою сторону национальное чувство немцев перспективой законодательного и торгового единства и, в довершение всего, немецким парламентом. Таким образом, ради выгод Австрии Шмерлинг не останавливался в Германии даже перед обращением к революционной силе, к силе общественного мнения. Но дело в том, что внешняя немецкая политика Австрии зависела не только от него; как государственный секретарь, он в силу этого заведывал и иностранными делами, правда, лишь отчасти. Призванный к власти, он застал министром иностранных дел графа Рехберга, сменившего на этом посту в 1859 году Вуоля. Между Рехбергом и Шмер-лингом было такое же различие, как между хорошим дипломатом-профессионалом и государственным человеком. Шмерлинг считался с национальным чувством немцев и опирался на него, между тем как Рехберг знал только дворы. Рехберг придерживался строго консервативной программы и следовал чисто меттерниховским приемам. Он считал, что Австрия, занятая итальянскими и венгерскими делами, не в силах затевать борьбу с Пруссией в Германии, и поэтому предпочел бы, оставив в стороне немецкий вопрос, притти к соглашению с Пруссией, чтобы Австрия имела по крайней мере в ней союзника в европейских делах. Возможно, что расчет этот был неверен, тогда как план Шмерлинга, с другой стороны, слишком рискован; но наихудшей политикой, во всяком случае, была бы политика колебаний, а такой именно она и была.

Сначала победа оставалась за Шмерлингом. Нота 2 февраля 1862 года и проект съезда государей во Франкфурте в 1863 году были результатом его политики, которую поддерживали даже в министерстве иностранных дел наиболее влиятельные из подчиненных Рехберга. Но для проведения этой политики в жизнь император обратился к Рехбергу. Последний один сопровождал Франца-Иосифа во Франкфурт. Шмерлинга император не любил за его чопорность и высокомерие. Как и следовало ожидать, Рехберг не был особенно огорчен неудачей съезда. В свою очередь, он получил теперь возможность проводить свои идеи; это привело к тому, что Австрия вместе с Пруссией пустилась в авантюру с герцогствами. Мнение рейхсрата было явно враждебно этой политике. Правительство Бисмарка, переживавшее в это время самый разгар конфликта с прусским ландтагом, не внушало ему ни симпатии, ни доверия. Шмерлингу несколько раз приходилось выступать на защиту сотоварища, взглядов которого он не разделял. Но в конце концов сотрудничество их сделалось невозможным, и Рехберг 27 октября 1864 года вышел в отставку. Его сменил генерал граф Менсдорф-Пульи, не имевший других прав на этот пост, кроме знатного происхождения и родства с несколькими владетельными домами, и другой программы, кроме пассивного повиновения приказаниям своего государя. Мепсдорф скорее сочувствовал политике Шмерлинга, но был лишь орудием в руках графа Морица Эстергази, министра бэз портфеля и самого влиятельного из советников императора. «Я ничего не понимал в политике, — говорил впоследствии Мепсдорф, — и прямо сказал об этом императору. Но я был кавалерийский генерал, государь приказал мне занять пост министра, и мне волей-неволей пришлось опереться на профессионального дипломата, у которого нехватало смелости взять на себя всю ответственность». Между тем Эстергази вступил в министерство с прямой целью низвергнуть Шмерлинга. И неудача германской политики Шмерлинга, равно как его ошибки в венгерских делах значительно облегчили задачу Эстергази.

Венгрия и февральская конституция. Патент 26 февраля 1861 года указывал на решимость правительства не считаться с сопротивлением венгров и сломить его силой. Тщетно пытался Бай отвратить этот удар, стараясь восстановить хоть некоторый порядок в стране. Рескриптом 16 января он призвал комитаты к уважению существующих законов; но политическая конференция, состоявшаяся 14 февраля под его председательством в Пеште, не дала никаких результатов. Эта неудача открыла простор чистым централистам во главе с Сеченьи, реакционное влияние которого боролось в совете с влиянием Вая, и патент был обнародован. Под ним была подпись Сеченьи, — Вай отказался его подписать. Вскоре, однако, обоим пришлось покинуть министерство. Шмерлинг, лишенный поддержки Венгрии, слишком большой бюрократ, чтобы поладить со староконсерваторами, и слишком ярый сторонник централизма, чтобы пойти на соглашение с либералами, вследствие своей гордости и упрямства положил начало в Венгрии политике бесплодного сопротивления. Может быть, он был осужден на это своей системой, так как если бы венгры заняли свои места в рейхсрате, они могли бы, соединившись с австрийской федералистской оппозицией, оставить правительство в меньшинстве. Эта опасность казалась устраненной с той минуты, когда 6 апреля 1861 года венгерский сейм собрался в первый раз после подавления революции.

Едва был прочитан декрет о назначении председателя палаты депутатов, как один из членов палаты заявил протест по поводу отсутствия подписи ответственного венгерского министра. Таким образом, с первого же шага собрание становилось на почву законов 1848 года. Открывая заседание, Апионьи в своей речи едва осмелился упомянуть о февральском патенте, между тем как председательствующий по старшинству лет превозносил первого президента венгерского совета и одну из жертв Гайнау — Людвига Ватьяни, как мученика и как образец венгерского патриотизма. Магнаты староконсервативной партии, наученные опытом предыдущего года, сознавали, что у них только в том случае может быть хоть какая-нибудь надежда на восстановление их влияния в стране, если они будут соперничать в требованиях с либеральной партией; двор между тем продолжал считаться с их советами и смотреть на них как на силу. На самом же деле в палате депутатов господствовала крайняя партия, и лишь благодаря тому, что она воздерживалась от голосования, Деаку удалось провести в палате, адрес королю. Крайние, руководимые Гличи и Тиссой, желали вынести простую резолюцию с изложением прав, нужд и положения страны, без обращения к Францу-Иосифу, которого они считали незаконным королем, так как он не был коронован. Сам адрес не заключал в себе королевского титула, и фактический монарх был назван в нем лишь «светлейшим государем». Однако Франц-Иосиф отказался принять адрес, пока обе палаты не согласятся обратиться к нему как к королю. Адрес устанавливал в сущности тот факт, что Венгрия стоит на почве своей конституции, часть которой составляет Прагматическая санкция; что она готова по некоторым пунктам пойти даже дальше принятых па себя обязательств и руководиться главным образом принципами справедливости и интересами политики; но что во всяком случае ничто не может заставить ее принимать законы от центрального парламента и делить свои законодательные права с какой-либо другой властью, кроме венгерского короля; королем же Венгрии может быть только коронованный король, а необходимым условием коронования является принятие конституции во всех ее частях. В ответ на это король предложил сейму послать своих представителей в рейхсрат, чтобы осуществлять там законное влияние Венгрии на общие дела; всякое же соглашение с венгерским народом король отложил до того времени, когда в результате пересмотра законы 1848 года будут согласованы с интересами монархии. Сейм отвечал на это отказом избрать депутатов в рейхсрат, отрицая за последним всякую компетенцию по отношению к Венгрии, признавая в полной силе законы 1848 года и объявив дальнейшие переговоры бесполезными ввиду того, что «его величество устраняет всякую возможность соглашения». 21 августа 1861 года сейм был распущен.

Рейхсрат, побуждаемый Шмерлингом, выступил с адресом против венгров и, выражая свое сожаление по поводу перерыва в конституционной жизни Венгрии, признал тем не менее роспуск сейма «основанным на праве и предписанным необходимостью». В то же время он объявил, что отказ одного из народов империи воспользоваться своими правами не может лишить пользования ими остальные народы, и узкий рейхсрат, не обращая внимания на протест венгерского сейма, после нескольких чисто формальных оговорок вотировал бюджет, обязательный и для Венгрии. Но венгры снова прибегли к своей тактике «финансовой стачки»; правительство напрасно расходовало средства, принуждая их к уплате податей с помощью военной силы. Сопротивление венгров было единодушным и приняло опасные формы; 5 ноября 1861 года в Венгрии снова были введены военное управление и осадное положение. Страна, согласно официальному взгляду, вступив на революционный путь, «нарушила» свою конституцию; император мог согласиться на частичное ее восстановление, но имел право поставить при этом некоторые условия, как то: признание патента и участие в рейхсрате. Каждый год во время обсуждения бюджета в Вене группа немецких либеральных депутатов, из наиболее передовых и проницательных, делала запрос правительству по поводу его венгерской политики и тех опасностей, которыми она грозила Австрии. Шмерлинг презрительно отвечал на это: «Мы можем ждать». Однако общественное мнение вскоре утомилось этой игрой, среди немцев оппозиция против этой пассивной политики усиливалась, а в совете молчаливый граф Мориц Эстергази выжидал момента, чтобы дать восторжествовать политике староконсерваторов.

Шмерлинг не мог, подобно Баху, выдвинуть против венгров славянские народности. Приглашение в рейхсрат хорватов и сербов подорвало бы в нем немецкое большинство. Поэтому Шмерлинг ограничился тем, что призвал в Вену трансильванских депутатов. Представители саксонцев в силу немецкого национализма, а представители румын из ненависти к мадьярам дали ему желаемое большинство на Германштадтском сейме, который и приступил затем к выборам в рейхсрат. Появление 20 октября 1863 года в рейхсрате трансильванских депутатов было встречено рукоплесканиями большинства. Председатель палаты в торжественной речи прославлял победу конституции. Пополненный группой представителей Транс лей-тании, несмотря на всю ее малочисленность, рейхсрат превращался в полный рейхсрат, и, действительно, правительство вскоре признало его таковым. Новые депутаты в несколько приемов наладили дело: они красноречиво говорили о верности трансильванцев империи и конституции, а особенно о пожеланиях своего народа относительно податей и железных дорог. В итоге эта победа, доставленная Шмерлингом двору, была не особенно блестяща, зато венгерские магнаты, представителем которых в министерстве явился Эстергази, торжествовали гораздо более важную победу. Деак, узнав о растущем влиянии Эстергази, опубликовал на пасхе 1865 года в газете Naplo программу австро-венгерского соглашения: отказываясь от личной унии, она признавала существование общих дел, которые Австрии и Венгрии надлежало решать с общего согласия. В июне Эстергази, который но особому распоряжению императора и без ведома Шмерлинга получал сведения обо всех правительственных действиях в Венгрии, убедил императора совершить поездку в Пешт. Восторженный прием, оказанный ему дворянством и народом, уже знавшими о близком повороте в политике, произвел впечатление на императора: в произнесенной им речи он заявил о своем намерении дать народам Венгерского королевства возможное удовлетворение. 26 июня министры, одновременно с населением, узнали о назначении Георга Мандата верховным канцлером Венгрии; это было формальным осуждением политики австрийских министров; министры ответили на это выходом в отставку.

Рейхсрат в период с 1861 по 1865 год. Чехи, поляки, словены и хорваты протестовали на своих сеймах против февральского патента как противного духу и букве октябрьского диплома. Тем не менее они явились в рейхсрат, но явились, возобновляя свои оговорки. Когда стало ясно, что венгерских депутатов нельзя туда заманить, чехи также удалились из рейхсрата. Чешские политические партии в это время преобразовывались. Родовитое дворянство с одной стороны и буржуазия с другой, враждовавшие между собой со времени революции, когда Ригер в Кремзире предложил отмену дворянских титулов, склонялись теперь к миру. В первые дни 1861 года граф Клам-Мартиниц и Ригер заключили соглашение: буржуазия обязалась принять программу исторических прав, а дворянство, не принадлежавшее в сущности ни к немецкой, ни к чешской национальностям, обещало поддерживать требования чехов относительно их языка. Но последствием этого соглашения был раскол в среде самих чехов. Младочехи, руководимые Сладковским, упрекали Ригера в том, что он изменил демократическому и гуситскому духу нации, примкнув к феодальному и клерикальному дворянству. Дело дошло до того, что они помышляли было уже о сближении с немцами. Между тем поляки и южные славяне, лишенные в рейхсрате поддержки чешских голосов, с трудом отстаивали права национальностей от покушений на них со стороны правительства: всякий раз при обсуждении бюджета и при каждом удобном случае они перечисляли все жалобы на режим Шмерлинга, стремившегося совершенно так же, как это было при Бахе, онемечивать их не во имя превосходства немцев, а просто в интересах государства. Жалобам на насилия, причиняемые славянскому населению в области народного просвещения, правосудия и администрации, не было конца.

Немецкое большинство защищало в этом деле правительство; в других случаях оно расходилось с ним, не будучи в состоянии добиться от него действительно либеральных законов, в особенности по вопросу об ответственности министров и об отношениях различных исповеданий между собой и к государству— как первого шага на пути к отмене конкордата. Двор и слышать не хотел об этом; Шмерлинг постоянно находился между двух огней, так как с одной стороны было собрание, ревниво оберегавшее свои права, с другой — император, столь же ревниво державшийся за свою власть. В третью сессию рейхсрата (1864–1865) положение дел окончательно испортилось. Палата приняла предложение депутата Бергера, клонившееся к изменению статьи 13 патента, несмотря на решительные заявления Шмерлинга о том, что статья эта никогда не будет «ребенком, убивающим мать». Шмерлинг и его коллега по министерству финансов, Пленер, подвергаясь все более и более резким нападкам, стали обнаруживать раздражение, на что депутаты отвечали им тем же. Дефицит между тем увеличивался. Несмотря на протесты кабинета, палата вычеркнула несколько миллионов из ассигнований на армию и флот, предъявила — неслыханное в Австрии — требование о представлении ей министром иностранных дел ежегодного отчета о дипломатической деятельности кабинета и отсрочила свое согласие на заем до того времени, когда ей будет дана уверенность в проведении реформ. Это было отказом от исходной точки системы Шмерлинга, желавшего на мнимом большинстве основать мнимый конституционализм. Министры фактически уже с месяц были в отставке, и кризис был ясен всем. 24 июля 1865 года сессия рейхсрата неожиданно была закрыта. «Я не был подготовлен к этому внезапному сообщению», — сказал по этому поводу председатель Гаснер, а депутат барон Пратобевера, выразив, согласно обычаю, благодарность от лица собрания президиуму, прибавил: «Встретимся ли мы снова в этой палате и при каких обстоятельствах — это в настоящее время остается для нас загадкой». Все знали о готовившейся перемене в системе управления.

«Министерство трех графов». Приостановка конституции. Как и при падении министерства Баха, в первых рядах победителей находились снова венгерские магнаты. Но их представитель в совете, Эстергази, был слишком нерешителен и ленив, чтобы захватить власть; кроме того, может быть, нежелательно было придать делу такой оборот, будто Венгрия диктует империи законы. Первым министром был назначен цислейтанский сановник, немец по происхождению, но с феодальными симпатиями и считавшийся поэтому расположенным к славянам, граф Рихард Белькреди. Выделяясь среди своего сословия умом и образованием, он, к сожалению, разделял его предрассудки: под государством он понимал двор и знать. В момент падения министерства Шмерлинга Мориц Эстергази был должен казне значительную пошлину с наследства, которую он упорно отказывался уплатить. Пленер распорядился возбудить против него судебное преследование, но новый министр финансов граф Лариш стал действовать в ином духе, чем его незнатный предшественник: значительная часть долга Эстергази, владевшего огромным состоянием, была списана, а уплата остальной части была отсрочена. Факт этот, ставший известным лишь впоследствии, показывает, как понимали феодалы равенство перед законом. Впрочем, все управление финансами Лариша было направлено к тому, чтобы разными законодательными и административными мерами оказывать покровительство крупной земельной собственности и крупной сельскохозяйственной культуре, которые повсюду находились в руках помещиков-дворян. Будучи сам богатым человеком, Лариш, отлично управлявший своим состоянием, столь свободно распоряжался общественными финансами, что лаж при обмене бумажных денег на металлические с двух процентов, которым он равнялся при Плейере, быстро возрос до пятидесяти.

Программа министерства трех графов — прозвище, данное ему за сотрудничество в нем графов Белькреди, Лариша и Менсдорфа, — была программой феодалов: в иностранных делах — абсолютизм, т. е. предоставление армии, финансовых и дипломатических сношений в бесконтрольное ведение монарха; во внутренних делах — областная автономия, выгодная особенно для аристократии. В Венгрии Эстергазп желал восстановить режим 1847 года; новшества 1848 года были ему ненавистны, так как они вводили демократический и парламентарный строй. Белькреди отрицал само существование Цислейтании; этому порождению централистской бюрократии он противополагал области с их историческими правами. Таким образом, дело шло не о восстановлении дуализма, а о введении своего рода феодального федерализма, в котором неизбежно преобладающее влияние должно было принадлежать Венгрии. 1 сентября 1865 года трансильванский сейм, избравший депутатов в рейхсрат, был распущен. Новый сейм, созванный в венгерском городе Колошваре, вотировал под давлением народа полное слияние Трансильванского великого герцогства с Венгрией, что было одним из завоеваний 1848 года… 20 сентября февральская конституция вопреки всем заключавшимся в ней гарантиям была «приостановлена», и временно снова был водворен абсолютизм. Разрыв с централистским правлением был полный. Патент 20 сентября обещал цислейтанским областям по утверждении проекта соглашения с Венгрией отдать этот проект на рассмотрение их законных представителей, т. е. сеймов. Славяне восторженно приветствовали приостановку конституции, немцы же резко протестовали против нее. Без сомнения, было весьма трудно соблюдать конституцию в одной половине империи, в то время как она пересматривалась в другой. Во всяком случае хаос был полный; централистская конституция, фактически приостановленная, юридически продолжала существовать, между тем как безусловно противоречившая ей венгерская конституция была признана «в принципе» подлежащей пересмотру; цислейтанские сеймы, выбранные согласно постановлениям февральского патента, должны были высказаться по поводу этого пересмотра; в то же время правительство в силу сентябрьского патента пользовалось неограниченной властью.

Венгерский сейм 1865 года. Садова. Австро-венгерский компромисс. Выборы в венгерский сейм дали партии Деака большинство в сто голосов. Староконсерваторы, единственные приверженцы министерства, были представлены в сейме ничтожным числом; слева же, напротив, приверженцы «непримиримой политики» резолюционисты 1861 года и партия независимых представляли силу. Присутствие их давало в руки Деаку оружие против министерства, если бы последнее оказалось слишком неподатливым или слишком требовательным. Тронная речь и ответный адрес сейма ясно показали, насколько обе стороны были еще далеки от взаимного понимания. Правительство признавало, что законы 1848 года, вотированные и утвержденные законным порядком, составляли часть конституции; но оно требовало, чтобы сейм предварительно пересмотрел их с целью согласования их с правами королевской власти и необходимым единством монархии: коронование могло совершиться лишь после этого. Сейм, напротив, вслед за Деаком требовал предварительного назначения ответственного венгерского министерства, признания не только на словах, но и на деле законов 1848 года посредством издания соответствующего акта; затем должен был последовать пересмотр, и наконец коронование завершило бы соглашение. Деак упорно отказывался сойти с почвы права и не поддавался попыткам двора увлечь его на путь оппортунизма. СноЕа пустили в ход адреса и рескрипты, как в 1861 году; это тянулось бы долго, если бы не открылся «общеизвестный источник австрийских конституций», как его называет историк Шприигер. Этот источник — поражения на войне.

Перспектива угрожающего конфликта с Пруссией замедляла ход переговоров, вместо того чтобы ускорять его. Правительство рассчитывало на победу, которая значительно увеличила бы шансы абсолютизма; деакисты ждали поражения Австрии, которое сделало бы их господами положения. Революционная пропаганда, как и в 1859 году, успешно распространялась в стране, и между венграми было немало людей, готовых воспользоваться случаем и снова взяться за план Кошута — покончить раз навсегда с Габсбургами. Чтобы приготовиться ко всем случайностям, Деак поспешно составил проект закона, регулирующего отношения между Австрией и Венгрией, который и был принят в принципе сеймовой комиссией. Если бы победа осталась за абсолютизмом, проект этот мог лечь в основу дальнейших переговоров, которые должны были возобновиться в лучшие времена; а если бы, напротив, Австрия была побеждена, проект должен был бы явиться ультиматумом со стороны Венгрии. Деак имел основание спешить: 24 июня 1866 года южная армия разбила итальянцев при Кустоцце; 27-го министерство, ободренное победой, отложило заседания сейма. Но за победой при Кустоцце очень скоро последовало поражение при Садовой. Венедек, который неохотно принял командование армией и, встревоженный плохим состоянием войск и неспособностью своих помощников, до последней минуты не советовал рисковать сражением, — 3 июля был разбит пруссаками. 17 июля Деак был вызван в Вену, а 19-го император принял решение. Принимая планы Деака и его проект, император решил дождаться заключения мира и тогда, в случае отказа Деака, поручить составление первого венгерского парламентского министерства графу Андраши, который, как сообщник Кошута, был в 1849 году присужден к смерти.

Феодалы готовились к сопротивлению, но им пришлось уступить более сильным влияниям. Дело в том, что война 1866 года окончательно заставила Австрию уйти не только из Италии, от которой она в сущности отказалась с 1860 года, но также и из Германии. Внешняя политика Австрии была приведена в замешательство. Однако слишком много нитей связывало еще династию Габсбургов с Германией, чтобы эта династия с первого же раза согласилась уступить поле битвы Гогенцоллернам. Назначение министром иностранных дел барона Бейста, бывшего до 1866 года первым министром саксонского короля, знаменовало, напротив, начало политики реванша. Но этот реванш был немыслим до тех пор, пока Австрия не выйдет из своего переходного, предконституционного состояния. Эстергази, к великому его удивлению, было предложено подать в отставку, а между Вейстом и вождями либеральной партии состоялось соглашение. Либералы обязались окончательно принять в сеймовой комиссии проект Деака, слегка исправленный в интересах единства монархии. Как только они выполнили это обязательство, немедленно, 18 февраля 1867 года, было составлено министерство Андраши. 8 июня того же года Франц-Иосиф после принесения присяги на верность конституции был с соблюдением традиционных форм коронован венгерским королем. Таким образом, программа Деака была выполнена: исконные права Венгрии восторжествовали.

Бейсту труднее было справиться с Белькреди, чем с Эстергази, так как император благосклонно относился к попытке, от которой ждал примирения постоянно враждовавших между собой цислейтанских национальностей. Белькреди не решился представить компромисс на рассмотрение сеймов, так как отказ одного из них мог поколебать с таким трудом достигнутое соглашение. Патентом 2 января 1867 года был созван узкий рейхсрат, но под видом чрезвычайного-, это значило, что сеймы, обновившие свой состав в течение предшествовавшего промежутка, могли избирать делегатов в этот рейхсрат, не считаясь с системой курий. Этим приемом были опрокинуты все расчеты Шмерлинга, и когда министерство открыто употребило свое влияние в пользу феодалов, — антинемецкое большинство было обеспечено. Принятие австро-венгерского компромисса рейхсратом развязало бы руки правительству. Но Деак и его друзья не допустили этого, опасаясь, чтобы победа австрийских славян над немцами не возбудила венгерских славян против мадьяр (венгров). Вейст указал на то обстоятельство, что немецкая политика во внешних делах несовместима с внутренней славянской политикой. Белькреди 7 февраля был отставлен, а на его место назначен Бейст, который созвал очередной рейхсрат. Таким образом, в Цислейтании победа осталась за немцами.

Австро-венгерский компромисс. Австро-венгерский компромисс 1867 года установил взамен прежней Австрийской империи Австро-Венгерскую монархию. Компромисс этот является хартией дуализма, если не создавшей, то во всяком случае заново организовавшей его[62]. Уже при старом строе, невзирая на неразрывность унии, провозглашенной Прагматической санкцией, дуализм существовал между конституционной Венгрией и наследственными государствами, подчиненными абсолютной власти. Начиная же с 1867 года мы видим рядом два конституционных государства с равными правами. История трех веков и опыт за время с 1848 по 1866 год показали Деаку и его сторонникам, что венгерская конституция не может быть в безопасности до тех пор, пока ненасытный в своих притязаниях абсолютизм еще царит в Вене; и статья 12 1867 года (венгерский закон о «компромиссе») оговаривает в особых выражениях, что Венгрия заключает договор с другими странами, подвластными его величеству, в тех только случаях и на то лишь время, когда в них будет введено конституционное правление. Но именно вследствие этого необходимо было придать дуализму новую форму.

Австрия и Венгрия — Цислейтания и Транслейтания — не две части одного и того же государства, а два отдельных государства. Двуединая монархия не обладает теми правами верховной власти, которых лишены они; по полномочию этих двух государств она пользуется лишь теми правами, которые стали у них «общими» и которые исключительно относятся к внешней политике. Только иностранные государства имеют дело с Австро-Венгрией; что касается граждан, то они — или австрийцы или венгры. Руководство внешней политикой, дипломатия, внешние торговые сношения, армия, флот — общие у обоих государств. Во внутренних делах государства сохранили свою полную самостоятельность, обязавшись лишь руководствоваться одинаковыми принципами в некоторых вопросах экономического характера: поддержание таможенного и торгового договора, заключенного в 1850 году, обусловливало необходимость единообразия в системе косвенных налогов, по крайней мере в ее главных чертах. Общие издержки по статьям, обусловленным их союзом, покрываются из доходов таможенного ведомства, а в тех случаях, когда последние оказываются недостаточными, общая касса пополняется прямыми налогами. Политическая уния, в силу Прагматической санкции, должна продолжаться, пока будет существовать династия Габсбургов[63]. Торговые и таможенные договоры заключаются на десять лет; финансовый договор, определяющий долю участия каждого государства в общих расходах, устанавливается также на этот срок. Если оба парламента не приходят к соглашению по вопросу о его возобновлении, император является посредником между ними; его решение имеет силу лишь в течение года; но по истечении этого срока оно может быть возобновлено.

Император — представитель монархии перед иностранными державами; он начальствует над армией и направляет внешнюю политику. Ему помогают три министра по общим делам: министр иностранных дел, военный министр и министр общих финансов (ведающий одними расходами). Парламентский контроль над министрами принадлежит делегациям. Ежегодно каждый парламент избирает из своей среды комиссию, состоящую из 60 членов, причем 20 избираются от верхней палаты и 40—от нижней. Это — делегации: они заседают попеременно то в Вене, то в Пеште, не сливаясь, и, согласно закону, сносятся между собой только письменно. Компетенция их распространяется исключительно на бюджет: монархия как таковая не имеет законодательной власти. Делегации вотируют общие расходы; из принятой цифры вычитается сумма таможенных доходов; затем выясняется сумма, которая должна быть внесена обоими государствами, и распределяется между ними согласно устанавливаемой каждые десять лет пропорции: с 1867 по 1897 год 70 процентов для Австрии и 30 процентов для Венгрии, а с 1897 года 66 и 34 процента. Эти повинности являются для обоих парламентов обязательным расходом, который им не приходится даже обсуждать, а просто только внести. Итак, равенство прав и неравенство обязанностей — вот принцип дуализма. Венгрия в момент урегулирования взаимоотношений в 1867 году была менее населена, менее развита экономически, находилась в менее цветущем состоянии, чем Австрия. С большим или меньшим правом и искренностью она возлагала всю ответственность за низкую ступень своего развития на тот гнет, который тяготел над нею в течение восемнадцати лет, по ее словам — к выгоде Австрии, но не без участия, во всяком случае — без оппозиции с ее стороны. Пусть Австрия страдала столько же от этого строя: Венгрия могла сослаться на своя права, Австрия — только на фактическое положение дела. В этом заключалось огромное различие, которое обнаружилось, когда обоим государствам пришлось обсудить вопрос о государственном долге. Венгры заявили решительно, что все займы, заключенные без ведома их сеймов, в отношении Венгрии были недействительны, как несогласные с конституцией, и что они делают огромную уступку, соглашаясь принять на себя часть этих займов. Австрийцы напрасно доказывали, что большая часть займов была заключена на предмет общей обороны и что, в частности, издержки на борьбу с революцией в 1849 году были возложены на монархию одними венграми. Но разве только что состоявшийся компромисс почти не узаконял революцию? Приходилось покориться желанию венгров: они согласились уплачивать лишь определенную сумму — приблизительно в 30 миллионов флоринов процентных денег; погашение же, сведение бесчисленных займов в одну общую сумму государственного долга и ежегодный «перевес» при уплате в 25 миллионов флоринов достались Австрии. Она давно уже привыкла к дефицитам, и ее конституционная эра могла вполне примириться с этим наследием абсолютизма. Венгры же, наоборот, не скрывали нежелания начинать свое самостоятельное финансовое управление с дефицита. Для великих планов их национального подъема им нужен был нетронутый кредит.

Компромисс был заключен имперским правительством под давлением необходимости. Венгры были господами положения, они могли диктовать свою волю; мудрая умеренность Деака облегчила им торжество, нисколько его не умаляя. После соглашения, состоявшегося между двором и венгерским парламентом, и после того, как это соглашение было скреплено решительным актом — назначением ответственного министерства, — цислейтанскому рейхсрату было предложено его одобрить. Не могло быть и речи о внесении в него каких-либо изменений. Упреки неисправимых централистов, жалобы немецких автономистов, боровшихся при Шмерлинге за установление австро-венгерского компромисса, условия которого были бы тогда несомненно менее тяжкими, теперь оправдались, но не могли иметь значения. Несомненно, Австрия приносилась в жертву Венгрии; она могла бы избегнуть этой участи, если бы сумела во-время показать такую же энергию, такое же терпение и разумное упорство, как мадьяры. К несчастью, она давно уже была занята бесполезной борьбой и, раздробленная, должна была покориться противнику, сильному своим единством. Подобно тому как при заключении компромисса мадьяры (венгры) заняли господствующее положение и делали вид, что идут на уступки, тогда как на самом деле сами принимали их, — точно так же и по тем же причинам эта роль осталась за ними и впоследствии: компромисс 1867 года неизбежно привел к их преобладанию в монархии, и история последнего тридцатилетия только и делала, что заносила на свои страницы их успехи.

Декабрьская конституция. «Министерство бюргеров». Борьба против конкордата. Если бы австрийский рейхсрат имел право свободного выбора, то компромисс был бы им, по всей вероятности, отвергнут. Но все знали, что если он не будет принят добровольно, его навяжут силой, и Вейст в виде награды за его принятие обещал восстановить конституцию в Австрии. К законам, вводившим дуализм, рейхсрат по собственной инициативе, присоединил еще законы, устанавливавшие в Цислейтании (Австрии) настоящий конституционный порядок, и представил их все вместе на санкцию императора. Эта санкция последовала 21 декабря 1867 года, и дополненный таким образом февральский патент превратился в Декабрьскую конституцию. Знаменитая 13-я статья, преобразованная теперь в 14-ю, была редактирована так, чтобы, повидимому, помешать впредь всякой приостановке конституции; устанавливалась ответственность министров, которой тщетно добивались при Шмерлинге; гражданам обеспечивались основные свободы, судьям — независимость, парламенту — права. Австрия могла бы получить с этого момента конституционный режим, если бы у нее был парламент, представлявший всю страну. Немецкое большинство не смело коснуться избирательных законов Шмерлинга, которым оно обязано было своим существованием. Оно не видело или не хотело видеть того противоречия, которое заключается в понятиях: фальсифицированное большинство и искреннее конституционное правление.

Вскоре новое цислейтанское государство получило парламентское министерство. Буржуазия праздновала победу, которую считала окончательной, ибо коллегами князя Карла Ауэрсперга, «первого дворянина империи», были большей частью представители бюргерства, адвокаты и профессора. За «министерством трех графов» следовало «министерство бюргеров». Брестель, министр финансов, Гискра, министр внутренних дел, Бергер, министр без портфеля, в некотором роде выразитель общественного мнения, — были парламентскими деятелями 1848 года. Брестель внес порядок в финансы, запутанные Ларишем; но ему пришлось прибегнуть к насильственной конверсии, имевшей вид частичного банкротства. Гискра и Гербст, министр юстиции, преобразовали администрацию и судебное ведомство, отделив их на всех ступенях-друг от друга. Печать опять стала подсудна суду присяжных. Военный закон, выработанный совместно с венгерским правительством, установил на десять лет контингент солдат и обязательность военной службы. Гаспер, министр просвещения и вероисповеданий, законом 14 мая 1868 года доставил торжество принципу обязательного обучения. Но заслуга «министерства бюргеров» связана главным образом с майскими законами 1868 года, нанесшими первый удар конкордату уничтожением тех уступок, которые были сделаны церкви в вопросе о браке и в вопросах обучения, и восстановлением прав гражданской власти. Папа в своей знаменитой речи объявил эти законы недействительными и не имеющими силы; наоборот, министерство и суды заявляли, что конкордат недействителен во всех случаях, когда он противоречит конституции. Общественное мнение требовало безусловного расторжения конкордата. Но лица, посланные Бейстом для переговоров в Рим, были сторонниками скорее папской курии, нежели министра. Они чувствовали за собой более сильную поддержку. Епископ Линц, ярый поборник господства церкви, был приговорен судом присяжных к двенадцати дням тюремного заключения за нарушение общественного мира пастырским посланием; не дожидаясь просьбы с его стороны, не посоветовавшись с министрами, император его помиловал со снятием последствий наказания.

Император не без неудовольствия примирился с необходимостью «министерства бюргеров». Борьба против конкордата не могла настроить его лучше. Яростная клерикальная агитация присоединилась к уже и без того сильной федералистской агитации. Чехи, низведенные с высоты своих надежд падением министерства Белькреди, 22 августа 1868 года опубликовали свою декларацию, отрицавшую у Цислейтании всякую историческую или законную почву, всякое право на существование: корона Богемии (Чехии) имеет те же привилегии, что и корона Венгрии, и отношения между этой страной и другими государствами могут быть установлены лишь путем соглашение императора с политически правомочной нацией Чехии. Вручив декларацию, чехи устроили род парламентской стачки: вплоть до 1870 года они не показывались ни в сейме, ни в рейхсрате; по истечении срока их мандатов они были избраны вновь. Народ принимал их сторону с таким жаром, что в Праге сочли нужным ввести осадное положение. Во ЛьвоЕе демократическая фракция, руководимая Смолкой, приняла аналогичную программу; поддерживаемая также народом, она одержала верх над колебаниями дворянства, над сопротивлением правительственной группы, руководимой 3амялковским, и добилась признания сентябрьской резолюции 1868 года; последняя требовала ограничения компетенции рейхсрата одними лишь общими делами, учреждения в Галиции автономного судопроизводства и ответственного правительства. Словены волновались в свою очередь, итальянцы в Триесте подняли мятеж, а сербы, жившие близ устьев Каттаро, во избежание применения к ним нового военного закона, начали вооруженное восстание. Движение национальностей было направлено именно против Цислейтании и было довольно сильно, чтобы заставить призадуматься правительство и его сторонников. «Спасем из централистической системы все, что можно еще спасти», сказал Гискра. Полякам сделали уступку, разрешив им официальное употребление их языка в Галиции и расширив законодательную компетенцию их сейма; они приняли это и продолжали требовать остального. Приблизительно то же самое было предоставлено чехам (за исключением языка), и, кроме того, им был предложен один портфель; чехи не соблаговолили даже ответить. Министерство разделилось: Бейст искал втихомолку соглашения с чехами, результатом чего уже явилась отставка Ауэрсперга. Меньшинство кабинета — Бергер, Тааффе, министр-президент,

Потоцкий, мипистр земледелия, — представили императору программу примирения; но большинство составило контрдоклад, настаивавший на сопротивлении; император решил в пользу последнего, и меньшинство подало в отставку. Гаснер 1 февраля 1870 года был назначен председателем совета министров. Но победители не доверяли своему торжеству. Гискра, потерпев неудачу в своих попытках переговоров с чехами, 22 марта подал в отставку. Рейхсрат в начале новой эры своего существования вотировал закон, предоставлявший правительству производить прямые выборы в тех областях, где сеймы отказывались избирать в рейхсрат депутатов. Кабинет внес закон, разрешавший прямые выборы не только в целой области, но и в каждом округе, где депутат отказывался занять свое место в рейхсрате. Удар, направленный против составителей декларации, в то же время грозил и полякам, резолюция которых была только что отвергнута комиссией рейхсрата. Ответом на это был общий уход славян из парламента. Парламент свелся к какой-нибудь сотне членои-немцев. Не имея за собой значительного большинства, принужденное в то же время сноситься с далматскими повстанцами, которых оно не могло усмирить, министерство находилось в невыносимом положении. 4 апреля оно подало в отставку, чтобы уступить место меньшинству под председательством Потоцкого.

Венгрия в эпоху министерства Андраши. Признание дуализма в его новом виде возлагало на Венгрию задачу национального и политического преобразования. В силу компромисса Трапсильвания и Хорватия были окончательно присоединены к короне св. Стефана; но надо было определить их положение в венгерском государстве. Трансильвания была безусловно присоединена к Венгрии; в ней насчитывалось до полумиллиона мадьяр (Бенгров), которых соотечественники не хотели отдать во власть румынского большинства. Великое герцогство потеряло свою былую автономию; саксонцы утратили свои старинные муниципальные вольности; Трапсильвания стала лишь географическим названием. Воспоминание о 1848 годе заставляло государственных людей в Пеште быть осторожными по отношению к Хорватии: недовольная Хорватия могла стать опасной, если бы двор когда-нибудь, путем всегда возможного поворота, сделал попытку вернуться к централизации или к абсолютизму. К тому же среди почти сплошь славянского населения Хорватии мадьяр было немного. Компромисс был заключен в 1868 году. Во внутренних делах своих Хорватия должна была пользоваться полной самостоятельностью, получая свои законы лишь от сейма в Аграмо (Загребе); исполнительная власть была предоставлена бану, ответственному перед сеймом и назначаемому королем по представлению венгерского министерства; в состав кабинета в Пеште должен был входить всегда один министр хорват, на которого возлагались исключительно дела Хорватии. Вопросы военные, финансовые и коммерческие были единственными общими вопросами для Венгрии и Хорватии: они подлежали компетенции венгерского парламента, усиленного специально в этих случаях делегатами хорватского сейма в количестве 29 членов для нижней палаты и 2 для верхней палаты (40 и 3 со времени включения Военной границы); четверо из числа первых и один из числа вторых должны были входить в венгерскую делегацию; 45 процентов с доходов Хорватии (с обеспечением минимальной суммы в 2 200 000 флоринов) назначались на покрытие ее внутренних расходов. Большая часть населения была против всякого союза с Венгрией; потребовалось немало давления, произвола и несправедливостей, чтобы добиться вотума этого соглашения; ближайший сейм, избранный в 1871 году, состоял большей частью из ярых «националистов», потребовавших отмены соглашения. И даже тот сейм, который его вотировал, несколько раз принимался протестовать против неправильной системы его применения; в Аграме (Загребе) произошли антивенгерские манифестации, носившие довольно серьезный характер. Народное возбуждение в Хорватии перешло в восстание, впрочем довольно быстро подавленное, в области Военной границы, которая в то время была в состоянии полной дезорганизации. Кордон, учрежденный против заноса чумы и против турок, утратил теперь всякий смысл существования: между 1870 и 1872 годами военная администрация была мало-помалу заменена гражданской, и часть области была присоединена к Венгрии, другая — к Хорватии; взамен этого увеличения своей территории Транслейтания согласилась на прибавку приблизительно двух процентов к доле, вносимой ею на общие расходы монархии. Закон о национальностях (1868) установил окончательное преобладание мадьярского языка, единственного правительственного языка Венгрии (за исключением Хорватии); остальным языкам приходилось довольствоваться тем, что они были допущены в общественной жизни. Мадьяры считают свои порядки либеральными; между тем подвластные им национальности уже тридцать лет беспрерывно жалуются на тиранию мадьяр[64].

Окончательное установление парламентарного режима вызывало необходимость крупных органических реформ, которые должны были обеспечить государству большее единство, а его органам — большую власть: в частности предстояло сузить почти беспредельную свободу комитатов, дававшую повод для больших злоупотреблений в ущерб порядку и законности. Но, с другой стороны, мелкое дворянство, составлявшее большинство в собраниях комитатов и извлекавшее пользу из этих злоупотреблений, решило их защищать; оно всеми способами покровительствовало кандидатам левой, противившимся реформам не столько из любви к прежним учреждениям, сколько из ненависти к правой и к правительству. Деакистское большинство после выборов 1869 года уменьшилось, но было еще достаточно сильно, чтобы дать победу своей программе. Оно приняло проекты реформ министра юстиции и министра внутренних дел. Первые отнимали у комитатов власть выбирать судей и учреждали магистратуру по назначению, члены которой, доказавшие свои юридические способности, получали все возможные гарантии независимости; вторые, преобразовывали управление комитатов, расширяли несколько компетенцию представителей исполнительной власти, ограничивали право возражений, которым так неумеренно пользовались при старом порядке. По нескольким пунктам министерство отступило перед оппозицией магнатов, и с этой минуты начал выдвигаться вопрос о реформе верхней палаты., Но еще не наступило время поднимать его: у правительства, было достаточно других забот. Левая по каждому поводу нападала на компромисс: она старалась противопоставить ему память о 1848 годе, а против влияния Деака выдвигала влияние Кошута. Но старые приверженцы «правителя» взяли на себя защиту Деака. Перце ль, К лапка и другие вожди революции были в союзе с правительством: они приняли командование в территориальной армии гонведов, которая в силу компромисса зависела лишь от правительства и от венгерского парламента. Двор, впрочем, облегчил Андраши защиту. Франц-Иосиф и его жена афишировали свои симпатии к Венгрии так, что оскорбляли этим иногда австрийцев. 1848 год был, по видимому, забыт, и даже более того — министры присутствовали в церкви при службе в память Людвига Батьяни, жертвы Гайнау. Несколько столкновений возникло на первых порах между австрийскими генералами и венгерскими властями; перевес остался за последними. Для Венгрии дул положительно попутный ветер: это видно из того оборота, который приняли дела Австро-Венгерской монархии.

Дуализм в эпоху 1867–1871 годов. Внешняя политика Бейста. Склоняя императора к введению дуализма, Вейст прежде всего думал обеспечить себе этим полную свободу действий в Германии. Он мечтал о реванше над Бисмарком. Когда его назначили канцлером, он был полон идей и проектировал союз с Францией, сотрудничество с Италией, примирение — по крайней мере внешнее — с Россией, покровительство христианам на Востоке. Полный переворот в традициях австрийской иностранной политики не был в его глазах слишком дорогой ценой, если давал возможность или одержать победу над Пруссией и восстановить Германию в том виде, какой она была до 1866 года, или же, по меньшей мере, образовать союз между Австрией и тремя южными государствами, — союз, который мог бы составить противовес Северной конфедерации. Бейст повез своего государя в Зальцбург, чтобы попытаться заключить союз между Австрией и Францией; он вел переговоры с Флоренцией[65], чтобы на случай войны обеспечить себя от всякой неожиданности со стороны Италии; он предлагал России свободный выход из Черного моря, но тщетно, так как Россия надеялась скоро получить его с гораздо меньшими уступками благодаря соглашению с Пруссией; он склонил Порту на эвакуацию крепости Белграда и выставил себя благодетелем Сербии. В Германии он принимал почти вызывающее положение по отношению к Пруссии. Он терпел интриги ганноверского двора, нашедшего убежище в Гитцинге, близ Вены, и рассылавшего оттуда, при благосклонном покровительстве австрийской полиции, шпионов и памфлеты. Отношения между Веной и Берлином минутами бывали весьма натянутые; между официозами с обеих сторон война не прекращалась. Было ясно, что Бейст рассчитывал на предстоявший франко-прусский конфликт и готовился к борьбе. Но Венгрия, далеко не заинтересованная в его планах германской политики, втихомолку боролась против них. Ей не было дела до воспоминаний, привлекавших Габсбургов к Германии. Она заботилась лишь о своей выгоде, ради которой, наоборот, надо было порвать узы, соединяющие еще австрийский дом с его бывшей империей. Победа, одержанная в Германии, могла бы чересчур легко вскружить голову «черным и желтым» (австрийским патриотам) и угрожать опасностью молодой независимости Венгрии. Если даже предположить, что у двора не было этих задних мыслей, то для Венгрии уя^е достаточно было того, что политика Вейста устремлялась на запад, в то время как венгерские интересы были сосредоточены на востоке. Но дуализм давал ей средства защиты. Андраши умел провести венгерскую делегацию и прятаться за ее мнимые требования, продиктованные им самим. Избрание делегаций предоставляет большое преимущество Венгрии: сорок делегатов трансильванской нижней палаты (за исключением четырех хорватов) избираются по одному списку всей палатой и образуют однородное большинство. С австрийской стороны, наоборот, делегаты избираются порознь депутатами каждой провинции. Таким образом, делегация заключает в себе непременно противников не только на политической почЕе, но и на почве национальной, и этим самым находится в мало выгодном положении. В тех случаях, когда обе делегации не могут придти к соглашению, они обязаны в силу австро-венгерского компромисса собраться на общее заседание, чтобы вотировать, без всякого обсуждения, предложенные цифры бюджета. В то время как венгерская делегация остается сплоченной, от австрийской делегации двор всегда моисет отделить нескольких крупных землевладельцев или нескольких славян, нуждающихся в его благосклонности, и таким образом составить большинство. Опыт подобного рода был сделан в 1869 году. Вопреки воле большинства австрийских делегатов, военный бюджет был вотирован в том виде, как того требовало министерство. Венгры, таким образом, приписывали себе честь самых лояльных действий; они заполняли во имя равенства своими соотечественниками органы общей администрации, в то же время противились воинственным намерениям канцлера и мало-помалу накладывали свою руку на иностранную политику монархии. События 1870 года обеспечили им победу. Сбитый с толку слишком быстрым нападением Пруссии па Францию, удерживаемый на расстоянии угрозами России, Бейст после Седана уже не мог надеяться на успех в Германии. Когда германский вопрос окончательно был решен в пользу Пруссии, Австрии оставалось только обратиться на Восток: Пруссии было чрезвычайно выгодно поддерживать ее впредь в этом направлении. Венгрия сразу сделалась главным двигателем внешней австрийской политики, и внутренний кризис Австрии в 1871 году только ускорил неизбежную развязку.

Министерство Гогенварта. Торжество дуализма. Министерство Потоцкого было не более как переходным кабинетом, предназначенным подготовить путь для более полного опыта федералистской политики. Потоцкий не знал в точности, чего хотел: мечтал, по видимому, о попытке примирения национальностей на основе честного применения конституции. Выли начаты переговоры с партией немецких автономистов — единственной фракцией левой, которая была искренно либеральна. Переговоры происходили между Потоцким и чешскими вожаками; но последние предъявили чересчур высокие притязания; родовитое дворянство как раз в эту минуту составляло декларацию, которая таким образом становилась в Чехии программой для всего, что не было немецким. Император благосклонно принял адрес чешского сейма. Депутации, представившей ему адрес, он выразил пожелание, чтобы сейм избрал депутатов в рейхсрат; федералисты имели бы там большинство и могли бы на законном основании изменить конституцию; только, заявил он, «я не хочу больше ничего даровать». Но «историческое» дворянство не хотело и слышать о рейхсрате: нужно было, в интересах его господства, чтобы Чехия была обязана удовлетворением своих пожеланий не парламенту, а исключительно двору и аристократии. Великий маршал сейма, граф Ностиц, склонил депутатов покинуть Вену, не вступая в переговоры с правительством. Потоцкий в качестве последнего средства попытался распустить все сеймы; выборы оказались благоприятными в Чехии — для сторонников декларации, в Галиции — для резолюционистов. Из 203 мест рейхсрата 75 — места чехов и некоторых других славян — остались пустыми. 7 февраля 1871 года Потоцкий уступил место графу Карлу Гогенварту. Министерство последнего не оставило бы совсем следа в истории Австрии, если бы случай не связал его имени с большим событием: с отменой конкордата. Поводом к этому послужили декреты собора в Ватикане. Под тем предлогом, что провозглашение папской непогрешимости изменяло положение одного из договаривающихся, превращая его в другое лицо по сравнению с тем, с которым договор был заключен, император, выслушав отчет министра вероисповеданий Стремайера, 30 июля распорядился объявить расторгнутым конкордат с Римом. Последний тяготел над Австрией пятнадцать лет.

Граф Гогенварт, губернатор Верхней Австрии, был, подобно Белькреди, превосходным чиновником и, по отзыву Гискры, «образцовым губернатором», но, как и Белькреди, он находился во власти сословных предрассудков. Он был немец по происхождению, но его министерство получило от венского населения прозвище министерства чехов, вследствие того что портфели народного образования и юстиции были предоставлены в нем двум чехам — Иречеку и Габитинеку; немецкие газеты метали громы против неслыханной дерзости поставить в Австрии во главе управления просвещением чеха, словно этот пост в силу «божественного закона» принадлежал немцу, и Иречек посреди торжественной университетской обстановки был освистан студентами. Идейным представителем кабинета был министр торговли Шеффле, тюбингенский профессор, лишившийся кафедры в Вюртемберге из-за своего антипрусского рвения, но вскоре вознагражденный за это кафедрой в Вене. В течение короткого времени, что оп был министром, он явился вдохновителем политики, к которой с тех пор не раз прибегали с успехом. Либеральная немецкая партия опирается на буржуазию, на средние классы; чтобы справиться с нею, нужно открыть доступ в число избирателей мелкой буржуазии, ремесленникам, послушным демагогическому руководству, которое не брезгают ей давать дворянство и духовенство. Дворянство и духовенство должны были воспользоваться всеми выгодами новой системы, так же как и выгодами системы Белькреди; роль славянских народностей сводилась лишь к маскированию их честолюбивых притязаний.

Рейхсрат, состоявший в большинстве из немцев, выразил открыто недоверие новому кабинету. Шмерлинг, занимая председательское кресло в верхней палате, обрушился на пего; в палате депутатов кабинету предсказывали крушение его попытки или гибель Австрии. Кабинет внес законопроект, расширявший компетенцию сеймов; в ответ было заявлено, что вопрос этот обсуждению не подлежит. По другому проекту Галиция получала бблыпую часть тех уступок, которых она требовала в своей резолюции: все законодательство, касавшееся внутренних дел, должно было принадлежать сейму; в австрийском кабинете должен был всегда заседать один галицийский министр; делегаты сейма в рейхсрате должны были иметь право голоса во всех делах, даже не касавшихся провинций. Это последнее постановление возбудило критику, особенно со стороны немцев: им казалось, что министерство таким путем хочет обеспечить себе всегда преданное большинство. В ответ па запрос Гогенварт изъявил готовность даровать те же уступки Чехии, если она ими удовольствуется. Палата в адресе, поданном императору, указала на вредную политику его министров; император принял их сторону. Левая не хотела вотировать бюджет, но крупные собственники из верноподданнической робости отказались присоединиться к столь революционному поступку. Как только бюджет прошел, министерство отложило заседания рейхсрата. Теперь у него были развязаны руки. План соглашения с Чехией был установлен: хотели удовлетворить чехов, чтобы оградить сеьерную окраину от пропаганды Пруссии, которой все еще боялись. 10 августа рейхсрат был распущен, как и сеймы немецких областей, Моравии и Силезии; не были распущены только федеральные сеймы. Выборы, как всегда, дали большинство правительству; теперь правительство было уверено, что на его стороне в рейхсрате будет две трети голосов и что при таких условиях оно сможет пересмотреть конституцию по-СБоему. Немецкое меньшинство заявило протест и удалилось. Весь интерес сессии сосредоточился на Чехии. Рескрипт императора, прочитанный при открытии сейма, заключал в себе признание прав короны св. Вацлава и обещание подтвердить это признание актом коронования. Но у императора были уже обязательства, принятые им на себя по отношению к другим областям, — компромисс и конституция; поэтому он просил сейм о принятии таких мер, которые облегчили бы это ему. Чешское большинство, оставшееся в одиночестве после ухода немцев, приняло по предложению Клам-Мартипица адрес императору, который должен был сопровождать основные статьи. Последпие требовали для Чехии такого же положения, каким пользовалась Венгрия; их представители в цислейтапской делегации должны были избираться сеймом, а не рейхсратом; собрание делегатов от цислейтанских сеймов должно было издавать законы в области торговли и путей сообщения; сенат, назначенный императором, должен был выполнять роль хранителя п толкователя новой конституции. Особый закон должен был обеспечить одинаковые права за национальностями, а избирательный закон чешского сейма должен был быть пересмотрен в смысле обеспечения национальностям полного равенства. Моравия присоединилась к «основным статьям». Но Бейст в записке, поданной императору, заявил, что политика Гогепварта потрясает основы австро-венгерский монархии и снова поднимает вопрос о компромиссе 1887 года. Уже в течение нескольких месяцев немецкие либералы прилагали все усилия, чтобы заручиться посредничеством венгров. Андраши, приглашенный в Вену императором, подтвердил, что Венгрия не захочет, чтобы компромисс был представлен, хотя бы ради простой формальности регистрации, на рассмотрение чешского сейма: ведя переговоры с Цислейтанией, она не хочет знать никого, кроме Цислейтании. Государственные деятели Венгрии особенно опасались, что победа, одержанная австрийскими славянами, отразится на венгерских славянах. 20 октября 1871 года был созван имперский совет, в котором присутствовали три министра «общих» дел и два председателя совета; в результате его чехи должны были прежде всего признать декабрьскую конституцию. Клам-Мартиниц и Ригер, приглашенные в Вену, отказались приехать; 30 октября министерство подало в отставку. Бейст одержал верх. Неделю спустя император заставил его подать в отставку; его торжество было слишком полным. 14 ноября министром иностранных дел был назначен Андраши: Венгрия становилась во главе иностранной политики монархии. Переходная эпоха и период опытов миновали; в Австрии был окончательно установлен и признан дуализм со всеми. вытекавшими из него последствиями.

ГЛАВА III. РОССИЯ

1848–1870

I. Россия с 1848 по 1870 год

Последние годы царствования Николая I (1848–1855). Николай I принял с очень большим удовлетворением известие о свержении Луи-Филиппа; он предпочитал республику Июльской монархии. Но его радость быстро погасла при известиях из Германии и Италии. Против Европы, охваченной пожаром, Россия оставалась единственной вооруженной силой, охранявшей принципы Священного союза. Николай без колебаний взял на себя роль солдата контрреволюции. Внутри страны он принял самые суровые меры, чтобы воспрепятствовать пропаганде либеральных идей; вне своей страны он всюду вмешивался, чтобы поддержать в Европе политический и территориальный status quo 1815 года.

Реакция внутри страны. Реакция могла преследовать в стране, не имевшей либеральных учреждений, только идеи, книги и журналы, которые подозревались в пропаганде, и людей, которые писали или читали, т. е. прежде всего профессоров и студентов университетов. Русская реакция 1848 года, кроме мер против университетов и строгостей цензуры, отмечена одним большим судебным делом: процессом Петрашевского и его друзей. Смертный приговор первому (замененный бессрочной каторгой) и ссылка в Сибирь остальных искупили преступление, состоявшее в том, что они обсуждали вопрос об освобождении крепостных и, может быть, о свержении самодержавия. Достоевский, уже прославившийся своими первыми романами, был в числе осужденных; он вернулся из Сибири лишь в 1858 году.

В отношении книг и периодической печати строгости цензуры дошли до крайних пределов. Однако в 1848 году начинается новый период существования цензуры. До сих пор цензурные комитеты, разрозненные и независимые одни от других, бессистемно преследовали произведения самого различного характера, одинаково запрещая, например, и невинные выходки славянофилов в защиту ношения бороды и вольные поэмы, во множестве распространявшиеся в России. В 1848 году цензурные комитеты были реорганизованы и устроены так, что должны были наблюдать друг за другом под высшим контролем политической полиции — знаменитого III Отделения. Ряд императорских постановлений (за один только июнь 1848 года их было шесть) указывает цензурным комитетам новое направление: с этого времени они обязаны обращать внимание не только на отдельные фразы, подозрительные выражения, но особенно еще и на выраженные или только подозреваемые политические, исторические и экономические воззрения, которые могли бы дать повод к заключениям по вопросу о тех или других русских установлениях, особенно по вопросу о крепостничестве. В это время правительство начинает понимать, что идеи социальной реформы представляют большую опасность, чем идеи реформы политической. Впрочем, само собой разумеется, цензура бессильна против идей, которые скрываются, нигде не выражаются и в то же время всюду распространяются. Испугавшись упреков свыше, она начинает придираться к вздору: она запрещает писать слово «величие» природы, считая, что с этим словом можно обращаться только к коронованным особам; она вычеркивает патриотические тирады, «которые могли бы быть поняты неверно», но она пропускает Записки охотника Тургенева, ярко обличающие крепостное право.

В университетах число кафедр было сокращено одновременно с числом студентов; этих последних должно было быть не более трехсот в каждом университете, не считая, впрочем, студентов-медиков. Результатом этой меры было то, что в 1853 году в России па пятьдесят с лишним миллионов населения насчитывалось всего 2900 студентов, т. е. приблизительно столько же, сколько за границей имел один Лейпцигский университет. С другой стороны, оставленные на кафедрах профессора оказались под самым бдительным надзором. «Положение наше, — пишет историк Грановский в 1850 году, — становится нестерпимее день ото дня. Всякое движение на Западе отзывается у нас стеснительной мерой. Доносы идут тысячами. Обо мне в течение трех месяцев два раза собирали справки. Но что значит личная опасность в сравнении с общим страданием и гнетом! Университеты предполагалось закрыть, теперь ограничились следующими уже приведенными в исполнение мерами: возвысили плату со студентов и ограничили число их законом, в силу которого не может быть в университете больше трехсот студентов. В Московском 1400 человек студентов, стало быть, надобно выпустить 1200, чтобы иметь право принять сотню новых. Дворянский институт закрыт, многим учебным заведениям грозит та же участь, например, лицею. Для кадетских корпусов составлены новые программы. Иезуиты позавидовали бы военному педагогу, составителю этой программы. Есть от чего с ума сойти. Благо Белинскому, умершему во-время. Много порядочных людей впали в отчаяние и с тупым спокойствием смотрят на происходящее».

Несмотря на такой гнет, либеральные идеи продолжал и бродить среди просвещенных классов; одновременно на другом конце русского общественного строя, в деревнях, недоступных для европейских идей, учащались покушения на помещиков. Они свидетельствовали о настоятельной необходимости уничтожения крепостного права. Об этой реформе Николай I постоянно думал, но не решался ее осуществить[66].

Реакция во внешней политике. Сразу же после февральской революции Николай собирался выступить против Франции. «Нашему общему существованию угрожает неизбежная опасность, — писал он прусскому королю. — Не нужно признавать революционное правительство Франции, необходимо сосредоточить на Рейне сильную армию и т. д.». Но, подобно тому, как в 1830 году авангард русской армии, польская армия, обратился против русских войск, так на этот раз неожиданно изменила Николаю Пруссия, та союзница, на которую он больше всего рассчитывал. В марте разразилась берлинская революция, за которой вскоре последовали революции в Вене и в других немецких столицах. Мечта Николая принять на себя славную и выгодную роль, которую играл его брат Александр — стать во главе европейских армий, объединенных против Франции, — внезапно откладывалась «до греческих календ»[67]. В мае Журналь де Сен-Петерсбур (Journal de Saint-Petersbourg), официальный орган русского министерства иностранных дел, заявил, что Россия не будет вмешиваться в чужие дела, но что она никому не позволит в ущерб себе изменять равновесие и территориальное положение Европы.

И действительно, немецкие революции с первого же дня приняли для России более тревожный характер, чем французская революция. В Берлине эмигранты из русской Польши были встречены с энтузиазмом. Прусское правительство разрешило реорганизацию Познани в национальном польском духе. В то же самое время Франкфуртский парламент занялся датским вопросом: германские требования о возвращении герцогств Шлезвига и Голштинии угрожали нарушением равновесия на Балтийском море. С другой стороны, был поднят вопрос о реорганизации Германии в целях ее объединения, что могло произойти только при уничтожении Германского союза и исключении одной из двух великих германских держав — Австрии или Пруссии. В самой Австрии противоречивые требования различных национальностей грозили привести к распадению монархии и образованию в Венгрии и Галиции государств, опасных для русской Польши. Наконец, на Дунае революция в Бухаресте подготовляла образование румынского государства, которому предстояло преградить русским путь на Константинополь. России угрожало на всех западных границах исчезновение или ослабление ее наследственных союзников и появление на их месте государств, которые Есе станут (в этом нельзя было сомневаться, если судить по языку революционной прессы) ее явными врагами. Политика вмешательства, к которой стремился Николай I как в силу своих убеждений, так и в силу своего немного театрального тщеславия, оказалась таким образом в согласии с интересами России. Как прежде, сражаясь против Наполеона, Россия, казалось, защищала с оружием в руках свободу народов, так и в 1848 году казалось, что она сражается за абсолютизм; в действительности же она служила своим собственным интересам.

В Пруссии Николай I использует сперва свое влияние на Фридриха-Вильгельма, чтобы заставить его отказаться от конституции, дарованной им своим подданным. «Я не желаю иметь у себя под боком конституционного собрания», писал ему Николай I. В то же самое время он предоставлял в его распоряжение воинские части, которые, соединившись с оставшимися верными прусскими корпусами, должны были направиться на Берлин, чтобы там, в самом гнезде, раздавить революцию. Он настаивал натом, чтобы прусское правительство, не дожидаясь русского вмешательства, избавилось от «наиболее гнусных орудий возмущения и анархии», т. е. от поляков; настаивал на том, чтобы их не поддерживали более «в их так называемом национальном вопросе», и на том, чтобы Познань была вновь включена в число прочих прусских провинций. Он протестовал против признания Фридрихом-Вильгельмом прав герцога Христиана Шлезвиг-Голштин-Аугустенбургского; через несколько недель, когда прусские войска, соединившись с войсками других германских государств, захватили герцогства, русский посланник в Берлине, Мейендорф, объявил, что их вторжение в Ютландию является враждебным актом по отношению к России, и потребовал от прусского правительства согласия на перемирие. Добившись перемирия, Николай начал переговоры с Англией и республиканской Францией, чтобы окончательно решить датский вопрос; Лондонский договор этот вопрос урегулировал, оставив за Данией все ее владения.

Русские интересы в Германии были не так ясны. Державой, которой больше всего угрожал революционный кризис, являлась Австрия; демократы Франкфуртского парламента стремились исключить ее из Германии, а восстание венгров угрожало ей распадением. Пруссия же с 1814 года была верной союзницей, почти вассалом царей; напротив, Австрия противилась русской политике на Востоке, где она, по всей вероятности, оказалась бы против России в тот день, когда пришлось бы ликвидировать наследство «больного человека». При таких условиях не было ли в русских интересах урезать Австрию в пользу Пруссии? Николай этого не думал. Прежде всего, увеличенную Пруссию будет труднее держать в руках, чем Пруссию в пределах договоров 1814 года; увеличение ее могло произойти только за счет небольших германских государств, которые послушно подчинялись русскому влиянию. Далее, Австрия, ослабленная со стороны Германии, отброшенная к востоку, станет только еще больше мешать России. Итак, надо было сохранить status quo. С 1848 по 1850 год Николай употреблял все усилия, чтобы остановить Пруссию; в то же самое время он предоставил свою армию Австрии, чтобы покончить с Бенграми. Когда венгры были усмирены, когда Гёргей капитулировал в Вилагоше перед Паскевичем, а Пруссия в Ольмюце отреклась от своих притязаний на германскую гегемонию, тогда Николай вмешался снова, чтобы не дать Австрии воспользоваться всеми выгодами. Он объявил, что в случае войны не позволит отнять у Пруссии ни одной деревни, заключил с пей соглашение с целью провалить проект Шварценберга, опасавшегося укрепить германские федеральные узы в пользу Австрии; вступил в соглашение с Францией и Англией для сохранения старых границ Союза, в которые австрийский премьер-министр хотел было включить негерманские государства своего императора. Если в конечном итоге Центральная Европа в 1852 году оказалась в положении 1815 года, то этим она была обязана императору Николаю.

В этот момент Россия была или казалась властительницей европейского материка. «Император Николай — господин Европы, — писал принц Альберт владетельному герцогу Саксен-Кобургскому, — Австрия — ее орудие, Пруссия одурачена, Франция — ничтожество, Англия — меньше нуля». Со своей стороны, доверенный короля Леопольда барон фон Штокмар констатировал, что Николай занял место Наполеона I: «только Наполеон вел войны, чтобы диктовать законы Европе, а Николай поддерживает свою диктатуру угрозой». В действительности эта кажущаяся диктатура зависела от случая. Народы, надежды которых были задушены Россией, питали к ней глухую ненависть; государства, которым она помогла, как Австрия, не могли простить ей того, что она не выдала им их врагов; французское правительство относилось к России враждебно; Англия с тревогой следила за ростом влияния и престижа России. Вся эта тревога и ненависть должны были соединиться против Николая при первой же его попытке извлечь выгоду из своего положения.

Мы не будем здесь останавливаться на Крымской войне. В какие-нибудь два года Николай увидел крушение дела своего царствования. Турция оказала ему сопротивление; Франция и Англия, которых он давно уже старался поссорить, объединились для защиты турок; Пруссия не двинулась; австрийский император, превратившись «из императора апостолического в императора-отступника», сблизился с западными державами. В это время неприятельские армии вторглись в Россию; русский флот был уничтожен; войска, изнуренные еще в пути болезнями, лишениями, неспособностью и продажностью администрации, таяли до встречи с врагом. В момент кончины Николая (2 марта [2] 1855 г.) престиж России не существовал более ни для Европы, ни внутри самой России, и царствование закончилось крахом.

II. Александр II (1855–1881)

Начало царствования. Новый император до своего вступления на престол никогда не имел влияния на государственные дела, хотя ему было уже тридцать семь лет. Знали о нем немного: воспитан он был поэтом Жуковским, позднее путешествовал по всей Европейской России, побывал в Сибири и на Кавказе, где он, как говорили, отличился в боях против черкесов[3]. Несмотря на это военное прошлое, он слыл человеком миролюбивым, и на основании этой репутации биржи западных государств ознаменовали его восшествие на престол общим повышением курса государственных бумаг.

Однако своими первыми действиями он показал, что намерен продолжать политику Николая. Послам, собравшимся для принесения ему поздравлений, он объявил, что будет следовать принципам своего отца и дяди, т. е. принципам Священного союза; что, впрочем, он хочет мира, но только на почетных условиях. Переговоры продолжались в Вене так же, как в последние месяцы жизни Николая — не подвигаясь вперед. В сущности, несмотря на свои высокомерные заявления, русское правительство желало мира; истощение России делало этот мир с каждым днем все более необходимым, но нельзя было сложить оружия до решающих военных действий. «Сначала возьмите Севастополь», — говорил в Вене князь Горчаков представителям держав. Севастополь был взят, и несколькими неделями позже успех русских— взятие Карса— дал возможность удовлетворить их самолюбие и облегчить переговоры. Мир был заключен 30 марта 1856 года.

Мы не будем говорить здесь о Парижском договоре. Но мы должны констатировать, что с момента его заключения начинается новый период в истории России. Время политики вмешательства прошло; было крайне необходимо обратить все свое внимание на себя, укрепить свои силы, постараться устранить злоупотребления и недостатки, вскрытые войной, и, следовательно, начать внутреннюю политику, непохожую на политику Николая. Общественное мнение требовало отказа от политики угнетения: множество памфлетов ходило по России, они требовали от правительства поднятия страны путем либеральных реформ до уровня Европы. Грозный Колокол, печатавшийся в Лондоне политическим эмигрантом Герценом, в тысячах экземпляров проникал через русскую границу, вскрывал злоупотребления администрации и находил покровителей и сотрудников даже на ступенях трона. Чтобы понять силу возбуждения общественного мнения и наивный оптимизм мечтаний о реформе, воодушевлявший общество, следует сравнить Россию этого времени с Францией 1789 года. Впрочем, и славянофилы, влюбленные в мистическое и туманное прошлое славян, и западники, страстные подражатели Европы, далеко не одинаково понимали обновление России, но в этот исключительный момент их расхождения исчезали в том порыве, противостоять которому правительство было не в состоянии.

Александр II об этом не подумал. Дело было не в том, был ли он либералом, но он был убежден, как и вся «интеллигентная» Россия, что отсталая Россия сможет занять подобающее ей место лишь после глубокого преобразования, что это преобразование будет делом его личной славы и восстановлением императорского престижа. Манифест, которым он объявлял стране о заключении мира, говорил о мирных завоеваниях, о плодотворном обновлении. Во время коронации в Москве были амнистированы ссыльные 1825 года — декабристы, отменены указы, ограничивавшие число студентов, смягчена строгость цензуры. Мало-помалу новые люди заняли в министерствах места николаевских людей. Но эти первые мероприятия были лишь прелюдией к военным, финансовым, административным, политическим и социальным реформам, проведение которых должно было заполнить годы «накопления сил»[4], последовавшие в России за заключением Парижского договора.

III. Период реформ (1857–1864:)

Уничтожение крепостного состояния. Наиболее необходимой реформой было уничтожение социального зла, позорившего Россию перед Европой, угрожавшего ее спокойствию и ее экономическому развитию. Мы уже говорили о том, что Николай I думал об отмене крепостного права; но во время его царствования вопрос был похоронен в комиссиях. Александр, более смелый, поставил его прямо перед предводителями дворянства, собранными в Москве в марте 1856 года: «.. вы знаете, что существующий порядок владения душами не может оставаться неизмененным. Лучше отменить крепостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу. Прошу вас, господа, подумать о том, как бы привести это в исполнение».

Слова императора были встречены без особого энтузиазма. Хотя умы и были подготовлены литературой к освобождению крепостных, но это была чисто книжная, теоретическая подготовка. Дворяне, призванные императором разрешить вопрос, не имели практических предложений и совершенно не старались их найти. Правительству пришлось возобновить свою попытку. В конце 1857 года дворянство литовских губерний испросило разрешения пересмотреть инвентари, которые со времени царствования Николая устанавливали взаимные отношения дворян и крестьян. В высших сферах сделали вид, что верят в желание литовских помещиков освободить своих крепостных. Император в своем ответе поздравил их с проявленной инициативой и уполномочил образовать комитет для определения путей и средств осуществления реформы; одновременно министр внутренних дел сообщил всем предводителям дворянства о намерениях литовских дворян, прибавив, что он благожелательно встретит другие заявления о том же. Теперь, с одной стороны, воспламенилось общественное мнение, печать стала страстно оспаривать аргументы сторонников крепостничества — плантаторов, как называли их, намекая на негритянские страны. С другой стороны, у русского дворянства не было привычки к оппозиции; оно боялось правительства, опасалось крепостных: оно не чувствовало себя твердым в своем праве собственности, пожалованном ему некогда при одном условии, уже давно не выполнявшемся, а именно — при условии обязательной государственной службы, от которой Петр III освободил дворян в 1762 году. В конце концов плантаторы решились, скрепя сердце, пойти на уступки, хотя бы для того, чтобы помешать бюрократам повернуть реформу на свой лад. Дворянство Петербургской губернии первым испросило разрешения образовать комитет для улучшения быта крестьян; другие губернии медленно последовали за ней; Московская губерния решилась на это одной из последних.

Впрочем, призывая дворянство принять участие в великом деле, правительство не собиралось поручить ему его проведение. Выборные от дворянства были просто призваны присутствовать в специальной комиссии, названной Редакционной комиссией, которая должна была объединить все пожелания и отредактировать окончательный проект. Председателем этой комиссии был генерал Ростовцев, царедворец; рядом с ним заседали бюрократы, чиновники, и среди них человек, который должен был стать душой реформы, Николай Милютин, и, наконец, несколько дворян-помещиков. Было ясно, что в таком собрании старались установить равновесие между тенденциями, но все же была одна тенденция, господствовавшая над другими, тенденция славянофильская, которую представлял Милютин и его друзья и коллеги — Черкасский и Самарин. Следовательно, русское общество собирались переделывать не по европейскому образцу; напротив, реформаторы Редакционной комиссии желали, уничтожая крепостничество, удержать и укрепить известные социальные особенности, например общинную собственность на землю, которую они считали характерной для славян, и этой тенденции суждено было немало усложнить задачу, которая уже сама по себе была трудной.

Для отдельных категорий крестьян задача разрешалась относительно просто. Крестьяне, так называемые казенные и удельные, рассматривались как крепостные: фактически их крепостная зависимость состояла главным образом в том, что они платили государству или императорской фамилии оброки, хотя и значительно меньшие, но соответствовавшие тем, которые платили другие крепостные своим частным владельцам. Для освобождения этих крестьян достаточно было уничтожить оброки, признать за крестьянами право собственности на занимаемую ими землю и право свободного передвижения и труда. Это было сделано указом 2 июля (20 июня) 1858 года[5]. Другая категория крепостных, которую легко было освободить, были дворовые, безземельные крепостные, обслуживавшие своих господ и их усадьбу. Они были, действительно, настоящими рабами, и над ними особенно изощряли помещики свой произвол и жестокость, изобличавшиеся литературой. Общее освобождение дворовых, с применением нескольких переходных мероприятий, могло быть осуществлено одним росчерком пера.

Иным было положение настоящих крепостных крестьян, прикрепленных к земле. Что касается вопроса об их личной свободе, то в этом отношении все были единодушны: помещики соглашались без особого труда отказаться от права опеки, которое было для них зачастую неприятным бременем. Но дать ли свободу этим крепостным так, как ее дал Кодекс Наполеона в Польше, т. е. оставив землю помещикам?

Такое решение с одной стороны разорило бы дворян, которые владели малым количеством земли и жили главным образом «оброком», выплачиваемым теми крестьянами, которых они отпускали на заработки в город. С другой стороны крестьяне чисто земледельческих округов не получили бы в таком случае настоящего освобождения; без земли они оставались бы во власти помещиков приблизительно так же, как во время крепостничества. К тому же все крестьяне сочли бы такой способ освобождения просто грабежом. Они считали себя настоящими владельцами земли, и отнятие земли у них могло вызвать народное восстание. Однако уступить им землю нельзя было, не разорив и не уничтожив класса дворян; но существование последнего было необходимо государству, так как дворянство давало ему огромную массу чиновников[6]. Большинство дворянских комитетов хотело разрешить трудности таким образом, чтобы собственность на землю признавалась за дворянами, а крестьянам предоставлялось лишь пользование землей за оброки, установленные раз навсегда; кроме того, они хотели сохранить за помещиками хотя бы частично полицейскую и судебную власть. Под влиянием Милютина и его друзей Редакционная комиссия примкнула к более радикальным решениям[7]. Она постановила, что крестьянские общины будут освобождены от власти бывших владельцев, что каждый крестьянин получит в полную собственность усадьбу, что возделанная земля будет поделена между помещиком и крестьянами, что мир — крестьянская община каждой деревни — будет сообща владеть своим земельным наделом; что к тому же за этот земельный надел помещик получит денежное вознаграждение при содействии государства, если в этом окажется необходимость. Несмотря на это последнее условие, решения комиссии встретили со стороны дворянства резкую оппозицию. Комиссию упрекали в потрясении священного принципа собственности; в опасном пробуждении крестьянских вожделений; в том, что спокойствию и благосостоянию сельских местностей угрожала опасность, так как власть, которой до сих пор пользовался лишь класс образованных, теперь передается «мужикам», которые — сколько бы ни распинались славянофилы — не обладали ни образованием, ни нравственностью. Редакционная комиссия легко справилась с оппозицией, какой бы резкой и основательной в ряде пунктов она ни была: те из дворянских представителей, язык которых был слишком свободен, были удалены из Петербурга мерами полиции[8]. Серьезная опасность угрожала со стороны императора: Александр II великодушно взял на себя инициативу реформы и при всяком удобном случае показывал, что готов идти до конца; но, несмотря на это, в последний момент он колебался и уступал по мелочам противникам реформы, которых было много в его окружении, то, что он целиком хотел у них отнять. К счастью, вопрос был не из тех, что долгое время могут оставаться неразрешенными; народ ждал, и сам император желал того, чтобы реформа была готова к годовщине его вступления на престол. Редакционная комиссия увеличила число дневных и ночных заседаний, поспешно отредактировала проект «по-татарски», как писал с досадой Иван Аксаков, и императорский манифест смог появиться к желаемому числу—19 февраля 1861 года[9]. В начале манифест говорил о крепостничестве, о причинах, которые привели к его установлению и постепенному усилению, о попытках ряда государей его смягчить; затем император отдавал дань уважения «бескорыстию» своего верного дворянства — дань, не вполне заслуженную, — и возвещал, наконец, что благодаря этому бескорыстию крепостные по всей России с этого времени становятся свободными. Но в действительности их освобождение было подчинено условиям, определенным семнадцатью специальными положениями. Прелюде всего дворовые, домашние рабы, освобождались лишь по прошествии двух лет[10]; впрочем, были приняты меры к тому, чтобы даже по прошествии этих двух лет хозяева не выбрасывали на улицу старых и больных дворовых[11]. Что касается крепостных, прикрепленных к земле или находящихся на оброке, то они получали личную свободу; помещик не мог больше ни продавать их, ни налагать на них денежные повинности и барщины, ни проявлять над ними какую-либо власть; кроме того, они становились собственниками: каждый глава семьи — своей избы и усадьбы, а «мир» — собственником части земли, до тех пор принадлежавшей помещикам; размер ее менялся в зависимости от местности. Однако прежде чем стать полными владельцами, крестьяне обязаны были уплатить выкуп своим бывшим господам; они могли получить необходимые для выкупных платежей средства от правительства, которое, капитализируя из шести процентов все их платежи, выдавало им ссуду в размере четырех пятых выкупной суммы, и крестьяне обязаны были погасить выкупную ссуду сорока девятью годовыми взносами, прибавленными к податям, ранее определенным. Для предотвращения споров о стоимости выкупаемых земель и повинностей в каждом имении надлежало приступить к составлению уставной грамоты. Эта трудная задача была возложена на новых должностных лиц — мировых посредников, выбранных дворянством каждого уезда[12]; они должны были обеспечить в течение двух лет мирный и правильный переход от старого порядка к новому.

В общем итоге эти положения уничтожали помещичью опеку — то, что законоведы Запада называли вотчинной властью дворян[13]; зато они с бесконечными предосторожностями урезывали их поземельные владения[14]. Действительно, правительство совсем не желало придавать акту гражданского освобождения крестьян характер аграрной революции: ограбить один класс в пользу другого; оно старалось найти компромисс между противоположными требованиями и сохранить status quo частных владельцев. Эта осторожность ничуть не умаляет значения реформы, которая освободила 23 миллиона человек. Несмотря на все ограничения, русская реформа оказалась бесконечно более щедрой, чем подобная же реформа в соседних странах, Пруссии и Австрии, где крепостным была предоставлена «совершенно голая» свобода, без малейшего клочка земли[15].

Разумеется, восторг не был всеобщим. Выли недовольные среди дворян, как ни старались позолотить им их «4-е августа»[16]. Что касается крестьян, — их разочарование было глубоко. Воспоминания современников рисуют нам их в церкви, во время чтения манифеста; крестьяне опускали головы и спрашивали: «Что это за свобода?»

И в самом деле, главная и, по мнению ее творцов, самая благотворная сторона реформы — дарование личной свободы — имела в глазах крестьян небольшую ценность. Подчиненные еще вчера произволу помещика, они теперь подчинялись почти такому же произволу «мира». Крестьяне от этого немного выигрывали. Больше всего занимало крестьян не дарование почти призрачной свободы, а наделение землей. В этом отношении императорский манифест самым жестоким образом обманывал их надежды.

В глазах крестьян дворянин не был собственником земли, а только человеком, пользующимся ее доходами; царь за некоторые оказанные ему услуги навязал когда-то помещиков крестьянам на содержание. Это было верно относительно некоторых областей России и было неверно в отношении других, где дворянин владел землей раньше крестьян, которых он сюда привел и устроил за свой счет. Но, как бы там ни было, крестьянин всегда делал один и тот же вывод: уничтожение крепостничества означало исчезновение ненавистного паразита-помещика, уничтожение оброка, барщины, повинностей и, в конечном итоге, полное возвращение крестьянам земли; даже участок, на котором дворянин построил свою усадьбу, разбил сад, вырыл пруд, должен вернуться во владение общины. Крестьяне были в этом настолько уверены, что в некоторых деревнях они собирались и выносили приговоры о предоставлении бывшему помещику в награду за доброту, проявленную им во время крепостного права, его усадьбы в пожизненное владение.

Легко поэтому понять удивление и гнев крестьян, когда они узнали, как далека была действительность от их надежд. Во многих губерниях вспыхнули волнения[17]; приходилось вызывать войска для подавления волнений, которыми руководили, как всегда в переломные моменты русской истории, самозванцы, выдававшие себя то за императора Николая, то за пророка, вдохновленного свыше[18], и т. д. Почти повсюду в течение нескольких месяцев крестьяне оказывали упорное сопротивление всем попыткам мировых посредников помирить их с помещиками. Крестьяне ожидали второго, настоящего манифеста. Когда они убедились наконец в том, что — по крайней мере в данный момент — им не на что надеяться, соглашения довольно быстро двинулись вперед благодаря бескорыстию многих дворян, а особенно благодаря преданности делу и активности мировых посредников[19]. За два года было составлено уставных грамот на одиннадцать тысяч из общего числа двенадцати тысяч владений. Что касается изменения управления деревнями, то во многих частях России этим невозможно было сразу лее заняться. Мы уже говорили, что уничтожение власти помещика было сопряжено с уплатой выкупных платежей.

В конечном итоге эта огромная реформа завершилась без особых потрясений. Однако она имела важные последствия, большинство которых проявилось лишь позднее. В первые годы некоторые дворяне разбогатели благодаря выкупным платежам, сумма которых значительно превышала реальную стоимость земель и повинностей, подлежавших выкупу. Правда, вследствие их непредусмотрительности эти деньги быстро растаяли, тем более, что правительство, имевшее мало денег, выдавало крестьянам ссуды в виде государственной ренты, которая сразу была вся выброшена на рынок и потеряла почти половину своей стоимости. Другие владельцы, лишенные крепостного труда, которым они до сих пор пользовались по своему усмотрению и которым злоупотребляли, были не в состоянии обрабатывать свои владения, уже обремененные закладными, и их владения были экспроприированы их кредиторами. Многие имения дворян перешли и продолжали переходить в руки разночинцев.

Что касается крестьян, то их положение во многих случаях ухудшилось. При крепостной зависимости они имели в большинстве случаев право пользования лесом и выгоном; это право исчезло в тот день, когда их земля была окончательно отделена от земли помещика. С другой стороны, они привыкли расплачиваться со своим помещиком преимущественно трудом и продуктами; теперь же требовались деньги на уплату огромных недоимок, по выкупным платежам, кроме уплаты все возраставших податей, а так как деньги были редкостью в русских деревнях, ростовщичество там развилось в небывалых размерах. Затем, вскоре обнаружилось, что наделы, выделенные крестьянам — по три, пять, семь десятин земли на отца семейства, смотря по местности, — были недостаточны и становились все более недостаточными вследствие быстрого роста семейств; нужно было параллельно с разделом земли приступить к организации переселения. Милютин об этом думал, но сразу после проведения реформы он подвергся опале, и дело его осталось незавершенным. Наконец, самоуправление, предоставленное общинам, обмануло надежды его инициаторов; результатом явились частые волнения и деморализация — вплоть до того дня, когда при Александре III обратная реформа передала власть над деревней снова в руки дворян[20].

Каковы бы ни были эти последствия — о многих из них считалось преждевременным выносить окончательное суждение, — и признавая ошибки в частностях, нужно отдать должное реформаторам 1861 года. Уничтожая крепостное право, они стерли позорное пятно, устранили растущую с каждым днем опасность крестьянских восстаний; в то же самое время они сделали крупный шаг вперед в деле приближения России к Европе, — деле, которое в течение двух веков было главной целью русских стремлений.

Судебная реформа. Второй язвой России был суд. Как и администрация, он прославился своей продажностью. Все меры, принимавшиеся для того, чтобы сделать суд более или менее честным, терпели неудачу. Предварительное следствие, сопровождавшееся многочисленными формальностями, судопроизводство с множеством ненужных секретных бумаг, приговоры, которые всегда можно было обжаловать в какой-либо более высокой инстанции, — все это для судей и полицейских было лишь удобным поводом для бесконечного грабежа. Долгое время общественное мнение философски относилось к этому злу; считалось, что плохо оплачиваемый судья должен жить на побочные доходы; он являлся виновным только тогда, когда брал с тяжущихся сторон больше, чем ему приличествовало по чину. Но со времени Ревизора Гоголя литература, с одинаковым ожесточением относившаяся как к лихоимству, так и к крепостничеству, изменила общественное мнение. Затем освобождение крепостных, увеличив число лиц, подсудных общим судам, тем самым увеличило бы до бесконечности старые злоупотребления. Правительство, со своей стороны, не могло отказаться от реформы, за которую оно много раз принималось, и за разработку судебной реформы взялись одновременно с разработкой аграрной реформы.

Однако эти две реформы, проводившиеся параллельно, основывались на совершенно противоположных принципах. В то время как новую организацию деревень вдохновляли славянофильские идеи, судебной реформой руководили идеи западников. Для объяснения этого противоречия достаточно вспомнить непостоянный характер Александра II и все те разнообразные влияния, которым он поддавался. Была и другая причина. В аграрном вопросе реформаторы столкнулись с народными обычаями, с которыми необходимо было считаться; в судебном вопросе единственными возможными образцами реформы были образцы европейские. Реформаторы заимствовали свои принципы главным образом у Франции и Англии: разделение административной и судебной власти, независимость судей, уничтожение перед судом сословных различий, гласное судопроизводство с прениями сторон, наконец— введение суда присяжных. Впрочем, реформаторы внесли в свою судебную организацию достаточно и оригинальных черт, так что их нельзя обвинить в рабском подражании.

Прежде всего, внизу иерархической лестницы находились выбиравшиеся крестьянами волостные суды, которые судили одних крестьян, если только обе тяжущиеся стороны не желали по обоюдному согласию судиться другим судом; судили не по писаным законам, а по устным деревенским обычаям. Компетенция этих сельских судов была, разумеется, довольно ограниченной. По гражданским делам эти суды рассматривали иски на сумму до 100 рублей, а порой и выше (если имелось на то согласие обеих сторон), а из уголовных дел им подлежали лишь споры, драки, проступки, совершенные по пьяному делу, нищенство, угрозы, легкие ранения, мелкие кражи на сумму до 30 рублей золотом и т. д. Что касается наказаний, к которым волостные суды имели право присуждать, это были: штрафы — до 3 рублей, арест — до семи дней, принудительные работы в пользу сельской общины — до шести дней, наказание розгами — до двадцати ударов.

Следующей инстанцией была юрисдикция мировых судей — должностных лиц, избиравшихся земскими собраниями в каждом округе «из числа землевладельцев», обладавших имущественным и образовательным цензом, который изменялся в зависимости от области, но в общем был невысок[21]. Им поручалось разбирать гражданские дела по искам не свыше 600 рублей и дела уголовные, за которые можно было присудить не свыше чем к годичному тюремному заключению или штрафу в размере 300 рублей. Мировые судьи каждого округа, собиравшиеся ежемесячно в главном городе округа, образовывали, как в Англии, сами апелляционную инстанцию, подчиненную, впрочем, высшему контролю Сената.

Наконец, наряду с этими выборными судьями стоял государственный суд по образцу французской магистратуры, с ее трехстепенностью судопроизводства: суд первой инстанции, апелляционный суд, кассационный суд; этот последний был представлен особым департаментом Сената. Как и во Франции, должностные лица этих судов были несменяемы[22]; а и опять-таки, как во Франции, наряду с ними были прокуроры, прямые агенты государства, сменяемые. Однако русская система отличалась особыми чертами. Право представлять кандидатов на освободившиеся судебные должности было предоставлено самим судам, однако министр юстиции не был обязан назначать этих судебных кандидатов. Русские судебные следователи не являлись, подобно французским, настоящими должностными лицами, но, по крайней мере в первые годы после реформы, были чем-то вроде французских сменяемых секретарей суда. Судебные округа были очень велики: некоторые суды распространяли свою юрисдикцию на целую губернию; один апелляционный суд приходился на каждую из больших областей России. Это объясняется, впрочем, сосуществованием крестьянских судов и мировых судей, благодаря которым государственные суды были освобождены от ведения множества дел.

Наконец, для уголовных дел был введен суд присяжных, и все граждане могли быть призваны в заседатели; вместо имущественного и образовательного ценза, которого нельзя было требовать от «мужиков», имена заседателей определялись сложной системой списков и последовательного отбора путем жеребьевки[23].

Казалось, что Россия получила не менее либеральные судебные учреждения, чем на Западе. В действительности же правильное функционирование реформированного суда часто нарушалось из-за недостатка персонала: имелись судьи, лишенные всякого юридического образования; наряду с ними бывали случаи, когда суды присяжных выносили несуразные приговоры[24]. И все же реформа удалась: если она не искоренила полностью взяточничества, то она его сократила и мало-помалу создала настоящее судебное сословие. В общем она подняла чувство законности как среди судей, так и в народе.

Административная реформа. Эти реформы следовало завершить административной реформой. В самом деле, Крымская война воочию показала, насколько администрация была ниже стоявших перед ней задач; добрая половина ошибок и бедствий проистекала от лихоимства администрации, от ее рутины, от ее небрежности. Правительство, однако, сознавало свою неспособность перестроить администрацию. Император Николай, подобно всем своим предшественникам, прилагал усилия в этом направлении: самые суровые указы, самые жестокие наказания, самые усовершенствованные способы контроля привели только к тому, что вся административная машина стала более тяжелой, более стеснительной, более заваленной бумажной трухой, но ничего не прибавили к ее активности и честности. Единственным средством добиться заметных результатов, казалось, было объединение до известной степени администрируемых с администраторами: устройство в каждом уезде и в каждой губернии постоянного взаимного контроля, одним словом — дарование местного самоуправления. Преимущество этой реформы в глазах реформаторов заключалось не только в том, что опа оживила бы губернии, до тех пор пребывавшие в спячке под строгим надзором своих администраторов, но и в том, что она подготовила бы русских к пользованию более широким правом контроля. Местное самоуправление, по их мысли, должно было быть преддверием политической свободы.

Не заглядывая так далеко вперед, правительство уже давно намеревалось следить за своими собственными чиновниками с помощью выборных чиновников. Петр Великий создал их в огромном количестве, но эти выборные должностные лица в послепетровскую эпоху вывелись. Позднее Екатерина II установила собрания дворянства, обязанные выбирать некоторых из местных чиновников и ревизовать отчеты губернаторов и вице-губернаторов. При восшествии на престол Александра II эти собрания с их прерогативами еще существовали; но так как они никогда не желали ими серьезно воспользоваться, то и не могли быть орудием реформы, желательной для общественного мнения и правительства. Кроме того, они не соответствовали более новому положению собственности и общества. Теперь не было, как во время Екатерины II, единого класса земельных собственников: ныне разночинцы могли владеть землей; наряду с индивидуальной собственностью закон признал существование общинной крестьянской собственности; города выросли. Все эти новые интересы требовали своего представительства.

Уже в 1860 году мипистр внутренних дел Ланской, или — если говорить точнее — его вдохновитель Милютин, приготовил проект, который учреждал в каждой губернии ряд выборных советов. Отставка Милютина задержала реформу, которая была проведена только в 1864 году после долгих пререканий, среди затруднений, вызванных польским восстанием. Реформа создала в губерниях, но не во всех (собственно, одни только губернии древнего Московского царства были призваны ею воспользоваться)[25], собрания, названные земствами (слово, по своей этимологии соответствующее немецкому слову «ландтаг»). Земства были двух родов: уездные и губернские; губернские выбирались уездными, последние же избирались согласно выборной системе, различной для отдельных сословий. В действительности в земстве должны были находиться представители всех сословий: дворян, крестьян, ремесленников и городских купцов. Сфера ведения земства была весьма разнообразна. Земство выбирало мировых судей, распределяло налоги, следило за состоянием некоторых дорог; в его ведении находились дела призрения, больницы, некоторые школы. Можно сказать, что его функции были такие же, как и французских генеральных советов (в департаментах), даже более расширенные, с той разницей, что земства имели постоянную комиссию (земскую управу) с исполнительными функциями, нечто вроде «министерства», чего не было у французских генеральных советов.

Создание земских собраний было встречено с энтузиазмом. Однако и здесь вскоре последовало разочарование. Заметили, что некоторые выборы, например крестьянских депутатов, происходили под сильным влиянием местных чиновников; что решения земства могли быть если не совершенно аннулированы, то сильно задержаны в исполнении губернаторским veto; что их функции, плохо определенные, давали множество поводов к конфликтам, в которых последнее слово всегда оставалось за администрацией; что законодательство, наконец, не снабдило их средствами, соответствующими тем новым задачам, от которых государство великодушно отказалось в их пользу. После первых же собраний у земств обнаружился дефицит, и они должны были вводить налоги, которые значительно охладили общественный энтузиазм, особенно ввиду того, что сельское большинство хотело эту тяжесть перенести главным образом на движимое имущество и городское население. Отсюда конфликты и вмешательства правительства, которые почти целиком заполняют историю земств вплоть до 1870 года[26].

Аграрная, судебная, административная реформы — это три больших дела десяти первых годов царствования Александра II. Наряду с ними были и другие, менее значительные — или вследствие того, что они касались только части русского народа, или же вследствие своего недолгого существования.

Однако они занимают заметное место в истории этого периода царствования.

Университетская реформа. Новое царствование началось отменой некоторых наиболее непопулярных мероприятий Николая I, в частности тех, которые ограничивали количество студентов в университетах. Но эта либеральная тенденция удержалась недолго. Действительно, в жизни русских университетов всегда достаточно было какой-нибудь манифестации студентов или профессоров, чтобы навлечь на них кару подозрительной власти, даже тогда, когда она б. олыпе всего хвастала своим либерализмом. Поводом для реакции послужило на этот раз появление книги Бюхнера Сила и материя[27], возбудившей в образованном классе — в интеллигенции — восторг, не соответствовавший научной ценности книги. Это послужило поводом для обвинения университетов в том, что они являются очагами материализма, и результатом этой кампании было назначение нового министра народного просвещения, известного ханжи, адмирала Путятина[28]; при нем снова начались систематические провалы на экзаменах, исключения студентов в конце года, высылки профессоров, запрещение публичных курсов и т. д., но зато теперь появилось нечто новое, чего никогда не было при Николае I, — большие демонстрации студентов в Петербурге и Москве, столкновения с войсками, аресты сотнями. В 1863 году Путятин, уставший от своих крутых мер, был заменен Головниным, который открыл закрытые университеты, обратил существовавший в Одессе лицей в университет и дал всем университетам уставом 13 июня 1863 года некоторую автономию. С этого времени университеты могли сами устанавливать свой внутренний распорядок, выбирать ректора, свой дисциплинарный совет, представлять кандидатов на свободные кафедры и т. д. Немного позднее устав 1864 года реорганизовал среднее образование и разделил гимназии на классические, предназначавшиеся для гуманитарного образования, и на реальные (реальные училища); только окончание классической гимназии открывало доступ в университет.

Цензура и печать. Следствием либеральных мероприятий, проведенных в области народного просвещения, было новое законодательство о печати. Уже в начале царствования была смягчена старая цензура — та, что запрещала как оскорбительное для власти «всякое предложение улучшить общественное учреждение», и была уничтожена большая часть цензур, установленных при Николае при каждом административном учреждении. Но потребовалось десять лет колебаний, чтобы дойти до закона 1865 года, который устанавливал для русской печати режим, сходный с введенным во Франции после 1852 года. Газеты могли появляться без предварительной цензуры, но с риском получить предупреждения, которые могли повлечь закрытие. Впрочем, газеты имели возможность придерживаться старых правил, более безопасных для издателей, и почти все этим воспользовались[29]. Для книг больше не требовалось предварительного разрешения, но администрация сохраняла за собой право наложения ареста на издание, причем суд в дальнейшем решал вопрос о снятии или оставлении ареста[30].

Этот чуть-чуть более свободный режим, являвшийся, однако, шагом вперед, был недолговечен: новые постановления не замедлили его ухудшить.

Таковы главные реформы царствования. В дальнейшем были проведены еще и другие, например городская реформа 1870 года и военная 1874 года. Однако можно сказать, что начиная с 1866 года направление царствования меняется. С одной стороны, исчезло единодушное настроение в пользу реформ, бывшее после Крымской войны: мнения начинают разделяться; с другой стороны, правительство боится начатого дела, и постоянно колеблющийся император перестает оказывать реформам поддержку. Начинается период реакции — сперва под влиянием событий в Польше.

Польское восстание (1863–1864). В 1832 году Николай I даровал полякам вместо конституции 1815 года статут, которым устанавливались государственный совет, советы воеводств, городские советы. Но этот статут никогда не применялся, и в течение последних двадцати трех лет царствования Польша была подчинена почти исключительно режиму бюрократической диктатуры. Тем не менее она сохранила свою национальную жизнь, особенно в деревнях. Все должности здесь были действительно в руках дворянства, т. е. того класса, в котором лучше всего сохранялось национальное чувство, воспоминание о прошлом величии, надежда на восстановление прежнего королевства «от моря и до моря» и ненависть к России.

Однако Польша не поднялась ни в 1848 году, ни во время Крымской войны. На Парижском конгрессе вопрос о Польше не ставился. Впрочем, прошел слух, что для избежания поднятия этого вопроса русские дипломаты должны были дать некоторые обещания автономии, амнистии и т. д. Как бы там ни было с этими обещаниями, но новое царствование не могло вести в Польше иную политику, чем в России, тем более, что Польша была слабым местом русской границы и что последняя война только что показала пользу сближения между поляками и русскими в интересах самой России. Прибыв в Варшаву в апреле 1856 года, Александр II возвестил своим польским подданным о начале новой эры: «Я вам приношу забвение прошлого… бросьте мечтания. По моему убеждению, вы сможете только тогда быть счастливыми, когда Польша, подобно Финляндии, присоединится к великой семье, образуемой Российской империей». Это было в сущности неопределенное обещание частичной автономии наподобие финляндской. Пока же царь обнародовал амнистию и назначил нового наместника, князя Михаила Горчакова, бывшего командующего Крымской армией.

Русское общественное мнение относилось благосклонно к примирительной политике: либералы — в силу своих принципов, враждебных как исключительной, так и ограничительной политике; славянофилы потому, что поляки — славяне, и потому, что этот братский народ мог образовать, по выражению Ивана Аксакова, государство-буфер для России со стороны Европы. Но чувства поляков были совсем другие: красные или белые, направляемые своими соотечественниками, эмигрировавшими на Запад, или подчиненные исключительному влиянию дворянства и духовенства, они понимали примирение только на невыполнимых условиях. Автономия для них заключалась в разделении двух государств — польского и русского, — связь между которыми поддерживалась бы, самое большее, династическими узами; для них польское государство — не Польша 1815 года, конгрессовка, но прежняя Польша с ее воеводствами — литовскими, белорусскими, украинскими. Для осуществления своих требований поляки рассчитывали на поддержку русского общественного мнения, на Европу, на Наполеона III, постоянного защитника национального принципа, на ослабление русского правительства, которое они считали неспособным сопротивляться после крымского разгрома и в то же время, — по какому-то странному противоречию, — достаточно сильным, чтобы заставить русских простым указом произвести раздел России. Все же было бы несправедливо обвинять лишь поляков в трудностях, которые должна была встретить лойяльная попытка примирения. Сама русская администрация, привыкшая третировать Польшу как завоеванную страну, была сильным препятствием на пути либеральных намерений Петербурга и Москвы.

С 1856 по 1860 год в Царстве Польском было спокойно. Все национальные надежды сосредоточились на Земледельческом обществе, которое во главе со своим президентом, графом Андреем Замойским, старалось осуществить в Польше приблизительно то, что правительство делало в России, и если не приходилось освобождать крестьян, — они были уже свободны, — то по крайней мере улучшить их положение и таким образом добиться объединения нации в общем патриотическом движении[31]. В 1860 году разразился кризис. Когда Земледельческое общество начало изучать вопрос о превращении крестьян в собственников, директор департамента внутренних дел Муханов запретил продолжать это дело. Это произвольное запрещение вызвало народное возбуждение и манифестации во время празднования великих годовщин 1830 и 1831 годов. 29 ноября 1860 го да — в годовщину Варшавского восстания, — 25 февраля 1861 года— в годовщину Грохов-ской битвы — огромные массы поляков в трауре теснились в костелах Варшавы; при выходе поляки подверглись нападению кавалерии, — были убитые и раненые, причем народ не оказал никакого сопротивления. 27 февраля повторились такие же сцены. Наместник Горчаков приказал отвести войска в казармы, позволил торжественно похоронить жертвы 27 февраля и разрешил распространение в Варшаве адреса императору (составленного Земледельческим обществом); в нем заключалась просьба о восстановлении в Польше правительства, соответствующего польским традициям[32].

В Петербурге известие о бесцельных кровавых репрессиях, имевших место в Варшаве, произвело впечатление скорее в пользу поляков, и результатом явился указ 26 марта 1861 года, который давал Польше отдельный государственный совет, особое Управление вероисповеданий и народного просвещения, выборные советы в губерниях, округах и городах, т. е. почти все то, что не было выполнено по статуту 1832 года. Управление народным просвещением было доверено поляку, маркизу Вьелепольскому, стороннику примирения; но, чтобы ослабить впечатление от всех этих уступок, 6 апреля было закрыто Земледельческое общество. Такова была правительственная система, если только можно назвать системой эту постоянную нерешительность — смену кажущихся уступок мерами репрессий, — вплоть до того дня, когда русское общественное мнение заставило правительство повести определенную линию.

Закрытие Земледельческого общества должно было неизбежно вызвать новые волнения. 7 и 8 апреля имели место демонстрации, требовавшие отмены указа о закрытии общества. Они закончились, подобно февральским демонстрациям, бессмысленным расстрелом безоружной толпы. Замковая площадь была усеяна убитыми и ранеными. Тем не менее демонстрации продолжались. 10 октября в Городле, на границе Польши и Литвы, огромная толпа жителей обеих стран праздновала годовщину своего векового союза. Только благодаря гуманности командующего сосредоточенными в Городле войсками не произошло новой резни.

Правительство все это время продолжало прибегать к уловкам, пугаясь то своих уступок, то своих репрессий. За князем Горчаковым, скончавшимся в конце мая, последовал генерал Сухозанет, который из-за своих ссор с маркизом Вьелепольским уступил место генералу графу Ламберту. Ламберт, католик, француз по происхождению, был за примирение, но его постарались окружить сторонниками крайних репрессий, и 15 октября в Варшаве произошли новые события. Население направилось в костелы, чтобы присутствовать при заупокойном богослужении в память Костюшко; военные власти приказали окружить костелы; объятая страхом толпа отказалась выйти; наконец в четыре часа утра костелы силой были очищены от народа, причем было произведено две тысячи арестов. Несколькими днями позже, после бурной сцены с Ламбертом, командующий войсками генерал Герштенцвейг пустил себе пулю в лоб. За этим последовали отозвание Ламберта, отставка Вьелепольского, множество арестов и ссылок. Однако последнее слово должно было остаться за политикой примирения. В июне 1862 года великий князь Константин был назначен наместником, и Вьелепольский опять появился в Варшаве в качестве вице-президента государственного совета и начальника гражданского управления. Но было слишком поздно для того, чтобы успокоить умы простыми административными реформами. На обращение великого князя дворяне ответили требованием объединения в одно целое старых польских областей; крайние покушались на его жизнь, затем на жизнь Вьелепольского. Снова начались репрессии: одна из них — произвольная рекрутчина или, вернее, аресты некоторого количества молодежи под предлогом рекрутчины — привела к восстанию. Как и в Вандее, первыми мятежниками были уклонившиеся от военной службы.

Борьба не могла приобрести такого характера, как в 1831 году, когда восставшая Польша располагала регулярной армией, городами и арсеналами. В 1863 году в Польше и Литве было, по видимому, не больше шести или восьми тысяч инсургентов, разделенных на большое количество отрядов; они вообще не могли держаться против русских ввиду численного превосходства последних, но спасались от их преследований благодаря густым лесам, содействию населения и служащих, уроженцев страны. В течение нескольких месяцев официальному правительству в Варшаве все время мешало тайное правительство, которое тоже пребывало в Варшаве (позднее узнали, что оно собиралось в одной из зал университета): оно накладывало военную контрибуцию, закрывало театры, костелы, поддерживало постоянную связь с начальниками отрядов и приводило в исполнение смертные приговоры, вынесенные революционным трибуналом. Чтобы покончить с этим правительством и горстью его солдат, понадобилась армия в 200 000 человек и военная диктатура. В июле 1863 года Вьелепольский получил отставку, великий князь Константин был отозван; генерал Берг в Варшаве, Муравьев в Вильне, облеченные всей полнотой власти, расправлялись с диким произволом, поддержанные, впрочем, консервативным русским общественным мнением, которое внезапно озлобилось против Польши из-за угроз Европы и нетактичных требований самих поляков[33]. За последние месяцы 1863 года увеличилось число арестованных и повешенных; отряды повстанцев были отброшены к границе Галиции, которую вынуждены были перейти два следовавшие друг за другом диктатора восстания: Мирославский и сменивший его Мариан Лангиевич. В феврале 1864 года было дано последнее сражение, заслуживающее этого названия, близ Венгрова[34], храбрым Боссак-Гауком, которому было суждено погибнуть семь лет спустя в битве под Дижоном. Несколько отрядов делали еще героические усилия, чтобы продолжать борьбу и дать Европе время вмешаться, — они были уничтожены в течение лета, а в августе арест и казни членов революционного комитета завершили драму. Теперь правительство могло беспрепятственно заняться в Польше репрессиями и реорганизацией.

Проведено это было по-разному, в зависимости от каждой области. В Литве и на Украине масса сельского населения относилась индифферентно или враждебно к восставшим; дворянство, католическое духовенство и в известной мере городская буржуазия симпатизировали им. Таким образом, вся тяжесть репрессий легла на эти классы. С одной стороны, старались уменьшить их влияние крупными конфискациями дворянских земель и наложением на земли помещиков, виновных только в том, что они были поляками, военных налогов с целью сделать их пребывание в крае трудным и разорительным; надеялись этим способом заставить их уступить место новым владельцам, русским по языку и православным по вере. В то же самое время, с другой стороны, старались устранить все то, что могло в польской части населения поддерживать национальные чувства. В правительственных учреждениях, в учебных заведениях, даже в католических церквах допускался только русский язык; польские библиотеки и типографии были закрыты. Наконец, последние униаты, которым правительство Николая I разрешило существовать в Литве, были обращены в православие; в сплошь католических округах отправление культа было подчинено стеснительным предписаниям; чтобы построить или даже только отремонтировать католическую церковь, требовалось разрешение, в котором чаще всего отказывали.

В самой Польше правительство также принялось за преследование религии и языка. Большинство монастырей было закрыто, имущество духовенства секуляризировано, конкордат отменен, управление католической церковью передано духовной коллегии в С.-Петербурге. Проводилась или подготовлялась замена польского языка русским на всех ступенях обучения. Исчезли последние следы административной автономии. Но главным мероприятием было аграрное и социальное преобразование, предпринятое под руководством того самого Милютина, который руководил реформой освобождения крепостных. Он верил, как и славянофилы, в то, что главным препятствием к сближению поляков и русских является латинская культура, которой пропитаны руководящие классы Польши. Чтобы снова ввести массу польского народа в его настоящее славянское русло, нужно было уничтожить влияние этих руководящих классов, освободить народ от их моральной и материальной опеки. Крестьяне за счет своих прежних помещиков были сделаны собственниками дома и участка земли, которыми они пользовались до тех пор на правах временных держателей; за небольшой выкуп денежные повинности и барщина были с них сняты. Общины были изъяты из-под влияния сельского священника (ксендза) и помещика. К тому же, плохо урегулировав древнее право сервитутов, русская администрация намеренно провоцировала конфликты между помещиками и крестьянами, причем посредником в этих конфликтах была она сама. Тут для нее открывался источник популярности, которым она собиралась широко пользоваться.

В конечном итоге Милютин совершил в Польше то же дело, что и в России, но несравненно более радикальным способом. Проведенная реформа в известной мере была выгодна русскому правительству, так как она ослабила его прирожденных врагов — польских дворян и священников; особенно же она была выгодна польскому народу, который благодаря ей приобрел большую свободу и благосостояние, чем когда-либо прежде. Что же касается национальных чувств, которые правительство желало подавить, — очень сомнительно, чтобы они исчезли при этом возрождении польского народа, и доказательством этого может служить применение новых суровых мероприятий, которые до самого недавнего времени ухудшали «реорганизацию» 1864–1866 годов.

Реакция в России. Подобно тому как следствием движения в пользу реформ в России была попытка либерализма в Польше, точно так же победа политики репрессий в Польше привела к реакции в России. Впрочем, даже в момент, когда казалось, что правительство все больше становится на путь либерализма, партия, настроенная против реформ, партия крупных чиновников, воспитанных в школе Николая, никогда не складывала оружия. Польские события укрепили ее, ослабив влияние на императора великого князя Константина и его либерального окружения и совершенно уничтожив влияние либеральных и революционных писателей на публику. День, в который Герцен в Колоколе высказал свои симпатии к полякам, был концом его популярности; «диктатура мнения» перешла к Каткову, который в Московских ведомостях резко выражал раздражение, вызванное неосмотрительными требованиями поляков, и инстинктивную потребность в твердом руководстве, пробудившуюся в массах вследствие долгих колебаний власти.

Однако этой резкой перемены общественного мнения было бы недостаточно, чтобы дать новый импульс правительству. Очевидной системой Александра II было окружить себя людьми различных мнений: в то самое время, как он потихоньку поощрял Каткова, он поддерживал Валуева, министра внутренних дел, который, будучи обвинен Катковым в либерализме, мстил ему, преследуя Московские ведомости предупреждениями и временными запрещениями. Чтобы постепенно уничтожить последних защитников либерализма или заподозренных в нем, нужны были революционные покушения и волнения, последовавшие одно за другим в самой России начиная с 1866 года.

Некоторые русские слишком многого ожидали от реформ. Подобно тому как крестьяне рассчитывали с освобождением получить и всю землю, так образованные классы поверили в «тысячелетие», в возрождение России. «Это было такое счастливое время! — писала Ковалевская в своих Воспоминаниях. — Мы все были так глубоко убеждены, что современный социальный строй не может дальше существовать, что мы уже видели рассвет новых времен, времен свободы и всеобщего просвещения! Мы об этом мечтали, и мысль, что эти времена недалеки… была нам так приятна, что это невозможно выразить словами». Поэтому велико было разочарование, когда увидели, что освобождение крестьян остановилось на полпути, что дарование местного самоуправления не приводило к дарованию свобод политических; что самодержавие применяло против новых устремлений строгости, достойные николаевских времен, в случае, например, с писателем Чернышевским, сосланным в Сибирь за роман Что делать?[35], который благодаря судьбе своего автора сделался евангелием молодых поколений. Это недовольство породило то состояние умов, которое Тургенев описал в Отцах и детях, назвав его «нигилизмом»: это — состояние ума, с трудом поддающееся определению; оно резко отрицает все, что не является наукой, на науку же смотрит как на единственную истину, единственное добро, более или менее ясно заключая, что это и есть то оружие, которое уничтожит заблуждения и тиранию.

16 апреля 1866 года некий Дмитрий Каракозов, дворянин, сын бедного помещика, которого последовательно исключали за невзнос платы за учение из Казанского и Московского университетов, произвел в Летнем саду выстрел в царя. Выстрел был предотвращен крестьянином Комиссаровым. Будучи арестован и допрошен, Каракозов объявил, что он хотел отомстить за народ, обманутый кажущимся освобождением. Каракозова судил и приговорил к смерти военный суд[36], несмотря на закон, только что установивший суд присяжных. Последствием этого покушения была отставка министра народного просвещения Головнина, который был заменеп графом Д. А. Толстым, обер-прокурором святейшего синода. С Д. А. Толстого начался период откровенной реакции. В университетах возобновились исключения студентов, в гимназиях обучение точным наукам было урезано в пользу обучения древним языкам, рассматриваемым как панацея против революционного духа. Но ввиду недостатка в преподавателях латинского и греческого языков пришлось с большими затратами создать своеобразный персонал, где немцы и австрийские славяне (преимущественно чехи), набранные случайно, занимали первое место; и первым следствием реформы преподавания было явное снижение его качества.

В следующем году было совершено новое покушение на царя, на этот раз поляком Березовским в Париже[37], куда Александр II отправился по приглашению Наполеона III для посещения Всемирной выставки. Следствием этого покушения было падение последнего представителя тенденций предшествующей эпохи, министра внутренних дел Валуева[38], победа Каткова и принятие репрессивной политики, которая привела к кризису 1878–1881 годов и к убийству императора Александра II.

IV. Иностранная политика России (1856–1870)

После Крымской войны политика, которой следовала Россия с 1815 года, оказалась непригодной. Россия была разбита, изолирована; ее поддерживала в очень слабой мере Пруссия, не пользовавшаяся никаким престижем. В этом новом положении требовался новый человек. В 1856 году место, которое так долго занимал Нессельроде, перешло к князю Горчакову, русскому послу в Вене. Новый вице-канцлер, обладавший умом, быть может, скорее блестящим, нежели точным, принес с собой большой служебный навык в делах, приобретенный им почти исключительно при германских дворах, и программу, которую он резюмировал в знаменитых словах одного из своих циркуляров — «собирание сил…» до того дня, когда неизбежные распри держав вернут России ее влияние в европейском концерте, ее престиж на Востоке и возможность отомстить Австрии за ее неблагодарность.

Период «собирания сил» продолжался недолго. Со времени Парижского конгресса произошло известное сближение между Францией и Россией. Наполеону III действительно был необходим благожелательный нейтралитет России для завершения одного из его больших проектов — освобождения Италии[39]. Сближение усилилось со времени коронации Александра II в Москве, на которой Франция была представлена с особым блеском герцогом де Морни; это сближение перешло в соглашение годом позже в Штутгарте, где оба императора провели несколько дней вместе (июль 1857 г.). С одной стороны, Александру было обещано, что не будет сделано попыток к полному выполнению Парижского договора; с другой стороны, он принял на себя обязательство, — которое, кстати, ему ничего не стоило, — не мешать действиям Наполеона III против Австрии. К тому же не было точного постановления, которое закрепило бы эти обязательства: соглашение не стало, союзом.

В ожидании итальянских событий обе державы начали согласно действовать на Востоке. Россия присоединялась ко всем дипломатическим действиям Наполеона III в пользу Молдавского и Валахского княжеств. Под давлением двух держав австрийцы должны были оставить позиции, которые с 1855 года они занимали вдоль Дуная; выборы, враждебные национальному делу и проведенные при помощи подлогов, были аннулированы Портой, которую Англия, занятая подавлением восстания в Индии, оставляла вследствие этих своих затруднений без поддержки. В конечном итоге европейская конференция, созванная в 1858 году в Париже, дала обоим княжествам одинаковые учреждения и подготовила их слияние, фактически осуществленное вследствие одновременного избрания полковника князя Кузы в 1859 году и в Бухаресте и в Яссах. В промежутках Франция и Россия совместно выступали посредниками между Портой и Черногорией, а затем между Сербией, Портой и Австрией. Меньше чем через три года после подписания договора, который стремился совершенно свести на-нет русское влияние на Балканском полуострове, Россия опять стала играть там значительную роль и препятствовать враждебным влияниям Австрии и Англии.

Итальянские события 1859 года дали России возможность отплатить Франции за ее добрые услуги. По правде говоря, выступление России было менее энергично, чем того ожидали в Тюильри. Широко используя затруднения Австрии, русское правительство не собиралось ввязываться в большую войну, к которой оно не было готово и которая беспокоила его некоторыми своими революционными возможностями. Вмешательство России было чисто дипломатическим. Когда государства Германского союза сделали вид, что хотят мобилизовать сбои силы, князь Горчаков напомнил им (циркуляр 27 мая 1859 года), что, так как они представляют «союз исключительно оборонительный», им нечего вмешиваться в конфликты великих держав. Это было в некотором роде принятие на себя в интересах Франции той роли, которую играла Пруссия в Германии во время Крымской войны в пользу самой России. Неожиданно заключенный в Виллафранке мир явился кстати, чтобы освободить Россию от дальнейших шагов.

В последующие годы русская политика продолжала ориентироваться на соглашение с Францией; но прежних теплых отношений уже не было. Хотя князь Горчаков отказывался от политики Священного союза, Александр II оставался верным принципам легитимности, защитником которой был его отец, и последовательное падение всех маленьких итальянских династий его смущало и пугало. После захвата пьемонтцами королевства Обеих Сицилии, Россия отозвала из Турина своего посла и сблизилась с Австрией, но не могла добиться соглашения с нею ни по делам Италии, ни по делам Германии, ни в особенности по делам Востока, когда резня маронитов[40] неожиданно поставила Восток в центр внимания европейской политики. В общем, особенно благодаря осложнениям на Востоке, франко-русское соглашение пережило бы итальянский кризис, если бы не восстание в Польше.

С самого начала к событиям в Польше всюду относились с горячими симпатиями: в Германии — потому, что либералы, руководившие там общественным мнением, ненавидели Россию; в Англии — потому, что она была традиционной соперницей России; в Австрии — потому, что там были счастливы видеть, что и русские также борются против принципа национальности, и потому, что надеялись использовать эту борьбу, чтобы поссорить Россию с Францией, и, наконец — в самой Франции, где уже издавна для всех оттенков общественного мнения симпатия к Польше стала традицией. Но в действительности России нечего было бояться: с одной стороны, она имела поддержку Пруссии, которая с января 1863 года заключила с ней род наступательного и оборонительного союза против инсургентов; с другой — она знала очень хорошо, что ни одно правительство не желало дойти до разрыва и что если Англия и Австрия бурно демонстрируют свои польские симпатии, то это главным образом для того, чтобы заставить Францию проявить их в свою очередь и тем самым порвать франко-русское соглашение. Так действительно и случилось: общественное мнение заставило Наполеона III принять сторону поляков. 10 апреля 2 три державы (Франция, Англия, Австрия)[41] представили русскому правительству ноты в пользу Польши. Непосредственным результатом этого вмешательства было ожесточение русского общественного мнения, которое в этом увидело — по крайней мере с внешней стороны — возобновление коалиции времен Крымской войны, и какое-либо примирение сделалось невозможным. В то время как в Польше были сосредоточены огромные силы для подавления восстания, Горчаков требовал от держав сообщить ему условия, на которых они считали возможным восстановить мир в Польше[42]. Им понадобилось, однако, несколько недель, чтобы договориться относительно этих условий, и когда наконец (13 июля) они представили одинаковые ноты, требуя для Польши восстановления режима 1815 года, русский вице-канцлер был уверен, что их единение этим и ограничится; кроме того, время года было слишком позднее, чтобы было возможно выступление против России. Поэтому в ответе он в свою очередь потребовал предварительного подчинения инсургентов и исключения из будущих переговоров тех держав, которые не участвовали в разделе Польши. Это означало отклонение нот в форме, особенно неприятной для Франции.

В этой мало серьезной[43] дипломатической дуэли Горчаков на некоторое время сделался самым популярным человеком в России после Каткова. По существу единственными результатами кампании, предпринятой в пользу Польши, были разрыв франко-русского союза и образование русско-прусского соглашения, по правде сказать, мало выгодного для России. Если Пруссия охраняла границы русской Польши, которым в действительности не угрожала опасность, то она не была в состоянии служить России на Востоке; кроме того, приращение владений Пруссии должно было гораздо больше вредить интересам России, чем свержение династий, произведенное в Италии после 1859 года.

Это обнаружилось, когда разразился германо-датский конфликт. Конфликт этот был почти повторением конфликта, который Николай I в 1849 и 1850 годах уладил в интересах Дании. Русские интересы продолжали оставаться прежними: нужно было избегать всякого нарушения status quo, всякой передачи территории, которая увеличила бы на Балтийском море влияние германских государств и число их портов. Однако в С.-Петербурге не были в состоянии остановить Пруссию и Австрию, потому что Россия не могла больше сгруппировать вокруг себя держав-посредниц 1850 года, т. е. Францию и Англию. Слабо было поддержано в Копенгагене соглашение — династическое объединение Дании и герцогств, которое было отклонено датским министерством. В промежутках возникала надежда, что герцогства могли бы быть переданы герцогу Ольденбургскому, верному стороннику России, которому последняя всегда покровительствовала. Когда обрисовалась наконец настоящая политика Пруссии и Австрии, было уже слишком поздно действовать решительно: подчинились совершившемуся факту частью по бессилию, частью из любезности по отношению к Пруссии, полагая, что все более обостряющееся соперничество двух больших германских держав упрочит влияние России в Центральной Европе.

Впрочем, традиционным принципом русской политики было не допускать перехода этого соперничества в конфликт. Поэтому в 1856 году, когда стало ясно, что Бисмарк решительно ведет к войне, постарались удержать его и даже добиться у короля Вильгельма его отставки, несмотря на то, что Бисмарк со времени его посольства (1859–1862) был в Петербурге persona gratissima. Но за это взялись несерьезно: царь твердо решил не раздражать Пруссию, и князь Горчаков, который не был сторонником традиционной политики, с удовлетворением наблюдал осложнения, благодаря которым он надеялся добиться пересмотра Парижского договора. Однако, когда ошеломляющий успех пруссаков ясно показал, что дело шло об уничтожении той старой Германии, на которой так часто и полезно проявлялось русское влияние, русское правительство сделало усилие вернуть свое влияние. Князь Горчаков предложил державам созвать конгресс. Мы не будем здесь рассказывать о препятствиях, на которые натолкнулось его предложение; он сам отказался от этой мысли, когда генерал Мантейфель дал Александру II обещание, что па Востоке Россия всегда сможет рассчитывать на Пруссию, и заверил его, что интересы германских принцев, в которых принимали участие в Петербурге, будут соблюдены. В конце концов примирились со свершившимся фактом, пытаясь заставить себя верить в то, что ослабление Австрии и Франции компенсирует Россию за тот ущерб, который нанесен ей превращением «чисто и исключительно оборонительной комбинации» в мощное военное государство.

С 1866 по 1870 год русская политика неизменно оставалась связанной с политикой Пруссии. В 1867 году Александр II решился рекомендовать своему дяде эвакуацию Люксембурга только после того, как это же сделали Англия и Австрия. Когда в 1867 году царь одновременно с королем Вильгельмом прибыл в Париж, покушение Березовского и инцидент во Дворце правосудия[44] не могли содействовать его сближению с Францией. С Австрией, вопреки предупредительности Бейста, который, так же как и Бисмарк, выказывал готовность пересмотреть Парижский договор, отношения оставались тем более холодными, что установление дуализма и мнимая автономия австрийской Польши, явившаяся результатом этого дуализма, беспокоили русское правительство за Царство Польское: в 1867 году на этнографической выставке в Москве были торжественно встречены делегаты австрийских славян (все, кроме поляков), явившиеся для протеста перед своими братьями по крови против дуализма и германо-венгерского владычества. Как лучшее средство для сохранения их славянства им рекомендовали слияние с русским государством и русской национальностью. В 1869 году дружба между Россией и Пруссией еще раз подкрепилась торжественной отправкой королю Вильгельму георгиевского креста первой степени, кавалером которого он состоял со времени кампании 1813 года, о чем и вспомнил Александр в своем сопроводительном письме, мало любезном по отношению к Франции.

Поэтому, когда разразилась франко-прусская война, русское правительство не колебалось в выборе своей позиции. Не демонстрируя никакой враждебности к Франции, с которой нужно было считаться, имея в виду пересмотр Парижского договора, правительству удалось обеспечить нейтралитет Дании и Австрии. Впрочем, в Петербурге предполагали, что война будет медленная, изнурительная для обоих противников, и были удивлены успехами Пруссии так же, как этому удивлялась Франция в 1866 году. Тем не менее, вопреки общественному мнению, бывшему всецело на стороне французов, занятая позиция изменена не была. Для достижения намеченной цели союз с Пруссией был даже более полезен, чем когда-либо. Когда Тьер приехал в Петербург просить о вмешательстве, ему было сказано ровно столько любезных слов, сколько надо было, чтобы помешать нежелательному сближению Франции с Англией[45]. Делали вид, что королю Вильгельму советовали быть умеренным в его требованиях, а на самом деле были заняты только одним делом и с этим делом торопились покончить до заключения мира, который бы успокоил Европу. 29 октября князь Горчаков сообщил державам, что «его императорское величество не может больше считать себя связанным обязательствами Парижского договора, поскольку они ограничивают права его суверенитета на Черном море».

Эта бесцеремонная отмена договора, вошедшего в публичное европейское право, была плохо принята в Вене, в Риме и особенно в Лондоне. Был момент, когда можно было думать, что возникнет конфликт. Своей ловкостью Бисмарк избежал его. Благодаря его вмешательству Англия и Австрия ограничились требованием созыва европейской конференции. Князь Горчаков не мог отказаться от этой чисто формальной уступки. Конференция собралась в январе 1871 года в Лондоне, где она вела свою работу, не вызывая много разговоров о себе: франко-прусская война в тот момент приковывала к себе всеобщее внимание. На конференции не было и не могло быть споров: в интересах Австрии было согласиться добровольно на все то, чего требовала ее могущественная соседка; Англия была изолирована; Франция только тогда оказалась представленной на конференции, когда все уже было решено. 7 февраля установили текст конвенции, который подтверждал некоторые статьи Парижского договора, а именно — касавшиеся плавания по Дунаю и признанного за султаном права открывать и закрывать проливы; ограничение русских сил на Черном море подтверждено не было

Чтобы взять реванш за Севастополь, России оставалось только вновь завоевать бессарабские округа, отданные в 1856 году. Не пролив ни капли крови, не истратив ни одного рубля, она уничтожила Парижский договор в той его части, которая была наиболее оскорбительна для ее национального самолюбия. Правда, чтобы добиться этого результата, Россия согласилась на такое потрясение Европы, которое должно было заставить ее после успеха (в деле уничтожения упомянутых статей Парижского договора) вооружиться так, как до сих пор ей никогда не приходилось.

V. Политика и колониальные завоевания

Колониальная политика и колониальные завоевания в большей части являются последствиями Крымской войны: Россия, экспансии которой в Европе был положен предел, должна была искать на Востоке не только компенсации самолюбию, но также и позиций, которые в случае нового европейского конфликта позволили бы ей непосредственно угрожать интересам Англии — самого упорного своего врага. Отсюда переговоры с Китаем, которые привели к приобретению территории по Амуру; отсюда также возобновление операций, уже начатых при Николае I, против мусульманских государей Средней Азии; отсюда, наконец, планомерные усилия с 1857 по 1864 год для окончательного установления русского владычества на Кавказе. Мы займемся ниже только Кавказом[46].

Окончание завоевания Кавказа. В момент, когда вспыхнула Крымская война, русское владычество прочно утвердилось только на юге Кавказа, между Черным и Каспийским морями, в долине, отделяющей Армянский горный массив от Кавказского. В последнем, направо и налево от Дарьяльской военной дороги (Военно-Грузинской), горцы были почти независимы: на востоке Шамиль и его мюриды были хозяевами Дагестана; на западе абхазцы (и черкесы), жившие на протяжении трехсот километров вдоль Черного моря, хотя и признавали номинально русское верховенство, однако свободно сносились с Турцией, обменивали там рабов на оружие и боевые припасы, которыми они большей частью пользовались против пограничных кубанских казаков. Восстание всех этих народов во время Крымской войны подвергло бы Россию более значительной опасности, чем падение Севастополя. К счастью для нее, союзники не предприняли ничего серьезного в этом направлении; недисциплинированные абхазские племена не сумели объединиться для восстания; Шамиль тоже ничего не предпринял из недоверия не то к своим христианским покровителям, предлагавшим ему помощь, не то к султану, духовный авторитет которого ему казался подозрительным.

Окончив войну, русское правительство поспешило покончить с опасностью, которой ему удалось избежать почти чудом. Начали с Шамиля. Новый генерал-губернатор князь Барятинский отнял у Шамиля в 1858 году его укрепленную резиденцию Ведено[47] (в западном Дагестане). В 1859 году русские войска, продвигаясь со всех сторон вперед, проводя дороги, устраивая форты при всех выходах из долин, покоряя одни племена за другими, принудили имама запереться в Гунибе, почти недоступном ауле, который был взят приступом после ожесточенной борьбы (25 августа ст. стиля 1859 года). Взятый в плен, Шамиль был интернирован с семьей в глубине России, в Калуге.

Затем пришел черед абхазцев. С 1859 по 1862 год военные экспедиции следовали одна за другой; они обычно сопровождались набегами, сжиганием дереБень и более или менее искренним изъявлением покорности. Чтобы закрыть эту брешь на русской границе, нужно было занять страну полностью, продвинуть казачьи станицы в глубину долин, а горцев оттеснить в равнины. В 1862 году горцам назначили новые земли на Кубани и в окрестностях Пятигорска. Возбуждаемые нашептываниями турецких тайных агентов и уверенные, что падишах их примет, они предпочли эмигрировать в Турцию. С 1862 по 1864 год большая часть абхазцев (полагают, что 300 000 человек) покинула свои поля, которые сейчас же были заняты русскими переселенцами — крестьянами или казаками-станичниками. В 1864 году эмиграция произошла столь внезапно, что новые пришельцы нашли все приготовленным, и им оставалось лишь собрать жатву с полей, засеянными местными жителями, которые в это время тысячами погибали в турецких портах Анатолии от тифа и голода[48].

В других областях Кавказа, покоренных уже давно, русский элемент продолжал развиваться частью путем официальной колонизации и выделения больших владений офицерам, сановникам, членам императорской фамилии, частью путем свободной колонизации, путем переселения в эти области русских сектантов, молокан и духоборов, и немецких менонитов с юга. России. Однако настоящая руссификация началась после 1870 года путем проведения железных дорог, эксплуатации виноградников и минеральных богатств Кавказа.

ГЛАВА IV. МУСУЛЬМАНСКИЕ СТРАНЫ

1840–1870

В этой главе речь идет о мусульманских народах, населяющих Оттоманскую империю, Египет, Персию (Иран) и Аравию. Мы не касаемся мусульман, живущих в России, Алжире, Тунисе, Индии и на Малайских островах; их история уже не может быть отделена от истории тех европейских государств, которым они подчинены.

Мы рассматриваем историю каждого мусульманского народа с точки зрения его самого, а не с точки зрения его отношений к христианским правительствам или немусульманским странам, с которыми он находился в непосредственном общении. В Турции, Египте и Индии мусульманское общество между 1840 и 1870 годами заметно изменилось. Мы ставим себе целью проследить, какие перемены возникли у мусульманских народностей самобытно и какие явились в результате соприкосновения с христианскими народами.

I. Турция

Турки сами называют себя османлы — «народом Османа»[49]; это имя не лишено претенциозности; оно означало первоначально «люди меча, сипахи», в противоположность земледельцам, райя[50]. Таким образом, турки-османы всегда считали себя привилегированной кастой[51], которая одна имела право занимать все военные и гражданские должности; немусульмане могли вступать в нее через обращение в ислам и допущение на должность. Понятно, что османы никогда не обнаруживали особенно большой охоты вводить в свою касту и допускать к участию в своих привилегиях райю — как мусульман, так и немусульман. Прозелитизм, впрочем, несвойственен мусульманам, особенно туркам.

В период зарождения турецкого национально-освободительного движения старое самоназвание народа «османлы» было заменено и вытеснено термином «тюрк» (турок). В частности, термин «тюрк» появляется и часто встречается в произведениях классиков новой турецкой литературы — Намык-Кемаля, Шинаси и др. (см. стихотворение Намык-Кемаля Ватанитюрк и др.).

Османы составляли меньшинство в Оттоманской империи; теперь это изменилось. За отсутствием кадастра и правильных народных переписей невозможно определить точную цифру всего населения, а еще менее отдельных групп его, из которых каждая преувеличивает или преуменьшает свою численность, в зависимости от своих тенденций и интересов.

На основании документальных данных, собранных в 1875 году Паве де Куртейлем и Убичини[52], мы принимаем для всей Оттоманской империи, включая Аравию, Триполи и провинции, отрезанные в 1878 году по Берлинскому трактату, приблизительную цифру в 18 миллионов мусульман, в том числе 13 миллионов османов, и 9 миллионов христиан.

Не следует думать, будто все мусульмане, населяющие Оттоманскую империю, исповедуют суннитский ислам по ханифитскому обряду, который является государственной, господствующей и официальной религией империи. Под названием кызылбат («красного ловые» — этой кличкой турки некогда обозначали персов-шиитов) следует понимать не только мусульман шиитской секты, но и всех сектантов, которые открыто исповедуют суннитскую мусульманскую религию, а тайно — другие учения, более или менее близко примыкающие к официальному магометанству. Эти секты в силу заповеди, общей для них и шиитов, могут — и даже обязаны в известных случаях — скрывать свои верования[53]. Поэтому трудно определить численность шиитов и кызылбашей в Оттоманской империи; мусульмане-раскольники или свободомыслящие скрываются — это хамушан («безмолвные, мертвые»)[54]; в Европе благодаря соседству больших масс христианского населения единство мусульманского правоверия сохранилось, за исключением Албании, почти неприкосновенным.

Правоверные мусульмане империи и диссиденты принадлежат к различным племенам и не все говорят на одном и том же языке. Племя, в руках которого находится политическое господство, османы, говорит на турецком наречии — османском[55], закрепленном литературой; в Европейской Турции они являются большей частью владельцами городской недвижимости, чиновниками, служащими правительственных учреждений, ремесленниками или лицами свободных профессий, как говорят на Западе. В Азиатской Турции значительная их часть состоит из сельских землевладельцев и хлебопашцев; в городах большинство из них — городские собственники, промышленники (насколько это слово приложимо к Турции), ремесленники разных цехов; чиновники и служащие; другая часть занимается свободными профессиями (к ним можно причислить духовенство); весьма небольшое число составляют торговцы.

Не следует смешивать с османами народы тюркского племени, живущие в Турции, — туркменов, юруков, татар. Хотя они и мусульмане, но на них смотрели как на райю: большая часть их считается теперь аширет, т. е. «кочевое племя, сохранившее свою организацию». После группы, говорящей на турецком языке, наиболее многочисленной мусульманской группой является арабская. В эту группу входят настоящие арабы, которые в огромном большинстве (а между 1840 и 1870 годами почти поголовно) принадлежат к аширет, и говорящее по-арабски население разнородного происхождения — преимущественно арамейского, — как живущее в городах, так и возделывающее поля Сирии и Месопотамии. Официальная турецкая статистика за период 1850–1875 годов исчисляла количество арабских аширет в один миллион — цифру, недостаточную даже для наших дией, а тем более для периода 1840–1870 годов.

Говорящее по-арабски разноплеменное мусульманское население, обитающее в городах и селах Сирии и в области Алеппо, гораздо более способно к торговле, нежели турки; оно имеет явную склонность селиться в городах и заниматься оседлыми ремеслами. Эти мусульмане-арабы долго относились враждебно к турецкому языку и турецкой литературе; они говорят, читают и пишут по-арабски; до 1860 года они оставались вне того, что турки называют османлылык, т. е. «племенным единством османов».

К арабам примыкают мусульманские сектанты, образующие в Сирии небольшие республики; они удерживаются под властью Турции — скорее номинальной, чем действительной — лишь силой оружия. Таковы друзы, метуали, иезиды, исмаилиты и анзарии. Все они — земледельцы; анзарии выказывают особенную склонность к сельскому хозяйству, к мелким лесным промыслам и охотно эмигрируют в качестве садовников и огородников; они живут в открытой вражде с арабами-аширет равнины.

За арабами идет группа курдов, принадлежащая по языку к иранцам и стоящая рядом с армянами. Главная масса курдов в Эрзерумском и Диарбекирском вилайетах состоит из аширет, как кочевников, так и осевших на землю, но сохранивших древнюю племенную и родовую организации. Они делятся на три касты: тору нов («благородных»), райя («вассалов-земледельцев») и заза («плебейской массы»). Курды занимаются скотоводством с его мелкими подсобными промыслами (войлочным, ковровым) и земледелием и охотно эмигрируют как целыми родами, так и поодиночке. Роды, эмигрировавшие в 1840–1870 годах, порвали связь с племенем и с этого времени перестали быть аширет; при соприкосновении с туркменами, если тем и другим случается одновременно осесть на землю, они быстро сливаются. Курды-одиночки, поселившиеся в горах или поступившие на государственную службу, отуречиваются и забывают свой язык.

Лазы, грузины и черкесы — последние с 1864 года[56] — значительно изменили состав османского населения. Правда, лазы и грузины не принадлежат к мусульманскому населению, но они держат себя так, как если бы принадлежали к нему. Черкесы — все мусульмане и быстро отуречиваются.

Итак, в общем османы в 1840–1870 годах составляли меньшинство народонаселения Турецкой империи (считая мусульман и христиан).

* * *

Слово шериат[57] (от арабского шер — «закон, богом установленный») обозначает у мусульманских народов совокупность религиозных и гражданских законов, в основание которых положены коран и сунна[58] («правило для поведения, обычай, собрание предписаний, обязательных для подражания, т. е. заимствованных из жизни пророка, его товарищей и четырех первых правоверных калифов»). Кануном называется совокупность законов и постановлений, действовавших в Оттоманской империи. Турция управлялась по канунам своих султанов[59] — книгам законов шери, т. е. согласных с тер'ом и с сунной, но не составляющих шериата. Кануны провозглашает шери шейх-уль-ислам или главный муфти. Этим словом муфти обозначается должностное лицо, постановляющее фетвы, т. е. «решения, согласные с шериатом и служащие прецедентом». Шериат как божественное установление не может быть изменен; но государь может изменить канун, а муфти может это изменение провозгласить законом — шери. Законодательство Оттоманской империи было отождествлено с шериатом лишь при помощи казуистических ухищрений. Оно с самого начала признавало законную силу за обычным правом как существовавшим у османов, так и местным, например за боснийским или албанским обычным правом, стоящим вне шериата и часто в противоречии с ним. Подобное законодательство возможно было в Оттоманской империи как в стране, где господствовало ханифитское право; мусульманские народы, придерживающиеся ханифитского права, «признают почитание государя» догматом веры, и законы недействительны без его санкции, между тем как по шафиитскому и ханбалит-скому праву «дозволение государя бесполезно во всех случаях».

Поэтому в Турции, признающей ханифитское право, государь мог, по своей прихоти и пользуясь фикцией шериата, декретировать законы, в нем не заключающиеся, и ставить преграды действию законов, находящихся в шериате, так как законы, по принятому в Оттоманской империи мусульманскому праву, недействительны без санкции государя.

При старом порядке законодательство, касающееся положения земли и личности, сводилось к следующему.

Мир был разделен на две области:

1. Дар-уль-ислам («страна мусульманская»), занятая муминами («правоверными»), или муахиддунами («унитариями»).

2. Дар-уль-харб («страна войны»), занятая куффарами («неверующими»), или мушрикунами («дающими богу сотоварищей»), т. е. христианами (тринитариями)[60].

В отношении земледелия мусульманская земля делилась следующим образом[61]:

1. Земли амир, или мамур («производительные, обработанные, приносящие доход»).

2. Земли меват («мертвые»), необработанные, заброшенные, не имеющие хозяина. В видах поощрения эти земли жалуются всякому, желающему обрабатывать их; но получивший землю может ею пользоваться лишь под тем непременным условием, чтобы действительно ее возделать.

В политическом отношении земля, подвластная мусульманам, делилась следующим образом[62]:

1. Земли ушрийе («не платящие дани»), обложенные десятиной; к ним причисляется всякое владение, завоеванное силой и разделенное между победителями, и все области, где туземцы по собственному желанию приняли ислам до завоевания.

В состав этих земель входят и вакуфы — неотчуждаемые имущества, пожертвованные мусульманами на постройку и содержание зданий, посвященных нуждам культа, народного образования или общественной помощи.

2. Земли хараджийе («платящие дань»), обложенные харад-жем, т. е. земли, приобретенные в силу капитуляций и оставленные туземцам в полную собственность — мульк, или же земли, завоеванные силой, оставленные туземцам лишь для обработки и ставшие в качестве вакуфов государственной собственностью, доход с которой употребляется на общие нужды.

Согласно фикции, по которой основанием собственности является завоевание и раздел меяоду мусульманами земель, населенных куффарами («неверными»), или мушрикунами («христианами-тринитариями»), последние были низведены в подчиненное положение зиммии — «клиентов» мусульман, которые взимали лично с них джизйе («подушную подать», «лепту унижения»), а с их земель — харадж.

В разные эпохи территория различным образом подразделялась на участки, в которых сбор податей на разных основаниях был пожалован вместе с вотчинными правами военному сословию. Это пожалование, одногодичное в принципе, превратилось позднее в пожизненное и наконец в наследственное; превращение земель мири, т. е. общественной собственности, в неотчуждаемые имения и в неприкосновенные фонды для богоугодных учреждений (вакуф, евкаф) разорило османское мелкое дворянство, которое жило главным образом с доходов от этих земель, раздаваемых в лен (средняя доходность маленьких ленов, тимар[63], не превышала 600–700 франков). Оно мало-помалу беднело, бросало военную службу и устремлялось из деревень в города; именно это дворянство, очень многочисленное, представляло собой класс средних и мелких земельных собственников. Земля перешла в руки крупных собственников — деребеев («господа долин»), которые не заботились об улучшении ее обработки, или же сдавалась казной из пятой, из десятой части арендаторам — действительным земледельцам, эксплуатируемым ростовщиками. Установление гедика[64] еще более способствовало обеднению среднего и мелкого собственника-османа. Гедиком называется приобретение в полную собственность за ежегодную ренту третьим лицом той или иной части чужой собственности с целью заниматься постоянно и по праву каким-нибудь ремеслом. Чтобы доставить средства казне, государство регламентировало эту новую форму собственности и в конце концов было вынуждено определить число лиц, которые имели исключительное право заниматься данным ремеслом; а так как эта цифра была установлена раз навсегда, то еснаф[65] («цехи») приобрели до известной степени неизменную форму; каждый мастер стал собственником гедика, дававшего ему право заниматься своим ремеслом, но лишь там, где гедик образовался. Гедик привел к тому, что большая часть промыслов была поглощена неотчуждаемой земельной собственностью, так как доход, приносимый этим правом, употреблялся главным образом на богоугодные или общеполезные учреждения; другие вошли в состав крупного землевладения.

Постепенное обеднение частных лиц, за исключением немногих привилегированных, и, с другой стороны, плохое управление и постоянные войны привели к истощению государственной казны. Уже в 1785 году поднимался вопрос о заграничном займе; это предложение осталось без последствий, а был сделан государственный заем путем продажи или отчуждения некоторых источников государственного дохода на оплату сехимов (листы государственной ренты), выданных частным лицам из числа туземцев взамен капитала, который они ссудили казне (1785). Пришлось взимать усиленные налоги, затем выпускать бумажные деньги с повышенным против их действительной стоимости курсом (1788). Это экономическое оскудение главным образом и породило реформы: истощив все средства, правительство в 1791 году поняло необходимость коренного переустройства; с этих пор образовались в Турции две партии — старого и нового порядка. Партия нового порядка одержала верх в 1831 году, и результатом ее победы было обнародование оттоманской хартии, называемой хатти-гюльхане.

С 1836 по 1856 год рядом самовластных султанских ирадэ[66] Махмуда и Абдул-Меджида были изменены старые основные законы Оттоманской империи и взаимные отношения различных частей ее народонаселения; они изменили отношения между мусульманами и христианами и мусульман между собой. Эти приказы (ирадэ) подготовили и сопровождали два высочайших рескрипта[67] 1839 и 1856 годов, которые считаются хартиями Оттоманской империи. Совокупность двух хартий 1839 и 1856 годов и относящихся к ним указов носит название танзимата — арабская множественная форма, употребляемая по-турецки как единственное число от глагола наззама («привести в порядок, организовать»), откуда существительное низам («порядок, организация»).

Этот самодержавный акт султана Махмуда имел целью, конечно, отчасти обезоружить Европу, предупредить соглашение насчет раздела Турции; но он имел и другую цель — улучшить Турцию на пользу самих турок и турецкого правительства путем реформ, о необходимости которых известная часть турецких подданных заявляла еще в XVIII веке. Небольшая кучка османских либералов, сподвижников султана Махмуда в его государственном перевороте, искренно верила, что в реформах Турция найдет средство против всех своих зол и что для страны начнется эра полнейшего благоденствия. Но страпа совершенно не была подготовлена к новому порядку; правительство не располагало персоналом чиновников, который мог бы проводить его в жизнь, туземцы не были достаточно образованы, чтобы его понять. В провинциях, население которых обладало восприимчивым умом и было располонсено к реформам, последние парализовались сепаратизмом и обычным правом.

Чтобы заменить старые силы, истощенные или сломленные, необходимо было вырастить и воспитать новое поколение, притом европейски образованное; первым высшим учебным заведением был Терджуман одасы («Кабинет переводчиков»), учрежденный вслед за греческим восстанием, когда удаление фанариотов от дел заставило образовать коллегию для международных сношений Порты; из него вышли люди, управлявшие Турцией вплоть до 1870 года: Али-паша, Фуад-паша, Ахмед Вефик-паша, Намык-паша, Савфет-паша и др.

В то время как «Кабинет переводчиков» знакомил небольшое число османов с западной культурой, печать начала играть роль в перевоспитании мусульман Оттоманской империи. Честь создания турецкой прессы принадлежит французам. В 1825 году Александр В лак основал в Смирне первую турецкую периодическую газету Восточный зритель (he Spectateur de Vоrient). Приглашенный султаном Махмудом в Константинополь, он начал издавать там Оттоманский Монитер (Moniteur ottoman) — официальный орган правительства(1831), выходивший сначала па французском языке. В следующем году (1832) стала одновременно с ним выходить на турецком языке Ведомость событий, которая представляла собой воспроизведение Монитера[68]. В 1843 году французское издание, к которому враждебно относились посольства, прекратило существование и было заменено Перечнем известий (Джеридеи-хавадис), полемической газетой правительства, официальным органом которого оставался Так-вими-векаи. В 1860 году появилась первая турецкая газета, пытавшаяся если не представлять оппозицию, то по крайней мере давать обсуждение, — Истолкователь событий (Терджу-мани-ахвал); затем в 1861 году стала выходить Картина общественного мнения (Тасвири-ефкяр)[69], газета либерального направления. Тасвири-ефкяр знаменует собой ступень в эволюции мусульманских идей в Турции; она первая ввела в письменность знаки препинания; она помещала в фельетонах или в самом тексте ученые сочинения, как, например, Историю Селевкидов и парфян Субхи-бея, иллюстрированную снимками с портретных медалей, исследования об Авицене, выдержку из Народного права Ваттеля- и т. п.

Три года спустя в Турции уже сформировались среди мусульман настоящие партии, имевшие прессу для защиты своих программ — газеты: Проницательный (Васирет) — консервативная; Время (Вакыт), Будущее (Истикбал), Верность (Садакат) — прогрессивные.

Журналы, популяризация, общества. К этому нее времени (между 1860 и 1863 годами) относится основание первого ученого общества в Турции и первых периодических журналов, как научных, так и популярных, с иллюстрациями, воспроизводящими человеческий образ; в 1861 году возникает Оттоманское научное общество (Джемийети-ильмийейи-османийе)[70], издающее Научное обозрение (Меджмуаи-фунуп); в 1863 тору — Литературное общество (Джемийети-китабет), издающее иллюстрированный ежемесячник и затем военное обозрение. Сравнивая статьи этих журналов со статьями, появлявшимися в первых турецких газетах, поражаешься перемене, происшедшей в представлениях о Западе, в идеях и в языке, который начинает вырабатываться для передачи этих сведений и этих идей. В 1848 году Таквими-векаи пытается в следующих выражениях объяснить своим читателям, что такое Французский институт: «Самой знаменитой французской академией является большое учебное заведение по разным наукам, соединяющее в себе пять академий. Первая занимается тонкостями разных языков; вторая — различными предметами обучения — рисованием, скульптурой, архитектурой, музыкой, поэзией, риторикой и прочими искусствами, которые называются изящными искусствами;…. четвертая — науками филологическими; пятая — науками политическими». Начиная с 1865 года в оттоманских журналах можно найти не только точные понятия об Институте, но и частичные отчеты, написанные на варварском — с точки зрения ориентализма — турецком языке, испещренном французскими словами, которые мало-помалу входят в туземный язык. За пятьдесят лет, и особенно быстро за последние тридцать лет, оттоманский турецкий язык глубоко изменился. «Наш свод законов послужил образцом для законодательных попыток, изложенных в Дестуре[71]. Французские писатели-классики и особенно оба великие фрондера XVIII века — Вольтер и Руссо — изучались, переводились, сокращались (и часто искажались) в целом ряде книг и газет. Большой турецкий словарь Лехджэ-йи османийе, изданный в 1875 году Ахмед Ве-фик-пашой и составленный с патриотической точки зрения, так как в него включены лишь действительно турецкие слова и небольшое число арабских, персидских и иностранных слов, получивших в общежитии определенное значение, узаконил этот новый язык; он проложил новый путь оттоманской лексикографии, возбудив, правда, вначале некоторый шум»[72].

Эти изменения в понятиях и языке были вызваны преимущественно прессой, литературой, нарождающимся театром, зачатками парламентарного режима и политических прений; народное образование сыграло- в этом деле лишь очень незначительную роль. Все турецкие интеллигенты, подвизавшиеся на практическом или литературном поприще с 1850 года, были самоучками.

Народное образование. Секуляризация народного образования в Турции была осуществлена в 1846 году. К этому времени относится организация Совета или Комиссии по народному образованию (Меджлиси-меарифи-умумийе), которая упоминается в старейшем ежегоднике (Салъпаме) Оттоманской империи, изданном в 1847 году. В 1857 году этот совет был преобразован в департамент министерства (Меарифи-умумийе пазарети).

До 1846 года преподавание, всецело сосредоточенное в руках улемов, оставалось тем, чем оно было во времена халифов. Существовало два рода школ: мектеб (начальные школы), которыми заведывали имамы кварталов, и медресе (семинарии и вместе богословские школы), состоявшие при больших мечетях и содержавшиеся за счет вакуфа (неотчуждаемых имуществ). Преподаватели медресе получали свои ученые степени в форме свидетельств, выдаваемых им их учителями. О программе преподавания, одинаковой для всех мусульманских обществ, дает точное понятие программа университета Эль-Азхар в Каире: 1) науки «от разума»: синтаксис, грамматика, риторика, стихосложение, логика, каноническое право, терминология предания; 2) науки «от откровения»: чтение и правильное произношение корана, предание, экзегетика корана, право, юриспруденция, наследственное право; 3) науки, совмещающие оба начала: догматика.

Гораздо большие препятствия встречала организация среднего образования в Турции. Оба принципа, на которых оно построено во Франции, — интернат и платность — противоречат духу и обычаям мусульман[73]. Эти затруднения осложнялись дальностью расстояний и дурным состоянием путей сообщения. С другой стороны, земледельцам и мелкому люду было легче провести своих детей через школы при мечети, что освобождало их от военной службы и почти обеспечивало им заработок, чем готовить их в чиновники и хлопотать о принятии их в правительственные школы. Наконец, совершенно не существовало основного, необходимого условия — туземного учительского персонала. Рассадниками образования в Турции до 1870 года были самоучки, воспитанные на старинный лад и сумевшие впоследствии, интересуясь культурой Запада, приобрести о ней лишь отрывочные знания. Воспитанные в Европе молодые чиновники были слишком немногочисленны и слишком заняты службой, чтобы оказывать воздействие на умы молодежи. Люди, которые на молодежь влияли, каковы Шинаси-эфенди, Субхи-бей, Зия-бей, Тахсин-эфенди, Джевдет-паша, Кемаль-бей и другие, никогда не бывали в Европе или посетили ее уже в ту пору, когда их образ мыслей сложился до степени предубеждения.

Организовать систему воспитания, основанную на западных программах, было тем труднее, что весь отдел словесных наук, который во французских школах заключает в себе греческий и латинский языки, историю и классическое искусство, был представлен у турок арабским и персидским языками, мусульманской историей и литературой. Таким образом, турки волей-неволей должны были сохранить свою старую восточную систему образования, основанную на мусульманских литературных текстах, проникнутую духом ислама и его методом, и усваивать ее начала — то, что французы называют гуманитарным образованием (les humanites), прежде чем приступать к изучению западных наук. К тому же мусульманские правительства никогда не имели в виду устраивать университеты, которые распространяли бы западное образование. Их целью было подготовлять при помощи западных методов персонал для государственной службы; их понимание не шло дальше профессиональных, технических школ.

«Образование, стоящее в прямой зависимости от культа, подразделялось на две ветви: начальные школы, называемые сибиани-рушдийе, представляли собой две низшие ступени обучения. В первых обучали турецкой азбуке и чтению корана по-арабски, во вторых — чтению и письму по-турецки, началам счета, а также истории и географии Оттоманской империи»[74].

Так были организованы мекятиби-иптисаийе («школы для начинающих»), мекятиби-сибшиийе («школы для мальчиков») и начальные школы второй ступени, называемые мекятиби-рушдийе («школы хорошего руководства»). В каждом селе или местечке, имеющем не менее шестисот домов, должна была находиться такого рода школа, где обучение было бесплатное. Здесь преподавали, кроме мусульманских языков — арабского, персидского и турецкого, — начатки истории, географии, точных наук и счетоводство.

Та же программа в несколько упрощенном виде применялась в женских школах, которые никогда не встречали в Турции серьезного противодействия. В школах рушдийе обучение продолжалось четыре года. В специальных рушдийе, которые являются низшими военными школами — рушдийейи-аскерийе, обучали еще и французскому языку.

Среднее образование было организовано лишь на бумаге. В теории каждый город, насчитывавший свыше тысячи домов, должен был иметь коллеж — идадийе («подготовительную школу»), а главный город каждого вилайета — императорский лицей — шахаие, или султанийе. В действительности, среднее образование было представлено лишь школами, подготовлявшими к занятию должностей чиновников, к гражданской службе и к поступлению в казенные гражданские и военные училища. Высшее образование было преимущественно техническим. Сюда относятся прежде всего Морская школа, основанная в 1852 году и преобразованная в 1868 году, и Лесная школа, открытая в 1878 году под руководством двух французов — лесных инспекторов (Тасси и Итем), Телеграфная школа, основанная в 1861 году, Школа искусств и ремесел (420 учеников и 152 ученицы в 1874 году), Горная школа, Императорская школа, принимавшая учеников из начальных рушдийейи-аске-рийе и из подготовительных идадийейи-харбийе, которые действительно давали среднее образование в Турции. К военным училищам примыкали Военно-медицинская школа (в 1873 году выпущено 33 ученика) и Инженерно-артиллерийская. Больше всех других содействовала образованию в Турции, несомненно, императорская Медицинская школа (мектеби-тыб-бийи-шахане), основанная в зачаточной форме в 1826 году.

На эту школу справедливо смотрят как на лучшее в Турции общественное учебное заведение, давшее до сих пор наилучшие результаты. Она распадается на два отделения: приготовительное (идадийе), которое может быть названо образцовым среднеучебным заведением, и собственно медицинское. Оба отделения вместе насчитывали в 1873 году 1189 учащихся, а именно: 887 человек в первом и 302 во втором.

Итак, в этой школьной системе, составленной из кусочков и надставок, органами среднего образования являлись школы, приготовлявшие к поступлению в технические школы, и французский лицей, основанный в 1868 году в Галата-Сераи по инициативе Дюрюи. Несмотря на противодействие со стороны православного и католического духовенства, этот лицей, управляемый французом де Сальвом, насчитывал в 1869 году 622 ученика, из которых было 277 мусульман, 28 армян-католиков, 85 греков, 65 римских католиков, 29 евреев, 40 болгар, 7 протестантов. После 1870 года французский директор вышел в отставку. Его заменили греком, при управлении которого школа, уже сократившаяся после войны до 471 ученика, потеряла еще 109.

Книги. Библиографические указания о книгах, вышедших на турецком языке с 1856 года, дают понятие о тех средствах, с помощью которых шло вперед умственное развитие мусульман, и о характере этой эволюции[75]. Из 317 сочинений, напечатанных в Константинополе с 1856 по 1869 год (с 1856 по 1860 год их насчитывается 117), лишь очень немногие отходят от старой средневековой рутины, богословской, схоластической и философской, и от стремления дать читателю литературное развлечение в прозе или стихах. Это очерки отечественной истории, сначала очень робкие (как История Оттоманской империи Хайрулла-эфеяди), затем более смелые (как первые тома Истории Оттоманской империи Джевдет-паши). Первая книга, пригодная для изучения французского языка, появилась в 1857 году (она уже была раз напечатана в 1849 году, но в весьма небольшом количестве экземпляров): «Ключ к языку, рифмованный турецко-французский сборник слов для тех, кто желает без труда выучиться французскому языку, составленный Керкур-эфенди, профессором французской грамматики в императорской Медицинской школе, переводчиком бюро иностранных языков при военном министерстве и чиновником Кабинета переводчиков».

Это первое руководство стоило еще 50 пиастров (12 франков). Немного позже появилась книга улема Шинаси[76] Избранные отрывки (преимущественно из Расина, Ламартина, Лафонтена и Фене лона) в переводе с французского на турецкий язык. Именно по этой книге турки начали знакомиться с западноевропейской мыслью. С этого времени переводы с французского и английского языков быстро следуют друг за другом: сочинения Мольера в переводе Ахмеда Вефик-паши, отрывки из Руссо и Ламартина в переводе Кемаля, драмы Шекспира в народном издании, ценою по 10 пара (два су); потом начинают переводить случайно, все без разбора, от романов Вольтера до романов Ксавье де Монтепена.

Издание книг, предназначенных для обучения и для научной популяризации, шло тем же медленным и беспорядочным темпом; старейшее руководство по арифметике относится к 1857 году. В этом же году друг за другом появляются: Трактат об открытии Америки, Карта германских стран, Перевод руководств по телеграфному делу, затем план Смирны и руководство по космографии, далее первый атлас[77], «содержащий карту полушарий, рисунки некоторых замечательных местностей и карты пяти частей света». Фатьма Алийа, говоря о турецких книгах, с помощью которых она без постороннего руководства положила начало своему европейскому образованию, называет их «собранием всякого хлама».

Театр также не остался без влияния на это первое пробуждение восточной мысли. В 1858 году в театре Наум в Пере армянин Гекимьян впервые поставил пьесу на турецком языке Благодетельный брюзга, переделку из Гольдони[78]. Правительство и духовенство неоднократно пытались заглушить зарождающуюся в Турции любовь к театру. В 1859 году представления в театре Наум были прерваны «за отсутствием поддержки со стороны высшей власти», по выражению одной константинопольской газеты, на самом же деле — по требованию улемов.

«Молодая Турция». Новая турецкая литература выросла из повременной печати, и именно — оппозиционной. Те молодые люди (почти все изгнанники или добровольные эмигранты, жившие в это время во Франции), которые преобразовали турецкую литературу около 1867–1868 годов, все писали в гонимых и запрещаемых или же подпольных газетах, как Объединение (Иттихад), Свобода (Хуррийет); последняя выходила на турецком языке в Париже и в арабском переводе — в Каире. Во главе их следует поставить поэта, памфлетиста и полемиста Зия-бея, особенно же Ке-маля, имевшего значительное влияние; его роман Назми, его патриотические сочинения по истории, написанные в духе Истории жирондистов Ламартина, именно — Канизса (венгерские войны 1604 года) и Султан Фатих (взятие Константинополя Мухаммедом II), его критические, эстетические и политико-философские опыты обновили турецкий язык.

Это умственное движение сосредоточивается в столице и в немногих провинциальных городах: Салониках, Смирне, Алеппо, Багдаде. В Турции в провинции не существует турецкой жизни. В Алеппо, в Багдаде провинциальная жизнь носит арабский, аптитурецкий характер; в Албании, где она начинает зарождаться, в Эльбассане, в Верате, она албанская. Умственное движение в Турции было в действительности до 1870 года и позже делом провинциалов, но оно проявлялось в Константинополе, и это не могло быть иначе.

Этому светскому движению соответствовало параллельное ему, но вытекавшее из другого источника религиозное движение. Современный ислам далеко не похож на идеальный (не реальный) ислам, будто бы существовавший, по представлению богословов, во времена первых четырех халифов. Под влиянием персидского учения суфизма магометанство с давних пор не переставало эволюционировать в сторону мистицизма. В теории, догматически, оно осталось неизменным; в действительности же оно превратилось как бы в покрывало, наброшепное на древние искаженные народные верования и на разнородные доктрины, сводящиеся к настоящему пантеизму. Два главных и наиболее влиятельных в Турции духовных ордена дервишей Бекташи и Мевлеви представляют собой сообщества свободомыслящих пантеистов, «вольнодумцев в том двойном смысле (политическом и нравственном), который это слово имело в XVIII веке», как сообщает один добросовестный наблюдатель.

Наши личные наблюдения позволяют добавить, что эти ордены одушевлены революционными стремлениями, доходящими до мыслей о социалистической республике[79].

Расправляясь с янычарами, султан Махмуд подверг гонению и орден Бекташи, с которым они были тесно связаны; этим он приобрел расположение представителей официального богословия, или того, что можно называть церковью в мусульманстве, но оттолкнул от себя мистические и пантеистические секты, официально исповедующие правоверный ислам и действующие за последние пятьдесят лет как настоящие тайные общества. Бекташи исповедуют пантеистическую доктрину и догмат троицы, состоящей из Али, Магомета и Бекташа (у азиатских греков — св. Гараламбос), третьего воплощения мессии. Революционное течение, развившееся у младотурок благодаря общению с Европой, и то, которое возникло в недрах самого ислама (на почве ли мусульманского пуританства, носящего республиканский коллективистский характер, или на почве пантеистического и анархического мистицизма), некоторое время текли рядом; они сблизились около 1868 года, когда несколько младотурок вошли в сношения с бекташами и бабидами, о которых будет сказано ниже.

Турки совершенно серьезно думали, что стоит их правительству провозгласить на бумаге некоторое количество реформ на европейский лад, — и в их стране снова будет изобилие, в администрации водворится порядок, будет положен конец злокозненным намерениям держав и стремлениям к независимости подвластных империи христиан. Когда они увидели, что экономический кризис все усиливается, что иноземные державы не отказываются от своих враждебных замыслов и что реформы привели лишь к новым займам и к Крымской войне, они стали винить свое правительство. Образовалась оппозиционная партия против тех министров, которые проводили эти реформы. — Али-паши и Фуад-паши; одни ставили им в упрек непригодность, другие — недостаточность реформ, и все вообще обвиняли их в том, что они порвали с национальными традициями, что они — не патриоты. Несколько ловких людей по совету западных авантюристов решили, что они могут извлечь пользу из этого движения, выдавая себя на Западе за либералов и используя движение в своих интересах; западноевропейское общественное мнение считало их представителями наиболее передовой партии. Когда европейцам пришлось встретиться с настоящей Молодой Турцией, они были поражены, что им приходится иметь дело с турками, ярыми турками, ярыми националистами, ярыми антиевропейцами — потому что все они были националистами, — и тогда их стали обвинять в фанатизме.

Младотурок неотступно преследовала мысль, что Европа ненавидит их родину и думает лишь о том, как бы ее обмануть. Они искренно восхищались научным и литературным творчеством Европы; они, каждый на свой лад, сообразно своему темпераменту, искренно увлекались различными политическими системами, или, скорее, революциями, — Кромвелем, Руссо, Робеспьером, Ламартином, — но они никогда не думали перенести целиком политические учреждения Европы в свою страну, и те копии этих учреждений, которые их правительство будто бы вводило в Турции, встречали с их стороны постоянное противодействие.

Тем временем их воспитание мало-помалу подвигалось вперед — не систематично, но своеобразно. Уже в 1864 году оппозиция в Турции настолько усилилась, что правительство сочло необходимым изменить закон о печати произвольными распоряжениями, заимствованными из французского законодательства того времени (предварительное разрешение, обязательная подпись, правительственные сообщения, предостережения, приостановка, запрещение ввоза оппозиционных газет и пр.). Впервые в этой мусульманской стране, где двадцать лет тому назад не было ни газет, ни книг, где все эти зловредные вещи считались бида («новшеством, осужденным религией»), мусульмане начинают требовать свободы печати. В то время как в столице у молодежи, увлеченной чтением западных книг, эта оппозиция стала обнаруживаться в европейских и либеральных формах, в провинции она проявлялась в совсем иной форме — чисто восточной. Мистические секты и заодно с ними, по всей вероятности, бекташи и, наверное, бабиды начинают проповедывать в Анатолии — а именно в Копии и в азиатском Скутари — религиозную реформу. С этого времени начинается ряд арабских восстаний среди сектантов — анзариев и друзов — в северной и южной Сирии, которые не раз требовали от турецких властей серьезного напряжения военных сил. Оппозиционная часть османской молодежи, сочетая в своих грезах европейский революционный романтизм с теми воспоминаниями о великих арабских движениях, которые она вынесла из своего классического мусульманского воспитания, создала эпопею турецкой революции, начатой арабами. Так, арабофильские симпатии побудили их вступить в сношения с египетским властелином Мустафой-Фазилем, ограниченным интриганом, сухим и эгоистичным, который в их предложениях усмотрел возможность выгодной аферы и придал делу характер спекуляции, рассчитанной на то, чтобы доставить ему инвеституру Египта. С помощью камарильи европейских интриганов он задумал выдать себя в Европе за главу либеральной партии на Востоке по европейскому образцу. Так образовалась первая Молодая Турция— партия по заказу, в которой все друг друга обманывали, начиная с настоящих младотурок, смотревших на Мустафу как на ничтожного человека и спекулянта. Это и была та партия, которая стала известна Западу.

Увлечение младотурок арабским прошлым побудило их ввести в замкнутый круг Османлылыка некоторое число сирийцев, людей более открытых, а главное — более гибких, чем истинные османы, всегда держащиеся с некоторой важностью. Впервые арабский и турецкий мир сближаются на почве мысли одновременно и национальной и либеральной. Пока князь Мустафа-Фазиль оказывал денежную поддержку европейским газетам и тешил младотурок проектами конституции, наиболее нетерпеливые и искренние члены партии составляли заговор в Константинополе; их план состоял в том, чтобы захватить в свои руки султана и заменить его другим членом императорской фамилии, пользуясь именем которого предполагалось ввести сначала конституционную монархию, а затем — республику. Арабы, на которых они рассчитывали, должны были выбрать себе установленным образом настоящего халифа — мусульманского папу, резиденцией которого должна была стать Мекка и который санкционировал бы Оттоманскую республику. Такова была их программа; по крайней мере в таком виде она была сообщена нам в 1868 году эмигрантами, членами партии, нашедшими убежище в Париже. Младотурки принадлежали к двум группам: первая — группа умеренных, конституционалистов, руководимая Зия-беем, вторая — группа революционеров, республиканцев, состоявшая из Мехмед-бея, османа из старой аристократической семьи, анатолийских турок Решид-бея иНури-бея, албанского писателя Кемаля[80], албанского улема Тахсина, улема Али-Суави, сирийца Анис эль-Биттара, одного армянина и др. Гвардейский бригадный генерал Хусейн-паша присоединился к эмигрантам вместе с одним полковником польского происхождения. Мустафа-Фазиль давал средства, па которые были основаны сначала Объединение (Иттихад), а затем Свобода (Хуррийет). В общем, партия не имела глубоких корней в стране.

Параллельно с пока еще зачаточной идеей о народности как племенном единстве, в Турции за последнее время зарождается идея ислама как начала, способного приспособляться к условиям расы, времени и среды. Уже с 1860 года можно найти в турецких изданиях следы рационалистического истолкования корана; назовем относящуюся к этому году очень распространенную книжечку, — написанную, впрочем, с целью возвеличить ислам, — заглавие которой достаточно ясно указывает на ее рационалистический дух: это — Лекарство пророка, рассуждение о гигиенических заповедях, содержащихся в коране. В это же время развилось учение о свободе исследования, заимствованное у мутазилитов — свободомыслящей секты, терпевшей гонения при Аббасидах.

II. Египет

Когда македонский турок Мехмед-Али задумал реорганизовать Египет, пользуясь европейскими методами, ему и в голову не пришло воспользоваться для этого настоящими туземцами, автохтонами, говорящими по-арабски, или пришлыми элементами, слившимися с ними. Он просто заменил правящий класс мамелюков другим правящим классом, составленным из турецких, албанских, курдских, армянских, греческих и сирийских переселенцев, к которым он присоединил черкесов и грузин, находившихся в рабстве у мамелюков. Египетские государи очень мало заботились о развитии духа общественности среди должностных лиц, т. е., по их пониманию, среди слуг, через посредство которых они управляли своими владениями; они хотели лишь привить им те же способности, какими обладают европейские чиновники, и обеспечить себе в будущем необходимые кадры; они хотели создать класс мусульман, послушный воле государя, способный управлять краем и эксплоатировать его. Учениками первой школы, основанной Мехмед-Али, были молодые рабы, отобранные у мамелюков, а в ее программу входили чтение корана, письмо, турецкий язык и военные упражнения. Во вторую, которая была не чем иным, как подготовительной школой для поступления в военные училища, имели доступ лишь те дети — черкесы, грузины, турки, курды, албанцы, армяне и греки, — родители которых состояли на службе у паши. В нее безусловно не принимались дети египетского происхождения, и преподавание в ней велось на турецком языке.

В программу преподавания этой школы, по старому методу, входили коран, письмо, грамматика и турецкая, персидская и арабская литературы; но с целью подготовить учеников к поступлению в военное училище к этим основным предметам присоединили элементарные курсы арифметики, геометрии, алгебры, рисования и изучение итальянского языка — того европейского языка, на котором говорило большинство инструкторов военного училища.

Чтобы завершить свою военную организацию, Мехмед-Али учредил Медицинскую школу. То предубеждение против арабов, которое османы питали в отношении военного дела, здесь не имело почвы, — учащиеся этой школы все вербовались, т. е. набирались принудительно, из числа детей египетского происхождения и из числа студентов мусульманского университета — софт Эльазхарской мечети.

Когда интересы государства заставили великого пашу учредить министерство и совет народного просвещения, министр и большинство членов совета были назначены из людей, незадолго перед тем вернувшихся из Европы; остальные члены были французы. В этом совете не было ни одного араба: оп состоял из шести французов, двух армян и трех турок. Усвоенная этим советом мысль об основании арабской державы в противовес турецкой была европейской теорией, завезенной из Европы и не слишком приятной Мехмед-Али. Но так как война с Турцией не позволяла вербовать служащих среди албанцев, османов, черкесов и прочих, то паша дал волю совету, который «получил разрешение вводить в школы египетский национальный элемент в большом количестве, а не только в виде исключения, как это делалось до тех пор…». Естественным следствием допущения в большом числе — и даже в большинстве — детей египетского племени, говорящих по-арабски, был переход всего преподавания на арабский язык. Вследствие этой реформы пришлось за преподавателями для среднеучебных заведений обратиться к Эльазхарской мечети; влияние эльазхарского метода весьма осязательно чувствовалось еще много лет спустя.

Итак, возникшее в Египте образованное мусульманское общество представляло собой касту чиновников, по большей части иностранного происхождения; те туземцы, которые смешались с этой кастой, принадлежали к семьям, не имевшим влияния в стране, и тем самым, что они вступали в касту, они отделялись от своих семейств.

«Пока Мехмед-Али, вводя в Египте чужеземное образование, затрагивал лишь иностранцев, мамелюков или других, главная часть коренного населения и сам университет оставались довольно равнодушными к этим новшествам; но при первых же попытках распространить это светское образование на всю египетскую молодежь в населении обнаружилась резкая оппозиция против чужеземного образования. Тем не менее со временем между университетом и казенными школами установился modus vivendi, и с каждым днем близость между ними становилась теснее; этим сближением воспользовались мусульманские женщины».

Борцом за женское образование в Египте был улем Рифат-бей, питомец и доктор Эльазхарского университета, состоявший в качестве имама (священника) при египетском посольстве в Париже и умерший в Каире в 1875 году. В книге, изданной в Каире (в 1292 году мусульманской эры), Рифат привел в пользу женского образования все богословские и канонические аргументы ислама, из хадис пророка, из сунны и из мусульманской агиографии. Правительство мало способствовало этому нововведению. Из всех проектов организации женского образования, составленных комитетом 1836 года, вице-король одобрил лишь один, именно проект учреждения школы повивальных бабок. «Этот опыт женского профессионального образования спустя несколько лет дал такие блестящие результаты, что было решено его продолжать; мысль, что молодая мусульманка может, не стыдясь, ходить в эту школу, чтобы научиться там знаниям, нужным для занятий этой профессией, в настоящее время не встречает никаких возражений».

Каста европейски образованных мусульман, созданная, так сказать, усмотрением администрации, никогда не обнаруживала в Египте той склонности к спорам и тех революционных тенденции, которыми отличались в Оттоманской империи мусульмане-младотурки.

III. Аравия

Внутри Аравийского полуострова ислам с самого своего возникновения не подвергался никакому иностранному влиянию. Кратковременные вторжения турок и египтян не оставили следа в населении, которое сохранилось во всей своей чистоте. Арабы на полуострове, если не считать мусульманских догм и обрядов, вернулись к тому моральному и социальному состоянию, в котором они находились не после Магомета, а до Магомета. Единственной переменой, которой они подверглись за последнее столетие, было возвращение к безусловному пуританству, попытка восстановить общество в том виде, какой, по понятиям мусульман, оно представляло во времена «четырех блаженных товарищей» — Абу-Векра, Омара, Османа и Али; это есть ваххабизм (вахабизм)[81].

Основатель этой секты Мухаммед Ибн-Абд-эль-Ваххаб, родившийся в Дерайе, в Неджде, в 1691 году, умерший в 1787 году, отвергал авторитет четырех имамов, или канонистов (Абу-Ханифы, Ханбала, Шафи и Малика), признаваемый правоверными мусульманами, и проповедывал возврат к корану и сунне, т. е. подражание Магомету и «четырем блаженным товарищам», образцы которого сохранились в каноническом предании (хадис). Отвергая законодательство четырех имамов, реформатор тем более осуждал обрядности и суеверия, внесенные в ислам, паломничества (зиярет), за исключением паломничества в Мекку (хадж), призывание Магомета, почитание святых и ангелов, реликвии, молитвы во внеурочное время, молебствия, четки и все новшества (бида) по сравнению с той жизнью, какую рисует сунна. Несколько отрывков из одного рисам, т. е. рассуждения Абд-эль-Ваххаба, дадут понятие о его богословской системе.

«Приобщить кого-нибудь богу, т. е. распространить на кого бы то ни было почитание, которое мы обязаны воздавать лишь одному богу, значит грубо исказить смысл этого почитания, пятная его идолопоклонством… Люди, которые в своих молитвах обращаются к кому бы то ни было, кроме бога, с целью получить от него то, что может даровать один бог, — например, вымолить себе добро или предохранить себя от зла, — вносят в свою молитву языческую закваску… Это одинаково относится ко всем, кто кладет душу свою на служение посторонней богу вещи (т. е. религиозным памятникам, часовням, гробницам святых), кто надеется на кого-нибудь другого, кроме бога (государя, имама или халифа)[82], кто тайно трепещет перед гневом иной силы, кроме божьей, кто призывает иную помощь, нежели помощь бога: все они — идолопоклонники».

Республиканское пуританство Ибп-Абд-эль-Ваххаба нашло сочувствие в маленьких республиках Неджда и в семействе главного из их наследственных вождей, Мухаммеда ибн-Сауда (ум. в 1765 г.), женившегося на дочери Ибн-Абд-эль-Ваххаба. Образуя федерацию под главенством фамилии Сауд, пользовавшейся своего рода протекторатом в Риаде, ваххабиты никогда не признавали за своими вождями имамата, т. е. власти халифа, они сохранили республиканский образ правления, хотя выбирали своего представителя постоянно из одной и той же семьи[83].

Политическое и военное господство ваххабитов было непродолжительно. В 1803 году они овладели Мединой и Меккой, разрушив при этом часовни и гробницы святых и ожесточенно уничтожая все предметы культа. «В святом граде не осталось ни одного кумира» — говорили они. В 1810 году Сауд ибн-Абд-эль-Азис разграбил храм при гробнице Магомета в Медине; его сподвижники, пуритане, разделили между собой нсертвенные дары и церковную утварь. Следствием разграбления Медины было вмешательство турок и египтян. В 1818 году Абдалла, взятый в плен Ибрагим-пашой, был отправлен в Константинополь, где султан приказал его обезглавить. С этих пор ваххабизм, оттесненный в немногие округа Неджда, перестал существовать как политическая сила и свелся, в религиозном смысле, к простому пуританству; но как секта он распространился, с одной стороны, в Индии, где, приняв новую форму, сделался силой, с которой приходилось считаться, с другой — в Ираке, Вассоре, Багдаде, где преобразовался в либеральном смысле и клонился к слиянию с неомутазилизмом.

В Индии учеником и преемником проповедника «унитаризма» Сеид-Ахмеда, убитого сикхами в 1826 году, был Мухаммед-Измаил, формулировавший учение этой секты в книге, очень распространенной теперь (переведена на турецкий язык в 1881 году), Укрепление веры(Таквийетэль-Имам)[84]. Последователи Мухаммеда-Измаила, изгнанные из Индии, где их преследовали и английские власти и мусульманская правоверная церковь, распространили пуританский унитаризм в Ягистане[85] среди суровых горцев северо-западной окраины, к республиканским привычкам которых это учение подходило как нельзя лучше. Исказившись под влиянием древних местных верований, пуританский унитаризм стал с 1863 года религией момандов, оракзайев, сватиев, афридиев, которые незадолго перед тем оказали непреодолимое сопротивление англо-индийскому нашествию.

В Ираке унитаризм нашел приверженцев в особенности среди городского населения, говорящего по-арабски и враждебного турецкому владычеству; как в религиозном, так и в политическом смысле слова унитаризм представляет собой протестантизм. На арабское население пустыни он не оказал никакого действия; религиозный индиферентизм этих племен номинально удерживает их в правоверии.

IV. Персия

В 1848 году умственное развитие народов Персии (Ирана) было много ниже того, которого население Турции достигло вследствие своего разнородного состава и своих длительных и частых сношений с Западом. Об умственном развитии народов Персии можно составить себе понятие по очерку, материалы для которого были собраны десять лет спустя одним французским офицером[86], в течение восемнадцати месяцев преподававшим в тегеранском «шахском» коллеже — единственном учебном заведении в Персии, где в то время, как и теперь, можно было получить европейское образование.

«Вне медресе можно найти некоторое, очень небольшое, — число лиц, способных преподавать следующие предметы:

1. Естественную философию, т. е. устарелую физику, излагающую, что вода, земля, воздух и огонь — простые тела природы; что мир состоит из ряда концентрических сфер, в центре которых находится земля; что он ограничен твердой оболочкой, к которой прикреплены наподобие гвоздей светящиеся тела, звезды и т. д.

2. Медицину. Книги, трактующие о ней, написаны на персидском или на арабском языке.

3. Науку, трактующую о способах расстановки чисел для получения магических квадратов.

4. Ильми-рамль (науку о рисунках на песке). Это геомантия.

б. Ильми-джафар (гадание на буквах).

6. Счетоводство.

7. Арифметику по десятичной системе с арабскими цифрами и на арабском языке.

8. Геометрию Эвклида. До прибытия французских преподавателей она была известна в Персии лишь на арабском языке.

9. Космографию по Птолемеевой системе (книги на персидском и на арабском языках).

10. Науку предсказания по звездам — астрологическую науку, пользующуюся у персов безусловным доверием».

Можно, следовательно, считать, что причины религиозного и политического движения, взволновавшего Персию в 1848 году, совершенно не зависели от западных влияний. Инициаторами этого движения в стране, где господствовал неограниченный деспотизм, были иранцы, или люди, считавшие себя иранцами; они вдохновлялись национальной литературой, древней арабской наукой и особой формой мусульманской религии — шиизмом[87].

В начале XIX Еека персидский араб, уроженец маленького городка Лехзи (на юго-западном берегу Персидского залива), образовал духовное общество; к концу своей жизни он собрал своих мюридов (учеников) в Кербеле, городе, вдвойне освященном мученичеством Хасана и Хусейна. Множество народа стекалось слушать его. Шейх Ахмед (так звали его) учил, «что бог наполняет собой весь мир, что последний от него исходит и что все божий избранники, все имамы, все праведники — олицетворения свойств божества».

Значительная часть мюридов шейха Ахмеда происходила из южной Персии и Ирака; именно в этих провинциях, переживших столько крупных религиозных и социальных движений, шейх нашел своих лучших наибов. После его смерти один из наиболее приближенных к нему мюридов, шейх Сеид Казем, был избран на его место пастырем зарождающейся кер-бельской церкви; среди учеников, приверженцев нового учителя, был один молодой человек с необыкновенной манерой держать себя, особенно действовавшей на воображение этого собрания экзальтированных мистиков: то был будущий Баб.

Арабское слово «баб» означает «дверь». Мистическое имя, данное шиитами своему первому имаму Али, было «дверь знания, дверь истины». Несомненно, что ни сам Али-Мухам-мед — таково было настоящее имя Баба — ни его первые ученики не называли его этим именем; в народе его сначала звали Меджзуб («исступленный, озаренный»). Впрочем, о его учении и проповедях неизвестно ничего определенного. «В приписываемом ему коране мы находим мало его собственных мыслей. Главными составителями и редакторами этого корана были, без сомнения, двое учеников Баба[88], Сеид-Хасан и Сеид-Хусейн». Баб, несомненно, никогда не отрекался от ислама. Он проповедовал учение, признаваемое многими мусульманами, состоящее в том, что жить следует не по букве закона, а согласно с духом его и предаваясь созерцанию. Он постоянно говорил о воздержании и молитве, целомудрии и милосердии. Бабизм был создан вокруг Баба и именем Баба его непосредственными учениками в те два или три года, когда Али-Мухаммед мог свободно проповедовать, т. е. между 1840 и 1844 годами[89]. Уже в период гонений и арестов, между 1844 и 1848 годами, второе поколение учеников, в большинстве никогда не видевшее Али-Мухаммеда, создало, по рассказам нескольких его непосредственных учеников, легенду о Бабе и религию бабизма.

Деятельность самого Баба была весьма непродолжительна. В 1840 году он вернулся из Кербелы на свою родину, в Шираз. Темой его проповеди было исправление нравов: «Себялюбивые страсти одержали верх над божьим словом». В 1841 году он исчез; говорили, что он ушел в Мекку. Во время его отсутствия его первые ученики начали возвещать «наступление блаженных времен, наступление видимого царствования Сахиб-аз-земана[90]. В 1844 году Баб снова появился, говоря, что он вернулся из Мекки; его арестовали в Бендер-Бушире и увезли в Шираз, где он был подвергнут допросу улемами. Благодаря шейхитам (приверженцам учения шейха Ахмеда) он был оправдан и мог покинуть Шираз. В это самое время сообщества анархистского характера, образовав нечто вроде каморры, под названием Лути, терроризировали Испагань; именно в Испагани Баб обратился за приютом к официальному настоятелю соборной мечети; у него и оставался он в добровольном затворничестве до мая 1847 года, когда этот настоятель умер. Тут Баб опять исчезает и появляется затем в Тавризе в апреле 1848 года. В это время он уже находится под влиянием двух молодых людей, братьев Сеид-Хусейна и Сеид-Хасана, которые и не разлучаются с ним до его смерти.

Другой ученик Баба, мулла Юсуф из Ардебиля, проповедовал новое учение в Азербайджане, в Казвине. Одна молодая девушка-туземка уверовала и стала апостолом бабизма; в народе ее звали Еуррет эль-Айн («свет очей») и Зеррин Тадж («золотой венец»); между учениками имя ее всегда было и осталось Тахирэ («чистая, непорочная»). Красота Тахирэ, ее несомненный талант (стихи ее признаются теперь классическими в Персии), ее смелость увлекали колеблющихся. «Она показывалась всюду без чадры, проповедуя любовь к Бабу и его учение, и в короткое время организовала многолюдную общину».

В Испании бабидов обвиняли в сообщничестве с анархистами, лучки, в Тавризе их подозревали в антинациональных действиях. Всюду их считали зачинщиками всех народных волнений против туйуля (сумм, полагающихся должностным лицам с городов, местечек и селений), против продажи судейских мест, против вымогательства духовенства; нет сомнения, что бабиды целиком отвергали предание учителей и отцов ислама, признавая коран только символом грядущих истин. Духовенство распространяло слух, что бабиды проповедуют общность жен; — шейхиты в страхе отступились от секты, которая вышла из их среды. В июне или июле 1848 года один из священнослужителей в Казвине проклял Тахирэ; в ту же ночь, в час утренней молитвы, оп был заколот у входа в мечеть тремя бабидами. Народ поднялся против новаторов; убийцы были арестованы, их судили коротким судом и казнили. Тахирэ покинула Казвии с горстью приверженцев. Один из двух политических вождей партии, Хаджи-Мухаммед-Али, соединился с Тахирэ в местечке Бедешт, близ Бастама. Началась бабистская революция (август 1848 г.). В сентябре умер персидский шах; его преемнику, Наср-эд-Дину, было всего шестнадцать лет; вождь бабидов, революционер мулла Хусейн, решил, что наступил благоприятный момент; он стал во глаге движения, написал Хаджи-Мухаммеду и Тахирэ, чтобы они соединились с ним в Барфуруше, в Мазандеране, где сам он смело расположился, терроризируя весь город с помощью той кучки приверженцев, которой он располагал здесь. Тахирэ не последовала за товарищами; в сопровождении нескольких верных людей она продолжала проповедывать, переходя из селения в селение.

Восстание муллы Хусейна и Хаджи-Али и ропот улемов побудили новое правительство молодого шаха, руководимое его везиром и духовенством и подстрекаемое землевладельцами Мазандерана, прибегнуть к репрессиям.

Баб со сеоими двумя учениками, Сеид-Хусейном и Сеид-Хасаном, был привезен из крепости Чегрик, где они втроем содержались. «Оба брата вместе с Бабом были заключены в темницу, где уже несколько дней находились два его приверженца. Впятером они вышли из нее, чтобы идти на смерть; но только двое были казнены, потому что оба брата и один из сторонников Баба отреклись от своего учителя».

Баб, все время молчавший, только кротко сказал председателю духовного суда: «Итак, ты осуждаешь меня на смерть?»

В Персии расстреливают в спину; ага Мухаммед-Али и Баб пожелали встретить смерть лицом к лицу. По странной Случайности пули попали лишь в веревки, которыми Баб был Привязан; они порвались, и он почувствовал себя свободным. Говорят, что Баб бросился к народу, желая внушить ему мысль о чуде. Может быть ему бы это и удалось, если бы солдаты были мусульмане; но христианские сарбазы (солдаты) поспешили показать народу веревки, перебитые пулями, и вторично привязали Баба. Ага Мухаммед-Али был расстрелян первым, а после него Баб (19 июля 1849 г.).

В Азербайджане, Ираке и особенно Мазандеране бабиды, поднявшиеся по призыву Тахирэ и муллы Хусейна, оказали Серьезное сопротивление. Вооруженная борьба продолжалась с декабря 1848 года по конец августа 1849 года; семьсот бабидов, укрепившись у гробницы шейха Таберзи (близ Сари в Мазандеране), в течение шести месяцев давали отпор более или менее регулярным войскам, которые превосходили их численностью в двадцать раз и которых осажденные четыре раза разбивали во Еремя вылазок. Стойкость бабидов сломил только голод; персидские генералы предложили им капитуляцию, па которую они и согласились, но ее условия были нарушены. Жестокая расправа была произведена в остальной Персии. Тахирэ, арестованная в Азербайджане, три года пробыла в тюрьме. Когда в 1852 году вспыхнуло новое восстание бабидов[91], Тахирэ задушили в тюрьме. Резня 1852 года была еще более ужасна, чем в 1849 году. В это время мирза Яхья, которого партия признала преемником Баба, бежал в Багдад, на турецкую территорию; в 1853 году к нему присоединился, выйдя из тюрьмы, другой вождь бабидов, мирза Хусейн-Беха-Алла[92]. В 1864 году персидское правительство, обеспокоенное бабистской пропагандой в Багдаде, т. е. близ самой границы Персии, обратилось с представлениями к турецкому правительству; вожди бабидов были интернированы в Константинополе, где они вступили в сношения с нарождающейся младотурецкой партией; правительство рассеяло группу эмигрантов и водворило Беху в Сен-Жан д'Акре, а Яхью — в Фамагусте, губернатором которого был не кто иной, как Зия, один из лучших писателей и один из основателей младо-турецкой партии. Под влиянием Яхьи и Еследстьие его сношений с Зия-пашой, а позже — с Мехмед-беем, активная фракция бабидов, скрывавшихся в Турции, мало-помалу утратила свой религиозный характер и слилась в качестве социалистической и революционной партии с наиболее передовыми группами Молодой Турции. Мистическая и богослобская партия — партия Беха — развилась в религиозную секту с либеральными тенденциями. Бабиды секты Беха возводят веротерпимость в религиозный догмат; предписывают правоверным прощение обид и правило: «поступай с другим так, как ты хотел бы, чтобы он поступал с тобой»; признают ненужными две молитвы из пяти, паломничество в Мекку и т. д. Впрочем, как и все бабиды, они не признают ритуальной нечистоты (в еде и одежде) и провозглашают равенство женщин. Эта секта ведет активную пропаганду в Азиатской Турции, особенно в Ираке, в южной Персии и в Индии.

ГЛАВА V. АЛЖИР И ФРАНЦУЗСКИЕ КОЛОНИИ 1848—1870

I. Алжир

Алжир в 1848 году. В 1848 году кончились большие войны в Африке. Могущественные вожди, олицетворявшие собой сопротивление, Абд-эль-Кадер и Бу-Маца, сошли со сцены; Ахмед-бей, давно уже обреченный на бессилие, вскоре изъявил покорность. Города побережья превращаются во французские города, и вокруг них возникают в виде предместий европейские поселки. Внутри страны Константина, Сетиф, Омаль, Медея, Орлеансвиль, Маскара, Сиднее ал-Абес и Тлемсен составляют как бы цепь кордонов с востока на запад и держат в узде оседлое население Телля. Дальше линия старых крепостей Абд-эль-Кадера — Вискра, Вохар, Сайда, Себду — господствует над плоскогорьями. Чтобы завершить завоевание страны, остается лишь подчинить горные гнезда Кабилии, смирить кочевников, заняв главные оазисы и распространив французское владычество (или влияние) на северную Сахару. Теперь возникает вопрос об использовании этой обширной территории; богатства ее одни преувеличивают, другие считают ничтожными. С этого момента на первый план выступают вопросы организации края, его народонаселения и колонизации.

Поселенцы 1848 года. Конституция 1848 года объявила Алжир неотъемлемой частью французской территории и признала за ним право на представительство в национальных собраниях. Правительство решило воспользоваться Алжиром для разрешения социального вопроса, трагически обостренного событиями июньских дней. Одно время думали направить в Алжир в качестве колонистов арестованных инсургентов. Анфантен предлагал нарезать для них участки земли по сто пятьдесят гектаров, с тем чтобы по истечении десяти лет половина участка была отдана в собственность обработавшему его колонисту, а другая половина — камесам (туземцам-арендаторам, которые принимали участие в обработке участка). Этот проект был принят с изменениями, совершенно исказившими его.

Все дело свелось к тому, что набрали некоторое количество парижских рабочих, оставшихся без работы вследствие закрытия национальных мастерских и продолжавшегося промышленного кризиса. Их отъезд был обставлен с некоторой театральной торжественностью. Эмигранты были размещены со своими семьями на плотах, которые поплыли вверх по Сене и Ионне, через Бургундский канал достигли Соны, затем спустились до устья Роны, откуда на буксире были приведены в Марсель. Отсюда на казенных судах эмигранты были доставлены в Алжир. По прибытии каждый из пих получил участок примерно в десять гектаров с готовым домом, рабочий инвентарь и семена. До первого урожая им выдавали рационами продовольствие и предоставляли в пользование рабочий скот. Вся эта затея, па которую Учредительное собрание ассигновало 50 миллионов франков, была заранее обречена на верную неудачу. Участки были слишком малы, состав колонистов неудовлетворителен. Не говоря уже о том, что промышленным рабочим было нелегко сразу превратиться в земледельцев, многие из пих возлагали на государство заботу о своем пропитании и требовали, как законного права, чтобы временное вспомоществование, которое они получали на первых порах, выдавалось им и впредь. Следственная комиссия 1849 года, докладчиком которой был Луи Рейбо, не только не скрыла, но даже преувеличила ничтожность результатов колонизации. Тем не менее основанные тут деревни, числом сорок две, уцелели, а дурные элементы парижской эмиграции отсеялись сами собой[93]. Остальные пустили корни и сделались родоначальниками настоящих колонистов. Несмотря на все ошибки, повредившие успеху этого крупного предприятия, оно оказалось пе бесплодным.

Осада Заачи. Восстание в Зааче было вызвано чисто местными причинами: исконной буйностью берберских племен, злополучным видоизменением пальмового налога и, может быть, преувеличенными благодаря дальности расстояния слухами, которые представляли революцию 1848 года катастрофой, в корне подкосившей могущество Франции. Заача — оазис группы Зибан, в семи милях к северо-западу от Бискры.

Некто Ву-Циан, бывший раньше водоносом в Алжире, потом ставший шейхом Абд-эль-Кадера и сверх того марабу, сделал Заачу центром агитации, вскоре охватившей весь край. Лейтенант Серока из арабского бюро в Бискре арестовал главного коновода с целью положить конец брожению, но обитатели Заачи взбунтовались и освободили Бу-Циана. Полковник Карбучья хотел их проучить, но был отбит с уроном (июль 1849 г.). Осенью генерал Эрбильон, командовавший тогда в Восточной провинции, подступил к Зааче с 4000 человек. Скрытая в глубине пальмовых рощ, окруженная лабиринтом садов, оград и оросительных каналов, Заача была защищена рвом в семь метров шириной и высокой зубчатой стеной… Жители, хорошо вооруженные и сильно возбужденные, оказали энергичное сопротивление, о которое разбились 20 октября две атаки. Пришлось начать правильную осаду и призвать подкрепления из Омаля и Сетифа.

Осажденные, приведенные в отчаяние уничтожением пальм, делали бешеные вылазки; соседние оазисы волновались, готовясь поддержать их; кочевники грозили французам с тыла. Между тем апроши были срыты, бреши признаны годными для прохода. 24 ноября была отбита последняя вылазка, а 26-го в 7 часов утра три колонны пошли на приступ. Полковник Канробер вел первую колонну. В одно мгновение все четыре офицера и двенадцать (из шестнадцати) солдат отборного взвода, шедшие с полковником впереди, были выведены из строя. Канробер остался невредимым и продолжал руководить штурмом. После того как французы ворвались в город, началась схватка на улицах. Каждый дом представлял собой крепость. Бу-Циан со ста пятьюдесятью верными людьми засел в одном из самых крепких домов. Убийственная ружейная стрельба не позволяла идти на приступ; была выдвинута пушка, но осажденные перестреляли артиллеристов. Вдруг взорвалась мина, выворотившая часть стены; все осажденные были убиты; окровавленная голова марабу покатилась к ногам Канробера. Победители не пощадили ни одного из защитников Заачи. Город был сравнен с землей, оазис уничтожен[94]. Но взятие этого городка в пустыне обошлось французам в полторы тысячи человек убитыми и ранеными, не говоря об опустошениях, которые произвела в их рядах холера. На обратном пути Канробер прошел через восставший Орес; взятие и сожжение Нары в долине уэда Абди положили конец всякому сопротивлению.

Движения, вспыхнувшие в обеих Кабилиях, вызвали посылку туда с 1849 по 1851 год нескольких карательных экспедиций, из которых главная экспедиция в Малую Кабилию, между Филиппвилем, Дясиджели и Милой, доставила Сент-Арно чин дивизионного генерала.

Правление Рандона. Кавеньяк, сменивший герцога Омальского, и Шангарнье, занявший в апреле 1848 года место Ка-веньяка, недолго оставались губернаторами Алжира. Генерал Шарон занимал этот пост два года (сентябрь 1848 г. — октябрь 1850 г.), генерал Отпуль — четырнадцать месяцев (октябрь 1850 г. — декабрь 1851 г.). Затем в Алжир был прислан генерал Рандон, который перед государственным переворотом должен был уступить портфель военного министра Сент-Арно. Рандон вступил в должность 1 января 1852 года и занимал ее до июня 1858 года — больше, чем кто-либо из предшествовавших ему губернаторов и чем большинство его преемников. Ко времени его правления относится покорение Сахары и окончательное завоевание Великой Кабилии.

Распространение французского владычества в Сахаре. В Сахаре появился шериф Мухаммед-бен-Абдалла, которого французы пытались в свое время использовать против Абд-эль-Кадера. Шериф только что вернулся из паломничества в Мекку и проповедывал священную войну. Турки, еще не оставившие надежду вернуть себе Алжир, помогли ему пробраться через Триполи и Гадамес. Мухаммед-бен-Абдалла утвердился в Варгле и сумел увлечь за собой почти всех юго-восточных кочевников. В 1852 году его сторонники подняли Лагаут, куда поспешил и он сам. Тогда французы двинули три колонны: Юсуф наступал на Лагаут, Пелисье двинулся на юг, в Оран, Мак-Магон прикрывал область Вискры. Юсуф отбросил шерифа в Лагаут, но, встретив сопротивление, обещавшее быть столь же упорным, как оборона Заачи, он становился в ожидании спешившего к нему на помощь Пелисье. Они соединились 2 декабря, 3-го началась атака, утром 4-го артиллерия пробила брешь, через которую устремились войска Пелисье, тогда как в другом месте отряд Юсуфа взбирался на стену. Борьба на улицах была почти так же кровопролитна, как в Зааче. Лагаут, окончательно занятый теперь французами, мало-помалу снова заселился и сделался французским передовым постом в Алжире.

Мухаммеду-бен-Абдалле с несколькими всадниками удалось бежать. Новый союзник французов Си-Хамза, вождь улэд-сиди-шейхов, следовал за ними по пятам в Варглу, которую и отпял у них. После битвы при Меггарипе и потери Тугурта шериф бежал в тунисский Джерид, затем к туарегам в окрестности Инзала. В 1861 году вдруг стало известным, что он вернулся в Варглу. Сын Си-Хамзы, Сибу-Бекр, почти тотчас выбил шерифа отсюда, погнался за ним через пустыню и вернулся, ведя его пленником. Тем временем французские войска вступили в Тугурт и Эль-Уэд. В 1856 году по почину генерала Дево началось рытье артезианских колодцев в Уэд-Рире, возродивших впоследствии всю эту группу оазисов. Через Уэд-Рир и Уэд-Суф французы распространили свое влияние до границ Триполи. По ту сторону Лагаута и юго-западных французских постов улэд-сиди-шейхи при поддержке французов образовали большой пограничный округ в Сахаре, прикрывавший с юга провинции Алжир и Оран.

Завоевание Кабилии. Укрепившись в своих суровых и недоступных горах, кабилы в течение веков оставались обособленным народом. Римская ассимиляция их не коснулась. Во время арабского нашествия они были обращены в мусульманство, но сохранили свое берберское наречие, свои кануны, т. е. местные обычаи, свою организацию, столь непохожую на организацию арабского общества. Они никогда не подчинялись турецкому владычеству. После 1830 года они часто вступали в бой с французскими гарнизонами Бужии, Джи-джели и Еолло, но всегда избегали серьезно связывать себя с Абд-эль-Кадером, властолюбивые замашки которого возбуждали в них недоверие. Бюжо хотел покорить их, но успел добиться от них только внешнего подчинения, которое они едва терпели. Все агитаторы, проникавшие к ним, — Бу-Барла, Си-Джуди, Бу-Сиф, — встречали со стороны кабилов готовность следовать за ними.

С 1848 по 1857 год приходилось почти ежегодно посылать войско в Кабилию. Ни экспедиция на Бабор в 1853 году, ни экспедиция на Верхний Себау в 1854 году не дали окончательных результатов. Кабилы просили амана (пощады), уплачивали военную контрибуцию и затем снова поднимали восстание. Рандон ходатайствовал о том, чтобы ему были даны средства и разрешение положить этому конец. Его влияние все росло, в 1856 году он стал маршалом. Наконец, в 1857 году он получил возможность осуществить свой план. Было мобилизовано войско в 35 000 человек. В то время как обсервационные отряды, размещенные в Дра-эль-Мицан, у бенимансуров, у бени-абессов и в ущелье Шеллата, со всех сторон оцепили крепость Джурджура, три дивизии с конницей и горной артиллерией подступили к ней спереди через Тици-Уцу. Племя бени-иратен, первым подвергшееся нападению, упорно сопротивлялось, но после двухдневной борьбы должно было сдаться. Дивизия Мак-Магона в кровавом бою 24 июня отняла у бени-менгиллетов укрепленное селение Ишериден. Поражение последних обрекло на неудачу и бени-иенни и иллильтенов. Бои при Аит-Гассепе и Таурирт-Мимуне и взятие в плен пророчицы Лейла-Фатьмы были последними эпизодами этой трудной двухмесячной кампании. Все племена уплатили военную контрибуцию и выдали заложников. На плоскогорье Сук-эль-Арба, в земле бепи-иратенов, в сердце Великой Кабилии, был воздвигнут форт Наполеоп (теперь Национальный Форт); среди гор были проложены военные дороги. Кабилы сохранили свои особые учреждения и общинное самоуправление, но они были усмирены. Потребовалось великое потрясение 1871 года, чтобы вызвать среди них новое восстание.

Колонизация. Маршал Рандон, хотя и солдат до мозга костей, не весь отдавался военным заботам. Он деятельно развивал колонизацию. Было испробовано несколько систем: продажа земельных участков, основание больших землевладельческих компаний. В 1853 году Женевская компания получила двадцать тысяч гектаров с обязательством построить деревни и населить их колонистами. В это же время изменена была система единоличных концессий: участок предоставлялся колонисту уже не во временное пользование, а непосредственно в собственность, причем оговаривались те случаи, когда он это право терял; таким образом колонист получал возможность передавать свои права и обязанности другому лицу, а также добывать нужные средства, закладывая свою землю. По этой системе было основано восемьдесят пять новых поселений. Местная власть старалась улучшать гавани, вводить новые культуры, принимала меры к охране лесов. Многое здесь было сделано наугад и оказалось ошибочным. Но все-таки Алжир развивался. Закоп 22 июня 1851 года, разрешавший беспошлинный ввоз в метрополию почти всех алжирских продуктов, которые до сих пор рассматривались как иностранные товары, дал могучий толчок развитию этой колонии. За один год вывоз удвоился. В 1857 году по почину маршала Вальяна был издан указ о прокладке в Алжире сети железных дорог; работы начались в 1860 году. В это время оборот внешней торговли составлял уже 157 миллионов франков. В 1861 году количество европейцев в Алжире превышало двести тысяч человек.

Наличие европейского народонаселения завершило упрочение здесь французского владычества, но оно же значительно усложнило вопрос о политическом устройстве края, который был гораздо проще, пока имели дело только с туземцами. Правительство могло оставить туземцам не только их обычаи и законы, но и весь феодальный и патриархальный строй, господствовавший здесь до завоевания, подчинив его французскому военному начальству. Но для европейцев надо было создать и гражданские суды и гражданскую администрацию. С 1848 года города и колонизированные места составляли в каждой провинции особый департамент. Но гражданские и военные округа часто соприкасались, вклинивались один в другой, перепутывались друг с другом. Генералы и префекты, суды, прокуратура и арабские бюро не без труда могли различать и соблюдать границы принадлежавших им прав и компетенции. Однако безусловный перевес долго оставался на стороне военной власти. Конституция 1852 года уничтожила алжирское представительство; генеральные советы, учрежденные на бумаге в 1848 году, никогда не функционировали, а муниципальные, возникшие в это же время, с 1854 года назначались исполнительной властью. Генерал-губернатор, одновременно начальник колонии и армии, управлял первой и командовал второй вполне самовластно, если не считать далекого контроля военного министра и императора.

Алжирское министерство. В 1858 году было признано своевременным, ввиду того что страна казалась окончательно замиренной, перейти в виде пробы к другому режиму и направить все усилия на экономическое развитие Алжира. Декретом 24 июня учреждено было «министерство по делам Алжира и колоний», во главе которого стал принц Наполеон. Маршал Рандон тотчас подал в отставку. Пост алжирского генерал-губернатора был уничтожен; в Алжире оставили только главнокомандующего сухопутных и морских сил. Полномочия префектов были расширены, и в каждой из трех провинций учрежден генеральный совет, члены которого назначались императором. Хотели «править из центра, а управлять на местах». Но при тогдашних средствах сообщения от Алжира до Парижа было очень далеко. Министр и его сотрудники плохо знали страну; их преобразовательный пыл сказывался опрометчивыми, а подчас и пагубными мероприятиями, вызывавшими бурные жалобы и протесты. Принцу Наполеону все это скоро надоело, и он в марте 1859 года оставил свой пост. Его преемник Шаслу-Лоба, искусный администратор, ознаменовал свое недолгое правление- полезными нововведениями: на Алжир была распространена привилегия, а следовательно и операции Земельного банка; была преобразована почта; использование государственных земель было организовано на началах продажи вместо бесплатных концессий. Но антагонизм между гражданской и военной властями все обострялся: на каждом шагу возникали конфликты, которые часто министр был не в силах разрешить. Под влиянием усиленного давления Наполеон III решился посетить Алжир. 17 сентября 1860 года он высадился в Алжире, а 19-го созвал на совещание министра по алжирским делам, главнокомандующего сухопутных и морских сил, всех трех дивизионных генералов и всех трех префектов. Император молча присутствовал при обсуждении дел, затем закрыл заседание и в тот же день отплыл обратно. Он принял известное решение: спустя два месяца императорский указ упразднил министерство по делам Алжира и колоний и восстановил генерал-губернаторство. Однако организация, существовавшая до 1858 года, не была вполне восстановлена. Рядом с губернатором, почти на одном уровне с ним, были поставлены военный вице-губернатор, сосредоточивший в своих руках туземные дела, и директор гражданских учреждений, а рядом с совещательной коллегией, куда входили начальники всех управлений, стал высший правительственный совет, в который вошли делегаты от генеральных советов. Новый губернатор Пелисье заявил, что «алжирское правительство преследует исключительно цели гражданского порядка» и что «под его руководством оно не уклонится от этого пути». Но после его смерти, в 1864 году, должность директора гражданских учреждений была уничтожена; вице-губернатор, на обязанности которого лежало заменять генерал-губернатора во время его отсутствия, мог по полномочию исполнять даже его гражданские функции; дивизионные генералы снова получили титул командующих провинцией и право контроля над всеми отраслями управления, не исключая и префектур. На этот раз военная власть была восстановлена в полном объеме.

«Арабское государство». Сторонники гражданского режима ссылались на нужды колонизации, их противники выставляли себя защитниками туземцев. Если было одинаково трудно подчинить обе части населения одному общему режиму и создать для каждой из них особую администрацию, то задача становилась несравненно более сложной, когда приходилось регулировать их взаимные отношения, примирять интересы, потребности и права новых поселенцев и прежних хозяев.

Для колонизации нужна была земля. Сначала правительство располагало землями бейлша, т. е. турецкого правительства, и габбу, т. е. неотчуждаемыми вотчинами, конфискованными Францией. Но этот земельный фонд очень быстро истощился. Восстановить же его можно было, только затронув земельную собственность туземцев. Между тем закон 16 июня 1851 года объявил собственность неприкосновенной — «без различия между французскими и иными владельцами». Но существовало ли в действительности право собственности в мусульманской стране? Не сказано ли в коране, что «вся земля принадлежит богу и его земному наместнику — султану»? Разве племенам не принадлежало только право пользования этими обширными пространствами земли, которыми они владели коллективно, без права передачи и отчуждения, и из которых они эксплуатировали лишь ничтожную часть? И не являлось ли это право всюду, где туземное население не пользовалось им, выморочным? Поэтому не законно ли оставить туземцам лишь ту землю, которую они в состоянии использовать, а остальную, бесплодную в их руках, отнять у них и передать людям, которые смогут извлечь из нее пользу? Да и тот небольшой ущерб, который они потерпели бы, легко было бы возместить, заменив их право пользования оставленной им землей полным и вечным правом собственности.

Исходя из этих соображений, правительство предприняло в разных местах разведки, за которыми следовал как бы дележ между государством и местным племенем[95]. Эта система была названа распределением (cantonnement). Несмотря на все принятые меры предосторожности, туземцы чувствовали себя обиженными. Они не знали, принадлежит ли им только право пользования, или они являются собственниками, но они ясно видели, что у них отнимают часть их земли. Даже и те, кого не задела эта операция, считали себя в опасности. Эту тревогу отметили арабские бюро, непосредственно соприкасавшиеся с племенами. Эти арабские бюро стали представлять в африканской армии своего рода корпорацию, с которой высшее начальство принуждено было считаться. А когда зашла речь о распространении системы распределения (cantonnement) па весь Алжир, они разразились бурными протестами.

Потерпев поражение в Алжире, арабские бюро выиграли дело в Париже. Проект указа, выработанный алжирским правительством и уже внесенный в государственный совет, был взят назад. Император обратился к маршалу Пелисье с письмом-манифестом, где заявлял об упразднении системы распределения. Сенатское решение 1863 года признало алжирские племена «собственниками территорий, раз они пользуются последними искони и непрерывно, безразлично на каких основаниях». «Алжир, — сказал император, — не колония в собственном смысле, а арабское государство». После своей второй поездки туда, в 1865 году, Наполеон III пытался уменьшить значение этих знаменательных слов: «Эта страна, — писал он губернатору Мак-Магону, — одновременно арабское государство, европейская колония и французский лагерь». Пришлось опровергать распространившийся слух о полной ликвидации колонизационного дела. Тем не менее «арабское государство» осталось лозунгом новой политики. Постановлением Сената в 1863 году предписано было размежевать территорию племен, распределить эту территорию между отдельными дуарами и, наконец, утвердить права частной собственности за членами дуаров «всюду, где эта мера будет признана осуществимой и уместной». Первые два предписания были исполнены, третьего же нигде даже и не пробовали осуществить. И так как, согласно упомянутому сейчас постановлению Сената, «личная собственность члена дуара не может быть отчуждена ранее, чем она будет формально установлена путем вручения собственнику соответствующего документа», то вся масса туземных земель сделалась неотчуждаемой, поземельные сделки прекратились, и колонизация была парализована. В промежуток времени с 1850 по 1860 год было основано 85 поселений с 15000 жителей, а с 1860 по 1870 год поселили не более 4500 колонистов-земледельцев.

Восстание улэд-сиди-шейхов. Со времени большой экспедиции в Кабилию французам пришлось усмирить всего несколько местных восстаний, как, например, в Оресе в 1858–1859 годах и в Годне в 1860 году. Сколько-нибудь серьезный характер носили только операции, направленные против марокканских племен ангадов, бени-снассенов и бени-гилей — беспокойных соседей, которых надо было научить не нарушать французской границы. В Сахаре Дювейрье беспрепятственно совершил двухлетнее — в целях разведки — путешествие через триполийские оазисы и территорию туарегов, а майор Мирше и капитан Полиньяк совершили поездку в Гадамес, где заключили с туарег-ацгерами торговый договор 1862 года. Юго-западный район, от Жеривиля до Варглы, был обращен в военный округ и предоставлен улэд-сиди-шейхам, религиозная паства которых распространялась далеко за неопределенные границы французских владений в Сахаре и Марокко. Таким образом французы избежали расходов по завоеванию и избавились от затруднений, связанных с непосредственным управлением.

Но спокойствие французов во всей этой части Алжира зависело лишь от доброй воли одной большой семьи марабу. Халиф, или генерал-лейтенант Си-Хамза, верно служивший французам, в 1861 году, по возвращении из поездки в Алжир, внезапно умер. Враги французов пустили слух, что он был отравлен. Его старший сын Ву-Векр, занявший его место с несколько менее высоким титулом — бах-ага, — проявил такую же преданность французам. Именно он, предприняв блестяще осуществленный набег до больших дюн, избавил французов от шерифа Мухаммед-бен-Абдаллы. Но он прожил после этого набега лишь несколько месяцев. Его сменил его младший брат Си-Слиман, подозрительный и надменный молодой человек, мстительную гордость которого французы, быть может, недостаточно щадили. Несколько неприятных столкновений с французскими офицерами и подстрекательства его дяди Си-эль-Ала побудили Си-Слимана к восстанию. С февраля 1864 года его поведение более не оставляло сомнений.

Подполковник Вопретр, один из самых энергичных офицеров, какие попадались в арабских бюро, двинулся к Жеривилю с небольшой колонной из ста пехотинцев, одного эскадрона спаги и туземных частей. Гарарский гум отложился. 8 апреля Вопретр подвергся внезапному нападению в своем лагере у Аин-бу-Векра, недалеко от Жеривиля, и погиб вместе со всем своим отрядом после отчаянного сопротивления, стоившего жизни Си-Слиману. При известии об этом происшествии неустойчивые племена отложились поголовно, горцы Дже-бель-Амура взялись за оружие, у главного военного начальника Богара, занявшего наблюдательный пост у Тагуина, был истреблен авангард, и сам он избежал участи Бопретра только поспешным отступлением.

Другой сын Си-Хамзы, Си-Мухаммед, провозглашенный верховным вождем, призвал всех обитателей Сахары к священной войне. Пока французские генералы силились преградить ему доступ к плоскогорьям, за их спиной, в центре Телля, марабу Си-Лацрег поднял между Тиаретом и Шелифом воинственное племя флитта. Караван-серай Рауия на дороге в Мостаганем подвергся нападению и был сожжен вместе с его защитниками, две населенные колонистами деревни Амми-Мусса и Земмор разграблены и сожжены. Наездники марабу показывались в окрестностях Релизаны. Начала волноваться Сахара. Восстание застигло французов врасплох: лучшие части африканской армии были в Мексике и Кохинхине.

Во время этих событий умер Пелисье. Временно замещавший его вице-губернатор Мартемпрэ энергично принялся за дело. По отношению к южным мятежникам он ограничился пока тем, что сдерживал их; главные свои усилия он направил против племени флитта, откуда грозила ближайшая опасность. Разбитые в нескольких схватках, обескураженные гибелью своего вождя Си-Лацрега и окруженные четырьмя колоннами, флитта запросили наконец амана. 27 июня война с ними кончилась.

Не так скоро удалось справиться с повстанцами Сахары. В алжирской провинции генералы Юсуф и Льебер частью удерживали, частью вернули в повиновение колебавшихся, отбивали скот у мятеяшиков и многих привели к покорности, но в Оранской провинции геперал Жоливе потерпел поражение при Аин-Беиде; Си-эль-Ала, смело спустившись по долине Мекерры, опустошил и навел ужас на равнину Сиди-белл-Абеса. Только после, смерти Си-Мухаммеда, убитого 4 февраля 1865 года в стычке с генералом Делиньи, восстание пошло на убыль. Однако улэд-сиди-шейхи не прекращали борьбы. В продолжение 1867 и 1868 годов французы вели с ними в пустыне непрерывную войау, представлявшую собой с обеих сторон ряд почти непрекращавшихся неожиданностей, смелых нападений, набегов, державших в вечпой тревоге замиренные племена. В 1869 году большой отряд улэд-сиди-шейхов в 3000 всадников и 800 пехотинцев дошел до Тагуина; французы отбросили его в пустыню, но в январе 1870 года снова подверглось нападению и разгрому одно из верных их племен, гамианы.

Восставшие создали себе точку опоры в Марокко, где три могущественных племени — бени-гиль, улэд-джерир и дуи-мения, состоявшие в религиозном подчинении у улэд-сиди-шейхов, образовали вместе с ними антифранцузскую конфедерацию. Бессилие марокканского правительства было очевидно. Генерал Вимпфен, командовавший в это время Оранской провинцией, не без труда добился разрешения перейти границу, чтобы настигнуть неприятеля. С небольшим отрядом в 3000 человек, которым командовали под его начальством генералы Коломб и Шаязи, он дошел до Уэд-Гира. Кочевники ждали его, не трогаясь с места. «Скажи генералу, — ответили они марабу, предложившему свое посредничество, — что мы сосчитали число его солдат и что ему всего благоразумнее бежать как можно скорее». Сражение 15 апреля и Езятие оазиса Аин-Шаира сделали их более сговорчивыми. Они обязались более не нападать на верные французам племена и не поддерживать улэд-сиди-шейхов против французов[96]. Эта блестящая кампания заставила кочевников подчиниться. В 1871 году юго-западный район не поднялся.

Голод 1867 года. Проекты реформ. С 1 сентября 1864 года пост генерал-губернатора занимал маршал Мак-Магон. Спор между сторонниками гражданского режима и сторонниками военного все еще продолжался. Местная печать раскрывала злоупотребления арабских бюро, и эхо этой страстной полемики отдавалось в метрополии. Несколько осведомленных журналистов, как Жюль Дюваль и доктор Варнье, более умеренно и авторитетно выражали жалобы и пожелания гражданского населения Алжира. Долгое время им оказывала поддержку только либеральная оппозиция. Но важные события 1867 года глубоко взволновали общественное мнение, остававшееся до тех пор нерешительным или безучастным.

Уже предыдущий год был тяжелым. Саранча уничтожила жатву. В январе землетрясение разрушило несколько наиболее цветущих селений в Митидже. Не было весенних дождей, и засуха истребила хлеб и корма. Палящее лето сменила суровая зима с сильными холодами, снегом и наводнениями. Стада погибли, степные кочевники были разорены так же, как земледельцы Телля; сразу иссякли все источники пропитания. Туземцы не знали, что такое бережливость, они утратили привычку собирать запасы хлеба в зернохранилищах. Скоро их постигла страшная нужда. Кочевники с плоскогорий устремились на Телль, где уже свирепствовал голод. Множество голодающих толпилось на дорогах, у околиц деревень и городских ворот, всюду оставляя трупы. К голоду присоединился тиф. Несмотря на широкую помощь, общественная п частная благотворительность были бессильны облегчить столько горя. Погибло до 300 000 арабов. Архиепископ Лавижери в трогательном письме, где молил о помощи, сообщил Франции об ужасах голода. Ответственность за бедствия он всецело возлагал на администрацию арабских бюро. Он упрекал их в том, что они подготовили катастрофу, систематически сея рознь между туземцами и колонистами, ограждая мусульманское население от благодетельного влияния цивилизации. Вот плоды пресловутой «заботы» об интересах арабского народа!

Военная власть в смущении слабо защищалась, указывая на необычайное стечение бедствий, расстроившее все принятые ею меры предосторожности. Наиболее беспристрастные считали, что единственным средством для предотвращения подобных катастроф может быть только возобновление прерванной колонизации, которая быстро двинет вперед разработку естественных богатств Алжира и преобразует туземное общество. Таковы были выводы, к которым привело аграрное обследование 1868 года, руководимое графом Ле Гон. Во время сессии 1869 года Ле Гон при обсуждении бюджета предложил в качестве первых реформ расширение гражданской территории, передачу разЕерстки и взимания податей агентам финансового ведомства, введение выборного начала для избрания членов генеральных соЕетов и несменяемость алжирской администрации.

Большинство Законодательного корпуса еще не решилось принять этот план. Но правительство, сознавая, что необходимо изменить систему, учредило под председательством маршала Рандона комиссию для выработки проекта алжирской конституции. В своем замечательном докладе, автором которого был Арман Бегик, комиссия рекомендовала расширить гражданскую территорию, ввести в Законодательный корпус депутатов от колонии, а главное — создать автономную власть, «вверенную, безразлично, лицу военного или гражданского ведомства», с выборным верховным советом, который должен иметь свой местный бюджет, «вотированный в Алжире представителями Алжира». Этот тщательно обдуманный проект опирался на вполне ясные и верные принципы и предлагал по всем вопросам совершенно определенные решения. Но он даже не дошел до Сената. Соблазнившись видимой простотой туманной формулы, Законодательный корпус постановил распространить на Алжир действие общего французского права. 9 марта 1870 года он единогласно принял порядок дня, заявлявший, что «при современном положении вещей установление гражданского режима способно, по видимому, примирить интересы европейцев с интересами туземцев». Правительство, не сумевшее взять на себя инициативу, пошло по пути, указанному ему Законодательным корпусом. Оно освободило префектов от подчинения главнокомандующим провинций и организовало выборы в генеральные советы. В то же время оно изъявило намерение провести при поддержке палат более широкие реформы, но уже не успело выполнить это. Катастрофа 1870 года застала Алжир в самом разгаре реорганизации, в момент перехода от обреченного на упразднение военного режима к еще не сформированному гражданскому строю.

II. Сенегал и Западная Африка

Сенегал до губернатора Федэрба. Сенегал, окончательно занятый французами в 1817 году, состоял всего-навсего из двух центров — Сен-Луи и Гореи — с несколькими торговыми пристанями вдоль реки и на побережье. Сен-Луи, построенный на песчаном острове посреди реки, представлял собой кучу туземных соломенных хижин и деревянных шалашей, без улиц, набережной и мостов для сообщения с обоими берегами; жители терпели недостаток во всем, даже в питьевой воде. Запрещение продажи невольников подкосило безнравственную, но выгодную отрасль торговли, а освобождение рабов в 1848 году нанесло последний удар попыткам земледельческой колонизации. Единственным источником дохода осталась торговля камедью, которую покупали у правобережных мавров для вывоза в Европу. Но чтобы заниматься этой торговлей, нужно было подчиняться требованиям и капризам мавританских царьков, которые считали себя в праве разрешать или запрещать торговые сделки и взимали на основании обычного права натуральные платежи, размер которых менялся по их прихоти. Для них, также как для их левобережных соседей — уолофов и тукулёров («пестрых»), французы были только плательщиками, которых терпели, пока они платили. Ежегодно маленький черный повелитель с острова Сор являлся с видом сюзерена получать арендную плату за землю, на которой был расположен город Сен-Луи. Царь племени трарзы заявлял, что при первом же разрыве дружественных отношений он явится во французскую церковь в Сен-Луи и совершит там свой салам.

Губернатор Федэрб. Такое положение было нетерпимо. Негоцианты Сен-Луи и бордосские судохозяева обратились к правительству с просьбой положить этому конец путем более твердой политики, которая оградила бы безопасность торговли и достоинство Франции. Но последовательно проводить такую политику мог бы только настоящий, долго не сменяемый и планомерно действующий правитель. Они сами указали подходящего человека. Это был простой капитан, начальник инженерного корпуса Федэрб. В 1854 году он был произведен в чин батальонного командира и назначен губернатором Сенегала. Ему было всего тридцать шесть лет, но со времени окончания военной школы в Меце он почти все время служил в Алжире и колониях. «У нового губернатора, — скромно писал он позднее, — было то преимущество, что он в течение шести лет изучал в Алжире мусульманский мир, два года находился в сношениях с черными на Гваделупе… и за двухлетнее свое пребывание в Сенегале объехал всю колонию». Во цвете лет и в полном обладании физическими силами и замечательными умственными способностями, он выказал на своем новом посту не только широкий кругозор и плодотворную любознательность ученого, но и выдающийся организаторский и военный талант, огромную работоспособность и выдержку в труде, верность взгляда, быструю решимость и спокойное бесстрашие. Для его предшественников Сенегал был лишь переходной ступенью: с 1817 года здесь сменился тридцать один губернатор, считая и временных. Федэрб оставался на этом посту одиннадцать лет — с 1852 по 1861 год и с 1863 по 1865 год, неослабно неся под этим палящим солнцем бремя труда, почти превышающего человеческие силы. И он истощил свои силы. Только благодаря героическому напряжению воли он смог выдержать до конца лишения и труды войны 1870 года. Как известно, славный вождь северной армии, пораженный параличом, провел в кресле годы своей преждевременной старости. Но дело, которому он посвятил свою жизнь, было сделано. Из жалких французских факторий в Сенегале он создал колонию, ядро целой большой державы, контуры которой наметились уже при нем.

Борьба с маврами. Новому губернатору были даны весьма решительные инструкции, но средства, предоставленные в его распоряжение, были крайне скудны. Три батальона пехоты, в том числе два туземных, эскадрон спаги, разделенный на две части, и два артиллерийских батальона — таковы были военные силы, при помощи которых он должен был справляться с плохо вооруженными, но многочисленными и храбрыми врагами и изо дня в день побеждать их под страхом собственной гибели, ведя против них непрерывную кампанию то в безводных пустынях мавританской территории, то в неисследованных лесах вдоль южных рек или далеких окраинах по верхнему течению Сенегала, несмотря на климат, бездорожье и огромные расстояния.

Самыми близкими и беспокойными соседями французов были трарзы. Держа в своих руках пристани по нижнему течению реки, они обирали французских откупщиков; они ежегодно переходили на левый берег и грабили уолофов, которые бежали при их приближении, не смея защищаться. Поэтому вокруг Сея-Луи было пустынно. В 1855-году Федэрб предпринял охоту на отряды трарзов и отнял у них награбленную ими добычу. В то же время он дал жестокий урок обитателям У ало, которые, считая французов слабейшей стороной, соединились против них со своими притеснителями. У ало изъявил покорность. Но царек трарзов Мухаммед-Хабиб, в ответ на требование о прекращении сбора пошлин, об отказе от своих притязаний на Уало и о прекращении разбойничьих набегов в Уало, прислал дерзкий ультиматум: «Я получил твои условия, — говорил он, — а вот мои: увеличение платежей французов трарзам, бракна и уолофам; немедленное разрушение всех фортов, построенных французами; запрещение военным судам входить в реку; установление новых пошлин на получение воды и леса в Гэт-Н'Даре и Боп-Н'Киоре (у ворот Сен-Луи); наконец, до начала каких бы то ни было переговоров губернатор Федэрб должен быть с позором отослан во Францию».

Федэрб решительно перешел в наступление. Во главе отряда в 1500 человек он переправился через реку и проник в землю трарзов. Последние, пользуясь его отсутствием, попытались напасть на Сен-Луи, но сопротивление форта Лейбар, который защищал лишь сержант с тринадцатью солдатами, сразу остановило их движение. Не тратя времени на погоню за трарзами, Федэрб преграждал им подступы к реке, внезапно захватывал их становища и угонял стада их быков. Изгнанные из Уало, они тщетно пытались поправить свои дела, грабя черных на левом берегу реки. Торговля камедью была парализована, а уолофы и пели, осмелев, стали нападать на караваны, отправлявшиеся за провиантом. Однако трарзы не хотели признать себя побежденными. При поддержке своих соплеменников — бракна и дуаихов — они еще два года продолжали враждебные действия, Эта война вся состояла из набегов ц внезапных нападений. Французские отряды и вспомогательные войска переходили реку и совершали стремительные набеги на неприятельскую страпу. Мавры, со своей стороны, нападали на замиренные села и уводили в плен черных рыболовов и пастухов. Кампания 1857 года оказалась решающей. 13 мая, при температуре в 57° по Цельсию, губернатор близ озера Кайар врасплох напал на наследного принца Сиди и взял его лагерь. Значительный отряд трарзов, который рискнул перейти на левый берег озера и безуспешно атаковал блокгауз Н'Дер, охраняемый двумя белыми солдатами и семью черными, был настигнут и истреблен у Лалгобе в ту минуту, когда пытался перейти обратно реку.

Дуаихи первые выбились из сил и в ноябре пошли на мировую. Среди бракна образовался раскол; один из наиболее могущественных родов отказался продолжать войну и наголову разбил царьков бракна и трарзов, которые объединились, чтобы наказать его за эту измену. В мае 1858 года и Мухам-мед-Хабиб запросил мира. Вскоре после этого то же сделали бракна. Торговля камедью была урегулирована. Она должна была совершаться отныне исключительно во французских факториях с уплатой трехпроцентного сбора в пользу мавританских царьков; сбор этот должен был взиматься, однако, не ими самими, а французами. Так, наконец, осуществилось упразднение пошлин за пристани и земли, которого столько времени добивались французские купцы. Суверенитет Франции над левобережными племенами был безоговорочно признан трар-зами. Все обязались не допускать набегов к югу от реки, и ни один вооруженный мавр не мог отныне переправляться через пее без позволения губернатора. Позднее пришлось изменить текст соглашения, касавшегося торговли камедью. Но мир уже больше пи разу не был нарушен в этой местности.

Эль-Хадж-Омар. Еще задолго до окончания этой борьбы Федэрб не побоялся вступить в другую — с несравненно более опасным противником. Его неутомимая энергия позволяла ему вести борьбу па два фронта. В период засухи он действовал против мавров, а как только с доиедями наступало половодье, создававшее преграду для их нападений, он поднимался вверх по реке, чтобы воевать с Эль-Хадж-Омаром.

Последний вполне заслуживает имени «черного Абд-эль-Кадера». Это был тукулёр из окрестностей Подора, выступавший по возвращении из долгого паломничества в Мекку в качестве пророка и святого. Фанатик и честолюбец, он мечтал об обращении в мусульманство всех идолопоклонников между Нигером и Сенегалом и Сенегалом и Гамбией и об образовапии мусульманской державы под своим владычеством. Красноречивый проповедник, искусный «чудотворец», бесстрашный в бою и неумолимый после победы, он умел и ослеплять блеском и поражать ужасом эти находящиеся еще в младенчестве народы. Нескольких ракет, пущенных на упорствовавшие селения, было достаточно, чтобы убедить их, что он повелевает молнией. С 1848 года утвердившись в Дингирее, на границе Фута-Джалона, Эль-Хадж-Омар не торопясь вел свои приготовления, подогревая энтузиазм мусульманских народов, которые должны были поставлять ему солдат, и окружая себя избранными учениками, талибэ, готовыми отдать за него свою жизнь. Сначала он делал вид, будто хочет жить в мире с белыми; для этого он распространял слух, что проповедует священную войду только против язычников, и даже послал просить у губернатора Прота одолжить ему на время несколько пушек. Легко было предвидеть, что он обратится против французов, лишь только почувствует себя достаточно сильным, и что французам скоро придется вступить с ним в борьбу не на жизнь, а на смерть, если они не захотят уступить ему место.

В 1855 году Эль-Хадж-Омар, после произведенной им резни, залившей кровью Бамбук и Каарту, начал враждебные действия, ограбив французских откупщиков по верхнему течению реки. Он держал наготове у границ Бамбука войско в 12 000 человек из пэлей, тукулёров, бамбаров и сараколей. Од призывал подвластных французам мусульман отложиться от неверных. «Бог запрещает вам соединяться с ними, он объявил вам, что примкнувший к ним — такой же неверный, как они, говоря: вы не должны жить, смешиваясь с евреями и христианами, а кто сделает это — сам еврей или христианин». Эти подстрекательства оказали свое действие: Эль-Хадж-Омар приобрел приверженцев даже в самом Сен-Луи; тукулёрские деревни в Фута встретили шлюпку губернатора ружейными выстрелами. «Наше дело проиграно, если мы не постараемся положить конец успехам пророка и если начнем давать ему отпор на нижнем течении реки только тогда, когда он уже будет господствовать на верхнем».

Федэрб взялся за дело со своей обычной решимостью. В сентябре флотилия двинулась вверх по Сенегалу. Дойдя до Кайеса, ниже водопадов Фелу и в 1000 километрах от Сен-Луи, она выгрузила солдат, рабочих, припасы, строительные материалы; на участке, который уступил султан Самбала, в двадцать дней был построен форт Медина. Это сразу ободрило врагов Эль-Хадж-Омара, и они начали смело давать отпор его полководцам по всей линии от Баке ля до Медины,

Осада Медины. Эль-Хадж-Омар, занятый в Каарте, отсрочил свою месть. В начале 1857 года он снова явился на Сенегале. Все бежало при его приближении. В мединской цитадели и селе Самбала собралось 6000 беглецов. 8 белых солдат и 40 черных составляли гарнизон под командой Поля Голла, мулата из Сен-Луи. 19 апреля одна женщина сообщила ему, что неприятель приближается. На следующий день началась атака. Три колонны сразу бросились на форт и село с бамбуковыми лестницами, приготовленными для приступа. Колонны отступили только после того, как у них пало 600 человек. 11 мая попытка возобновилась; осаждающие заняли островок на реке, всего в 150 метрах от Медины, зайдя, таким образом, в тыл фронту. Сержант Депла с тремя туземными матросами и восемью людьми из Самбалы сел в лодку, защищенную броней из бычьей кожи, обогнул островок, и таким образом тукулёры оказались между его огнем и огнем цитадели.

Вскоре нападающие не выдержали и, потеряв более ста человек, спаслись вплавь. Эти две неудачи охладили пыл солдат Эль-Хадж-Омара, и, не видя того чуда, которое должно было даровать им победу, они отказались еще раз идти на приступ. Таким образом осада превратилась в блокаду. Осаждающие думали, что голод сломит это упорное сопротивление. Но проходили педели, а Медина Есе держалась. Наконец пророк потерял терпение. Он обратился к своему войску с пламенной речью, в которой оплакивал павших воинов и призывал живых отомстить за них. В эту самую минуту подошло подкрепление. Новоприбывшие, еще не видавшие огня, вызвались идти вперед, а за ними пошла и вся армия Эль-Хадж-Омара. Под прикрытием ночи осаждающие подошли к деревне и начали заступами рубить ее ограду с целью пробить бреши. Но тут поднялась тревога; жители Самбалы открыли огонь по осаждающим, цитадель засыпала их картечью, и они отступили в беспорядке, оставив у стены груду трупов.

18 июля наступил девяносто седьмой день осады. Уже больше месяца защитники Медины и беглецы, нашедшие в пей убежище, питались только сырыми земляными орехами. Вслед за провиантом и дровами кончились и боевые припасы. В селение больше не отпускали пороха, в самом форте оставалось только по два заряда на пушку и по два патрона на ружье. Неприятельские апроши находились на расстоянии 50 метров от форта и 25 — от села. Первый штурм кончил бы дело.

К счастью, подоспела помощь. Дело в том, что при малой воде река несудоходна, так что приходилось ждать половодья. Но как только начала прибывать вода, Федэрб двинулся из

Сен-Луи на двух паровых судах — «Подор» и «Базилик». Авизо «Гэт-Едар», посланный вперед, наскочил на острые скалы Малых порогов, «Подор» не мог пройти их, да и «Базилик» едва не погиб. Навстречу ему несся стремительный поток, под его килем было едва 10 сантиметров воды, справа и слева — рифы. Тщетно машина разводила все пары, — судно не трогалось с места. Стоя на палубе с флотскими офицерами, губернатор объявил командиру, что «надо во что бы то ни стало постараться пройти, так как долг повелевает либо погибнуть, либо спасти Медину». Дополнительно перегрузили предохранительные клапаны и усилили огонь в топках. Судно дрогнуло, медленно двинулось против течения и… прошло. Затем надо было еще пройти Киппское ущелье, где стесненная река течет между скалистых стен, по верху которых неприятель расставил стрелков. Наконец показалась Медина; на крепостном валу все еще развевалось трехцветное знамя, но царило мертвое молчание. Федэрб, в сильнейшем беспокойстве, не стал дожидаться, пока высадится его артиллерия; с авангардом из черных добровольцев он поскакал вперед, привел в беспорядок тукулёров, пытавшихся задержать его, и соединился с гарнизоном, вышедшим ему навстречу. Да и было пора: «женщины набрасывались на малейший кусок дерева, как на драгоценность, чтобы развести огонь и сварить какие-нибудь корни; другие собирали и ели сырую траву».

Пять часов спустя Федэрб с отрядом в 350 человек, из которых 50 было белых, обратил в бегство полчище пророка. Эль-Хадя-Омар отступил в глубь Бамбука. Весной 1858 года он опустошил Бонду и Фута, избегая, однако, французских постов. В 1859 году он медленно двинулся на восток, истребляя все на своем пути, сжигая деревни и заставляя их обитателей следовать за собой. По пути он напал было на Матам, но нашел здесь своего старого противника по Медине, Поля Голла, который нанес ему новое поражение. Это была последняя схватка Эль-Хадж-Омара с французскими войсками. Поглощенный завоеванием бассейна реки Нигера, он, по видимому, отказался от мысли оспаривать у французов Сенегал. В 1860 году он сделал попытку вступить с ними в переговоры[97].

Южные реки и Кайор. Избавившись от этой опасности, Федэрб мог направить свое внимание на левый берег нижнего Сенегала и на южные реки. Плодом быстрой кампании 1859 года было заключение французами договора с Баолем, Сином и Салумом, между Гореей и Гамбией. К югу от Гамбии народцы по Казаманце признали над собой суверенитет Франции.

Был один трудный момент в 1862 году, по отъезде Федэрба, замещенпого флотским капитаном Жорегиберри. Левобережные тукулёры восстали от Подора до Бакеля, перерезав сообщение с верхним течением реки; на другой стороне волновались мавры; ходили слухи о готовящемся новом нашествии Эль-Хадж-Омара; один из его полководцев, Тьерно-Демба, был провозглашен футским альмами. Жорегиберри перешел в наступление. Альмами был разбит близ Салдэ и Даганы. Значительная колонна, поддерживаемая эскадрой, прошла Торо и центральный Фута. Торо изъявил покорность и признал верховенство Франции.

В июле 1863 года Федэрб, произведенный тем временем в бригадные генералы, по собственной просьбе был снова назначен губернатором Сенегала. Ему тотчас же пришлось заняться положением Кайора. Этот край, лежавший на побережье между Сен-Луи и Гореей, был совершенно опустошен грабительством своих дамелей. Французы были вынуждены заключить с ними договор с целью пролояшть сухопутную дорогу от Сен-Луи до Гореи, а потом они должны были вмешаться ео внутренние дела Кайора, чтобы обезопасить эту дорогу от нападений. Дамель Мадиодио, ставленник французов, был низвергнут, а занявший его место Лат-Диор действовал против пих. Федэрб счел необходимым упрочить французскую оккупационную линию посредством постройки двух фортов: Тиеса — к Еостоку от Руфиска, и Нгюйжиса — на самой дороге из Сен-Луи в Гсрею.

Лат-Диор врасплох напал на нгюйясисский гарнизон, который потерял при этом сто двадцать человек, в том числе двух офицеров. За это поражение, тягчайшее из всех, какие до тех пор испытывало французское оружие в Сенегале, отомстил полковник Пине-Лапрад. Наголову разбитый и преследуемый по пятам, Лат-Диор бежал под защиту володя Маба, которому удалось овладеть Салумом. Оба они вместе вторглись в Джолоф, грозя Кайору с востока; но отряд легкой ка-

Валерии держал их на почтительном расстоянии. Тут военные действия были прерваны наступлением зимнего сезона, и Федэрб, давно уже потерявший здоровье, принужден был окончательно покинуть Сенегал раньше, чем они возобновились.

Пине-Лапрад, назначенный губернатором, прошел весь Кайор и Салум и на самой границе Гамбии уничтожил войско Маба. Но последний не сложил оружия, и французы избавились от него лишь в 1867 году, когда он был убит в яростном тринадцатичасоьом бою с царем Сина. Лат-Диор еще до этого заключил мир с французами. Потом он нарушил его, вызвав вместе с фанатическим марабу Ахмад-Шейку одновременное восстание в Кайоре и Фута. В 1869 году он имел удачную схватку с французским отрядом. Эскадрон спаги, брошенный у деревни Мехей черными добровольцами, был наполовину уничтожен. В свою очередь и Лат-Диор был разбит в нескольких стычках. Но он всегда ухитрялся восстанавливать свои силы. Утомленные этой войной, французы решили снова заключить с ним договор и восстановить его в качестве дамеля в Кайоре.

Развитие Сенегала. С 1854 года французам принадлежало неоспоримое господство над всей линией реки от Сен-Луи до Медины и над всей прибережной дорогой от Сен-Луи до Гореи. Они отбросили Эль-Хадж-Омара в Судан, заставили мавров заключить мир, уничтожили Маба и подчинили себе Лат-Диора. Внутреннее управление было не менее плодотворно, чем военно-политическая деятельность. Город Сен-Луи стал неузнаваем: в нем были теперь правильно проложенные улицы, обшитые камнем набережные, общественные здания, мосты для сообщения с предместьями Гэт-Н'Даром и Вуэтвилем. Выли проложены дороги, проведен телеграф, воздвигнуты маяки, поставлены буи и устроен напротив Гореи превосходный порт Дакар. Колония получила казармы для солдат, госпитали для больных, школы для детей, банк, типографию и даже музей. Так называемая школа для заложников в Сен-Луи, куда помещались дети вождей[98], воспитывала отличных помощников, служивших Франции и предназначенных распространять внутри страны французский язык и французское влияние. Почти полное умиротворение края, распространение сельскохозяйственных культур и безопасность торговых сделок вызвали такое оживление в обмене товарами, какого старый Сенегал не знал никогда, даже в эпоху торговли неграми. Оборот внешней торговли, составлявший в 1825 году 5 миллионов, достиг в 1868 году 40 миллионов, в 1869 году — 30 миллионов франков. Народонаселение, насчитывавшее в 1830 году 15 000, достигло в 1870 году 200 000 человек.

Разведки. Но патриотические замыслы Федэрба не ограничивались одним Сенегалом. Опережая на четверть века широкое европейское движение, направленное к захвату черного материка, он хотел, чтобы эта колония сделалась для французов операционной базой, опираясь на которую они проникли бы в глубь страны и со всех сторон охватили бы западную Африку своим влиянием. С этой целью было организовано несколько экспедиций, которые должны были исследовать смежные страны, изучить их естественные богатства, их силы и торговые пути, завязать с ними сношения и заключить договоры. Уже раньше мулат Леопольд Пане прошел через Адрар от Шингетти до Марокко (1850); лейтенант спаги Гоккар, пройдя Казамапцу, Гамбию и Рио Гранде, посетил Фута-Джалон (1851). По поручению Федэрба капитан генерального штаба Венсан сноЕа обследоЕал Адрар; негр из Сен-Луи Ву-эль-Мохдад совершил по суше путешествие из Сен-Луи в Могадор; туземный офицер Алиун-Саль сделал попытку достигнуть Алжира через Тимбукту; мичман Буррель посетил страну бракна; другой моряк, Маж, — страну дуаихов; сублейтенанты Паскаль и Ламбер объехали — первый Бамбук, второй Фута-Дзкалоп.

В 1863 году лейтенанту судна Мажу и доктору Кептепу приказано было отправиться к старому недругу французов Эль-Хадж-Омару, который, повидимому, непрочь был заключить с французами торговый и дружеский договор. Попутно они должны были обследовать промежутки между французскими постами на Верхнем Сенегале и Нигером с целью определить на расстоянии 30 миль друг от друга наиболее удобные пункты для постов, которые служили бы складочными местами для товаров и охраной для караванов. Соединив таким образом обе эти реки, можно было надеяться проложить со Бременем торговый путь, который вел бы от Сен-Луи к устьям Нигера через Судан. Мажу и Кентену не удалось добраться до Эль-Хадж-Омара, занятого в то время войной с массинскими целями, в которой ему суждено было найти смерть. Его сын Ахмаду не пустил их дальше Сегу и более двух лет держал их в полуплену. Во время этого вынужденного пребывания в стране Мажу и Кентен имели возможность собрать обширные сведения по географии, истории, о продуктах, торговле и политическом состоянии страны; они ознакомились с армией туку-лёрского завоевателя, с организацией его державы, уяснили себе средства, которые он пустил в ход, силы, которыми он располагал, противодействия, которые ему приходилось одолевать. На пути туда через Бафулабе, Кита и Ниамина и на обратном пути через Ниоро и Кониакари французы могли изучить два пути из Медины до судоходной части Нигера. Они выяснили путь, по которому позднее двинулись исследователи и завоеватели Судана, осуществляя великую идею Федэрба[99].

III. Индо-Китай

Преследования Ту Дука. Кохинхнекая экспедиция. С конца XVIII века сменявшиеся во Франции правительства обнаружили стремление и искали средств снова завязать в восточном Индо-Китае те сношения, которые в эпоху Людовика XVI ненадолго установились между Францией и Аннамским королевством. Но эти попытки каждый раз разбивались о недоверчивость преемников Гиа Лонга. Они силой боролись против пропаганды европейских «учителей веры», в которой видели как бы прелюдию иноземного нашествия[100]. Правительству Луи-Филиппа несколько раз пришлось вступаться за миссионеров.

При Второй империи события, разыгравшиеся в Китае, окончательно доказали правильность мнения, неоднократно высказывавшегося моряками, что французам необходимо иметь на Дальнем Востоке порт, который служил бы точкой опоры и продовольственной базой для их эскадр. Со времени вступления на престол Ту Лука (1848) гонения усилились. Миссия Монтиньи, который должен был потребовать свободы торговли, свободы культа и разрешения учредить французскую контору в Гуэ и назначить консула в Турану, окончилась полной неудачей. В ответ на враждебные действия аннамских мандаринов судно «Катина» («Catinat») подвергло бомбардировке форты Ту раны и высадило десант, который заставил замолчать их орудия (1856). Ту Дук, скорее раздраженный, чем напуганный, объявил в прокламации, что «европейские варвары, дойдя па своем огненосном корабле до форта столицы, тотчас же удалились, спасаясь бегством от заслуженной кары». Ранее изданные указы об умерщвлении христиан были подтверждены, и начались еще более жестокие казни. Испанских епископов Диаса и Сан-Педро постигла та асе участь, что и французских миссионеров Шёффлера и Воннара. Бесплодность дипломатических представлений и простых морских демонстраций обнаружилась с полной очевидностью. С другой стороны, ища удовлетворения за насилия, которым подверглись французские подданные, легко было стать твердой ногой в Индо-Китае. Итак, решено было снарядить экспедицию в Аннам. Испания, в равной степени пострадавшая и, следовательно, имевшая такие же поводы для мести, решила принять участие в этом деле.

Эта экспедиция была предпринята без точно выработанного плана, без твердо установленной программы действий, так что едва не потерпела неудачи. Небольшая эскадра адмирала Риго де Женуйльи без труда взяла Турану (1 сентября 1858 г.); но затем она неподвижно простояла здесь пять месяцев, ожидая восстания туземцев-христиан, которое было невозможно[101], и не рискуя со своим небольшим десантом предпринять поход на Гуэ. Только в феврале она двинулась на юг, к Нижней Кохинхине, силой вошла в реку Сайгон, разрушила форты и цитадель и заняла крепость. Таким образом, французы владели теперь двумя превосходными позициями — Тураной и Сайгоном. Но в Европе готовилась вспыхнуть итальянская война, а в самой Азии возобновлялась китайская война. Адмирал Паж, занявший место Риго де Жепуйльи, получил приказ эвакуировать Турану и соединиться с печилийской эскадрой, оставив гарнизон в Сайгоне. Это имело самые пагубные последствия. Ту Дук шумно торжествовал: «Пришлось-таки им убраться, этим западным варварам, зловредным и алчным созданиям… Глупые и трусливые пираты, они обращены в бегство нашими храбрыми воинами и убежали, как псы, поджав хвост». Чтобы покончить с французами, он решил прогнать их из Сайгона. Его лучший военачальник Нгюйен Три Фуонг осадил гарнизон в восемьсот человек, оставленный в Сайгоне под начальством флотского капитана д'Ариэса и испанского полковника Паланка Гутьереса.

Осада Сайгона. Сайгон лежит на правом берегу реки того же названия, несколько выше ее слияния с Дапау, между Лавинным каналом и Китайским, соединяющим водным путем Сайгон с Шолоном (в пяти километрах от Сайгона), местопребыванием китайских купцов и главным средоточием торговли рисом. Река настолько глубоководна, что по ней могут ходить самые большие суда. Гарнизон занимал Новый форт, выстроенный на развалинах сайгонской цитадели, город Шолон и между обоими этими пунктами оборонительную линию, опиравшуюся на укрепленные пагоды. Аннамиты сперва попытались перерезать эту линию, но, будучи отбиты в ночной атаке (3 июля 1860 г.), организовали блокаду. Нгюйен начал окапываться, как Тотлебея в Севастополе: «форты вырастали как грибы». Его линии растянулись фронтом на шестнадцать километров в длину и сплошь были покрыты заграждениями, траншеями, редутами и фортами. Таким образом, он господствовал над всеми дорогами и тесным кольцом сжал защитников Сайгона. В продолжение десяти месяцев они не получали никаких известий извне.

Взятие Кан Хоа. Между тем китайская война кончилась. Адмирал Шарне поспешил отправить вспомогательный отряд на выручку Сайгона и направился туда сам во главе эскадры с десантом в 3000 человек (6 февраля 1861 г.). Нгюйен не трогался со своих грозных позиций у Кан Хоа. Понадобилось настоящее сражение, чтобы выбить его отсюда. 24 февраля большие морские орудия, размещенные по линии пагод, и суда, бросившие якорь перед Сайгоном, открыли огонь по неприятельскому центру; справа, вверх по реке, приближалась эскадра; слева атакующие колонны прорвали линию осадных траншей. 25 февраля, в то время как адмирал Паж приводил в негодность один за другим форты, загораживавшие реку, две пехотных колонны, поддерживаемые полевой артиллерией, пошли приступом на укрепленный лагерь у Кан Хоа. Правая колонна, прибыв первой на место, взяла наружный вал, но позади его наткнулась на внутреннее заграждение, под прикрытием которого аннамиты стреляли в нападавших. В центре и на левом фланге многочисленность преград и энергичное сопротивление тормозили успех атаки. Наконец, в ту минуту, когда лейтенант Жорес выбил топором ворота внутреннего форта, ворвалась и вторая колонна. Все, кто только остались в живых и не были ранены, бросились бежать; около 1000 человек полегло на месте. Эта ожесточенная битва обошлась французам в 300 человек убитыми и ранеными.

Освободив Сайгон, адмирал быстро повел преследование. Он занял Тонг Key, город дани, где находились неприятельские магазины, и продвинул свои авангарды до Тай Нинга, на границе Камбоджи. Аннамитское войско рассеялось, но его остатки пытались снова собраться к северу в Вьен Хоа, на Данау, и к югу, к крепости Митхо на одном из рукавов Меконга. В то время как небольшая эскадра, поддерживаемая пехотой, поднималась по Почтовому каналу, составляющему до Меконга продолжение Китайского, адмирал Паж перешел у устья главный проток реки и поднялся до Митхо, который оказался оставленным своими защитниками. Вследствие наступления периода дождей кампания была прервана и возобновилась в декабре под руководством нового командира, контрадмирала Бонара. Бьен Хоа был тотчас взят. В марте следующего года французские войска вступили в цитадель Вин Лонг.

Договор 1862 года. Все это время корвет «Форбэн», крей-серуя у входа в реку Гуэ, перехватывал суда с рисом. Вследствие этого в Тонкине началось восстание. Ту Дук запросил мира. Аннамский корвет «Морской орел», следуя на буксире у «Форбэна», привез в Сайгон его уполномоченных, которые б июня 1862 года заключили договор с адмиралом Бопаром. Адмирал потребовал уступки трех областей — Сайгона, Митхо и Бьен Хоа, открытия портов Тураны, Балат и Кванг Ан, обещания уплатить контрибуцию в 20 миллионов и религиозной свободы для миссионеров и их туземных прозелитов. Аннамские уполномоченные уступили по всем пунктам. Оставалось лишь обменяться ратификациями, как вдруг в декабре Ту Дук дал знать губернатору, что он никогда не имел намерения уступить свои провинции, но — лишь допустить торговлю в нескольких портах. Итак, приходилось начинать все сначала. Скоро открылась и причина, заставившая Ту Дука переменить решение. Письмо Ту Дука прибыло 12 декабря, а 16-го вспыхнуло давно подготовлявшееся восстание — и столь внезапно и единодушно, что был момент, когда адмиралу Бонару грозила опасность быть отрезанным. Он потребовал помощи от французской эскадры, стоявшей в китайских водах. В феврале прибытие подкреплений позволило ему энергично перейти в наступление. Взятием Гоконга, главного очага восстания, сопротивление было сломлено. В апреле адмирал мог уже отправиться в Гуэ для ратификации договора; ратификация была совершена Ту Дуком в торжественной аудиенции.

План обратной уступки Кохинхины. Итак, вместо простой морской станции французы приобрели целую колонию. Этот успех доставил императорскому правительству больше забот, чем удовлетворения. Правительство знало, как непопулярны все далекие экспедиции, а в данный момент оно было озабочено тем, чтобы примирить общественное мнение с мексиканской авантюрой, в которую оно ушло с головой. Кохинхина едва не «явилась расплатой за мексиканские грехи». Словно предвидя это намерение, Ту Дук, решившийся идти на все, только бы вернуть себе свои ценные провинции, вздумал начать прямые переговоры с Парижем. Он поручил своим послам предложить в обмен крупную контрибуцию и не останавливаться ни перед какими денежными жертвами. Действительно, был выработан проект соглашения. Франции предоставлялись: протекторат над всей Нижней Кохинхиной и ежегодная дань в 2–3 миллиона франков, но зато она должна была удержать лишь города Сайгон, Шолон, Тхудаумот и Митхо с подъездными путями и правом навигации по рекам. Иначе говоря, имелось в виду применить в Кохинхине систему частичной оккупации. Французский консул в Сиаме, Обаре, был послан в Гуэ для составления окончательного договорного акта. К счастью для французов, Ту Дук не торопился: он предъявил неожиданно новые притязания, признанные чрезмерными; однако большая часть трудностей была улажена, и на 22 июля 1864 года была назначена аудиенция, на которой, по видимому, и должно было состояться соглашение; как вдруг вечером 21 июля Обаре получил приказ из Парижа, спешно пересланный ему губернатором Кохинхины: ему предписывалось приостановить переговоры. Протестующие голоса из Сайгона и поток брошюр, выпущенные в Париже молодыми офицерами вроде Гарнье и Риёнье, влюбившимися в Кохинхину, произвели впечатление па круг лиц, приближенных к императору, и на вождей либеральной оппозиции[102]. Так же, как Тьер и Ламбрехт, решительно высказались против возвращения Нижней Кохинхины морской министр Шаслу-Лоба, Виктор Дюрюи, Риго де Женуйльи и барон Бренье. В конце января 1865 года переговоры были окончательно прерваны.

Присоединение западных областей. Французы не только ничего не отдали, но обстоятельства заставили их захватить даже больше прежнего. По договору 1862 года они получили лишь восточную часть Нижней Кохинхины и, таким образом, оказались сжатыми между тремя западными провинциями, оставшимися под владычеством Ту Дука, и средним Аннамом; именно с этой стороны граница была всего более открыта, отсюда являлись эмиссары с тайными приказами от Ту Дука, здесь укрывались отряды повстанцев и пиратов, которых французы тщетно преследовали на своей территории. Французские войска изнурялись в этой бесцельной погоне за неуловимым врагом, образованный класс находился в состоянии непрерывного заговора, сельскую массу, ничего другого не желавшую, как мирно обрабатывать свои рисовые поля, волновали властные призывы ее прежних господ, она была не уверена в завтрашнем дне и потому держалась если не враждебно, то во всяком случае недоверчиво. «Если вы хотите, чтобы мы стали французами, — говорили наиболее развитые из туземцев, — возьмите еще Вин Лонг, Ха-тиэн, Ан Гианг (Шаудок), закройте узкую грапицу Гуэ со стороны Варна, и, отрезанные от всякого общения с заграницей, недоступные мятеяшым подстрекательствам и тем тайным проискам, которые теперь осаждают всякого, кто изъявил покорность, мы будем служить вам верно» (Франсп Гарнье).

Адмирал Лаграндьер, занимавший с 1863 года губернаторский пост, горячо настаивал, чтобы ему позволено было занять западные области. Добившись этого разрешения, он недолго ждал повода, чтобы начать действовать. В мае 1867 года, с наступлением периода дождей, прерывавшего сельские работы, по обыкновению возобновлялась та периодическая агитация, которую продолжали поддерживать агенты из Гуэ. Французы тотчас же в строжайшей тайне приготовились к экспедиции. В несколько дней все войска были снаряжены для похода. 19 июня они вступили в Вин Лонг, 22-го — в Шаудок, 24-го — в Хатиэн, нигде не встретив сопротивления. Это новое завоевание прибавило к французским владениям территорию в 1 200 000 гектаров, с населением в полмиллиона человек. Оно упрочило положение французов, положив конец надеждам и проискам аннамского правительства. Отныне умиротворение края пошло вперед быстрыми шагами[103].

Организация Кохинхины. Пора было заняться внутренним устройством Кохинхины. Эта задача выпала на долю адмирала Вонара и его преемника Лаграндьера. Трудная сама по себе, вследствие неопытности французов, она еще осложнилась систематическим уклонением бывшего правящего класса, решившего, очевидно, оставить французов в полном одиночестве. Сельские общины и кантоны со своими нотаблями и выборными старшинами довольно скоро вернулись к нормальному порядку, так как они издавна привыкли сами ведать свои местные дела, собирать подати и охранять у себя тишину и спокойствие. Но нужно было организовать посредствующие инстанции между ними и высшей властью. Туземный персонал пху и гюэн[104] (префекты и супрефекты), набранный французами из худшей части местного населения, которая одна лишь и была к их услугам, сначала больше вредил французам, нежели приносил пользу. Ввиду его недостаточности, адмирал Лаграндьер развил в широких размерах институт инспекторов по туземным делам, созданный адмиралом Вонаром. В каждом округе был свой инспектор — обычно откомандированный от флота морской офицер; при нем состояли секретарь-француз, один или два переводчика и два или три образованных аннамита. Инспектор имел надзор над пху и гюэн и старшинами кантонов и общин, отвечал за правильное поступление податей, отправлял правосудие и держал округ в повиновении, не располагая никакой военной силой, кроме туземной милиции. В Кохинхине институт инспекторов по туземным делам играл приблизительно ту же роль, что арабские бюро в Алжире.

Адмирал Бонар, противясь неразумному фанатизму миссионеров, с самого начала объявил, что Франция не намерена посягать на религиозную свободу своих новых подданных. Для европейцев были учреждены французские суды, но аннамиты сохранили свое обычное право и свою особую юрисдикцию. Для них были устроены школы, где преподавание велось на их языке, но латинскими буквами (квок-нгу); для подготовки секретарей и переводчиков были учреждены специальные учебные заведения. Подать сначала уплачивалась по местному обычаю натурой, но потом ее перевели на деньги. Первый бюджет Кохинхины, на 1865 год, определял приход в 4 083 000 франков. В 1868 году эта сумма возросла до 8 670 ООО франков. С этого времени доходов Кохинхины хватало не только на покрытие внутренних расходов, но даже и на уплату известной суммы метрополии в возмещение части военных издержек, ложившихся на Францию. Бережливость в тратах позволяла предпринимать весьма важные работы, содержать в исправности и расширять сеть каналов, довести дорожную сеть до 2000 километров, прокладывать телеграфные линии, строить казармы, больницы, школы, арсенал, оздоровить Шолон, обновить Сайгон. В порту ежегодно нагружалось и выгружалось свыше 500 000 тонн разных грузов. Экспорт риса, ничтожный до завоевания, постепенно развился и вызвал соответствующий ввоз товаров. Сумма обмена достигла 70 миллионов франков.

Протекторат над Камбоджей. Завоевание Кохинхины привело французов в соприкосновение с Камбоджей. Это государство, находившееся в упадке и под угрозой с одной стороны аннамитов, с другой — сиамцев, в конце концов подпало под власть последних. Они захватили две плодороднейшие провинции Камбоджи — Баттамбанг и Ангкор;' сиамский мандарин, имевший постоянную резиденцию в столице Удонг, стал настоящим властелином страны; без его согласия король не мог сделать ни одного движения. Английское влияние уже тогда было преобладающим в Бангкоке. Сиамская Камбоджа преграждала доступ к реке Меконгу, так что об экспансии Франции на север нечего было и думать. Французские губернаторы поняли это. В 1862 году адмирал Бонар посетил страну кмеров. В следующем году адмирал Лаграндьер основал здесь морскую станцию и начальником ее назначил Дудара де Лагре. Последнему пришлось быть географом, лингвистом, археологом, дипломатом. Он объезжал край, изучал его естественные богатства, язык, историю, памятники, противодействовал влиянию сиамского посланника и сумел приобрести доверие короля Нородома. Когда адмирал лично посетил Удонг (июль 1863 г.), ему без труда удалось заключить с Но-родомом договор, в силу которого король признавал над собой протекторат французского императора, открывал свои владения для торговли и проповеди миссионеров, разрешил основать станцию в столице Пномпэне, точке пересечения четырех речных путей, и допустил к своему двору французского резидента. Резидентом был назначен, разумеется, Лагре, которому немало труда стоило бороться с притязаниями Сиама и боязливым непостоянством короля. Он не допустил Нородома просить у своих могущественных соседей инвеституры, которая снова поставила бы его под их верховенство. Когда сиамцы вернули, наконец, королевские регалии, удержанные ими в Бангкоке, коронование было совершено в присутствии официального представителя губернатора. Сиамский посланник покинул Камбоджу, и Нородом отправился в Сайгон с ответным визитом адмиралу. После долгих колебаний он, казалось, бесповоротно подчинился французскому влиянию. Наконец и самый Сиам, по договору 1867 года, признал французский протекторат над Камбоджей; но французы довольно дорого заплатили за это в сущности ненужное им признание, утвердив за Сиамом захваченные им провинции Ангкор и Баттамбанг.

Исследование Меконга. Дудар де Лагре руководил, при содействии Франси Гарнье, исследованием Меконга. «Определить географически течение реки путем быстро проведенной разведки, доведенной до возможно более далекого пункта; попутно изучить естественные богатства пройденных местностей и выяснить, какими наиболее действительными способами можно было бы завязать торговые сношения между верхней долиной Меконга и Камбоджей с Кохинхиной» — таковы были заранее намеченные цели экспедиции. Выступив из Сайгона 5 июня 1866 года, экспедиция несколько времени провела в Камбодже и затем на канонерке поднялась до Кратие. Здесь она пересела на пироги и, обойдя волоком Кхонские пороги, добралась до Луанг-Прабанга. Выше этого города разведчики оставили лодки и двинулись слева вдоль реки, держась берега «как путеводной нити», пока, после пятидесятидневного трудного перехода, не достигли Муонг Юнга. 18 октября 1867 года они перешли юго-западную границу Китая, которую до них не перешагнул еще ни один европеец. В провинции Юньнань, куда они попали, свирепствовала гражданская война между императорскими войсками и повстанцами-мусульманами. Тем не менее экспедиция провела здесь шесть месяцев, производя изыскания по верхнему течению Сонг Коя (Красной реки), в котором они правильно предвидели более удобную соединительную артерию, нежели Меконг, и по направлению к Дали-фу, столице мусульманских мятежников. Дудар де Лагре, изнуренный болезнью, не мог участвовать в этой последней экспедиции: он умер 12 марта 1868 года от болезни печени, сделавшейся смертельной вследствие неслыханных трудов и лишений, перенесенных им в течение последних двух лет. Гарнье, вернувшись из Дали-фу, не захотел оставить в китайской земле останки своего начальника; он вырыл их и взял с собой в Сайгон, причем сначала тело покойного несли на руках, потом везли водным путем. Вернулась экспедиция через Ян Цзы-цзяну, Ханькоу и Шанхай. 29 июня 1868 года Гарнье с товарищами вернулся в Сайгон после двухлетней отлучки, пройдя Индо-Китай с юга на север и Китай с запада на восток, сделав между Кратие и Ханькоу, частью в лодках, частью пешком, более 10 000 километров. Эта замечательная экспедиция принесла пользу не только науке: она наметила границы позднейшей французской экспансии в Индо-Китае.

IV. Прочие французские колонии

Индийский океан. Французские интересы на Дальнем Востоке и предстоявшее открытие Суэцкого канала должны были бы, казалось, заставить французское правительство, если бы оно было хоть сколько-нибудь предусмотрительным, обратить внимание на великие водные пути Индийского океана. Приобретение Обока в 1862 году дало французам морскую базу напротив Адена, у входа в Красное море. Но вследствие колебаний французского правительства Мадагаскар еще раз ушел из его рук.

Несмотря на свирепую вражду, которую обнаруживала по отношению к иностранцам старая королева Ранавало, несколько предприимчивых французов сумели утвердиться на острове Мадагаскаре. Ластель развел там плантации и занимался скотоводством в крупных размерах; Лаборд выстроил у ворот Тананарива, при помощи одних только туземных рабочих, несколько громадных заводов, на которых работало до 10 000 человек. Бретонец Ламбер приобрел дружбу наследного принца Ракото, восторженного поклонника европейской цивилизации. Ламбер внушил ему мысль о создании обширной колонизационной системы с целью начать эксплуатацию естественных богатств страны и подготовить ее социальное преобразование. Чтобы обеспечить успех предприятия, намечалось заранее провозгласить французский протекторат над Мадагаскаром. В 1855 году Ламбер отправился во Францию с письмом Ракото к Наполеону III. Император принял и благосклонно выслушал его, но обусловил свое согласие согласием Англии, желая действовать заодно с ней. Английский посол Кларендон отнесся довольно холодно к этому проекту, успех которого усилил бы главным образом французское влияние. Таким образом, Ламбер вернулся, не получив положительнего света. Несмотря на это разочарование, Ракото не отказался от своих планов. Для осуществления их он задумал захватить власть с помощью своих друзей французов. Но Ранавало и ее главный министр были кем-то предупреждены; Ламбера, Лаборда и австрийскую путешественницу Иду Пфейфер тотчас арестовали и отвезли на берег; имущество Ласте ля и Ламбера было конфисковано, а замешанные в заговоре малгаши побиты камнями (1857).

Ракото оказался не в силах защитить своих сообщников, но его самого спасло королевское происхождение и любовь матери. После ее смерти в 1861 году он был провозглашен королем под именем Радама II. Он тотчас же вернул изгнанников, чтобы вместе с ними приняться за исполнение своих старых планов. Лаборд был казначея французским консулом в Тананариве, Ламбер, возведенный в сан герцога Эмирнского, — представителем гавайского правительства в Европе: Тем не менее Англия была наравне с Францией приглашена к участию в торжестве коронования Радама II. Договор 1862 года, подготовленный в Париже Ламбером и подписанный в Тананариве комендантом Дюпре, признавал за Радама титул короля Мадагаскарского, который французы постоянно отказывались признать за его предшественниками; Франция ограничилась тем, что оговорила свои права. Она добилась доступа для европейцев на Мадагаскар, не выговорив, однако, никаких особых преимуществ для французов. Расчет был тот, что преобладающее влияние доставит ей деятельность «земельной, промышленной и торговой» компании, которой Радама II отдал в концессию все рудники и необработанные земли. Компания была организована императорским декретом от 2 мая 1863 года, с капиталом в 50 миллионов, разделенным на 100 000 акций по 500 франков. Вначале разобрано было только б 000 акций со внесением половинной суммы; эти деньги решено было затратить на снаряжение разведочной экспедиции, которая и отплыла из Марселя под начальством коменданта Дюпре и Ламбера. Но в это время Радама уже более не существовал.

В своем преобразовательном рвении молодой государь не щадил ни частных интересов, ни национальных предрассудков. Уничтожение таможен, разорившее правителей портовых городов, и отмена королевской барщины, лишившая сановников и придворных даровой рабочей силы, восстановили против Радама всю знать. Старая гавайская партия, так называемая сишди, т. е. жрецы, колдуны, знахари, а за ними я вся невежественная масса населения боялись предоставления свободного доступа на остров и свободы религиозной пропаганды иностранцам. Начались сильные волнения. Раманенжаны, нечто вроде одержимых, разжигали толпу; распространился слух, что Ранавало вышла из могилы и упрекала своего сына в том, что он продал страну иностранцам. Когда методисты вздумали проповедовать в Амбуиманге, месте погребения старой королевы, народ возмутился и прогнал их как святотатцев. Туземные христиане, которых было уже много, грозили насильственными мерами. Обе стороны готовились к гражданской войне. Радама II, поддавшись влиянию окружавшей его молодой камарильи, узаконил анархию странным указом, разрешавшим своеобразные поединки между отдельными людьми и отдельными племенами. Вельможи королевства во главе с первым министром, опираясь на вооруженные отряды, прибывшие из провинций, потребовали образования регентского совета, отмены указа о поединках и уступок, сделанных иностранцам, а также казни мена мазос (тепа masos), т. е. друзей короля; когда этот ультиматум был отвергнут, вожди дали сигнал к восстанию. Радама, арестованный в своем дворце, мог бы еще спастись, если бы пожертвовал своими друзьями. Но он предпочел погибнуть вместе с ними. 12 мая заговорщики задушили его. Его вдова, провозглашенная королевой под именем Разоэрины, должна была выйти замуж за сына бывшего министра, мужа Ранавало. Таким образом, власть перешла опять в руки гавайской аристократии.

Новое правительство объявило недействительным договор 1862 года и отменило концессии, данные Ламберу для Мада-гаскарской компании; стоило немалого труда склонить его к уплате незначительного вознаграясдения акционерам. Франция удовлетворилась этим и в 1868 году заключила новый договор с Ранавало II, наследницей Разоэрины. Если ошибкой было признание за Радама королевского титула, то теперь французское правительство сделало еще большую ошибку, признав за королевой полный суверенитет над всем островом. Взамен отказа от своих вековых прав французы получили для своих соотечественников право свободного отправления культа и преподавания своей религии[105]. Они могли вести торговлю на острове, селиться на нем и приобретать движимое и недвижимое имущество.

Океания. В то время как Франция утверждала свой протекторат в мелких полинезийских архипелагах, а на Таити даже мало-помалу превращала его в настоящий суверенитет, ей удалось в 1853 году занять лежащий в виду Австралии небольшой, но в климатическом отношении здоровый остров Новую Каледонию. Последняя считалась вначале лишь придатком к группе Таити и сделалась отдельной колонией лишь в 1860 году. Зверства и частые восстания канаков, пререкания администрации с миссионерами-маристами, утвердившимися здесь, а также начавшаяся в 1864 году ссылка сюда уголовных преступников замедлили развитие этой колонии.

Америка. В Америке французы за этот период не приобрели ничего сверх того, что еще оставалось у них. На Антильских островах революция 1848 года, уничтожившая рабство, дала одинаковое право голосования господам и вчерашним рабам. Выборы были очень бурны; расовая ненависть выражалась в серьезных беспорядках и покушениях. В Гваделупе пришлось объявить осадное положение. Вторая империя уничтожила выборные учреждения, силой смирила враждующие страсти и восстановила внешний порядок. Чтобы обеспечить местное сельское хозяйство дисциплинированной рабочей силой, правительство организовало иммиграцию свободных рабочих с африканского побережья и из английской Индии. Это дело оказалось особенно выгодным для французской африканской колонии — острова Реюньон, имевшей возможность доставлять таких поселенцев по наиболее низкой цене[106]. Меньше пострадав от кризиса 1848 года, нежели Антильские острова, колония острова Реюньон некоторое время благоденствовала, но затем ей, как и Антильским островам, пришлось испытать ряд невзгод и катастроф. Гвиана, находившаяся уже в упадке вследствие недостатка рук и капиталов, была сделана в 1851 году местом ссылки политических изгнанников и каторжан. Огромная смертность в их среде усилила дурную репутацию Гвианы в климатическом отношении; присутствие каторжных делало немыслимой свободную колонизацию, а судебная колонизация, предпринятая без ясного плана и серьезных предварительных изысканий, повлекла за собой громадные расходы и гекатомбы жертв, не принеся стране никакой реальной пользы. Гвиана нашла источник доходов в эксплуатации золотых копей, открытых в 1854 году, но добывание золота, заняв все рабочие руки, нанесло последний удар сельскому хозяйству. Все это время оставался открытым вопрос о спорных территориях между Францией с одной стороны и Голландией и Бразилией с другой.

V. Колонии к концу Второй империи

Период, когда закончено было завоевание Алжира, раздвинуты границы Сенегала и приобретена Кохинхина, конечно нельзя назвать бесплодным.

При Второй империи, как и в эпоху Луи-Филиппа, за исключением немногих специальных и небольших кружков, народ нисколько не интересовался колониями и с равным отвращением относился и к безумным авантюрам вроде мексиканской и к выгодным предприятиям, как завоевание Кохинхины.

Около 1870 года французские колонии, считая Алжир, и состоявшие под французским протекторатом части Океании и Камбодлш занимали пространство приблизительно в 700 000 квадратных километров с населением в шесть с лишним миллионов человек. Они стоили в смысле расходов на управление, охрану и суверенитет около 100 миллионов в год, но зато их торговля оценивалась в 600 миллионов, и из них две трети давала торговля колоний с Францией. Обмен судов и товаров между их портами и портами метрополии составлял по тоннажу десятую часть всей французской навигации. В то время как Алжир был подчинен общей таможенной системе с пониженным тарифом па ввоз иностранных товаров, наиболее нужных для его развития, колонии в собственном смысле слова постепенно освобождались от старого колониального договора и приближались к полной свободе торговли. Алжир был подчинен военному министру, колонии — морскому. Ни Аляшр, ни колонии не имели представителей в парламенте. Алжир, Антильские острова и остров Реюньон управлялись сенатскими постановлениями; они имели свои провинциальные генеральные советы, причем алжирские генеральные советы стали выборными лишь в последние дни Второй империи (декрет 11 июня 1870 года), а генеральные советы Антильских островов и острова Реюньон назначались непосредственно или косвенно губернатором. Прочие колонии, где не было никаких местных собраний, управлялись декретами, а администрация их была всецело подчинена губернатору. Подобно тому как губернатор Алжира назначался из числа маршалов или генералов, губернаторами далеких колоний были адмиралы и вообще высшие чины морского ведомства. Федэрб, бывший инженерным офицером сухопутной армии, представлял в этом отношении едва ли не единственное исключение.

ГЛАВА VI. КОЛОНИИ И ДОМИНИОНЫ СОЕДИНЕННОГО КОРОЛЕВСТВА

1848–1870

I. Метрополия и колонии (1848–1870)

Парламентарный режим в колониях. Либеральная партия правила Англией с 1847 по 1866 год с двумя короткими промежутками (1852 и 1858/1859) и затем снова с 1868 по 1874 год. В этот период она продолжала дело, начатое дарованием Канаде выборного парламента. Начиная с 1840 года Канада имела всю совокупность парламентских учреждений, т. е. представительное собрание и ответственное министерство, которое, по крайней мере в теории, должно было назначаться из большинства этого собрания. Немного позднее парламентарное правление было в два приема предоставлено и другим колониям с европейским населением. Представительное собрание, вполне или только отчасти выборное, было учреждено сначала (1842) в Новом Уэльсе, затем и в остальных колониях Австралазии и в 1853 году в Капской Земле. Исполнительная власть на первых порах оставалась в руках чиновников, подчиненных губернатору. Начиная с 1855 года в четырех колониях Австралазии и с 1872 года в Капской Земле она вверяется ответственному министерству, назначаемому из парламентского большинства. Контроль британского правительства по прежнему осуществляется губернатором, которым часто бывает человек не военный, а штатский.

Организация самоуправления (self government) в колониях соответствует политическому идеалу либералов. Для них автономия и экономия — почти однозначные термины. Метрополия ничего не требует от колонии, но, давая ей свободу, обязывает, чтобы колония зато поддерживала в равновесии свой бюджет. Колониям передаются все источники доходов, ранее принадлежавшие Англии, в первую очередь — продажа земель. Но зато они должны сами нести издержки по общественным работам, иммиграции и народному просвещению. Единственное, что Англия считает возможным сделать для них, это гарантировать их займы. В конце изучаемого периода им предложено было самим заботиться и о своей обороне. Последние английские гарнизоны были отозваны из Новой Зеландии в 1869 году, из Канады — в 1871 году, и министерство колоний в либеральном кабинете Гладстона заявило, что отныне метрополия ничего не будет больше тратить на автономные колонии, вследствие чего они должны или совсем обходиться без английских полков, или содержать их на собственный счет.

Разумеется, этот режим не распространялся ни на коронные колонии, которые попрежнему управлялись непосредственно английским правительством по старому способу, ни на Капскую Землю, где войны были очень часты, ни на Индию, которая после восстания сипаев, упразднения Ост-Индской компании и организации прямого коронного управления требовала от Англии частой присылки войск и значительных расходов. Вся эта категория колоний обходилась очень дорого и сильно обременяла бюджет империи. Поэтому либеральные министры, особенно в конце изучаемой эпохи, по свойственной им бережливости старались положить предел аннексиям и войнам.

Поток эмиграции. В предшествующем томе мы видели, что английское правительство испробовало несколько способов заселить свои колонии и в конце концов остановилось на плане Уэкфильда. Для осуществления этой системы британскому правительству пришлось оставить за собой право собственности и продажи земли в колониях. Опо установило минимальную продажную пену. Обязанность инкассировать деньги, получаемые от продажи земельных участков, и оплачивать перевозку чернорабочих и мастеровых была возложена на Emigration Commissioners[107], имевших пребывание в Лондоне. Наряду с этой правительственной администрацией образовалось и несколько частных компаний (например Южноавстралийская и Новозеландская), которые получали от государства большие земельные концессии и крупную ссуду или даже несколько ссуд и обращали эмиграцию по способу Уэкфильда в торговое предприятие для обогащения своих акционеров. Выли еще и другие попытки содействовать эмиграции, но по ничтожности своих результатов они не заслуживают внимания.

Свободные эмигранты направлялись, разумеется, в уже населенные страны и предпочитали кратчайшие пути. Они массами устремлялись в Канаду и Соединенные Штаты. Применение системы Уэкфильда и учреждение после 1831 года эмиграционной кассы и эмиграционной канцелярии имели целью именно отвлечь к Австралазии и Капской Земле часть потока, вливавшегося в Северную Америку. Попытка удалась: с 1837 года до 1872 — последнего года своей деятельности — комиссары по переселенческим делам переправили 369 961 человека в Австралию и 14 531 — в Капскую Землю. Общая цифра лиц, эмигрировавших из Соединенного королевства, прогрессивно возрастает в среднем с 23 000 человек ежегодно перед 1830 годом до 100 000 между 1840 и 1846 и до 280 000 между 1847 и 1856 годами. Белое народонаселение колоний, составлявшее в 1783 году 50 000 человек, увеличивается к середине XIX века до полутора миллионов.

Около 1847 года невзгоды, постигшие Ирландию, вызвали значительный прилив населения в Канаду. В 1845 году разражается картофельная болезнь, урожай гибнет, и население Ирландии постигает страшный голод (1846–1847). Голодающие питаются травой и мхом, собирают отбросы в городах; на дорогах валяются трупы ирландцев, умерших от недоедания; целыми толпами ирландцы уезжают в Америку. В 1846 году па общее число 130 000 эмигрантов из Соединенного королевства ирландцев приходилось 11О 000; число это повысилось в 1847 году до 218 000 и, непрерывно возрастая (исключая 1848 год — 188 000), достигло в 1851 году 255 000 (при общей цифре переселенцев в 336 000 человек). В 1847 году была сделана попытка направить поток ирландской эмиграции в Канаду. Несчастные набивались битком на первые попавшиеся суда; дельцы-предприниматели перевозили их на разваливающихся кораблях, без лекарств, без врачей; почти в каждой партии обнаруживалась чахотка, заразные болезни, лихорадка; более шестнадцати процентов эмигрантов умирали на судах или в карантинах, где их выдерживали по прибытии. Канадское правительство, филантропические и религиозные общества оказывали помощь эмигрантам, но она была недостаточна по причине необычайного наплыва эмигрировавших. В ближайшие затем годы ирландские эмигранты направлялись преимущественно в Соединенные Штаты. Туда же немного позже перебралась и часть уцелевших переселенцев 1847 года.

Едва начал уменьшаться поток ирландской эмиграции, как открытие золотых россыпей в Австралии привлекло главную массу переселенцев в эту часть света. Сюда стекались эмигранты из всех стран Европы, но главным образом из Соединенного королевства. Общая численность британских эмигрантов возросла с 248 000 в 1848 году, который был отмечен некоторым понижением, до 370 000 в 1852 году, когда цифра эмигрантов достигла максимума. После этого не было уже ни сколько-нибудь серьезного кризиса в Англии, ни особенно сильной приманки в колониях. После 1854 года, когда увеличено было число рекрутов, вербуемых в армию, количество эмигрантов упало до 150 000; в 1861 году оно спустилось до 65 000, но затем повысилось и стало сильно возрастать с 1871 года.

В общем, с 1846 по 1870 год более 4 600 000 эмигрантов покинули Соединенное королевство (против 1 600 000 за время с 1815 по 1846 год). Эта эмиграция значительно увеличила народонаселение Канады и Австралазии, но еще в гораздо большей степени пошла на пользу Соединенным Штатам.

Ввиду успехов свободной эмиграции субсидируемая государством эмиграция пришла в упадок, а потом и вовсе была заброшена. Комиссары по переселенческим делам существовали до 1873 года, когда их должность была упразднена. Но их касса почти опустела с тех пор, как метрополия передала автономным колониям право продажи казенных земель (1855). Колонии могли по своему произволу употреблять суммы, выручаемые с этой продажи, — на поощрение эмиграции или на другие нужды. Некоторые из них учредили переселенческие агентства в Лондоне. Но так как промышленность все более развивалась, то хозяева промышленных предприятий были против эмиграции. Когда в Лондон явились делегаты из Нового Уэльса для устройства переселенческого бюро (1861), один фабрикант сказал им: «Вместо того, чтобы отнимать у нас рабочие руки, почему бы вам снова не воспользоваться ссыльными?» В эту эпоху господствующие классы находились под обаянием теории манчестерской школы, и эмиграция, как я большая часть колониальных дел вообще, была предоставлена произволу свободно действующих «естественных законов».

Пар и электричество. Как раз в ту эпоху, когда колонии сделались автономными, налаживается пароходное сообщение и прокладываются телеграфные кабели; и то и другое позволяет быстрее и чаще сноситься с метрополией. Первыми пароходными линиями из Англии в колонии были те, которые обслуживают Австралию и Канаду: первая возникает в 1862 году, вторая — в 1853. Первая попытка проложить подводный кабель на дальнее расстояние была сделана в 1858 году между Ирландией и Северной Америкой. Когда кабель порвался, вторая попытка в 1866 году увенчалась большим успехом. Все колонии соединены с метрополией правильными пароходными рейсами. Исключение составляют Фолькландские острова, обслуживаемые Германской пароходной линией Гамбург— Вальпараисо. Прорытие Суэцкого перешейка, законченное в 1869 году, сблизило Англию с Индией и Австралией. Все большие колонии связываются с Лондоном подводными кабелями, и большинство океанских кораблей вообще принадлежит английским компаниям.

Пар и электричество оказали большое влияние на колониальную политику. До 1848 года губернаторы далеких колоний лишь изредка получали депеши от министра; правительство вынуждено было предоставлять им значительную свободу действий и легко могло быть против своей воли вовлечено в войны, захваты или столкновения с колонистами. А около 1870 года министр начинает сам до мелочей руководить колониальным управлением, и скоро станут говорить, что Индия и другие колонии управляются по телеграфу из канцелярии министерства на Доунинг Стрит.

II. Английское владычество в Северной Америке до учреждения Dominion of Kanada (1847–1867)

В 1847 году английские владения в Северной Америке состояли из: 1) пяти колоний — Канады, Нового Брауншвейга, Новой Шотландии, островов Принца Эдуарда (Кап-Бретон) и Ньюфаундленда; 2) территорий Компании Гудзонова залива, обнимавших весь север, центр и запад, включая те части, которые ныне составляют автономные колонии Британскую Колумбию и Манитобу.

Незадолго перед тем была официально проведена граница между Соединенными Штатами и Канадой. В 1842 году устанавливается граница между штатом Мэном и колонией Новый Брауншвейг. Канадцы остались недовольны этим размежеванием и прозвали его Эшбертоновой капитуляцией (по имени английского уполномоченного). В 1846 году колонисты из Соединенных Штатов появились па берегу Тихого океана, в пределах территории, на которую претендовала Компания.

Американцы хотели закрыть англичанам доступ к Тихому океану, и образовалась даже целая партия, выставившая на своем знамени: «54°40′ или война!» Начались переговоры, и границей была признана 49-я параллель. Северная часть страны по прежнему была мало исследована. Компания не поощряла миссионеров и ученых путешественников. Северо-западный проход между Атлантическим и Тихим океанами еще не был тогда известен. Канада оставалась единственной колонией, в которой была заметна некоторая политическая жизнь.

Торжество либералов и парламентарного режима в Канаде. Одновременно с введением парламентарного режима в Канаде (1840) решено было из недоверия к французам соединить обе старые колонии: Нижнюю Канаду со столицей Квебеком, населенную колонистами французского происхождения, и Верхнюю Канаду со столицей Торонто, населенную англичанами. Отныне они обе являлись лишь провинциями новой колонии Канады, и обе посылали в парламент, заседавший в Монреале, равное число депутатов, хотя Верхняя Канада была менее населена. В парламенте образовались две партии: либеральная, преимущественно французская, и консервативная (тори), преимущественно английская. В парламенте первого созыва большинство было на стороне либералов, но в 1844 году, при консервативном правлении Пиля, губернатору Меткафу удалось провести в парламент большое число тори, из среды которых он и назначил министров. После нескольких лет борьбы либералам удалось наконец сгруппировать вокруг себя большинство депутатов и нанести поражение министерству; губернатор отказался его уволить, и вот разыгрался конфликт по вопросу, должно ли канадское министерство выходить в отставку, когда против него высказывается большинство.

Губернатор Меткаф был замещен лордом Эльджином, который явился в Канаду в 1847 году, как раз в то время, когда в Англии власть перешла к либералам. Лорд Эльджин. устроил новые выборы, давшие либералам 54 мандата против 20, и затем составил кабинет из представителей большинства. За Канадой были окончательно признаны парламентские вольности (1847–1848). Лорд Эльджин проводил примирительную политику, благоприятную для франко-канадцев, и французский язык был впервые допущен в парламентских прениях. В 1849 году губернатор, открывая сессию, прочитал тронную речь по-французски. Выла дарована амнистия всем лицам, причастным к событиям 1837–1838 годов. Тори были крайне недовольны этими мероприятиями, и их раздражение достигло крайней степени, когда парламент ассигновал 2 500 000 франков в вознаграждение обитателям Нижней Канады, пострадавшим от восстания 1837–1838 годов. Тори заявляли, что это значит выдавать награды за мятеж, и оказали сильнейшую оппозицию этому предложению в монреальском парламенте. Когда оно все-таки прошло и было утверждено губернатором, английские консерваторы устроили бунт в Монреале; здание парламента подверглось нападению и было подожжено, жилища вождей либеральной партии громились в течение нескольких дней; в лорда Эльджина, пытавшегося восстановить порядок, бросали камни, его жену оскорбляли (1849). Губернатор решил перенести местопребывание парламента в Торонто, а на ближайшую сессию — в Квебек. Канадские тори обратились к английскому парламенту с петицией о том, чтобы он не утверждал закона о вознаграждении. Но этот закон, поддерживаемый либеральным кабинетом Росселя, был одобрен парламентом и санкционирован королевой. Так закончился бурный кризис, начавшийся в 1837 году.

Политические партии в Канаде. Последовавшие затем годы были заняты спорами о реформах, за которые ратовали либералы. В программу, выработанную в 1847 году их главной организацией, Конституционным союзом реформ и прогресса, входили: ответственность министров, избирательная реформа, свобода торговли и свобода навигации по реке св. Лаврентия, наконец, понижение продажной цены на коронные земли. Главные силы либералов, или синих, находились в Квебеке и Нижней Канаде, но у них были сторонники и среди депутатов Верхней Канады. От их партии отделилась крайняя левая — либералы-демократы, или красные, требовавшие всеобщего голосования и уничтожения десятинных сборов. Единственным депутатом красных был на первых порах один из вождей франко-канадского движения 1837 года, Папино. Во время выборов 1864 года он не выставил своей кандидатуры, уступив место более молодым деятелям.

Старая английская партия в Верхней Канаде разделилась так же, как и старая французская партия; важнейшими двумя группами оказались консерваторы, к которым примкнуло небольшое число французских консерваторов, и либералы, вступившие в союз с синими; особняком возникла серая партия (clear grit), насчитывавшая в 1850 году пять депутатов; серые опирались на шотландских пресвитериан, придерживались почти той же программы, что и красные, и заодно с ними в 1854 году потребовали упразднения сеньериальных прав, отмены десятин, доступа в общественные школы для всех исповеданий, ежегодного созыва парламента, тайного голосования и выборности мировых судей. Красные и серые высказались в 1849 и 1850 годах в пользу присоединения к Соединенным Штатам. В то время обе эти партии вместе имели всего шесть депутатов, но по мере того как число их представителей возрастало, они становились лойялистами. Теперь партии уже не размежевываются так резко но двум языкам и двум провинциям. Они группируются следующим образом:

1) английские непримиримые консерваторы, или тори,

2) французские умеренные либералы, или синие, и английские либералы,

3) французские демократы, или красные, наконец,

4) английские демократы, или серые; последние две партии обыкновенно действуют сообща.

После реформы 1854 года число партий падает до двух: 1) непримиримые тори Верхней Канады исчезают; синие, осуществив свою программу, соединяются с английскими консерваторами, и эти две фракции образуют вместе консервативную партию; 2) часть синих, красные и серые образуют либеральную партию, главное средоточие которой находится в Верхней Канаде. Лидеры той и другой партий — лица английского происхождения: Мак-Наб, затем Макдональд у консерваторов, Броун, потом Мэккензи у либералов. Консерваторы отстаивают равное представительство обеих провинций, стоят за протекционизм и относятся враждебно к Соединенным Штатам. Либералы требуют представительства, пропорционального числу жителей (и, следовательно, сулящего перевес Верхней Канаде), и ратуют за свободу торговли. В 1861 году один из них заявил, что готов высказаться за присоединение к Соединенным Штатам, если не будут удовлетворены требования его партии. Либералы располагали властью лишь два очень коротких момента (1858 и 1862–1863). С 1854 по 1873 год почти беспрерывно правила консервативная коалиция. Ее вождь Макдональд явился главным основателем Канадского доминиона.

Уничтожение церковного земельного «резерва» и отмена сеньериальпых прав (1854). Избирательная и парламентская реформа. В парламенте, избранном в 1854 году, большинство высказалось за секуляризацию земель, выделенных на содержание духовенства, и за уничтожение феодального держания — две крупные реформы, давно стоявшие на очереди.

По конституционному акту 1791 года седьмая часть коронных земель должна была быть выделена на содержание протестантского духовенства. Вначале доходом от этого земельного фонда по закону могло пользоваться только англиканское духовенство. В 1837 году пресвитериане, которых в результате иммиграции из Шотландии было много в колонии, потребовали своей доли, и английский верховный суд признал, что на выделенные земли имеют право все протестантские исповедания. Католики, на которых этот дележ не распространялся, и демократы, как светская партия, требовали секуляризации этого «резервного» фонда. Английское министерство Дерби (консервативное) в течение нескольких месяцев задерживало проведение этой меры. Наконец в 1854 году церковные «резервные» земли были секуляризованы в пользу муниципалитетов, исключая тех рент и назначений, которые были распределены до 1848 года и должны были остаться неприкосновенными до смерти правомочных лиц.

Вопрос о сеньериальных правах касался только Нижней Канады, где его происхождение восходило ко временам французского владычества. Потомки и наследники владельцев, ставших сеньерами в XVII веке, сохранили право собственности на землю и право иметь монопольные угодья, как то: печь для хлеба, мельницу[108] и пр. Крестьяне считались их держателями (tenanciers) и уплачивали им за пользование землей ежегодный чинш. Вопрос об уничтожении сеньериальных прав стоял на очереди с 1845 года. Англичане в Верхней Канаде требовали полной и безусловной отмены; французские сеньеры настаивали по крайней мере на вознаграждении. Один из них, Папино, принадлежавший к партии красных, выступил в парламенте со следующим заявлением: «Я — убежденный реформист, поскольку речь идет о необходимых политических переменах, но закоренелый консерватор в деле охранения священного права собственности».

Вопрос был решен путем компромисса. В 1854 году парламент, вопреки оппозиции Верхней Канады, ассигновал 2 600 000 фунтов из казенных сумм и 1 500 000 фунтов из новых налогов на выкуп сеньериальных монополий, сеньериальной пошлины в размере одной двенадцатой с продажной стоимости земли и принадлежавшего сеньеру права преимущественной покупки земельных участков. Выкуп был облегчен новой ассигновкой, вотированной в 1859 году. Что касается чинша и рент, то плательщикам было предоставлено право выкупить их, но многие не пожелали воспользоваться этим правом. После этого произведена была поземельная перепись и раз навсегда фиксирован размер чинша и рент. Сеньеры сохранили право собственности лишь на те земли, которые не находились в пользовании у обывателей (крестьян)[109].

В 1866 году многочисленные и сложные законы Нижней Канады были сведены в гражданское уложение. Тут надо вспомнить, что Нижняя Канада сохранила французское обычное право.

Из других реформ важнейшей является избирательная и парламентская реформа, обещанная либеральной партией. В 1853 году избирательный ценз был понижен. Демократы тщетно требовали всеобщей подачи голосов. В том же году число депутатов было увеличено с 84 до 130. Обе провинции сохранили равное число представителей, согласно принципу, установленному в 1840 году. Теперь это равенство оказалось выгодным для Нижней Канады, так как перепись 1852 года обнаружила, что Верхняя Канада обладает более значительным населением. Поэтому нижнеканадцы стали теперь отстаивать равное представительство обеих провинций, против которого они так горячо восставали, тогда как верхнеканадцы, особенно демократы, требовали — впрочем безуспешно — представительства, пропорционального числу жителей.

Законодательный совет (верхняя палата) сделался выборным с 1856 года. Но он не был тогда же полностью обновлен. Выло решено, что его члены сохранят свое звание пожизненно и что долженствующие заменить их 48 членов будут переизбираться каждые два года группами по 12 человек. Этими членами могли быть лишь землевладельцы, располагавшие недвижимой собственностью стоимостью свыше 2000 луидоров (40 000 франков). В 1860 году законодательный совет получил право избирать своего председателя.

Экономический прогресс; общественные работы. Либеральное правительство установило умеренный таможенный тариф и предприняло обширные работы для развития путей сообщения. Канада, как и все автономные английские колонии, сама распоряжается своей таможенной, системой. В 1846–1849 годах ее правительство, следуя примеру Англии, декретировало свободу торговли и открыло реку св. Лаврентия для иностранных судов. В 1850 году было закончено сооружение сети больших каналов в бассейне реки св. Лаврентия. В 1847–1851 годах все главные города были соединены между собой электрическим телеграфом. В 1850 году был введен единообразный почтовый тариф между всеми английскими колониями Северной Америки. Первая железная дорога была проведена в 1837 году. В 1851 году Канада, Новая Шотландия и Новый Врауншвейг гарантировали доходность важнейших железнодорожных линий. Канада была соединена железной дорогой с Великими озерами (это был зародыш будущей трансконтинентальной магистрали) и с Соединенными Штатами (1851), с которыми ее еще ранее соединила система каналов. В 1853 году была вотирована субсидия для учреждения пароходной линии между Канадой и Англией. Канадская торговля за десять лет увеличилась втрое. Народонаселение, в 1840 году едва превышавшее миллион человек, возросло к моменту первой правильной переписи в 1851 году до 1848 265 человек, а в 1861 году — до 2 506 000. Государственные доходы возросли с 6 250 ООО франков в 1840 году до 22 500 ООО в 1861 году, но и долг удесятерился в результате займов на общественные работы (30 миллионов франков в 1840, 280 — в 1861 году). Объединенная Канада сама по себе гораздо населеннее и богаче, нежели все остальные северо-американские колонии Англии, вместе взятые.

Отношения с Соединенными Штатами. Канада — земледельческая страна и, следовательно, должна продавать свои продукты какой-нибудь промышленной стране и взамен покупать у нее те товары, которых сама не производит. Вначале Канада вела торговые сношения преимущественно с Соединенными Штатами. При либеральном правительстве отношения между обеими странами были вполне дружественными. В 1849 году они заключили договор о выдаче беглых преступников, в 1854 — очень важный договор о взаимном предоставлении максимальных торговых преимуществ в течение десяти лет. В 1851 году открытие железной дороги из Канады в Соединенные Штаты было ознаменовано большими торжествами в Бостоне, в которых участвовали президент Соединенных Штатов и губернатор Канады. Казалось, торговые интересы неразрывно связывали между собой обе страны. Но спустя несколько лет Соединенные Штаты довольно сильно почувствовали конкуренцию, в которую канадские продукты вступили с их собственными, а канадцы начали находить дорогу на европейские рынки. Различные инциденты во врещ междоусобной войны повлекли за собой ряд столкновений между обеими странами. В 1861 году канадское судно было захвачено американским крейсером. В 1864 году двадцать три южных партизана, совершившие налет на город Сент-Аль-банс, бежали в Канаду. Северные Штаты потребовали их выдачи, ссылаясь на договор 1849 года. Канада отказала, признав их воюющей страной. Тогда американцы возбудили против этих партизан процесс перед канадским судом за вооруженный грабеж. Но суд оправдал их.

Довольно много сторонников Юга находило убежище в Канаде, и канадское общественное мнение, казалось, сочувствовало делу южан. В отместку Север позволил фениям (ирландским патриотам) свободно подготовить набег на Канаду. В числе фениев насчитывалось немало солдат и генералов, служивших перед тем в американских армиях. Они составили заговор с целью насильственного свержения английского владычества. В то время как часть их пыталась возмутить Ирландию, остальные сосредоточились на южной границе Канады и в 1866 году совершили набег на Форт-Эрие (канадский), увенчавшийся успехом. Фении рассчитывали поднять ирландское, а может быть и французское население Канады; но никто не шевельнулся, и они принуждены были отступить перед английскими войсками. Вторая попытка, предпринятая в 1870 г., кончилась неудачей; третья, в 1871 г., была предотвращена вмешавшимися на этот раз американскими войсками.

В разгаре всех этих инцидентов американцы заявили о своем нежелании возобновить торговый договор 1854 года. Срок его истек в 1866 году, после чего оба смежные государства установили друг против друга покровительственные тарифы. В отместку за нежелание возобновить договор канадское правительство затрудняло выдачу разрешений американцам на ловлю рыбы в канадских водах, куда им открыл доступ договор 1818 года.

Федерация 1867 года (Квебек, Онтарио, Новая Шотландия, Новый Брауншвейг). Осложнения, возникшие между Канадой и Соединенными Штатами, ускорили образование федерации английских колоний в Северной Америке. Проект союза родился еще в 1847 году, а канадскому парламенту он был впервые доложен в 1851 году. В 1858 году Канада представила метрополии план федерации, который, однако, пришлось взять обратно, так как он был отвергнут приморскими колониями. Наоборот, в 1860 году аналогичное предложение, внесенное Новой Шотландией и Новым Браупшвейгом, было отвергнуто Канадой.

При создавшихся обстоятельствах Канада была чрезвычайно заинтересована в возобновлении переговоров. Если она желала сбывать свои продукты в Европе, то ей надо было договориться с приморскими английскими колониями но вопросу о транзите и перегрузке, ибо река св. Лаврентия — в сущности единственная большая дорога из внутренней Канады в Европу — часть года бывает покрыта льдом. Другим доводом в пользу федерации была необходимость принять меры против возможной попытки Соединенных Штатов присоединить к себе канадскую территорию. Между тем британское правительство в 1855 году изъявило намерение отозвать те 12 000 английских солдат, которые стояли гарнизоном в Канаде. Поэтому Англии было очень желательно образование колониальной федерации, которая бы располагала собственной милицией и сама несла расходы по своей обороне. Таким образом, проект, предложенный Канадой, был одобрен в Лондоне. Переговоры начались в Северной Америке 1 сентября 1864 года, когда, по почину канадского губернатора, была созвана конференция в Чэрлоттоуне, перенесенная затем в Квебек. Здесь были представители от Канады, Новой Шотландии, Нового Брауншвейга и острова Принца Эдуарда. Каждая колония имела один голос, кроме Канады, располагавшей двумя. Здесь были намечены основные пункты проекта, а именно: союз будет федеральным, и проект его должен быть в следующем году внесен в колониальные парламенты. В Канаде против союза высказались только демократы, боясь оказаться слишком малочисленными в союзном парламенте. Вдобавок они не разделяли вражды консерваторов к Соединенным Штатам. Канадские французы единогласно высказались за проект с тем условием, чтобы был расторгнут союз между обеими канадскими провинциями и чтобы Нижней Канаде, католической и французской, было обеспечено обособленное существование. Они боялись именно того, чего хотели демократы: сохранения единства после установления пропорционального представительства. Решено было восстановить деление, существовавшее до 1840 года. Бывшая Нижняя Канада получила название провинции Квебек, Верхняя — провинции Онтарио. Каждая из них получала отныне свой особый парламент и свое министерство. Название Канада стало теперь служить для обозначения всей федерации в целом. План федеративного устройства прошел в канадском парламенте большинством 91 голоса против 38.

Что касается приморских областей, то здесь дело не обошлось без трудностей. Палаты острова Принца Эдуарда и Новой Шотландии высказались против проекта. Общие выборы, произведенные в 1865 году в Новом Брауншвейге и Ньюфаундленде, обнаружили враждебное отношение к идее федерации. Но в конце концов консервативному министру Новой Шотландии, сэру Чарльзу Тёпперу, удалось увлечь либералов и провести проект вопреки воле народной партии. Новый Брауншвейг также примкнул к федерации. Новая Шотландия располагала наилучшими гаванями и наибольшим количеством торговых кораблей, почему канадцы всего больше желали привлечь эту колонию. Она насчитывала 370 000 жителей, тогда как в Новом Брауншвейге их было едва ли 200 000.

В декабре 1866 года делегаты четырех колоний собрались в Лондоне, чтобы совместно с английскими министрами обсудить окончательный проект. Акт федерации был одобрен британским парламентом и утвержден королевой в марте, обнародован 22 мая и вступил в силу 1 июля 1867 года.

По этому акту федерация образуется из четырех вышеназванных колоний, к которым могут примкнуть с их согласия и другие; называется она Канадской державой (Dominion of Canada) и управляется парламентом, состоящим из двух палат. Парламент должен заседать в недавно основанном городе Оттава, который королева за несколько лет перед тем назначила местопребыванием для правительства прежней Канады.

Нижняя палата, называемая палатой общин (House of Commons), как в Англии, состоит из 181 (теперь 214) депутата, избираемых по пропорциональной системе, но с таким расчетом, чтобы на провинцию Квебек (бывшую Нижнюю Канаду, католическую и французскую) всегда приходилось 65 депутатов, как до 1867 года. Избирателями являются землевладельцы с доходом в 1500 франков для городов и в 750 — для сельских местностей. Выборы производятся тайным голосованием по спискам (австралийская система). Депутаты избираются на пять лет и получают вознаграждение (оно выдавалось уже в 1840 году).

Верхняя палата, называемая, как в Соединенных Штатах, сенатом, состоит из 72 членов: по 24 от Квебека и Онтарио и по 12 (теперь по 10) от двух других колоний; они назначаются пожизненно короной из числа землевладельцев в возрасте свыше 30 лет и располагающих недвижимой собственностью в представляемой ими провинции ценой не ниже 20 000 франков.

Министерство (Канадский тайный совет) состоит из первого министра и 14 министров, назначаемых генерал-губернатором от имени короны. Они всегда избираются из среды большинства.

Генерал-губернатор назначается королевой как высший сановник и получает жалованье из канадской казны (250 000 франков в год). Он назначает вице-губернаторов и судей, имеет право смягчать судебные приговоры и налагать veto на постановления парламента, но лишь в тех случаях, когда затрагиваются интересы Англии.

В составе канадской администрации — только два англичанина: вышеупомянутый генерал-губернатор и начальник милиции, также назначаемый королевой. Милиция состоит из волонтеров-канадцев. Итак, за исключением двух членов, весь официальный персонал доминиона и каждого из штатов состоял из канадцев. Французский язык допущен на равных правах с английским в парламентских прениях и официальных актах в провинции Квебек и в федерации.

Каждый из четырех штатов сохранил свой парламент, избираемый по цензитарной системе и состоящий из двух палат — законодательного совета, назначаемого короною, и выборного законодательного собрания (кроме Онтарио, у которого только одно выборное собрание), — министерство, формируемое из членов большинства, и вице-губернатора, располагающего, конечно в меньших размерах, теми же полномочиями, что и генерал-губернатор.

Каждый штат ведает прямыми налогами, муниципальным управлением, торговлей спиртными напитками, местными общественными работами, народным образованием, судопроизводством в первой инстанции и тюрьмами.

Федеральные парламент и министерство ведают всем, что касается торговли и таможен, навигации, рыбной ловли, почты, путей сообщения, армии и флота, индейцев, монетного дела, банков, уголовного уложения, переписей, натурализации и эмиграции, продажи и предоставления в пользование казенных земель. Федеральное правительство приняло на свой счет долги всех четырех колоний. Сверх того, оно ежегодно выдает каждому штату субсидию на покрытие издержек по местному управлению. Это по существу тот же режим, который существует в наши дни в Северной Америке и Швейцарии. Но объем федеральной власти с самого начала был гораздо шире и лучше определен в Канаде, чем в Соединенных Штатах И Швейцарии.

III. Пять австралийских колоний и Тасмания

Австралия до 1851 года. Колония Виктория. Важнейшей колонией Австралии является Новый Южный Уэльс. В 1851 году в нем насчитывалось 360 000 жителей и 15 миллионов овец. Южная часть Нового Уэльса — округ Порт-Филипп — отделилась в 1851 году и образовала независимую колонию Викторию. Этот округ был обследован еще в 1803 году по распоряжению сиднейского губернатора. Экспедиция вошла в бухту Порт-Филипп и осмотрела ее берега, но нашла, что они слишком скудно снабжены пресной водой. Начальник экспедиции заявил, что этот край годится разве только для кенгуру. Между тем здесь суждено было возникнуть такому городу, как Мельбурн. Экспедиция 1803 года отправилась затем в Тасманию, где и основала первый английский поселок, а Порт-Филипп еще в течение двух десятков лет оставался пустынным. Между 1824 и 1831 годами сюда переселилась горсть колонистов, частью из Тасмании, частью с Лебяжьей реки, куда они прибыли с злополучной экспедицией Пиля. Все они занялись скотоводством или хлебопашеством, не покупая земли. Но тут вмешался сиднейский губернатор. В 1838 году он послал полицейский отряд в Порт-Филипп, приказал продавать землю с торгов согласно с законом и распорядился о постройке тюрьмы и здания суда. Так был основан Мельбурн. Население края стало быстро увеличиваться: с 10 000 человек в 1840 году оно возросло до 77 000 к моменту отделения в 1851 году. По количеству жителей Виктория была тогда второй колонией в Австралии. С самого своего возникновения она уже имела законодательный совет, частью выборный, по образцу совета Нового Южного Уэльса.

Южная Австралия получила аналогичные представительные учреждения в 1850 году. Колонизационная компания, доставившая в эту страну первых поселенцев, еще долго владела здесь рентами и землями, но уже не играла никакой активной роли.

Западную Австралию, после неудачного опыта 1829 года, колонизовала в 1838 году Компания, подобная Южноавстралийской, но без большого успеха. В 1840 году здесь проживало только 2300 белых. Главный город Пёрт, основанный в 1829 году, представлял собой всего-навсего группу хижин. Компания не желала иметь дело с ссыльнопоселенцами, но колонисты требовали их допущения, и это требование было удовлетворено в 1850 году, когда ссылка была отменена уже почти всюду. Доставка осужденных совершалась за счет метрополии.

Исследование внутренних степей и пустынь начали выходцы из Нового Южного Уэльса, перешедшие через Голубые горы, и колонисты, обосновавшиеся в Южной Австралии. В 1836 году было закончено изучение водной сети Мёррея. С 1839 по 1840 год Эйр, отправившись из Южной Австралии, открыл соленое озеро, носящее его имя, прошел с востока на запад великую безлесную равнину и решил, что внутренние части Южной и Западной Австралии представляют собой пустыню, лишенную дождей и родников. С 1844 по 1845 год Лейхардт впервые прошел поперек материка от побережья Квинсленда до залива Карпентария и убедился, что этот край далеко не так безводен и пустынен, как предполагали. В 1847 году он снова двинулся в путь с восточного берега в сопровождении конного каравана, нагруженного водой и провиантом; он хотел пересечь материк в самой широкой его части, но потерял всех своих лошадей и умер от жажды в центральной пустыне.

Ван-Дименова Земля (Тасмания) привлекала многочисленных поселенцев, так как она не так суха и знойна, как Австралия. В 1850 году она насчитывала 70 000 жителей и по количеству населения следовала непосредственно за Викторией. Пропорционально размерам острова она была населена даже гуще, чем какая-либо другая часть Австралазии. Не удивительно поэтому, что в ту эпоху ей пророчили более блестящую будущность, нежели Новому Уэльсу и Виктории. Туземцы, число которых сократилось до 200 и которые в 1834 году были выселены на соседние островки, быстро исчезали: последний мужчина умер в 1862 году, последняя женщина — в 1876. Колонисты уже давно требовали представительных учреждений по образцу существовавших в Новом Южном Уэльсе и прекращения ссылки, в особенности неприятной для них потому, что расходы по доставке осужденных покрывались из колониального бюджета. По первому пункту они получили удовлетворение в 1850 году, по второму — в 1853. Реформированная колония приняла новое имя — Тасмания.

Населенные части Австралии были в то время исключительно земледельческими: жители занимались преимущественно разведением тонкорунных овец и производством хлеба (Южная Австралия). В законодательных собраниях главенствовали богатые овцеводы. Когда было открыто золото, в Австралию хлынул ноток эмигрантов, города сразу выросли, рабочих стало больше, чем земледельцев, общество и учреждения демократизировались. Это — коренной переворот, начавшийся после 1851 года и продолжающийся до наших дней.

Золотой период. О существовании в Австралии золотых месторождений знали и до 1851 года. За десять лет до того один протестантский пастор нашел золото в Новом Уэльсе и донес о своем открытии правительству, которое попросило его сохранить дело в тайне, опасаясь, что возникнут волнения и жители побросают свои работы. Открытие 1841 года было подтверждено дальнейшими находками, и английское правительство прислало геолога для производства разведок. В 1851 году к этому геологу явился австралийский колонист, представивший несколько самородков и вызвавшийся указать местонахождение золота, если ему уплатят вознаграждение. Этот колонист только что вернулся из Калифорнии, куда ездил искать золото. Он заметил, что месторождения золота в Калифорнии разительно напоминают некоторые знакомые ему участки в Новом Уэльсе. Он вернулся в колонию и действительно вскоре нашел золото. Его открытие подтвердилось, и он получил обещанную награду. Правительство дозволило дальнейшие поиски и начало продавать свидетельства на право добывания золота. Открытый таким образом золотоносный район обнимал бассейн верхнего Маккари, притока Мёррея. Его средоточием сделался город Батерст. В августе 1851 года из Австралии было уже вывезено золота на 17 миллионов.

Это было еще лишь начало золотого периода. В октябре 1851 года были открыты золотоносные породы на горе Александр в Виктории, недалеко от Мельбурна. Очень скоро они стали притягательным пунктом первостепенной важности. Их столицею был Валларат. К декабрю 1851 года они доставили золота уже на 12,5 миллиона франков. Золото находили здесь в наносной земле, наполняющей пересохшие русла рек. Чтобы добыть крупинки драгоценного металла, искатели выкапывали ямы, промывали землю и песок и затем просеивали их. Искателей называли диггерами (землекопами). Для добывания золота не требовалось ни машин, ни дорогих приборов; нужны были только счастье и удача. Рассказывают, что один скуотер случайно отыскал самородок ценою в 100 000 франков, крупнейший из всех, когда-либо найденных.

Новое народонаселение. Подобные рассказы породили золотую лихорадку, не уступавшую по силе калифорнийской. Из Европы и Америки искатели стекались в Батерст и Валларат. До сих пор Австралия привлекала так мало эмигрантов, что английские комиссары направляли в нее большую часть субсидируемых поселенцев. В 1852–1854 годах это отношение изменилось: на 224 000 вольных эмигрантов в Австралию прибыло только 46 373 субсидируемых. В самой стране население отхлынуло из земледельческих районов в золотоносные. В январе 1852 года несколько колонистов с Тасмании после восьминедельного «диггерства» в Балларате принесли домой от трех до двадцати пяти тысяч франков каждый. В следующие полгода более 4000 мужчин, т. е. почти все молодые работники, перебрались с Тасмании в Викторию. В Южной Австралии, населенной земледельцами, правительство начало прокладывать дороги к месторождениям золота в Виктории, наладило по Мёррею пароходное сообщение с новоуэльскими золотоносными районами и пыталось удержать жителей на полях и в садах, доставляя им возможность продавать по высокой цене свои продукты диггерам. Но Южная Австралия опустела подобно Тасмании в результате отлива населения в золотоносный район.

Вокруг Батерста и Балларата диггеры беспрестанно переходили с места на место, пока не находили залеганий золота. Здесь образовывался лагерь из бараков и шатров. В каждом таком лагере было множество кабаков и лавок. На каждом шагу возникали ссоры из-за азартных игр и краж, так что правительство принуждено было держать в этих поселках полицейские наряды. Но золотая лихорадка заразила и чиновников; они бросали службу, чтобы стать диггерами. На святках 1851 года золотоискатели из Балларата нагрянули в Мельбурн и истратили там столько денег, что немедленно вслед за этим все полицейские служащие ушли из города на поиски золота. По требованию губернатора, ему прислали английский полк и военное судно. Губернатор Тасмании доставил 200 человек ссыльных, которые раньше работали в качестве пастухов, а теперь сделались полисменами. На их верность можно было более или менее положиться, ибо в случае дезертирства они рисковали быть пойманными и посаженными в каторжную тюрьму. В этот период колония Виктория несла непосильные расходы. Правда, ее доходы возросли на тридцать процентов благодаря налогу на добывание золота. Правительство взимало с диггеров по 30 шиллингов в месяц за дозволение заниматься поисками на казенных землях; оно требовало себе десять процентов добычи у тех, кто эксплуатирует золотоносные жилы в скалах. Но даже этих столь значительно возросших доходов не хватает на покрытие издержек по производству общественных работ и содержанию полиции: предметы первой необходимости дорожают благодаря изобилию золота, и приходится удвоить жалованье чиновникам. В 1853 году бюджет Виктории был сведен с дефицитом в 10 миллионов франков. Понятно, что скуотеры, располагавшие большинством в законодательном совете, были недовольны наплывом золотоискателей и отказались вотировать новые налоги. Губернатор испросил себе у метрополии, в виде временной меры, право свободно распоряжаться доходом с продажи земель и разведочных свидетельств, употреблявшимся до сих пор на уплату за перевозку иммигрантов.

Губернатор хотел повысить сбор с разведочных свидетельств, чтобы покрывать таким образом добавочные издержки по золотоносному району. Но диггеры воспротивились, и губернатор уступил. Пришлось дая «е отказаться от сбора нормальной платы за свидетельства — по 30 шиллингов в месяц. В конце 1853 года накопилось много свидетельств, просроченных уже три месяца, и губернатор сбавил эту недоимку до 40 шиллингов за последнюю четверть 1853 года. Понизив таким образом плату за рудокопные свидетельства, он увеличил стоимость патентов, которые выбирали лавочники и кабатчики. Но диггеры отказались платить за свидетельства, хотя бы по пониженной таксе. По обычаю английских рабочих, они устроили съезд и основали лигу. Они обязались взаимной порукой не платить за свидетельства больше трети узаконенной цены и пригрозили насильственным воздействием всякому, кто заплатит больше. Их сопротивление было поддержано известием о том, что парламент Нового Уэльса принял предложение об отмене свидетельств. Диггеры Виктории, количественно не уступавшие коренным жителям, жаловались, что лишены права голоса при выборах в колониальный парламент. Они заявили, что по исконному праву английских граждан не станут платить податей, в установлении которых не участвовали их представители. Тщетно губернатор предлагал им ввести одного из их делегатов в число членов законодательного совета, назначавшихся по его усмотрению. Диггеры не удовлетворились этой уступкой, и наиболее смелые из них решили силой добиться осуществления своих требований. Они устроили укрепленный лагерь в Эуреке близ Балларата (1854). Губернатор сосредоточил против них все свои войска и всю полицию колонии. Ему пришлось ссадить на берег экипаж двух военных судов и потребовать подкреплений у губернатора Тасмании для защиты Джилонга и Мельбурна, оставшихся без гарнизонов. Сторонники порядка и господства скуотеров сформировали из добровольцев конную полицию. Кризис завершился смелым набегом, предпринятым по инициативе офицера, командовавшего в Валларате. В ночь на 3 декабря 1864 года он врасплох напал на укрепленный лагерь в Эуреке, убил 30 диггеров и взял в плен 120. Сам он потерял при этом 4 человека убитыми и 12 ранеными. Пленные были преданы суду присяжных в Мельбурне и оправданы (1855). Специальная комиссия, избранная для обследования положения в золотоносном районе, предложила взимать только 25 франков в год за позволение отыскивать золото в каком-либо определенном пункте казенных земель, а для покрытия убыли в доходах посоветовала установить вывозную пошлину на золото. Эти предложения были приняты. По инициативе той же комиссии диггерам, которые до тех пор приравнивались к иностранцам, было предоставлепо право голоса. Так кончилось владычество скуотеров: новых граждан оказалось гораздо больше, чем старых. Народонаселение Виктории, насчитывавшее в 1850 году 76 000 человек, возросло к 1856 году до 397 000 (две трети в городах). С тех пор Виктория — самая населенная колония Австралии.

После 1855 года среди обитателей золотоносного района больше не возникало волнений. Золотоносные породы стали истощаться, и приходилось разрабатывать толчейными мельницами и прочими дорогими машинами пласты золотопоспого кварца. На место жалких диггеров явились большие компании капиталистов с целыми фалангами инженеров и рабочих. Золотоискатели, которым не повезло, превращаются в земледельцев или чаще — в городских рабочих. Количество добываемого золота не уменьшается вплоть до 1861 года (ежегодно вывозится в среднем на 280 миллионов франков)[110]. Затем оно падает — и возрастает снова.

В 1858 году в Квинсленде и Новой Зеландии были открыты золотые россыпи, менее значительные, нежели найденные в Виктории.

В период золотой лихорадки грабежи и разбои участились в Виктории и Новом Южном Уэльсе. Банды таежников (bushrangers) нападали па путешественников и грабили обозы. Конная полиция искоренила таежничество. Последняя большая шайка была истреблена в Новом Уэльсе в 1867 году.

Введение парламентарного режима в австралийских колониях. Реформы 1841–1850 годов даровали четырем главным австралийским колониям законодательные советы, частью выборные. Либералы давно требовали, чтобы представительные собрания избирались целиком и чтобы исполнительная власть была вверена ответственному министерству.

Ответственное правителвство было установлено в Австралии благодаря усилиям группы либералов, во главе которой стояли Чарльз Уэнтворт, «первый австралиец»[111] шотландец Джон-Дёнмор Ланг, пресвитерианский священник, историк и публицист, и адвокат, вышедший из народа, Джемс Мартин. Первые проекты конституции начали обсуждаться в 1852 году. В 1854 году законодательные советы четырех главных колоний поручили особым комиссиям выработать окончательные проекты. Последние были одобрены британским парламентом и королевой и обнародованы в 1855 году. Первые выборы при новом режиме состоялись в 1855–1856 годах.

Почин реформ исходил от старой либеральной партии, возникшей еще при самодержавно правивших губернаторах (1820–1842). Конституции вступили в силу тогда, когда новый рабочий и демократический слой населения— пришельцы 1851 и следующих годов — уже пользовался правом голоса. А среди них были ирландские республиканцы и чартисты, которые бежали из аристократической Англии[112] и остались верны своей программе радикальных реформ. Часть ее они осуществили в новых конституциях либо в самом начале, либо спустя несколько лет, наперекор консерваторам и даже Уэнтворту и его друзьям, которые благоразумно откололись от «чартистов» и «красных социалистов».

Первоначальные австралийские конституции представляют собой компромисс между демократизмом и умеренным либерализмом. Парламенты Виктории, Ноеого Уэльса, Южной Австралии и Тасмании состояли из двух палат — законодательного собрания (новое название) и законодательного совета (название, существующее с 1847 года).

1) Члены законодательного собрания избираются либо по цензитарной системе, либо всеобщей подачей голосов. В этом отношении всех дальше ушла Южная Австралия, которая в 1855 году ввела всеобщее голосование при выборах в парламент. Если не считать Соединенных Штатов, то Южная Австралия была первой англосаксонской страной, установившей у себя всеобщую подачу голосов. Та же колония ввела в 1856 году особую форму тайной подачи голосов, известную под названием ballot (баллотировка) и состоящую в следующем: администрация публикует печатные списки с именами всех кандидатов; избиратель при входе в зал, где производится голосование, получает экземпляр этого списка и, уйдя за загородку, делает отметку против имени своего кандидата, после чего складывает список и вручает его лицу, руководящему голосованием. Всеобщая подача голосов и ballot входили в программу английской радикальной партии. Постепенно они были приняты и остальными австралийскими колониями. В Англии по сию пору нет всеобщей подачи голосов, a ballot она ввела под именем австралийской системы лишь в 1872 году.

По австралийским конституциям 1855 года депутат парламента должен был отвечать тем же условиям, как и избиратель, за исключением Виктории, где депутат был обязан владеть недвижимой собственностью в 50 000 франков или годовым доходом в 5000 франков. Это правило, отмененное позднее, было установлено в пользу скуотеров и в ущерб новым иммигрантам. Депутаты, по английскому обычаю, не получали жалованья. С 1861 по 1870 год парламент Виктории несколько раз принимал законопроекты о вознаграждении депутатам, но они неизменно были отвергаемы законодательным советом. Законодательное собрание выбиралось на три года (Южная Австралия) или на пять лет. Подобно английской палате общин, оно одно имело право вотировать бюджет.

2) Члены законодательного совета, образующего верхнюю палату, назначаются в Новом Южном Уэльсе пожизненно губернатором. Уэнтворт настаивал на учреждении в Новом Уэльсе наследственной палаты пэров, но его предложение было отвергнуто. В остальных трех колониях члены законодательного совета избираются на срок цензовыми выборщиками (землевладельцами), и их состав подлежит частичному обновлению. Цифра дохода, дающая право быть выборщиком в совет, была в некоторых колониях понижена. В 1868 году в Виктории она была уменьшена с 2500 франков до 1250 франков, в результате чего число избирателей утроилось.

Губернатор сохранил право veto, но уже не от своего имени, как раньше, а от имени короны. Свое министерство он назначает из большинства законодательного собрания. Установление ответственности министерства встречало помеху в следующем: как быть с начальниками ведомств, заменявшими до сих пор министров? В конце концов колонии решили ассигновать им единовременное вознаграждение, и они уступили место министрам, назначенным из состава представительных собраний.

Народное образование в Новом Уэльсе (1866). Отныне каждая из больших австралийских колоний совершенно свободна в своем внутреннем управлении. В 1866 году Новый Южный Уэльс опережает Англию и большую часть европейских государств в деле организации начального образования. В 1844 году рядом с конфессиональными (denominational) школами были заведены общенародные школы. Законом 1866 года был учрежден учебный совет, нечто вроде министерства народного просвещения; все школы были подчинены контролю государства; конфессиональные школы могли теперь получать субсидию лишь в тех случаях, когда они основывались в местностях, где не было национальных школ, и под тем условием, чтобы в них имели доступ все дети без различия исповедания. Сиднейский англиканский епископ жаловался, что этот закон «задушит религиозную школу». Католический архиепископ обвинял правительство в том, что оно «подрывает в общественных школах принципы религии и морали». Но примеру Нового Южного Уэльса последовала вся Австралия.

Колонии и продажа общественных земель. Став автономными, колонии обязаны были сами заботиться о своей защите, для чего им приходилось организовывать добровольческие отряды. Точно так же колонии были заинтересованы в обильном притоке эмигрантов. Новый Уэльс учредил в Лондоне переселенческое агентство (1861). Его примеру последовал Квинсленд (1864).

Зато британское правительство после установления ответственных министерств предоставило казенные земли в полное распоряжение колоний. Теперь каждая колония начинает вырабатывать свое особое аграрное законодательство. Но общее направление одинакого почти всюду. Новые иммигранты желают приобретать землю. Поэтому правительства принуждены пускать в продажу обширные земельные пространства, ранее сдававшиеся в аренду скуотерам, которые считали свое положение упроченным окончательно со времени законов 1847 года. Борьба между скуотерами и колонистами началась в эпоху золотой лихорадки. Диггер, найдя хорошую залежь, хотел купить данный участок. Между тем последний сплошь и р тдом принадлежал к пастбищу, арендованному скуотером, который желал осуществить свое преимущественное право на покупку, предоставленное ему по закону 1847 года. Позднее, особенно земледельцы, жаловались на то, что нигде не могут устроиться, так как Есе хорошие земли находятся в аренде у скуотеров. В 1861 году Новый Уэльс впервые выступил с законодательной мерой в защиту мелких собственников, именно узаконил в принципе так называемый свободный выбор (free selection). Всякий имеет право выбрать себе участок казенной земли размером от 30 до 40 акров в любом месте; оплачивается эта земля по 25 франков за акр, причем четвертая часть должна быть внесена немедленно, а остальная сумма — годичными взносами, и в первые три года — без процентов. Аналогичные законы были изданы в Виктории (1862) и Квинсленде (1868). Селекторы уходили в глубь страны, выбирали себе участок, покупали его, выстраивали на нем хижину, разводили сад, запахивали поле; они огораживали свой участок частоколом от овец. Скуотеры прозвали этих поселенцев-сетлеров (settlers) какаду; они избегали вступать в сношения с ними, оставляли их в одиночестве, загрязняли воду у них по соседству или мешали им производить ирригационные работы. Жизнь сетлера необыкновенно уныла. У скуотеров есть лошади, и они навещают друг друга по праздникам и в свободное время, а «какаду» живет один, читая свою библию.

Спекулянты нашли способ обходить законы, изданные в интересах селекторов: скуотеры или капиталисты закупали через подставных лиц несколько смежных участков и таким образом, вопреки закону, составляли себе обширные поместья. Правительства принимали различные меры с целью содействовать развитию исключительно мелкого землевладения. Так, каждого покупщика обязывали огородить свой участок, построить на нем усадьбу и обработать по меньшей мере десятую часть его. В Виктории было постановлено (1869), что участки на первые три года только сдаются внаймы и затем продаются (или сдаются в аренду на более долгий срок) только в том случае, если селектор исполнил свои обязательства.

Закон Торренса. Сэр Роберт Торренс, занимавший высокий административный пост в Южной Австралии, связал свое имя с законом, который имел целью упрочить земельную собственность и вместе с тем облегчить ее отчуждение. Согласно системе Торренса, каждое земельное владение имеет метрическое свидетельство, как живой человек. Продавая участок земли, государство оставляет у себя опись, занесенную в протокол или реестровую книгу, а также набросок и план. Эти данные повторяются в документе (аналогичном выписке из актов гражданского состояния для лица), который выдается па руки собственнику. Ипотечные записи должны вноситься как в государственный реестр, так и в купчую собственника, и то же самое касается продажи, обмена и наследования. По закону Торренса, чтобы стать землевладельцем, не достаточно купить участок земли: многие скуотеры действительно или фиктивно покупали землю у туземцев или подставных покупщиков. Землевладельцем становится лишь тот, кто купил землю непосредственно у государства или у лица, получившего от государства концессию. Такая система без труда может быть применена в молодой стране, как Австралия, где вся земля считается собственностью короны и где первые концессии были розданы меньше века назад. Система Торренса не только создала настоящее право собственности, — она представляла еще и ту выгоду, что позволяла новым собственникам легче и быстрее закладывать или продавать свои имения. Торренс хотел сделать земельную собственность таким же удобным предметом купли-продажи, каким является корабль, и перенес на первую ту же процедуру, которая применяется к судовладению. Закон Торренса, или закон о земельной собственности, был принят Южной Австралией в 1858 году, Квинслендом и Тасманией в 1861, Новым Южным Уэльсом и Викторией в 1867, Новой Зеландией в 1870, Западной Австралией в 1874, затем Британской Колумбией, штатом Айова, применен на островах Фиджи, в английских колониях Малаккского пролива и, наконец (1885), в Тунисе.

Колония Квинсленд (1859). Северная территория (1863). Исследование внутренних частей материка. Приток эмигрантов в Австралию обусловил новое дробление колонии-матери. В 1859 году северная часть Ноеого Уэльса, называвшаяся до сих пор округом Моретонской бухты, была обращена в автономную колонию под названием Квинсленд. В ноеой колонии с первого же дня был введен парламентарный строй с ответственным министерством, согласно реформе 1855 года. Зародышем Квинсленда явилась тюрьма для неисправимых каторжников, построенная в 1824 году в Моретонской бухте. Возникший здесь тюремный поселок получил название Бризбейн. Он то и разросся затем в нынешнюю столицу. Ссылка сюда преступников прекратилась в 1842 году. Колонисты солились главным образом в окрестностях Бризбейна, где разводили рогатый скот на хорошо орошенных холмах, по верхнему течению Дарлинга, и овец в степях. В северной части колонии, где климат и растительность имеют тропический характер, появилось несколько сахарных плантаций.

В 1863 году территория, примыкавшая со стороны материка к Южной Австралии вплоть до сеЕерного побереясья, была в административном отношении подчинена этой колонии. Центральная часть ее, называющаяся Землей Александры, почти необитаема. В приморской части, или Северной территории, есть несколько мелких городов, расположенных у моря. Из них главный — Порт-Дарвин, а столицей является Пальмерстон. Второй поход через внутреннюю пустыню совершил Бёрк, использовавший для этой цели африканских верблюдов; третьим был Мак-Кинлей (1861), посланный на поиски Бёрка, умершего в самом начале обратного путешествия; четвертым — Стюарт (1862), исследовавший ту линию, по которой позднее был проложен телеграф поперек всего материка от Порт-Дарвина до Аделаиды (1870–1872).

IV. Новая Зеландия (1839–1870)

Новая Зеландия состоит из двух островов, поверхность которых в общей сложности равна Италии. На северном острове много вулканов, гейзеров и горячих источников, южный пересекают высокие горы — Новозеландские Альпы (с вершинами выше 3000 метров), покрытые снегом и ледниками. Климат умеренный и влажнее австралийского. Туземцы (маори), принадлежащие к полинезийской расе, более развитые, чем австралийцы, жившие кланами и приученные к войне, могли долго сопротивляться колонистам. В момент присоединения Новой Зеландии их насчитывалось около 80000 человек; большая часть их проживала на северном острове.

Присоединение Новой Зеландии; губернатор и Компания. Англия с 1833 года имела резидента без точно обозначенных полномочий в Островной бухте на северной оконечности северного острова. Фактически она вступила во владение Новой Зеландией в январе 1840 года, когда Гобсон, присланный из Сиднея в качестве вице-губернатора, высадился в Островной бухте. 6 февраля он созвал в Вайтанги, близ бухты, несколько соседних маориских вождей и заставил их принять договор, в силу которого они уступали королеве. Во-первых, все свои суверенные права и полномочия, во-вторых, преимущественное право на покупку своих земель в том случае, если они пожелают продавать их. За ними оставались права собственности, рыбной ловли и охоты. Туземцы должны были впредь пользоваться «всеми правами и преимуществами британских подданных». «Мы уступили, — сказал один из маори, — тень, сохранив самую вещь». Затем к этому соглашению было привлечено еще несколько вождей, и 21 мая 1840 года Гобсон провозгласил власть королевы па обоих островах. Для своей резиденции он избрал тот пункт северного острова, где последний становится узким перешейком в несколько километров, так что там можно было устроить две гавани — одну на западе, другую на Бостоне. Здесь-то, на приобретенной у туземцев земле, были построены первые дома Ауклэнда. 16 ноября 1840 года Новая Зеландия была объявлена отдельной колонией, и Гобсон назначен ее губернатором с двумя советами — исполнительным и законодательным, где заседали (назначенные) чиновники.

В предшествующем году частная компания, основанная но почину знаменитого Уэкфильда, собрала в Англии партию колонистов, перевезла их в Порт-Никольсон, на юге северного острова, и основала город Веллингтон (1839). В это самое время французская компания набирала в Бордо эмигрантов для Новой Зеландии. Компании Уэкфильда удалось опередить ее, и эта удача побудила английское правительство провозгласить устами Гобсона присоединение Новой Зеландии. Компания, представлявшая собой вначале простое акционерное предприятие, в 1841 году получила от правительства привилегию на перевозку и устройство эмигрантов: правительство обязалось возмещать все ее расходы, отмежевывая ей землю по цене пять шиллингов за акр. Для других покупщиков официальная цена казенной земли была определена актом 1842 года в один фунт стерлингов за акр. Когда губернатор Гобсон сделал попытку продавать землю по пяти шиллингов за акр, правительство предложило ему держаться закона и запретило конкурировать с Компанией.

Маори и их земли. Самым острым вопросом в Новой Зеландии был вопрос о землях маори. Как и во всех других колониях, английское правительство объявило на обоих островах, что все пустопорожние земли принадлежат короне и будут продаваться в ее пользу. Но здесь обстановка была иная, чем в Австралии, где туземцы, малочисленные и слабые, занимались исключительно охотой и рыбной ловлей и ничуть не дорожили владением землей. Маори занимались хлебопашеством, и большая часть территории была поделена между длеменами, из которых каждое владело своим участком коллективно. Желая предупредить насильственные захваты со стороны колонистов и восстания, которые могли быть вызваны этим со сторопы туземцев, губернатор договором, заключенным в Вайтанги, установил, что короне принадлежит преимущественное право покупки всех маориских земель, а затем воспретил белым приобретать недвижимости иначе, как через его посредство. Компания и многие колонисты поступали вопреки этому запрету. Да и впрямь — гораздо проще казалось за безделку купить у туземца участок земли, принадлежавший его клану или даже чужому, чем платить губернатору по 25 франков за акр. Такие сделки влекли за собой пререкания. В 1841 году Компания основала Нельсон, первый английский поселок на южном острове. Капитан Уэкфильд, начальник этого поселения, велел вымерить земли, прилегающие к реке Вэро, на том основании, будто купил их у туземцев. Двое маориских вождей заявили, что эти земли никогда не были проданы, и так как европейцы продолжали измерение, то туземцы сожгли хижину землемера. Поселенцы Нельсона явились с оружием; завязались переговоры, но колонисты начали стрелять из ружей, маори бросились на них и убили девятнадцать человек, в том числе капитана Уэкфильда. Губернатор разобрал это дело, возложил всю вину на Компанию и предложил ей впредь соблюдать Вайтангский договор. В 1844 году новый губернатор разрешил Компапии покупать землю непосредственно у туземцев под условием уплаты в казну пошлины в 10 шиллингов за акр, которую он потом уменьшил до одного пенни.

Территория Компапии быстро увеличилась: в 1840 году ей принадлежало в Порт-Никольсоне 110 000 акров, а в 1844 году она утверждала, что ею роздано колонистам 230 000 акров и что ей принадлежат около миллиона акров. Снова начались волнения среди маори. В 1845–1846 годах пришлось выслать военный отряд, чтобы отразить набеги на Островную бухту и на Веллингтон. В 1846 году губернатор запретил покупать землю непосредственно у маори под страхом штрафа. Вступление во власть либерального министерства Росселя оказалось очень наруку Новозеландской компании. Она получила от казны беспроцентную ссуду в 236 000 фунтов стерлингов (1846–1847). Кроме того, она убедила правительство приобрести у маори всю территорию южного острова и предоставить ее Компании на срок с 1847 по 1850 год, с тем единственным ограничением, чтобы земли, не предназначенные на общественные нужды, продавались ниже казенной цены. На южном острове Компания продала шотландской свободной церкви округ Отаго (главный город Дёнедин) для устройства пресвитерианских колоний, и одному англиканскому колонизационному обществу — провинцию Кентербери, где главным городом сделался Кристчёрч (1849). Если для Компании Новая Зеландия была источником доходов, то казне она стоила очень дорого. В официальном докладе 1849 года издержки правительства па обоих островах были исчислены в 144 000 фунтов (эмиграция, уплата вознаграждения колонистам, лишавшимся своих участков, суммы, уплачиваемые маори), а доход от продажи земли — в 52 000 фунтов.

Между тем теоретически доход с земли должен был покрывать издержки по колонизации. В 1851 году Компания была упразднена. Ее акционерам гарантировали ренту из сумм, выручаемых от продажи государственных земель в Новой Зеландии. Распределение земли на обоих островах снова перешло в руки губернатора.

Конституция 1852 года. Упразднение Компании дало возможность организовать Новую Зеландию по единообразному плану. Так как страна состояла из провинций, колонизованных различными способами, то ей решено было дать федеральную конституцию. Еще в 1864 году была сделана попытка создать в ней федерацию муниципалитетов и провинций, но после годичного опыта пришлось отказаться от этого плана. В 1852 году Новую Зеландию разделили на шесть провинций, из коих каждая управлялась областным советом, избранным на основании ценза, и суперинтендентом под надзором губернатора. В центре была учреждена палата представителей, выбираемая теми же избирателями, что и областные советы, и законодательный совет, члены которого назначались губернатором. Последний располагал правом veto. В Новой Зеландии насчитывалось тогда около 60 000 туземцев и 27 000 белых колонистов, занимавшихся преимущественно овцеводством и хлебопашеством. С 1852 года колония сама оплачивала все свои расходы, исключая содержание войск.

Воины с маори. Британское правительство оставило в силе запрещение покупать землю непосредственно у маори и подчинило все дела, касавшиеся туземцев, своему контролю. По его распоряжению земли маори были обследованы (1856), причем не обнаружилось «в общем ничего, что походило бы на определенное личное право собственности, независимое от коллективного права племени». Главноуправляющий по делам туземцев старался закупать землю большими участками у племен или, вернее, у вождей для распродажи мелкими наделами колонистам. Но последние предпочитали покупать землю прямо у маори, и палата представителей в Ауклэнде тщетно ходатайствовала перед британским правительством о предоставлении ей контроля над делами, касающимися туземцев. С другой стороны, маори тревожило, что белые не перестают так или иначе прибирать к рукам их земли. В 1856 году за туземцами оставались уже только центральная часть северного острова и остров Огюарт. В конце этого года на большом собрании вождей близ озера Таупо решено было прекратить всякую продажу земли.

Между маори и колонистами уже несколько лет шел спор, который и привел к войне. Предметом спора был один округ (Нью-Плимут, на северном острове), покинутый населявшим его племенем, которое около 1830 года бежало из страха перед врагами. В 1840 году Компания купила этот округ у оказавшейся там кучки туземцев и, вопреки представлениям губернатора, отказалась вознаградить изгнанное племя. В 1848 году беглецы вернулись в числе 600 человек и пожелали снова занять свои земли. Результатом был ряд споров и столкновений, так что в 1858 году губернатор вынужден был пригрозить, что всякий, кто будет схвачен с оружием в руках па спорной территории, — все равно, европеец или маори, — будет повешен. В 1869 году, казалось, был найден выход: один вождь предложил продать земли, расположенные недалеко, к северу от Ныо-Плимута. Ему дали в задаток 100 фунтов и приступили к обмеру, но тут явились 70–80 маори и обратили землемеров в бегство. Поселенцы Ныо-Плимута взялись за оружие и окопались; губернатор спешно явился в сопровождении полковника, командовавшего войсками.

Перед Нью-Плимутом начало крейсировать военное судно. Губернатор написал в Сидней и в Лондон, прося подкрепления в 3000 человек. Генерал-майор, командовавший в Австралии, прибыл в Нью-Плимут и принял начальство над войсками. Война носила местный характер, но продолжалась целый год. Воины-маори, не знавшие до сих пор другого оружия, кроме твердого дерева или обзавелись ружьями. Они укрывались в пагах — укреплениях, воздвигнутых на скалах и окруженных палисадами и рвами. В каждом паге находились дозорные вышки, платформы на дереввях, предназначенные для стрелков, запасы воды, склады провианта и печи на случай продолжительной осады. Взяв приступом внешний палисад, приходилось еще пробиваться сквозь частоколы, заграждавшие улицы или окружавшие дома. Войны с маори были продолжительны и кровопролитны. Первая из них окончилась в 1861 году. За нею последовали долгие переговоры, которые привел к концу Грей, бывший губернатор, потерявший свою должность вследствие стойкости, с которой он защищал туземцев. Губернатор снова занял округ Нью-Плимут, но отказался от тех земель, продажа которых послужила начальной причиной войны. С целью наблюдать за территорией маори, он проложил дорогу через весь северный остров. Англичане полагали, что войн больше не будет. Контроль по делам туземцев был наконец вверен палате представителей в Ауклзнде.

В 1863 году стало известно, что в бухте Нью-Плимут убито несколько человек англичан (4 мая). Некоторые туземные вожди сообща решили возобновить войну. Это была самая продолжительная и самая кровавая из войн. Она охватила не всю страну, но в ней приняли участие многие племена. Это бвша расовая война, не раз приводившая к поголовной резне с той и с другой стороны. Маори врасплох нападали на поселки и убивали всех — мужчин, женщин и детей. Они верили в пророчество, гласившее, что в конце 1864 года ни одного чужеземца не останется на островах. Англичане мобилизовали без малого 20 000 человек солдат и добровольцев. В открытом поле они разбивали маори, но потом им приходилось брать один за другим. Военные действия тянулись три года — с 1863 по 1866 год.

После войны линейные войсковые части одна за другой покинули северный остров. В 1868 году оставался еще только один полк, как вдруг пришло известие, что в стычке с мятежниками погибло 5 офицеров и 70 солдат колониального войска и что в Поверти-Бэ, на восточном побережье, убито 40 европейцев и 20 дружественных туземцев. Это известие вызвало сильное волнение, а местами и панику. Но этот мятеж был довольно легко подавлен, и тем кончились войны с маори.

Число туземцев сильно уменьшилось в результате войны и вызванного ею голода. Одно племя с 18 000 человек сократилось до 2279. В 1867 году общее число туземцев исчислялось в 38 000. Значительная часть земель в мятежных округах была конфискована по распоряжению ауклэндского собрания и против воли британского правительства. Тем не менее туземцы еще владели 10 миллионами акров в центре северного острова, в стране горячих источников и гейзеров. В 1869 году губернатор посетил территорию маори и обещал им, что земля будет им оставлена. На своих собраниях они обязались более не начинать войн. К ним снова прислали миссионеров и устроили школы. В 1871 году от них были призваны два депутата в представительное собрание колонии.

В то время как на северном острове свирепствовала война, население южного мирно расширяло свои запашки и пастбища. Оно было недовольно тем, что ему приходилось нести часть военных издержек северного острова, и поговаривало о том, чтобы выделиться в особую колонию. Чтобы иметь возможность наблюдать за южным населением поближе, губернатор перенес свою резиденцию из Ауклэнда в Веллингтон (1865).

Благодаря миру, царившему на южном острове, колонизация развилась здесь выше всяких ожиданий. В 1867 году число европейских поселенцев достигло 226 618, поголовье овец — 8 418 397, рогатого скота — 312 835.

После войны северный остров, более теплый и более плодородный, сделался главным центром колонизации.

V. Южноафриканские колонии (1847–1872)

Война «из-за топора». Присоединение части Кафрарии. Кафрские племена (между Капом и Наталем) сохранили свою независимость благодаря миссионерам; капские колонисты жаловались на их разбойничьи набеги, и правительство охраняло границу. В 1846 году один кафр был обвинен в краже топора, и его повели для суда на английский пост в Грэхемстоун. Соплеменники отбили его у конвойных. Губернатор послал войска, чтобы наказать буянов. Так началась война из-за топора, длившаяся семь лет (1846–1853). Военные действия проходили главным образом в штурмах краалей, окруженных колючими изгородями и мужественно обороняемых туземцами. В первое время англичане не раз бывали застигнуты врасплох кафрскими воинами и отступали, бросая часть своих обозов. В. 1848 году главенствующее племя изъявило покорность, и можно было думать, что война кончена. Но в 1851 году кафры восстали все разом и напали па пограничные форты. Потребовалось еще два года для их окончательного усмирения. По заключении мира часть Кафрарии, смежная с Капской Землей (между Фиш-Ривером и Кей-Ривером), сделалась английской колонией под управлением вице-губернатора с резиденцией в Кинг-Вильямстоуне. Остальная часть (Пондо-ленд), между Кей-Ривером и Наталем, сохранила независимость (1853).

Второй «исход» (Voorttrekken). Присоединение, затем очищение англичанами Оранжевой республики; Трансвааль. Еще не кончилась война с кафрами, как губернатор Капской колонии начал уже другую — с Оранжевой республикой, основанной бурами, выходцами из Наталя.

Наталь сделался самостоятельной колонией в 1856 году. В эту эпоху его население состояло главным образом из кафров и других чернокожих, искавших убежища под сенью английского владычества (около 400 000). Главную массу белого населения составляли буры-скотоводы, переселившиеся сюда в 1838 году. Англичанин, по фамилии Вайрн, пытался водворить в Натале британских хлебопашцев. Между 1848 и 1850 годами он перевез сюда около 3800 человек, взимая с них за переезд и участок земли в 20 акров по 10 фунтов стерлингов. Этот опыт оказался неудачным. Наталь — страна с тропическим климатом — привлекал лишь плантаторов, возделывавших сахарный тростник руками батраков-туземцев или кули, доставлявшихся из Индии. Губернаторы старались привлечь в колонию возможно больше туземцев, и с этой целью оказывали им защиту против белых. Такая политика была не по вкусу бурам. В 1846 году они послали своего представителя, Андрея Преториуса, с жалобой к губернатору Капской колонии. Но губернатор отказался выслушать его. Тогда Преториус и его друзья ушли со своими семьями, повозками и быками на северо-запад. Новый губернатор Капской колонии поспешил нагнать их и обещал вдоволь земли, если они вернутся. Но буры продолжали свой новый уход (trekk) и присоединились к поселенцам, переселившимся в 1834–1837 годах за Оранжевую реку.

Старые и новые треккеры (буквально «переселенцы в фургонах») учредили совместно Оранжевую республику со столицей в Блемфантейне. Территорию этого государства до прибытия буров занимали безобидные туземцы, жившие небольшими племенами и занимавшиеся исключительно охотой, как готтентоты, или скотоводством, как бечуаны и гриква; эти последние с XVIII века подчинялись вождям из рода бурских метисов Кок. Миссионеры просили капское правительство взять под свою защиту туземцев, и оно прислало резидента (1845). В 1848 году, по прибытии эмигрантов из Наталя, в республику приехал губернатор Капской колонии и присоединил к английским владениям всю область от Дракен-бергских гор до реки Вааля, под названием Британский суверенитет на Оранжевой реке (Orange River British Sovereignty, 1848). Он обратился к вождям гриква с прокламацией, в которой говорил: «Храните мир, слушайтесь миссионеров, — тогда ваш скот будет жиреть, и вы пойдете на небо». Он заявил, что буры обязаны платить поземельную подать я нести службу в милиции. Кальвинистскому синоду он предложил проповедовать им покорность. Но едва он покинул край, как часть буров под предводительством Андрея Преториуса принудила маленькие английские гарнизоны положить оружие. Губернатор вернулся с солдатами. Преториус, за голову которого была назначена награда, бежал к северу от Вааля, где его не стали преследовать (1849). Теперь губернатор направил свои усилия против базутов, занимавших горы между Оранжевой рекой и Наталем. Один из вождей этого племени изъявил покорность.

За время с 1848 по 1850 год территория английских владений на юге Африки удвоилась, но эти приобретения стоили очень дорого. Один депутат жаловался в парламенте, что метрополия тратит в Капской колонии на военные издержки около одного миллиона фунтов стерлингов ежегодно. Либеральное правительство, стоявшее за мир и бережливость, решило вернуться в старые границы. Оно начало с того, что даровало амнистию Преториусу и мятежным бурам, ушедшим за Вааль, и предоставило им устроиться к северу от этой реки, как они пожелают (договор, заключенный на Санд-Ривере 7 января 1852 года). Так была признана Трансваальская республика. Затем правительство эвакуировало Оранжевую республику и признало ее автономию (Влемфантейнская конвенция 23 февраля 1854 года). При этом Англия оговорила независимость гриква (при слиянии Вааля с Оранжевой рекой) и базутов (между Оранжевой рекой и Каледоном).

Губернаторам Капской колонии было приказано из Англии не вмешиваться в дела, происходящие за пределами подчиненной им территории. Политика экспансии приостановилась на несколько лет.

Представительные учреждения в Капской колонии (1853). Ответственное министерство (1872). Между тем капские колонисты продолжали домогаться политической свободы. Они отказались допускать к себе ссыльных преступников. Но правительство, не обращая никакого внимания на их решение, в 1849 году отправило в Капскую колонию 200 преступников. Тогда колонисты постановили прекратить всякие сношения с губернатором и его агентами, пока осужденные не будут увезены. По истечении шести месяцев министр уступил и отослал осужденных на Ван-Дименову Землю. Во время этого конфликта колонисты возобновили свое уже многократно повторявшееся ходатайство о выборном парламенте, и их просьба была наконец уважена в 1853 году. Им даровали представительные учреждения, но ответственного министерства не дали. Отныне колония располагала законодательным советом и законодательным собранием, избираемыми по цензитарной системе. Исполнительная власть по прежнему принадлежала начальникам ведомств, назначаемым губернатором. Капский парламент требовал министерства, назначаемого из среды большинства, и добился этого после столкновения с губернатором по одному финансовому вопросу. В 1867 году губернатор Вудгауз, сторонник политики аннексий, предложил палате повысить налоги, но она отвергла это предложение, ответив на него проектом сокращения расходов. Губернатор распустил парламент и после новых выборов, произведенных под сильным правительственным давлением, попытался провести законопроект, который сливал обе палаты в одну, всего из 36 членов, и расширял компетенцию чиновников, облеченных исполнительной властью. В ответ новый парламент потребовал ответственного министерства. Английское правительство, недовольное завоевательной политикой Вуд-гауза, отозвало его и назначило на его место одного из австралийских губернаторов, которому и поручило выработать план парламентарной конституции для Капской колонии (1870). Новая конституция была введена в действие в 1872 году. Капский парламент, следуя примеру австралийцев, вознаградил деньгами чиновников, осуществлявших исполнительную власть, и предложил им немедленно выйти в отставку. Отныне губернатор стал назначать министров из среды парламентского большинства.

Включение британской Кафрарии в Капскую колонию. Присоединение Вазутоленда и Западного Грикваленда. Колония, называвшаяся британской Кафрарией, была на первых порах организована по образцу Наталя: туземные вожди сохранили свою власть, но должны были в делах правления подчиняться надзору и руководству европейских резидентов, получивших право налагать штрафы и производить конфискации. Зато правительство платило вождям пенсию. Упразднены были пытки, жестокие наказания, осуждения и казни за колдовство; учреждены были школы и миссии. Но один кафрский вождь и один кудесник, недовольные новыми порядками, возмутили народ. Они возвестили, что все мертвые кафрские богатыри воскреснут, если туземцы принесут в жертву весь свой скот и все запасы хлеба. Результатом было избиение 150 000 быков. Когда наступил день мнимого воскресения, кафры были разорены, измучены голодом и готовы на грабеж, чтобы добыть пищу. Губернатор предотвратил опасность, вызвав 30 000 кафров в Капскую колонию на общественные работы, а 20 000 человек умерли с голоду. В Кафрарии осталось очень немного черных, и губернатор поселил там белых, организовав из них военные поселения. Он выписал для этого остатки иррегулярного корпуса, участвовавшего в Крымской войне. Все эти мероприятия обходились дорого. Английское правительство стремилось переложить эти расходы на Капскую колонию и с этой целью запросило ее, согласна ли она присоединить к себе Кафрарию, а когда колониальный парламент отказался, это присоединение было ему навязано губернатором Вудгаузом (1865).

Тот же губернатор с помощью новых аннексий положил конец осложнениям, которые беспрестанно возникали на туземных территориях, еще сохранивших свою независимость, между Капской колонией и Оранжевой рекой. Оранжевая республика была в то время наиболее значительным из двух бурских государств. Правда, Трансвааль уже в 1864–1865 годах расширился на север до реки Лимпопо. Но он почти не был населен. Напротив, в Оранжевой республике селилось много эмигрантов. Около 1865 года в ней насчитывалось 35 000 жителей, занятых почти исключительно скотоводством. Они старались расширить площадь своих пастбищ в ущерб базутам. Базутолонд — это «южноафриканская Швейцария», страна долин и гор вышиною в 3000 и более метров, хорошо орошенная и очень удобная для скотоводства. Базуты, как и кафры, занимаются разведением быков. Их насчитывалось около 175 000, и почти все они подчинялись королю Мошегу. Первая война между ними и бурами Оранжевой республики вспыхнула в 1858 году. Буры жаловались, что у них крадут быков, черные — что буры захватывают их земли. Английские миссионеры, которых в Базутоленде было очень много, стали на защиту туземцев. Губернатор Капской колонии вмешался и оградил неприкосновенность базутской территории. В 1865 году война возобновилась. Несмотря на призыв короля Мошега, англичане на этот раз пе вмешались. Мошег, потерпев поражение, явился в лагерь буров у Таба-Босиго и обещал уступить им часть своей земли и отдать 3000 голов скота в возмещение военных издержек. Буры отпраздновали заключение этого договора торжественной молитвой, которую в присутствии всего лагеря прочитал, стоя па повозке, сам президент.

Но мир оказался непродолжительным. Осложнения начались на уступленных землях. Буры убили несколько базутов и собирались возобновить войну, когда губернатор Вудгауз собственной властью объявил Базутолонд присоединенным к английским владениям (1868). Оранжевая республика послала в Лондон двух делегатов с протестом против этого захвата. Министр отнесся к ним весьма сочувственно, но так как Вудгауз придал делу личный характер, то министр, чтобы пе оскорбить его, ответил Оранжевой республике отказом.

Не менее последней была недовольна и Капская колония. Ее парламент жаловался, что губернатор пользуется конной полицией, содержимой за счет колониального бюджета, для захвата Вазутоленда и наблюдения за базутами. С другой стороны, английское министерство соглашалось ратифицировать присоединение лишь под тем условием, чтобы не истратить ни пенса. В конце концов решено было включить Базутолзнд в состав Капской колонии (1871). Эта страна, подобна Кафрарии и Наталю, была населена исключительно туземцами, жившими под властью своих вождей. Европейцев здесь не было, кроме миссионеров и нескольких чиновников, несших, обязанности по контролю. Присоединение Вазутоленда в первый раз сомкнуло территории Наталя и Капской колонии и тем остановило распространение Оранжевой республики на восток. Таким же образом эта республика была охвачена и с запада. Здесь находились земли племени гриква, независимость которого была признана в 1854 году. Как буры, так и англичане не придавали этой области никакой цены. Но взгляд их переменился, когда в стране были открыты алмазные россыпи. Первые алмазы были найдены в 1867 году. Спустя два года какой-то готтентот продал одному искателю знаменитую Южную звезду, стоимостью в 625 000 франков. Скоро искатели наводнили край; в 1870 году их насчитывалось уже более 10 000; они ютились в шалашах, в палатках, в толевых бараках. В это время был основан Кимберлей, столица алмазного района. Кому принадлежал район? Оранжевая республика считала его своей собственностью и назначила туда своих чиновников. Губернатор Капской колонии объявил его принадлежащим племени гриква и убедил их вождя Ватер-бура просить о включении своей страны в состав английских владений. Итак, этот край, вместе с Кимберлейским округом, сделался провинцией Западный Грикваленд (1871). Оранжевая республика заявила протест, но в конце концов удовольствовалась денежным вознаграждением.

Так начался расцвет Капской колонии. До тех пор полагали, что она не имеет будущего; думали даже, что прорытие Суэцкого канала разорит ее.

VI. Индостан до и после восстания сипаев

Лорд Дэлгоузи. Присоединение Пенджаба, центральных: областей и Ауда. Период времени от 1848 года до мятежа 1857 года отмечен управлением лорда Дэлгоузи, «великого проконсула». Лорд Дэлгоузи присоединил несколько крупных областей, подобно Уэльслею, и провел ряд важных реформ, подобно Бептинку.

Вторая и последняя война с сикхами вспыхнула полгода спустя по приезде лорда Дэлгоузи в Индию. Совет регентства у сикхов распался на партию царицы-матери и партию молодого государя; из-за этого возникла смута, во время которой в Мультане были убиты два английских офицера. Все союзные сикхские племена восстали. Их войско, насчитывавшее более 50 000 человек, было обучено европейскими авантюристами и снабжено пушками. В течение 1848 года они дали англичанам пять настоящих битв, а в 1849 году еще две битвы. Они даже почти победили в Шилианвале (13 января 1849 г.), где генерал Гоу потерял 2400 человек, 4 орудия и знамя 24-го английского полка. Зато другой английский отряд взял город и крепость Мультан. 27 февраля все английские силы, соединившись, нанесли врагу сокрушительный удар при Гуджерате и до самых гор преследовали афганских всадников Дост-Мухаммеда, явившегося на помощь к сикхам. 29 марта лорд Дэлгоузи провозгласил аннексию Пенджаба вопреки совету генерала сэра Генри Лауренса, который высказывался за восстановление протектората. Магараджа был выслан в Англию с пенсией в 58 000 фунтов; население было обезоружено, причем было отобрано 120 000 штук всевозможного оружия.

Результатом новой войны с Бирмой была аннексия в 1852 году Пегу, благодаря чему обе провинции, занятые в 1826 году, соединились, и независимая Бирма была отрезана от моря.

Кроме завоеванных земель, лорд Дэлгоузи присоединил к английским владениям несколько вассальных государств, властители которых умерли, не оставив прямых наследников. Бездетный индусский князь обычно усыновлял наследника, к которому и переходили его владения, а если он числился вассалом, то и субсидии, уплачиваемые Англией. Лорд Дэлгоузи первый, несмотря на оппозицию части своего совета, отказался утвердить подобные усыновления. Таким образом, он признал непосредственно подвластными Компании владения последнего потомка Сиваджи — раджи Сатарского (1849), последнего бонслы Нагпурского (1853) и князя Джанси, не оставивших других наследников, кроме приемных сыновей. Следуя тому же принципу, наместник отказался платить приемным сыновьям пенсии, которые получали набаб Карнатика, раджа Тапжаорский и Пешва (1851). Княжество Нагпурское составило ядро Центральных провинций. Дэлгоузи присоединил к нему Берар, взятый у Низама в виде гарантии за неуплаченный долг (1853). Но всего важнее было присоединение Ауда (главный город Лукноу), богатой земледельческой области. Аудская династия пользовалась покровительством англичан с 1765 года. Ходили слухи, что она разоряет своих подданных налогами. Вентинк, наместник-реформатор, несколько раз делал по этому поводу представления лукноускому шаху. Дэлгоузи, добившись предварительно согласия директоров Компании, приказал военному резиденту в Лукноу присоединить Ауд на том основании, что «британское правительство согрешило бы перед богом и людьми, если бы поколебалось вырвать власть из рук правителей, ответственных за такие страдания» (1856). Шах тщетно посылал миссию в Англию с ходатайством, чтобы ему оставили его владения. Наконец он решил. поселиться близ Калькутты с пенсией в 120 000 фунтов, и Ауд без сопротивления перешел под английское владычество.

Лорд Дэлгоузи с полным основанием утверждал, что для населения английский режим предпочтительнее туземных правительств[113]. В присоединенных областях подати были уменьшены и распределены справедливее прежнего. В Калькутте было учреждено ведомство общественных работ. Большой Гангский канал — величайшее ирригационное сооружение Индии — был закончен в 1854 году; началась прокладка железных дорог, был проведен телеграф, понижен почтовый тариф и вскоре установлены правильные пароходные рейсы между Англией и Индией. Но все эти улучшения не соблазняли туземцев. Среди населения присоединенных областей царило недовольство, сипаи волновались.

Восстание сипаев.[114] Индийская армия состояла из двух элементов: коронных войск, взятых из регулярной армии, и войск Компании, сформированных из туземцев-сипаев под командой офицеров-англичан, назначаемых директорами Компании. Карьера офицеров Компании была непохожа на карьеру офицеров регулярной армии; первые назначались по протекции (кавалерийские офицеры из числа молодых людей с высокой протекцией, которые проваливались на экзамене, открывавшем доступ к индийской гражданской службе). Они не могли продвигаться далее полковничьего чина, но зато только их принимали на некоторые доходные гражданские должности. Не менее офицерского персонала разнились между собой и солдаты обеих армий. Туземные полки набирались из всех классов, всех племен и всех исповеданий Индии. Сипай, пеший или конный, во время маневров и на войне одет и вооружен по-европейски; в свободное от службы время он живет дома со своей женой и детьми и носит ту же одежду, что и прочие туземцы; он получает жалованье — около 8 рупий в месяц. Сипаи находят это ремесло выгодным и даже откладывают часть жалованья. Доступ к высшим чинам им закрыт. Они становятся, самое большое, субадарами — так называют офицеров-туземцев, исполняющих приблизительно те же обязанности, что в Европе унтер-офицеры. Они наблюдают за поведением солдат и ежедневно являются с рапортом; при появлении субадара лейтенант-европеец продолжает сидеть, тогда как сам субадар должен снять туфли у входа и стать на вытяжку. Таков самый высокий чин, доступный туземцу. Англичане и по сие время считают сипая отличным солдатом и плохим офицером.

Сипаи были, видимо, довольны своей участью. За все время с начала завоевания среди них не произошло ни одного мятежа, если не считать незначительных местных вспышек. Это спокойствие внушило англичанам чрезмерную уверенность. После аннексий лорда Дэлгоузи большое число высших офицеров было откомандировано в качестве резидентов, и начальство не спешило назначать на их место новых. В то же время Компания в видах экономии уменьшила число белых солдат в своих войсках. В 1856 году в индийской английской армии насчитывалось 40 000 европейцев на 215 000 туземцев. Англичане знали, что в армии идет брожение. В самом деле, аннексии Дэлгоузи и религиозная пропаганда миссионеров, которым ревностно помогали многие чиновники и военные, породили догадку, что англичане хотят насильственно обратить индусов в христианскую веру. Дело с Афганистаном и Крымская война показали индусам, что Англия имеет грозного соперника в лице России. Князья, которых Дэлгоузи лишил владений или пенсии, подстрекали недовольных. Из уст в уста переходило пророчество о том, что английское владычество продержится не более ста лет. Англичане не придавали особого значения этому брожению; их беспечность исчезла только тогда, когда вспыхнуло восстание. Поэтому реальные пружины мятежа и доныне остаются недостаточно выясненными. Поводом к восстанию была раздача патронов, смазанных коровьим салом. Этим грубо оскорблялись религиозные понятия индусов-брахманов: их вера предписывает изгонять из касты всякого, чьи губы коснулись вещества, взятого от животного, и это предписание особенно строго соблюдается как раз в отношении коров. Англичане, презиравшие религию и обычаи туземцев, не захотели пожертвовать заготовленными патронами. Они пробовали научить сипаев отрывать их пальцами, а не скусывать зубами. Но индусы отказвшались употреблять их и в таком виде. Синайские полки начали сноситься между собою, а солдаты-мусульмане, равнодушные в этом отношении, приняли участие в заговоре потому, что надеялись восстановить мусульманскую державу в Дели. Восстание тлело под пеплом все первые месяцы 1857 года.

Английские офицеры пе догадывались о грозившей им опасности и почти не доносили новому наместнику лорду Каннингу о тревожных симптомах. В апреле и мае решено было распустить два полка, отказавшихся принять новые патроны. Сипаев хотели припугнуть лишением заработка, которым они дорожили. Но эта мера оказалась недостаточной, и пришлось прибегнуть к репрессиям. 9 мая военный суд в Мирате, наиболее важной крепости в северо-западных провинциях, приговорил к пятилетним каторжным работам восемьдесят пять кавалеристов, отказавшихся принять новые патроны. Осужденные были закованы в кандалы в присутствии всех сипаев, оцепленных европейским конвоем с заряженными ружьями и зажженными фитилями. На следующий день туземная конница подняла бунт, освободила арестованных и устремилась на Дели. Комендант Мирата, захваченный врасплох, не пытался преследовать их и ограничился посылкою телеграммы в Дели. Этот город был не в силах сопротивляться. Лейтенант с восемью солдатами защищал арсенал и пороховые погреба, затем взорвал их, чтобы они не достались мятежникам. Мусульмане восстали, убили человек пятьсот европейцев и провозгласили султаном потомка Великого Могола, жившего в уединении на пенсию, получаемую от англичан. Таким образом, восстание приобрело своеобразное историческое обоснование и видимой задачей его сделалось восстановление мусульманской державы. Другими важными центрами были Коунпур и Лукноу. В Коунпуре индус из высшей касты, Данду Пант, более известный под прозвищем Нана-сагиб, приемный сын умершего в 1851 годупешвы, лишенный лордом Дэлгоузи пенсии, которую получал этот низвергнутый князь, появился среди мятежных сипаев, заставил провозгласить себя пешвой и принял над ними начальство. Европейцы, жившие в Коунпуре, укрепились за наскоро сооруженными окопами; их там насчитывалось свыше 300 солдат и гражданских чиновников с множеством женщин и детей. По прошествии 19 дней, оставшись без воды, они предложили сдаться на капитуляцию. Нана-сагиб обещал им свободный пропуск в Аллахабад; но лишь только они сели в лодки па Ганге, как сипаи с обоих берегов открыли огонь. Все европейцы были утоплены или убиты, за исключением 425 женщин и детей, которых Нана-сагиб удержал как заложников.

Только в Лукноу англичане не были захвачены мятежниками врасплох. Стараниями генерала Лауренса, главного комиссара в Ауде, резиденция была укреплена и снабжена продовольствием. Европейцы успели укрыться здесь и стойко выдерживали осаду до прибытия подкреплений (1 июля — 25 сентября). Сам Лауренс был убит 4 июля.

В северо-западных провинциях — Ауде и Бепгалии — туземные полки, брахманские и мусульманские, восстав, освобождали арестованных, убивали белых, грабили казначейства и уходили в ближайшие центры восстания.

Во всей бенгальской армии верным остался только один полк. В Бомбее и Мадрасе туземные войска держались спокойно. Позднее даже удалось двинуть их против мятежников. Таким образом, восстание ограничилось равниною Ганга. Оно до конца сохранило чисто военный характер, исключая Ауд, жителей которого взбунтовала принцесса из династии, низложенной лордом Дэлгоузи. Махратские княжества остались спокойными. Большое мусульманское государство Гайдера-бад сохранило нейтралитет. В центральной Индии к восстанию примкнуло лишь несколько князей, так что Декан находился в безопасности; но в только что присоединенном Пенджабе можно было опасаться восстания и со стороны сикхов и со стороны сипаев, составлявших главную часть гарнизонов. Резидент сэр Джон Лауренс, будущий вице-король Индии, собрал всех сипаев, окружил их европейскими солдатами, обезоружил и распустил по домам. Что касается сикхов, то удалось использовать их ненависть к мусульманам: они не только сами не взбунтовались, но даже выделили вспомогательные отряды в армию, занятую подавлением мятежа.

Восстание захватило индийское правительство неожиданно, и власти хотели энергией и отвагой загладить свои ошибки. Хотя стояло самое жаркое и нездоровое время года, правительство, не дожидаясь даже подкреплений, затребованных из метрополии, организовало из европейских солдат и горсти сикхов смелую экспедицию против Дели и другую — против Коунпура и Лукноу. 8 июня 8000 английских солдат подошли к стенам Дели, где засели более 30 000 мятежников. 14 августа прибыли подкрепления из Пенджаба. 14 сентября был предпринят штурм, длившийся целую неделю. Приходилось последовательно брать забаррикадированные улицы. Здесь пал командующий пенджабской армией, и половина наличного состава английских войск выбыла из строя. По взятии города один офицер добровольческого отряда в сопровождении нескольких кавалеристов арестовал потомка Великого Могола в нескольких километрах от города в ограде, где находились могилы его предков. Он там укрылся. Его привели к английскому генералу. На следующий день тот же офицер явился за сыновьями султана и, будучи окружен враждебной толпой, желавшей освободить пленников, перестрелял их всех из пистолета. Все население Дели было на некоторое время изгнано из города; индусам вскоре позволили вернуться, по по отношению к мусульманам обнаружили больше злопамятства. Город и его округ целый год оставались на осадном положении. Здесь было совершено множество казней, часто бесчеловечных: повстанцев привязывали к дулам заряженных пушек, из которых затем стреляли.

Экспедиция против Коуппура и Лукноу оказалась более трудной и вначале не увенчалась успехом. 7 июля Гэвелок выступил из Аллахабада с отрядом европейцев приблизительно в тысячу человек и, несмотря на палящий зной, за девять дней прошел 200 километров, отразив при этом четыре неприятельских нападения. 17-го войска заняли Коунпур, только что покинутый Нана-сагибом, который перед уходом велел умертвить женщин и детей, еще остававшихся в его руках. Гэвелок перешел Ганг и без замедления двинулся на Лукноу. Но в его войсках вспыхнули дизентерия и холера; он не смог пробить себе дорогу сквозь полчища мятежников, далеко превосходивших его численностью и располагавших сильной артиллерией, и принужден был вернуться в Коунпур. Здесь к нему присоединился небольшой отряд под начальством сэра Джемса Утрама. Утраму и Гэвелоку удалось с 3000 человек прорваться в резиденцию Лукноу, где горсть англичан оборонялась уже три месяца (26 сентября). Этот небольшой вспомогательный отряд был, в свою очередь, осажден полчищами повстанцев. Наконец, генерал Колин Кемпбелл, присланный из Англии для руководства военными операциями, выручил осажденных (16 ноября) и отступил вместе с ними, оставив Лукноу в руках мятежников. Он привел в Коуннур 400 женщин и детей и более 1000 раненых и больных.

Весной 1858 года сэр Колин Кемпбелл при поддержке непальских гурхасов взял один за другим города Ауда. 19 марта был окончательно занят Лукноу. Нана-сагиб скрылся в Непал. В январе 1859 года сопротивление было окончательно сломлено. В то же время войска, посланные из Бомбея, покорили мятежные княжества центральной Индии (1858–1859).

1 ноября 1858 года лорд Каннинг обещал амнистию всем мятежникам, не замешанным в убийстве английских подданных, а 8 июля 1859 года был провозглашен мир на всем протяжении Индийского полуострова. Затем лорд Каннинг совершил объезд вассальных князей, принимая от них изъявления покорности, причем сообщал им, что отныне им снова даровано право назначать себе в наследники приемных сыновей.

Переход Индии в непосредственное ведение английского правительства. Последствием мятежа было упразднение Компании. Эта мера не явилась неожиданностью: Компанию давно уже обвиняли в том, что она чрезмерно эксплуатирует Индию. С 1813 года парламент, возобновляя ее привилегию, каждый раз лишал ее каких-нибудь льгот. Последний раз, в 1853 году, привилегия была возобновлена не на двадцать лет, как обыкновенно, а на неопределенный срок, предел которого мог быть установлен парламентом. В 1858 году Компания была упразднена, и Акт об улучшении управления Индией установил непосредственное коронное управление страной. Совет директоров был распущен. Отныне Индией должен был заведывать от имени королевы особый государственный секретарь, независимый от министра колоний, при содействии совета из 15 членов, другими словами — просто было расширено старое контрольное бюро. Индийский генерал-губернатор, называемый отныне (неофициально) вице-королем, назначается королевой и управляет при посредстве исполнительного совета, в который входят начальники отдельных ведомств, — обыкновенно, и вполне справедливо, называемые министрами, и законодателгного совета, состоящего, кроме них, еще из нескольких лиц по назначению вице-короля. Последний не обязан соглашаться с мнением большинства своих советников.

В местном управлении переход Индии под непосредственную власть короны вызвал лишь незначительные изменения. Компания старалась держать как можно меньше чиновников, платила им очень большое жалованье и раздавала места по протекции. Молодые люди, имевшие поддержку у директоров или влиятельных акционеров, проходили четырехлетний курс в колледже Гейльбгри в Англии. По окончании его и сдаче первого экзамена они получали звание письмоводителей (writers) и поступали приблизительно на два года с жалованьем в колледж Форта-Вильяма, близ Калькутты, где изучали индусский язык и наречие той местности, в которой им предстояло служить. По сдаче последнего экзамена они становились ассесорами, потом сборщиками податей или магистратами, т. е. одновременно и судьями и администраторами. В этом звании они получали в управление округ, т. е. обширный край с населением примерно в 800 000 душ. В главном городе округа жило лишь четыре-пять видных чиновников: сборщик податей, магистрат (оба эти звания часто соединялись в одном лице), один или два ассистента, почтмейстер и врач. В 1857 году у Компании было лишь 800 высших чиновников; низшие должности в большинстве случаев замещали вольнонаемными туземцами. После 1858 года округ был сохранен в качестве административной единицы, но число чиновников не было увеличено. Еще в 1853 году парламент требовал, чтобы должностные лица с первых же ступеней назначались по конкурсу, а не по протекции.

Изменился главным образом характер управления. Компания походила па восточных властителей, чье наследие она присвоила. Ее единственной заботой было извлечение из Индии возможно большего дохода. Английская администрация принимает к сердцу нужды страны[115] и начинает тратить на Индию все возрастающую часть налоговых поступлений. Но эта перемена совершается крайне медленно.

Финансовое положение Индии и поземельный налог. После войны выяснилось, что государственный долг Индии увеличился на 40 миллионов фунтов, а ее годовые расходы — на 10 миллионов. Приходилось изыскивать новые ресурсы. Это лежало на обязанности финансового советника (financial member) Калькуттского исполнительного совета (индийского министра финансов). Он повысил таможенные тарифы и косвенные налоги и установил в Индии подоходный налог. Но, увеличивая сумму податных сборов, английская администрация старалась вместе с тем сделать более справедливыми способы их взимания.

Главным источником доходов оставалась поземельная подать (две трети общей суммы доходов за 1869–1870 годы). Она была установлена еще мусульманскими государями, которые считали себя собственниками всей земли и смотрели на хлебопашцев как на фермеров, обязанных платить им арендные деньги. Мусульманских государей сменила Компания, Компанию — английское правительство. Поземельный налог называется в Индии доходом с земли (Land revenue), и автор наиболее солидного новейшего труда об Индии В. Гён-тер, занимавший видную должность па колониальной службе, признается, что он не в состоянии ответить на вопрос: «что такое Land revenue — подать или арендная плата?» Размер этого своеобразного сбора определяется путем целого ряда операций, выработанных еще в эпоху Компании.

Прежде всего производится кадастр (survey), затем учитывается производительность почвы, добавочная стоимость, которую сообщают земле оросительные сооружения, пути сообщения и пр., наконец, вероятная стоимость урожая (settlement). На основании всех этих выкладок выводится цифра налога (assessment), который должны платить каждый землевладелец или каждое селение.

При коронном управлении кадастры стали производить тщательнее и чаще, разрешено было приносить жалобы и требовать частичной переразверстки. Плательщики могут привлекать финансовых агентов к суду. Подать была распространена на все земли, благодаря чему оказалось возможным облегчить те, которые были чрезмерно обложены. Во времена Великого Могола казна получала треть общего дохода, приносимого землей; теперь она взимает лишь одну семнадцатую.

Реформы в интересах земледелия. Облегчение бремени, падающего па земледельцев, сделалось в этой исключительно земледельческой стране одной из главных забот английского правительства. К мерам, имевшим целью более справедливую разверстку подати, прибавились в 1859 году специальные мероприятия в видах покровительства держателям земли в Бенгалии. Этим правительство хотело исправить ошибку Компании, которая по недосмотру превратила земиндаров, т. е. простых откупщиков подати, в помещиков и не принимала никаких мер, чтобы защитить от их алчности крестьян, внезапно превратившихся в арендаторов. Земиндары без меры увеличивали арендную плату; обескураженные арендаторы плохо обрабатывали землю или совсем забрасывали ее. Английское правительство пыталось обуздать эту эксплуатацию земельным законом 1859 года, изданным специально для Бенгалии. Этот закон запретил земиндарам увеличивать арендную плату, если она не изменялась с 1793 года, причем было принято за правило, что рента, не менявшаяся за последние двадцать лет, остается на том же уровне, что и в 1793 году, если не доказано противное. Арендаторам, платившим одну и ту же ренту в течение двенадцати лет, было предоставлено право обращаться в суд, если землевладелец требовал ее повышения.

Предприняты были общественные работы с целью поднять производительность сельского хозяйства. Таковы в особенности оросительные каналы. Железные дороги за это время почти все были построены частными компаниями.

Некоторые отрасли сельского хозяйства развились при под-деряске правительства. Оно давало субсидии и устраивало питомники с целью акклиматизироваться чай на южных склонах Бенгалии и Гатоа. Оно поощряло разведение хлопка в те годы, когда Соединенные Штаты из-за войны не могли снабжать им Европу. Производство хлопка в Индии с 204 миллионов фунтов в 1860 году возросло до 615 миллионов в 1866 году, но в 1870 году упало до 341 миллиона фунтов. В 1864–1865 годах английское правительство впервые организовало надзор над лесами. В 1869 году было учреждено министерство земледелия, которое позднее было упразднено, затем опять восстановлено. В ту же эпоху началось статистическое обследование сперва Бенгалии, потом и других областей.

Реформы в области суда и военного дела. После финансового, важнейшим гражданским ведомством в Индии является судебное. Правительство улучшило его, создав судебные палаты, являющиеся промежуточной инстанцией между тремя высшими судами и окружными судьями (1861). Опубликован был текст законов. Для этого правительство еще в 1857 году ввело в состав Калькуттского исполнительного совета особого «законоведа», который был настоящим министром юстиции.

Уголовное уложение было наконец обнародовано в 1860 году, кодексы гражданского и уголовного судопроизводства — в 1861 году. Правительство отказалось от мысли выработать одно общее гражданское уложение для всей Индии. Оно ограничилось тем, что велело записать обычаи, наиболее часто практикуемые различными сектами, устранило те из них, которые отличались негуманным характером или казались безнравственными с европейской точки зрения, а остальные проредактировало и напечатало.

Армия была преобразована. Остатки войск Компании влились в коронную армию. Сипаи сохранились, но теперь они были перемешаны со значительно большим числом европейцев. Их по прежнему не производят в офицеры, и со времени восстания остерегаются обучать обращению с пушками, которые остаются исключительно в руках европейцев. Все служащие в Индии офицеры числятся в кадрах британской армии и назначаются королевой.

В 1859 году для Индии начинается период мирного развития, длившийся двадцать лет.

ГЛАВА VII. СОЕДИНЁННЫЕ ШТАТЫ 1848—1870

I. Последние годы преобладания рабовладельческих штатов

Компромисс 1850 года. Генерал Тэйлор, избранный президентом Соединенных Штатов осенью 1848 года[116], вступил в должность 4 марта 1849 года. Важнейшим вопросом, которым он занялся на первых порах, был вопрос о принятии в союз на правах штата Калифорнии — мексиканской провинции, только что окончательно приобретенной по договору, заключенному в Гвадалупе-Гидальго. Конституция, которую ввели у себя калифорнийцы, запрещала рабовладение. Президент Тэйлор был далек от мысли возражать против этого условия, и на рассмотрение конгресса 1850 года внесен был проект билля о Калифорнии. Кэлгун и южане тотчас повели ожесточенную кампанию против этого законопроекта, и вопрос о рабовладении снова целиком выступил па сцену. Спор разросся, захватив вопросы о будущей организации Новой Мексики, о границах Техаса, о рабстве в округе Колумбия и о законах против беглых рабов. Виги и демократы, за исключением своих аболиционистских фракций, сблизились с целью вновь потребовать устранения вопроса о невольничестве во имя высших интересов союза. Умеренные вожди обеих партий заставили своих приверженцев осуществить важное компромиссное мероприятие. Клэй снова заслужил прозвание «миротворца».

«Компромисс» 1850 года состоял из нескольких отдельных законов: 1) Калифорния допускалась в союз как свободный штат с воспрещением рабства; 2) Новая Мексика и Ута были организованы как территории, причем решение вопроса о невольничестве предоставлялось местному населению; 3) определены были границы Техаса; 4) воспрещена была торговля рабами в округе Колумбия; б) приняты были различные меры с целью придать большую силу тем статьям конституции Соединенных Штатов, которые касались выдачи беглых рабов свободными штатами. Тэйлор умер (9 июля 1850 г.) во время обсуждения этих биллей, которые всем своим влиянием поддерживало правительство в лице вице-президента Фильмора, ставшего президентом. 20 сентября 1850 года был принят последний билль «компромисса».

Открыто выраженная цель инициаторов этого важного примирительного мероприятия заключалась в том, что оно должно было явиться окончательным и безусловным решением невольничьего вопроса. Консерваторы в обеих партиях считали патриотическим долгом хранить молчание о рабстве. Но крайние фракции, северные люди свободной земли (free soilers) и либеральные виги с одной стороны, южные демократы и «бароны рабовладения» с другой — смотрели на дело иначе. Последние отнюдь не заблуждались насчет продолжительности только что заключенного перемирия; они ясно видели, что, если рабовладельческие штаты останутся в союзе, то они очень скоро утратят свою политическую гегемонию ввиду подавляющего превосходства Севера как по числу, так и по богатству штатов, — и тогда рабовладение должно будет исчезнуть. Вследствие этого на Юге начала складываться сецессионистская партия, т. е. партия отложения рабовладельческих южных штатов от союза. Одним из главных вождей ее был Джефферсон Дэвис. Вместе с десятком товарищей он в 1850 году заявил протест против всего компромисса в целом и особенно против включения в союз Калифорнии на правах свободного штата.

Тем не менее следует признать, что компромисс 1850 года на некоторое время приостановил ход событий, увлекавший Соединенные Штаты к решительному кризису, и во всяком случае на несколько лет отсрочил гражданскую войну. Внимание общества было поглощено в то время вопросами международного характера: флибустьерскими экспедициями против Кубы (1851); приездом Кошута в Соединенные Штаты и возникшей отсюда размолвкой с Австрией (1851); конфликтом с Англией по вопросу о рыбных ловлях (1852); договором, который заключил с Японией командор Перри, открывший для мировой торговли эту страну, так долго остававшуюся замкнутой. В 1850 году (19 апреля) был заключен с Англией пакт Клэйтон-Вульвера, которым обе страны обязывались не домогаться исключительного контроля над проектированным морским каналом через Никарагуа.

Избрание Франклина Пирса (1852). На президентских выборах 1852 года соперничали три кандидата: Франклин Пирс от демократов, Уинфильд Скотт от вигов и Гэль от людей свободной земли (free-soilers). Двое первых олицетворяли с некоторыми оттенками формальное признание компромисса 1850 года, третий — протест против компромисса во имя принадлежащего конгрессу права издавать законы для территорий. «Невольничество, — гласила программа фрисойлеров, — дело областное, свобода — национальное, и союзное правительство должно осуществлять свой конституционный авторитет в духе свободы». И так сильно было во всех штатах желание уберечь — союз от распадения, что Гэль получил при всенародном голосовании только 155 000 голосов, тогда как за Скотта было подано 1 386 000, за Пирса — 1 601 000. Скотт получил во многих штатах весьма внушительное число голосов, но большинство голосов оказалось на его стороне лишь в четырех штатах, подавших за него в совокупности 42 голоса, тогда как его соперник получил 254 голоса от двадцати семи штатов.

Север и Юг. Эта большая победа вернула национально-демократической партии ее былое верховенство в союзе. Некоторое время как сторонники свободы на Севере, так и се-цессионисты на Юге хранили молчание или только исподтишка старались воздействовать на общественное мнение. Но на Севере из года в год нарастала великая сила благодаря притоку поселенцев (в среднем 383 000 иммигрантов ежегодно в пятилетний период с 1851 по 1855 год), развитию торговли и промышленности, росту сельского хозяйства, железным дорогам, разработке новых земель. Опубликование результатов переписи 1850 года очень наглядно показало, насколько южные штаты уступают северным по числу жителей и экономическому благосостоянию. Пятнадцать рабовладельческих штатов занимали площадь в 929 000 кв. миль, т. е. несравненно более обширную, нежели шестнадцать свободных штатов (включая и Калифорнию), территория которых составляла лишь 643 000 кв. миль. Но население последних насчитывало 13 342 000 человек, тогда как первых — лишь 9 613 000, т. е. на каждую квадратную милю в северных штатах приходилось в среднем двадцать жителей, тогда как в южных — только десять. В число 9 613 000 обитателей пятнадцати рабовладельческих штатов входило 229 000 свободных негров и 3 220 000 негров-рабов, которые при определении числа депутатских мандатов конгресса приравнивались (по расчету трех пятых действительного количества) к 1 932 000 свободных граждан. Таким образом, число граждан на Юге исчислялось в 6 164 000 человек против 13 миллионов в шестнадцати нерабовладельческих штатах. Иммиграция с Севера далеко не возмещала Югу того ущерба в народонаселении, который причиняла ему эмиграция из рабовладельческих штатов в свободные. Легенда о баснословных богатствах Юга основывалась на исчислении сумм, которые он выручал за свой единственный продукт — хлопок. Он получал ежегодно 300–350 миллионов франков за два миллиона кип хлопка; но цена хлопка непрерывно падала, а стоимость производства возрастала. Огромное большинство плантаторов было обременено долгами. Средняя цена земли на Юге была почти в три раза ниже, чем на Севере. В морской торговле союза, исчислявшейся (1853) в 42 369 000 тонн, Юг участвовал только 438 000 тонн. Хлопчатобумажные фабрики Новой Англии представляли капитал в 43 миллиона долларов, а фабрики Тенесси, Алабамы, Георгии и Южной Каролины — только в 2 миллиона. На Севере железнодорожные линии насчитывали (1850) 6300 миль, на Юге — 2300.

Наиболее просвещенные южане, видевшие это положение вещей и желавшие улучшить его, встречали неодолимые препятствия. Дух предприимчивости отсутствовал на Юге, рутина царила во всем, даже в культуре хлопка, составлявшего единственный источник богатства, — это было естественным следствием экономического режима, основанного на рабстве. При таких условиях политическая победа, которую Юг одержал над Севером, не могла быть прочной. Опа удалась лишь благодаря тому, что южные рабовладельцы сумели путем искусной и суровой партийной организации совершенно подчинить себе свою северную клиентуру. Целое полчище оплачиваемых Югом политиканов неустанно твердило коммерческим, финансовым, промышленным и землевладельческим кругам в северных штатах, так же как и духовенству разных исповеданий, что не следует доводить Юг до крайности, что необходимо щадить его ради мира и целости союза и не толкать его к разрыву, который-де неизбежен, если нарушить его существеннейший интерес.

Франклин Пирс призвал на пост министра иностранных дол Марси, северного демократа, а на пост военного министра — Джефферсона Дэвиса, южного демократа. Новое правительство откупило у Мексики территорию в 55 000 кв. миль к югу от Новой Мексики и Аризоны (договор Гедсдена 1853 года) и деятельно занялось проектом железнодорожной линии между Миссисипи и Тихим океаном.

Главное внимание южан было обращено на Кубу: они боялись, чтобы испанское правительство не освободило негров на этом острове. По этому поводу дипломатические представители Соединенных Штатов в Англии, Франции и Испании (Вьюкенен, Мэсоп и Суле), съехавшиеся в Остенде, издали манифест, вызвавший большую сенсацию в Европе и северных штатах Америки (1854); в нем говорилось, что Американский союз должен либо по соглашению купить Кубу у Испании, либо овладеть островом насильно, если иначе нельзя предотвратить освобождение негров. Кроме того, американская общественность интересовалась экспедицией флибустьера Уокера в Никарагуа, но затем все внимание сосредоточилось на внутренних делах в связи с Канзасом.

Билль Канзас — Небраска. В январе 1854 года один северный демократ, всей душой преданный делу сохранения рабства, сенатор от Иллинойса Стефен Дуглас, представил законопроект об устройстве двух новых территорий — Канзаса и Небраски, к западу от Миссури, на север от 36°30′. Билль предлагал отменить компромисс 1820 года и дозволить рабство в той части страны, где согласно этому компромиссу оно было воспрещено навсегда. Этот билль, поддержанный правительством и главными вождями демократической партии, оспаривали фрисойлеры Чэз и Уэд (Огайо), Эверет и Сёмнер (Массачусетс), Сюард (Нью-Йорк) и даже Густон (Техас), Белл (Тенесси) и Бентон (Миссури). Наконец он прошел в обеих палатах и 30 мая 1854 года получил силу закона. В печати и на митингах Канзасский билль и отмена компромисса 1820 года (Missouri compromise) подвергались ожесточенным нападкам как нарушение всех обязательств со стороны Юга и как расторжение перемирия 1850 года.

Перемещение партий. Исходя из нового принципа верховенства поселенца (Squatter sovereignty), Канзасский билль предоставил самому населению обеих территорий решить вопрос о рабовладении в Канзасе и Небраске. Тотчас же обе партии принялись наперебой заселять Канзас. Небраска, лежавшая дальше к северу, фактически не шла в счет. Территорию наводнили южные рабовладельцы и янки из Новой Англии и северо-западных штатов. Вспыхнула гражданская война, локализовавшаяся в Канзасе. Она кончилась победой северян, которые потребовали принятия Канзаса в союз на правах штата с конституцией, запрещающей невольничество (1856). Таким образом, снова возгорелась борьба между cвoбодой и рабством, и снова возродилась аболиционистская партия; к ней примкнуло немало новых сторонников из среды обеих национальных партий, и она стала называться отныне «республиканской». Как раз в это время (22 мая 1866 г.) на Сёмнера напал в сенате и до полусмерти избил его палкой депутат от Южной Каролины по имени Брукс, которого весь Юг прославлял как героя. Что касается вигов, большинство их вошло в новую организацию, задавшуюся целью сделать более строгими законы о натурализации, чтобы ослабить влияние иностранцев, особенно католиков, на внутреннюю жизнь союза. Этот националистский кружок принял название американской партии, но известен преимущественно под кличкой партии Know Nothings («ничего не знающих»), данной ему за ту таинственность, которой он окружал себя. На президентских выборах 1856 года были выставлены три кандидата: Бьюкеиеи от демократической партии (программа 1852 года и восторженное прославление билля Канзас — Небраска), Фильмор от американской партии (та же программа в смягченной форме) и Фремонт от республиканской партии с программой, требовавшей безусловного искоренения на территориях двух пережитков варварства — многоженства и невольничества (многоженства придерживались мормоны, поселившиеся за несколько лет перед тем на территории Утах). Бьюкенен был избран 174 голосами против 114, поданных за Фремонта, и восьми, поданных за Фильмора. Это еще не означало победы республиканской партии, но уже предвещало демократам скорое поражение. Вожди крайней фракции южан поняли это и стали готовиться к сецессии (отложению), которую считали отныне уже неизбежной.

Президентство Бьюкенена и избрание Линкольна. В конгрессе, в печати, в беллетристике, на всевозможных митингах и в местных законодательных собраниях продолжались страстные споры по вопросу о невольничестве. Многие из законодательных собраний северных штатов издали специальные законы с целью парализовать действие федерального законодательства о беглых рабах, формулированного в компромиссе 1850 года. Но эти законы, называвшиеся законами о личной свободе (personal liberty laws), были признаны недействительными в силу решения, которое вынес главный судья (chief justice) верховного суда Тэней по делу негра Дред Скотта (1857). В 1859 году Джон Броун, аболиционист из Канзаса, совершил вооруженный набег на союзный арсенал в Гарперс-Ферри и призвал рабов к восстанию. Он был арестован виргинскими властями, осуяеден и 2 декабря 1859 года повешен.

Эта казнь вызвала сильнейшее волнение во всей стране и в Европе.

Канзасская неразбериха пережила президентство Быокепена; она закончилась лишь в январе 1861 года, после признания этой территории свободным штатом. К этому моменту южные члены конгресса покинули Вашингтон, так как президентские выборы предшествующего года (1860) окончательно разъединили союз. На этот раз соперничали четыре кандидата: Врекинридж от крайних южан, Дуглас от демократов-унионистов, Белл от «американской партии», называвшейся теперь «партией конституционного союза», и Авраам Линкольн от партии северян-республиканцев. Республиканская программа 1860 года не носила аболиционистского характера; она признавала за каждым штатом право самостоятельно для себя решать вопрос о невольничестве, но заявляла, что поскольку свобода — естественное условие жизни, то ни конгресс, ни местное законодательство, ни вообще кто бы то ни было не в праве устанавливать рабство на какой-либо из территорий Соединенных Штатов. Линкольн был выбран голосами всех свободных штатов, именно 189 против 39, поданных за Белла, 12 — за Дугласа и 72 — за Брекинриджа, т. е. получил большинство в 66 голосов сравнительно со своими тремя соперниками. Всенародное голосование дало 1 866 000 голосов за Линкольпа, 994 000 — за Дугласа, 669 000 — за Брекинриджа, 676 000 — за Белла. При общем числе голосов в 4 680 000 Линкольн получил, стало быть, менее половины, но избирательное собрание сделало его президентом союза.

«Защитники прав Юга», которые, предусматривая подобный случай, за последние несколько лет подготовили все как в центральных государственных ведомствах при Бьюкенене, так и на местах, в рабовладельческих штатах, немедленно привели в исполнение свой план. Спустя шесть недель после выборов народный конвент Южной Каролины вотировал закон о сецессии (20 декабря 1860 г.). Его примеру последовали остальные южные штаты; 4 февраля 1861 года сепаратистский конгресс, собравшийся в Монгомери, утвердил конституцию Конфедерации Американских Штатов и выбрал Джефферсона Дэвиса в президенты и Александра Стеффенса в вице-президенты. Бьюкенен не пытался принять сколько-нибудь серьезные меры против деятельности сецессионистов. 4 марта 1861 года он покинул Белый дом, оставляя гражданскую войну в наследство своему преемнику и своей стране.

II. Гражданская война (1861–1865)

Сецессия. Булль-Рён (21 июля 1861 г.). Линкольн, 4 марта водворившийся в Белом доме, не хотел но собственному почину начинать враждебные действия против Южной конфедерации. Ему недолго пришлось ждать наступательных попыток, со стороны южан. Первые отложившиеся штаты начали захватывать федеральные крепости и арсеналы, лежавшие на их территории. Между прочим, власти Южной Каролины хотели занять форт Сёмтер, расположенный на скалистом острове у входа в порт Чарльстон; но тут им стал поперек дороги верный законному правительству союза майор Андерсон. Когда Линкольн изъявил намерение снабдить припасами этот форт и усилить его гарнизон, Джефферсон Дэвис велел произвести атаку. Комендант Чарльстона Борегар 12 апреля бомбардировал форт Сёмтер. Андерсон, еще не получивший ни подкреплений, ни снарядов, был вынужден в тот же день капитулировать.

17 апреля конвент, собравшийся в Ричмонде, положил конец колебаниям Виргинии, провозгласив вступление этого штата в Южную конфедерацию. Отряд виргинских милиционеров и добровольцев тотчас двинулся к Гарперс-Ферри, в северной части штата, и к Норфольку, у устья Джемс-Ривер. Небольшой федеральный гарнизон поджег военные склады в Гарперс-Ферри и отступил па север (18 апреля). 20 апреля был занят Норфольк. Коммодор Полдинг, начальник федерального арсенала в Госпорте, потопил и сжег несколько кораблей, но не мог помешать южанам овладеть большим числом пушек.

Отныне только река Потомак отделяла федеральное правительство от инсургентов. Оно даже едва не было блокировано в Вашингтоне. Дело в том, что 19 апреля балтиморские власти, сочувствовавшие южанам, разрушили железнодорожные мосты и перерезали телеграфные провода. В продолжение целой недели всякое сообщение между Вашингтоном и Севером было прервано. Из этого опасного положения вывел столицу генерал Бётлер, высадивший 25 апреля в Аннаполисе массачусетские полки. Без единого выстрела он овладел Балтимором, и после 15 мая Вашингтон, занятый достаточным гарнизоном, мог уже не бояться внезапного нападения. Желая быть поближе к общесоюзной столице, мятежное правительство перенесло свою резиденцию из Монгомери в Ричмонд, лежащий не более как в 120 километрах от Вашингтона. Таким образом, главный город Виргинии сделался столицей Южной конфедерации, и здесь то был созван на 20 июля сецессионистский конгресс. Конфедераты уже выставили в поле 20 000 человек, растянувшихся кордоном от Норфолька до Гарперс-Ферри. Джефферсон Дэвис отправил в Европу делегатов с ходатайством о признании нового правительства, велел погасить все побережные маяки от Гемптон-Родса (Джемс-Ривер) до Рио-Гранде и выдал каперские свидетельства на право захвата федеральных судов. Затем он стал поджидать врага.

Федеральное правительство располагало лишь частью регулярной армии, насчитывавшей всего 15 000 человек, разбросанных по отдаленнейшим пунктам территории; к тому же немалое число этих солдат уже изменили союзу и перешли на службу к конфедерации. Линкольн призвал под знамена союза 75 000 волонтеров и объявил на 4 июля экстренную сессию конгресса. Семидесятилетний генерал Скотт был назначен главнокомандующим союзной армии, которую ему предстояло еще организовать, прежде чем вести на врага. Военной администрации почти не существовало, северные арсеналы и склады были пусты, штабы отсутствовали. Довольно большое число офицеров, окончивших высшую военную школу в Вест-Пойнте, предложили свои услуги южному правительству (около 200 из 950), в том числе полковник Роберт Ли, состоявший при Скотте начальником штаба, виргинец родом, как и его начальник, и один из наиболее выдающихся стратегов американской армии. Массачузетская и пенсильванская милиция вместе с добровольческими отрядами, наскоро сформированными в северных штатах, составили ядро федеральной армии. 3 мая Линкольн новой прокламацией призвал 82 000 добровольцев. Крепость Монро в Чизапикской бухте была снабжена припасами, южные порты объявлены в блокаде. Федеральные[117] войска начали переправляться через Потомак и заняли Арлингтонские высоты и Александрию на правом берегу реки, а вскоре и несколько далее к югу — Кон-тревиль и Ферфакс. Этими войсками командовал генерал Мак-Доуэлл. Скотт охранял столицу и расположенный близ нее укрепленный лагерь.

Унионисты с самого начала придавали большое значение обладанию лежащей по ту сторону гор частью Виргинии, потому что там проходила железная дорога Балтимора — Огайо, обеспечивавшая сообщение между западными штатами и Вашингтоном. Первое сражение в открытом поле за всю гражданскую войну произошло при Филиппи, где полковник Келли разбил конфедератов, после чего дорога очутилась в его руках (3 июня). Затем конфедераты были снова разбиты 11 июня при Ромнее; они принуждены были очистить Гарперс-Ферри и отступить к Винчестеру, где во главе их стал Дж.-С. Джонстон. Паттерсон с корпусом федеральной армии в 14 000 человек перешел Потомак и утвердился в Мартинс-бурге; Мак-Клелан и Розекранс нанесли южанам еще несколько поражений; в середине июля южные войска очистили территорию западной Виргинии. Этот ряд побед вскоре свела на-нет первая крупная неудача, постигшая федеральную армию.

4 июля в Вашингтоне собрался федеральный конгресс. Уже были известны заявления о нейтралитете, сделанные Англией (май) и Францией (июнь). Конгресс одобрил распоряжения президента о призыве милиции и волонтеров и уполномочил правительство сформировать армию в 500 000 человек. Все финансовые проекты, предложенные секретарем казначейства Чэзом (о налоге и займе), были одобрены.

Общественное мнение, недовольное долгими приготовлениями, требовало решительных действий. Более двух месяцев федеральная армия и южане стояли друг против друга в Манассе, на берегах реки Вулль-Рён. 17 июля Мак-Доуэлл получил приказ атаковать врага. 21-го произошло решительное сражение. Многие вашингтонские обыватели переправились через Потомак, чтобы присутствовать, словно в театре, при ожидаемом поражении конфедератов. Но своевременное прибытие Джонстона, который с 6000 человек устремился из Винчестера на помощь Борегару, доставило победу южанам. Это первое сражение при Булль-Рёне закончилось беспорядочным бегством федеральной армии до самого Вашингтона. Джеффер-сон Дэвис не использовал этого крупнейшего успеха для дальнейших ударов. Может быть, он и не был в состоянии это сделать по недостатку припасов и ввиду почти полного отсутствия административной организации. Южный президент, лично присутствовавший при конце битвы, должен был удовольствоваться посылкой в отложившиеся штаты велеречивого донесения о победе, которое вызвало бурный восторг на всем пространстве конфедерации.

Джемс-Ривер. Молодой генерал Мак-Клелан заменил Мак-Доуэлла во главе побежденной армии, и в ноябре того же. го да был назначен главнокомандующим всех военных сил республики после отставки генерала Уинфильда Скотта. Человек методический и медлительный, он посвятил всю осень и зиму переустройству своей армии, личный состав которой в марте 1862 года достиг 150 000 человек, разделенных на корпуса, дивизии и бригады. В продолжение этих девяти месяцев Борегар успел окружить себя в Манассе прочными укреплениями. 5 марта 1862 года он был перемещен из виргинской армии на пост командующего войсками, действующими в долине Миссисипи. Его преемник генерал Джонстон, победитель при Вулль-Рёне, узнав, что Мак-Клелан собирается передвинуть свою армию на правый берег Джемс-Ривера, к югу от Ричмонда, 9 марта эвакуировал окопы под Манассой и отступил к югу. Он имел в своем распоряжении всего 50 000 человек, тогда как Мак-Клелан предполагал, что у него втрое больше. Федеральные войска были на судах перевезены из Александрии в форт Монро, лежащий на оконечности полуострова Иорк и Джемс.

Согласно первоначальному плану, союзная флотилия, поднявшись вверх по Джемс-Риверу, должна была напасть прямо на Ричмонд, в то время как сухопутные войска будут продвигаться по обоим берегам. Но один инцидент, вызвавший в свое время много шума, принудил унионистского генерала несколько изменить этот план. Старый федеральный фрегат «Мерримак», который конфедераты перекрыли железом и вооружили пушками большого калибра, потопил на рейде Гемптон-Родс два северные фрегата и ушел назад в Норфольк только после появления «Монитора» — небольшого однобашенного плоскодонного броненосца из состава федерального флота[118]. Теперь в Вашингтоне не решались послать флотилию в Джемс-Ривер. Мак-Клелану было предложено предпринять операцию на северном берегу этой реки. Федеральная армия тронулась в путь 4 апреля, употребила месяц на осаду окопов под Иорктоуном, 4 мая взяла их и на следующий день, после жаркой схватки, выбила из Вильямсбурга союзную армию, которая принуждена была отступить к Ричмонду. Мак-Клелан расположил свои войска (16 мая) по обоим берегам Чикаго-мини, левого притока Джемс-Ривера. Здесь он предполагал соединиться с тремя союзными корпусами, приближавшимися по трем различным направлениям: корпусом Фремопта, который шел с виргинских гор, Вэнкса, шедшим из долины Шенапдоа, и Мак-Доуэлла, шедшим из Фредерйксбурга. Но в эти самые дни один из южных генералов, Томас-Джонатан Джексон, по прозвищу «Каменная Стена», нагнал панический страх на северян необыкновенно смелым набегом, снова отдавшим на время Гарперс-Ферри в руки южан. Мак-Доуэлл был отозван для защиты берегов Потомака, остальные две колонны остановлены в пути.

Джексон, напротив, сумел ускользнуть от обложивших его неприятельских сил и во-время поспел на поле, где шло сражение между Мак-Клеланом и Джонстоном. Джонстон, очистив Норфольк и все отдельные посты, расположенные ниже Ричмонда по течению реки, вступил 31 мая в ожесточенный бой с левым крылом федеральной армии при Фер-Оксе. Битва длилась два дня, была очень кровопролитна, но кончилась вничью. 2 июня обе армии снова заняли свои первоначальные позиции. Джонстон, тяжело раненный при Фер-Оксе, был заменен генералом Робертом Ли. Подкрепленный Борегаром и Джексоном, Ли 26 июня атаковал Мак-Клелана на Чикагомини в тот самый момент, когда тот собирался произвести фланговое движение, чтобы приблизиться к Джемс-Риверу. В этом первом сражении, получившем название боя при Мекениксвиле, усилия конфедератов были направлены на правое крыло федеральной армии, которое было разбито и отброшено к Гейне-Милю, где на следующий день, 27-го, разыгралось второе сражение. Под соединенным напором Ли и его помощников, Лонгстрита, Гиля и Джексона, федеральные войска были разбиты наголову.

Однако Мак-Клелан очень искусно отступил, отбросил конфедератов при Сэведжс-Стешене и Уайт-Ок-Суампе (29 и 30 июня) и собрал свои войска в Гаррисонс-Лендинге на Джемс-Ривере, где нашел поддержку со стороны федеральных канонерок и где ему легко было запастись продовольствием. Конфедераты произвели 1 июля еще одну атаку на Мак-Клелана при Малверн-Гилле, столь же кровопролитную, сколь и бесполезную. После этого Ли отвел свои войска под прикрытие ричмондских укреплений.

В Вашингтоне испуганное правительство думало только о сосредоточении всех своих сил для защиты столицы. Корпуса Фремонта, Бэнкса и Мак-Доуэлла были слиты в одну армию под начальством генерала Попа. Так как Джексон грозил его правому флангу, Поп отступил к северу от Раппаханнока. Мак-Клелан, получив предписание отвести всю свою армию к Потомаку, 16 августа очистил Гаррисонс-Лендинг. На Рап-паханноке Поп, очутившись между Ли, атаковавшим его с фронта, и Джексоном, который, обойдя его с фланга через горы, грозил его правому крылу и коммуникационным линиям федеральной армии, энергично отбивался 28 и 29 августа, но 30-го во втором сражении при Вулль-Рёне был разбит. Остатки федеральной армии вынуждены были искать убежища за укреплениями Вашингтона, оставив врагу весь провиант и артиллерию. Мак-Клелан, вернувшись из Чизапикской бухты, включил остатки уничтоженных полков в состав своей армии и был назначен главнокомандующим всех федеральных войск. Ему предстояло отразить вторжение в Мэриленд, предпринятое конфедератами.

Вторжение в Мэриленд. Антиетам (17 сентября 1862 г.). Ввиду явной невозможности атаковать федеральную столицу в лоб, Ли решил обойти ее через долины Влю-Риджа. 12 сентября Джексон напал на Гарперс-Ферри, между тем как корпуса Гиля и Лонгстрита перешли Потомак и продвинулись до Фредерика, в 70 километрах от федеральной столицы. Дальше они не пошли, так как Мак-Клелан направлялся против них с большими силами, и поняли неизбежность возвращения в Виргинию. Но это им удалось лишь после того, как 17 сентября они отразили яростный натиск Мак-Клелана (битва при Антиетаме). Несмотря на нерешительный исход этого ожесточенного боя, конфедераты поспешили 19-го перейти на южный берег Потомака.

Война на западе. Битва при Шило (6 и 7 апреля 1862 г.). С самого начала войны сецессионистское правительство, которому обладание Новым Орлеаном и Луизианой позволяло господствовать над устьем Миссисипи и всем нижним течением этой реки, прилагало все усилия, чтобы утвердиться и в верхнем ее течении и привлечь на свою сторону крупные штаты Тенесси, Кентукки и Миссури. Губернаторы этих трех штатов держали сторону Юга, но в законодательных собраниях мнения разделились. Дружественная южанам милиция Тенесси овладела Мемфисом, а кентуккийская милиция захватила Колёмбёс. В Миссури попытка овладеть федеральным арсеналом в Сент-Луи была предупреждена гезералом Лайоном. Быстро подоспели подкрепления из соседних северных штатов, оставшихся верными союзу. Милиция Иллинойса заняла Каир, генерал Грант вступил в Кентукки во главе милиции Индианы и Огайо.

На правом берегу Миссисипи небольшая южная армия, составившаяся из добровольцев Миссури, Арканзаса и Тенесси, нанесла поражение федералистам; генерал Лайон был убит. Этот успех южан был безрезультатен. Конфедераты были легко остановлены и постепенно оттеснены в Арканзас, где некоторое время спустя были разбиты Кёртисом под Пи-Риджем. Фремонт, назначенный главнокомандующим федеральных войск на верхнем Миссисипи, устроил свою главную квартиру в Сент-Луи. Но после того как он издал прокламацию об освобождении рабов, которую вашингтонские власти сочли несвоевременной, его заменили генералом Галлеком.

На левом берегу ареной борьбы служил штат Кентукки. Грант, утвердившись в Каире и Падуке на нижнем течении Огайо, решил атаковать форты Генри и Донельсон, господствовавшие над реками Кёмберленд и Тенесси, невдалеке от их впадения в Огайо. 6—15 февраля 1862 года он овладел ими с помощью флотилии канонерок, предводимой Футом. 13 000 конфедератов попали в плен, и Кентукки остался верен делу союза. С целью использовать свою победу Грант тотчас двинулся на юг, вступил в Тенесси и 22 февраля без боя занял столицу штата — Нэшвиль. Между тем конфедератский генерал Полк, бывший епископ, принужден был оставить Колёмбёс ввиду приближения канонерок Фута и отступить до Мемфиса, причем он всюду по пути сжигал запасы хлопка. Борегар, назначенный главнокомандующим армии конфедератов на Миссисипи, сосредоточил 60 ООО человек в Коринфе, важном железнодорожном узле в южной части Тенесси, и соорудил здесь укрепленный лагерь.

Фут со своими канонерками, спускаясь по Миссисипи, вытеснил конфедератов из Нового Мадрида (па нравом берегу, в Миссури) и с острова № 10 (7 апреля). Благодаря этому успеху Фут приобрел господство над всем верхним течением Миссисипи до Мемфиса.

В Тенесси Грант и Бюэлл выступили со своих стоянок с целью сойтись на реке Тенесси, за которой находился Борегар. Главнокомандующий, генерал Галлек, также покинул Сент-Луи, чтобы соединиться со своими обоими помощниками. Грант, явившийся на место первым, переправился через реку Тенесси у Питсбург-Лендинга и стал в оншдании Бюэлла. Но тут он был 6 апреля атакован конфедератами (Джонстоном и Борегаром) и в конце первого дня битвы (сражение при Шило) едва не опрокинут в реку. Однако ночью подоспели свежие войска Бюэлла; 7-го бой возобновился и кончился победой федералистов. Борегар увел свою изнуренную армию в укрепленный лагерь у Коринфа, где вскоре был блокирован Галлеком, который, соединившись с Грантом и Бюэл-лом, принял верховное начальство над северными силами. Опасаясь быть отрезанным от всех своих коммуникационных линий, Борегар 30 мая 1862 года эвакуировал крепость. Часть его войска была направлена к Виксбургу (на левом берегу Миссисипи, ниже Мемфиса). Остальных он повел к Ричмонду, где Мак-Клелан энергично теснил конфедератов. Его уход повлек за собой падение Мемфиса (6 июня) и почти полное уничтожение конфедератской флотилии. Федеральные канонерки, плывшие вниз по реке, не встречали теперь больше никаких преград до самого Виксбурга.

Блокада берегов. В самом начале военных действий федеральное правительство объявило под блокадой все побережье мятежной территории; но требовалось время, чтобы эффективно осуществить эту блокаду на протяжении свыше 3000 миль. Выло вооружено множество торговых судов и снаряжено несколько морских экспедиций для занятия важнейших пунктов у входов в южные гавани. 31 августа 1861 года Вётлер с флотилией фрегатов, канонерок и транспортов занял форт Гаттерас (Северная Каролина). Генерал Шерман и командор Дюпон с другой эскадрой овладели Порт-Роялем (Южная Каролина). Неприятельская флотилия была сожжена, и город Бофор взят. Избыток усердия со стороны одного федерального командира едва не вызвал конфликта между Соединенными Штатами и Англией. Джефферсон Дэвис послал в Европу в качестве уполномоченных Южной конфедерации бывшего сенатора от Луизианы Слайделя и бывшего полномочного министра Соединенных Штатов во Франции Мэсона, первого в Париж, второго в Лондон. Оба они отплыли 7 ноября 1861 года из Гаванны на английском пакетботе «Трент»; федеральный фрегат «Сан-Джасинто» под командой капитана Уилкса остановил «Трент» в открытом море, и федеральный офицер силой задержал представителей сецессии. Смелый поступок капитала Уилкса возбудил на Севере большой энтузиазм; Уилкс удостоился приветствия от конгресса и был произведен в командоры. Напротив, в Англии это оскорбление, нанесенное национальному флагу, вызвало единодушный взрыв негодования; правительство потребовало освобождения пленников и удовлетворения за обиду и начало грозные приготовления к войне. Вашингтонские власти, разумеется, не могли допустить, чтобы борьба с южанами осложнилась войной с Англией. 1 января 1862 года Мэсон и Слайде ль были выпущены на свободу.

Блокада побережья конфедерированнвгх (южных) штатов мало-помалу становилась все строже. С другой стороны, несколько южных судов, вышедших на каперство («Нэшвиль», «Сёмтер», «Алабама», «Флорида») начали причинять большой ущерб торговле Севера. В целях борьбы с нарушителями блокады (Blockade-runners) федеральные власти сделали попытку закупорить южные порты, затопляя перед их входами старые корабли, нагруженные камнями. Но это средство, употребленное перед Чарльстоном и Саванной, не дало ожидаемых результатов, так как течение сносило погруженные суда. Поэтому снова стали снаряжать экспедиции — наполовину сухопутные, наполовину морские.

Миссисипи. Окружение Юга. Самая важная из этих экспедиций была направлена против Нового Орлеана. Грозные средства военной техники — брандеры и броненосные канонерки — позволили северянам утвердить свое господство над дельтой Миссисипи ниже Нового Орлеана. В апреле 1862 года значительные морские силы под начальством командоров Портера и Фаррагута, конвоировавшие целую флотилию транспортов, на которых находился десантный корпус генерала Бётлера, показались в устье реки. 18-го апреля федеральные корабли открыли огонь по двум фортам. 25-го Фаррагут с пятью корветами и девятью канонерками на всех парах устремился против заграждений, поднялся по течению выше фортов, уничтожил флотилию конфедератов и грозил Новому Орлеану огнем своих орудий. Город не пытался обороняться. Конфедератский генерал Лоуэлл отступил к городу Джеконсу, приказав предварительно поджечь продовольственные склады. 27 апреля Бётлер занял Новый Орлеан. Все это совершилось всего несколько дней спустя после битвы при Питсбург-Лендинге. Федеральная флотилия поднялась вверх по Миссисипи, захватила Батон-Руж, политическую столицу Луизианы, и остановилась перед Порт-Гудзоном с южной стороны почти в то же самое время, когда федеральные канонерки, подвигавшиеся с севера, были задержаны под Виксбургом.

Положение в конце 1862 года. Так как и Виксбург, и Порт-Гудзон представляли собой очень сильные крепости, то не могло быть и речи о захвате их внезапным налетом. Тут требовалась планомерная осада, предпринять которую удалось лишь гораздо позднее. Таким образом, часть Миссисипи, лежавшая между обеими этими крепостями, осталась во власти конфедератов, а это обеспечивало им сообщение с Западом.

Эвакуация Коринфа (30 мая) и отступление Борегара к Ричмонду, казалось, открывали федеральным войскам доступ в штаты Миссисипи и Алабаму. Но местность не была очищена: Бракстон Брагг, преемник Борегара, организовал новую армию в восточной части Тенесси; Прайс, ван Дорн и Лоуэлл стягивали разбросанные отряды конфедератов на севере штата Миссисипи. С июля 1862 года Галлек уже оставил командование западной армией: союзное правительство призвало его в Вашингтон и поставило во главе всех сухопутных сил (11 июля). На Миссисипи его заменил генерал Грант, у которого помощниками были генералы Скофильд, Шерман, Розекранс и Бюэлл.

Когда Грант уже готовился идти на Виксбург со своей отдохнувшей и пополненной армией, Бракстон Брагг, выйдя из бездействия, внезапно вторгся в Кентукки и проник на север до Франкфурта. Бюэлл успел отрезать ему отступление; но Брагг, почти окруженный у Перривиля (8 октября 1862 г.), прорвался после длившегося целый, день боя и ушел в горы восточного Тенесси.

Несмотря на свое энергичное сопротивление, Южная конфедерация находилась к концу 1862 года в весьма критическом положении. Только вблизи федеральной столицы равновесие борющихся сил, как и их взаимное стратегическое положение, повидимому, не изменилось сколько-нибудь чувствительным образом. Конфедераты занимали Виргинию от устья Раппаханнока на правом крыле до Аллеганских ущелий на левом, прикрывая Ричмонд, столицу сецессии (южан).. Лицом к ним развертывалась федеральная армия, имея в тылу Потомак и столицу союза. В прочих местах федеральные войска всюду достигли крупных успехов: все побережье было блокировано, оккупировано множество отдельных пунктов и завоеван Новый Орлеан; на всем протяжении между Аллеганскими горами и Миссисипи восстание сведено к партизанской войне, Кентукки удержан в союзе, Тенесси отбит у восставших, и вся река Миссисипи, если не считать отрезка между Виксбургом и Порт-Гудзоном — во власти федеральных канонерок.

Фредериксбург. В ноябре 1862 года, когда сосредоточенные перед Фредериксбургом войска союза готовились приступить к активным действиям, командование было внезапно отнято у Мак-Клелана, которого демократическая партия на севере уже намечала своим будущим кандидатом на президентских выборах 1864 года. Его преемник Бёрнсайд, бесталанный полководец, имел безумие штурмовать в лоб фредериксбургскую позицию (на нравом берегу Раппаханнока), защищенную грозной артиллерией, в надежде овладеть ею штыковым ударом. Он упорно продолжал эту попытку весь день 13 декабря и понес огромные потери. Доведенный до отчаяния своей неудачей, он немедленно подал прошение об отставке. Его преемник Гукер в течение четырех месяцев ничего не предпринимал, довольствуясь наблюдением за противником.

Мёрфрисборо. После сражения у Перривиля Бракстои Брагг отступил через Ноксвиль к Чаттануге, где стал готовиться к новому набегу на север. В конце декабря 1862 года он направился к Нэшвилю, где командовал Розекранс (преемник Бюэлла). Столкновение произошло у Мёрфрисборо 27 декабря. Бракстон Брагг 28, 29 и 30 декабря нащупывал своего противника и затем дал ему жестокий бой 31 декабря 1862 и 1 января 1863 года. Ему не удалось прорвать неприятельские ряды, и он решился отступить. Победа у Мёрфрисборо обеспечила за федеральным правительством господство над штатом Тенесси. Розекранс преследовал конфедератов, отступивших к Чаттануге. Театр войны на западе передвинулся, таким образом, к границам Георгии.

Виксбург и Порт-Гудзон. Зимой 1862/1863 года генерал Бэнкс и Фаррагут приступили к осаде Порт-Гудзона, а Грант задумал атаковать Виксбург. Он возложил эту задачу на Шермана, который с 40 000 человек пытался 29 декабря произвести штурм и потерял здесь 2000 человек. Теперь Грант решил лично принять на себя руководство операциями против Виксбурга, который превратился в огромный укрепленный лагерь, неприступнвгй почти со всех сторон. Предприняты были громадные работы для прорытия апрошей, но без всякого результата. Наконец две канонерки прорвались под огнем бесчисленных батарей и прошли вниз по течению, за Виксбург, но несколько дней спустя они попали в руки конфедератов. Аналогичная операция, предпринятая Фаррагу-том против Порт-Гудзопа на борту «Гартфорда» и во главе флотилии из нескольких канонерок, оказалась более успешной: он овладел отрезком Миссисипи между обеими крепостями. Вскоре к нему присоединился Портер, пробив себе путь на «Бентоне», за которым последовала еся его эскадра (7 апреля). На суше полковник Грирсоп во главе отряда кавалерии прошел весь штат Миссисипи с севера на юг, разрушая на своем пути железнодорояшые линии и провиантские склады. Оп был поражен пустынностью и мертвенностью пройденного им края. «Южная конфедерация, — писал он, — пустая раковина».

Грант решил, что наступило время для окончательного удара. От Мемфиса оп повел свою армию, численностью в 60 ООО человек, по правому берегу Миссисипи до точки, лежащей против Гранд-Гёльфа, ниже Виксбурга, так как со стороны левого берега эта крепость была неприступна под прикрытием Иазу и его бесчисленных болот. Флотилия бомбардировала Гранд-Гёльф 29 апреля. Защитники покинули этот пост, и вся армия могла теперь перейти на левый берег. Здесь Грант, совершенно оторвавшись от реки, направился против армии Джонстона, расположившейся между Виксобургом и главным городом штата Миссисипи — Джексоном. После ожесточенной схватки у Раймонда Джексон перешел в руки Мак-Клернанда и Шермана (14 мая), а Джонстон был отброшен за этот город к востоку. Теперь вся защита Виксбурга падала на его гарнизон, находившийся под начальством Пем-бертона. Этот последний также был разбит при Чемпиоп-Гилле и с 21 мая заперт в Виксбурге. Общий штурм, произведенный 22-го, потерпел неудачу па всех пунктах. Он стоил федералистам огромных потерь, которых легко мог бы избежать полководец, более гуманный, чем Грант. Эта резня была первой в ряду многих подобных гекатомб, совершенно ненужных, которые ложатся пятном на память Гранта.

Началась правильная осада. Под Порт-Гудзоном Бэнкс, подобно Грапту, сначала обложил крепость, а затем произвел бесплодный штурм. Здесь также была необходима планомерная осада. Попытки произвести внешнюю диверсию, сделанные на правом берегу Мак-Келлоком, Мармедюком и Прайсом и на левом Джонстоном, оказались безрезультатными. В конце июня обе крепости уже терпели нужду в продовольствии и были почти разрушены бомбардировкой. Пембертон решил вступить в переговоры, не ожидая окончательного штурма; он капитулировал, и 4 июля федеральная армия вступила в «Севастополь мятежников». Конфедератов было взято в плен 18 000 человек. По получении известия о падении Виксбурга сдался 9 июля и Порт-Гудзон с 8000 человек.

Чэнселорсвиль. После кровопролитного боя под Фредериксбургом (23 декабря 1862 г.) обе армии четыре месяца простояли одна против другой, разделенные Раппахашюком. Вследствие снежных заносов дороги стали непроезжими. Противники следили друг за другом, укреплялись, по не решались взять на себя почин нападения. Гукер, назначенный вместо Бёрнсайда главнокомандующим федеральной армии, реорганизовал свои войска и пополнил их полученными подкреплениями. 27 апреля 1863 года он вышел из своей неподвижности. Оставив свои стоянки у Фальмута, на левом берегу Раппахапнока, он поднялся вверх по реке, затем внезапно переправился через нее и пошел в обход фредериксбургских высот. Ли повернул влево к Чэнселорсвилю, где и встретил федеральные войска. Сражение завязалось 1 мая в местности, поросшей мелким лесом и кустарником и известной под названием «пустыни» (Wilderness). В начале первого же дня правое крыло Гукера было опрокинуто и почти истреблено Джексоном «Каменная Стена», легендарным полководцем, наполовину солдатом, наполовину монахом, одаренным, по видимому, совершенно сверхчеловеческой отвагой; в этой битве он потерял руку и несколько дней спустя скончался. Его смерть была для Юга невознаградимой потерей.

Три дня федеральные войска старались сдержать все усиливавшийся натиск южан. Но их вожди не оказались на должной высоте. Вольной или, быть может, подавленный сознанием лежавшей на нем ответственности, Гукер либо совсем не распоряжался, либо отдавал приказания, гибельные для армии. Пришлось отступить и уйти назад за Раппаханнок. Армия пострадала так сильно, что была уже не в состоянии отражать врага. Роберт Ли счел, что наступает благоприятный момент для нанесения федеральным силам решительного удара, могущего обеспечить существование Южной конфедерации. Если бы ему удалось одержать победу к северу от Потомака, бешеная энергия, проявленная Грантом у Виксбурга, была бы бесполезна. Мир, думал Ли, должен быть подписан под Вашингтоном, если не в самом Белом доме.

Ли в Пенсильвании. Геттисбург(3 июля 1863 г.). З июня Ли двинулся в поход. Его армия насчитывала 80 000 человек и состояла из трех корпусов под начальством Лонгстрита, Юэлла — генерала с деревянной ногой, и Гиля; отдельным кавалерийским отрядом командовал Стюарт. При армии находилась очень сильная артиллерия, насчитывавшая 15 батальонов и 240 орудий.

Количественный перевес был на стороне федеральной армии: 80 000 человек под начальством Гукера стояли к северу от Раппаханнока, 15 000 под командой Кийза — в Сёффольке, наконец, 15 000 под командой Шенка — в Винчестере и Гарперс-Ферри. Гейнцельман с 36 000 человек прикрывал Вашингтон. Все четыре генерала были подчинены Галлеку, который, несмотря на свои неудачи, оставался главнокомандующим. Первая колонна конфедератов, предводимая Юэллом, шла долиной Шенандоа; у Винчестера она захватила врасплох корпус Мильроя и рассеяла его, перешла Потомак немного выше Гарперс-Ферри и вступила в Кемберлендскую долину (Мэриленд), сопутствуемая колоннами Лонгстрита и Гиля. Стюарт со своей конницей прикрывал это движение справа, не давая Плезонтону занять ущелья Влю-Риджа. Гу-кер вел параллельно свою армию к северу через Сентрвиль и Ферфакс. Получив известие о том, что Ли перешел Потомак, он, в свою очередь, переправился через эту реку, несколько далее к востоку, и таким образом занял позицию в Мэриленде, между Вашингтоном и южанами. Тогда Стюарт решил предпринять дальний обход. Обогнув тыл федеральной армии, он перешел Потомак у самого Вашингтона, разобщив таким образом этот город с армией Гукера, затем поднялся к северу параллельно федеральной армии и армии Ли и вышел со своими изнуренными от усталости эскадронами на правый берег Сесквеганны, где рассчитывал найти авангард конфедератов. Но авангард, дойдя до Гаррисбурга, был внезапно отозван назад генералом Ли, и Стюарт лишь с великим трудом настиг его к северу от Геттисбурга. Этот рейд причинил мало вреда федеральной армии, тогда как для конфедератов отсутствие конницы оказалось пагубным.

Гукер хотел присоединить к себе гарнизон Гарперс-Ферри, чтобы увеличить численность своей армии. Но Галлек не согласился на это. Понимая, что после Чэнселорсвиля он утратил доверие президента, он подал в отставку (конец июня). Главнокомандующим был назначен Мид, офицер инженерных войск, скромный, исполнительный и очень уважаемый своими товарищами. Мид не внес никаких изменений в диспозицию марша. Армия продолжала подвигаться к Геттисбургу, маленькому местечку у подножия выступа, которым заканчивается цепь возвышенностей, тянущаяся с севера на юг между двумя долинами, сходящимися немного севернее Геттисбурга. Мид приказал авангарду занять этот выступ, а различные корпуса своей армии расположил эшелонами по холмам, находящимся позади. Конфедераты в это время подвигались по западной долине и охватывали федералистов с севера.

1 июля авангард конфедератов овладел деревней и утвердился в ней, угрожая правому флангу федералистов. Главная опасность для Мида заключалась в том, что бой мог начаться раньше, чем будет закончено сосредоточение его войск на оборонительных позициях. В самом деле сосредоточение это продолжалось еще 2 июля, когда Ли уже приказал атаковать высоты своими главными силами и в различных пунктах. Благодаря своей мощной артиллерии Мид мог, сохраняя чисто оборонительное положение, отразить все усилия конфедератов, з июля Ли ввел в дело все свои резервы и бросил их на приступ неприятельских позиций. Одна из дивизий, находившаяся под командой Пиккетта, успела взобраться на гребень и дойти до батарей, но там она полегла почти вся целиком. Федеральную армию не удалось прорвать ни в одном пункте.

Потери с обеих сторон были весьма значительны. Мид не хотел немедленно атаковать неприятеля, опасаясь скомпрометировать великий успех, спасавший дело союза. Ли, с своей стороны, был не способен к новым усилиям после только что понесенной неудачи. Не успев раздробить на части федеральную армию, он должен был отказаться от мысли о вторжении на север и вернуться в Виргинию. Да и эта задача была для Ли не легка. Но, маневрируя с необычайным искусством, он сумел поддержать дисциплину в своих войсках, изнуренных трехдневным кровопролитным боем, и ни разу не был серьезно потревожен в пути. Медленными переходами Ли отошел к Потомаку и переправился через него в то самое время, когда Мид тоже переправлялся несколько ниже по течению. Таким образом, надежды, возлагавшиеся па вторжение в Пенсильванию, не оправдались. В будущем генералу Ли, очевидно, предстояло снова отстаивать Ричмонд от покушений федеральной армии. Конфедераты, разбитые у Геттисбурга и в тот Яге день потерпевшие ужасный удар на западе в результате потери Виксбурга, не имели больше никаких надеяед победить северян. Великий вопрос, поставленный сецессией 1861 года, был решен: союз одержал верх над принципом суверенитета отдельных штатов; вместе с тем решилась и судьба рабства.

Чаттануга. Поражение при Геттисбурге и потеря Викенбурга заставили конфедератов сконцентрировать свои войска для отпора наступлению, которое федералисты собирались предпринять в Виргинии и на западе. После боя под Мёрфрисборо Вракстон Брагг отступил к Чаттануге (в восточной части штата Тенесси). Здесь к нему присоединились Джонстон с остатками виксбургской армии и Лонгстрит, отделившийся от армии Ли. Получив известие, что Розекранс, наблюдавший за ним, должен вскоре получить значительные подкрепления, Брагг отступил еще дальше и укрылся за речкой Чикамауга. Розекранс тотчас занял город и несколько опрометчиво бросился на врага. Сражение продолжалось два дня (19 и 20 сентября) и кончилось полным поражением федеральных войск, отброшенных в беспорядке к Чаттануге. Бракстон Брагг не пытался отнять у федералистов эту важную стратегическую позицию, господствовавшую над всеми дорогами из восточных штатов в штаты, прилегающие к Мексиканскому заливу, и из Тенесси в Георгию, и ограничился лишь далеко недостаточным обложением ее. Командующим вместо Розекранса был назначен генерал Грант, получивший подкрепление — отряды Гукера и Шермана, отряженные — первый от потомакской армии, а второй от армии Миссисипи. Вракстон Брагг, наоборот, ослабленный удалением Лонгстрита, занял позицию на холмах Лукаута и Мишионари, к югу от Чаттануги. Грант настиг его здесь 23 ноября и вытеснил после ряда ожесточенных боев. Сбитые с высот конфедераты собрались только в Рингольде, где прекратилось преследование. Поражение южан под Чаттанугой обесценило все результаты их блестящей победы на берегах Чикамауги. Бракстон Брагг был заменен Джо Джонстоном, который отвел свои войска назад до Дальтона (Георгия) с целью реорганизовать их.

После этого несколько месяцев прошло без нового генерального сражения. Шерман с адмиралом Фаррагутом потерпели неудачу в совместной атаке на форт Мобиль. В марте 1864 года Грант был назначен вместо Мида главнокомандующим потомакской армии, а Томаса, временно заменявшего Гранта, заместил во главе тенессийской армии Шерман.

Порт Чарльстон был атакован 7 апреля 1863 года контрадмиралом Дюпоном, командовавшим блокадной эскадрой в южной Атлантике. В течение двух часов все суда его бронированной флотилии, прорвавшейся в гавань, были выведены из строя огнем фортов (Моультри, Сёмтер, Вагнер и Грег). Аварии оказались так велики, что о возобновлении боя нельзя было и думать; мониторы потерпели поражение. Вместо Дюпона командующим был назначен контрадмирал Фут, который, однако, вскоре по болезни должен был уступить место контр-адмиралу Дальгрину. В этом же месяце Джильмор с 12 000 человек высадился на острове Фолли (к югу от Чарльстона), отсюда переправился 10 июля на остров Моррис и правильной осадой (с 18 июля по 6 сентября) взял форты Вагнер и Грег. Попытка ночного приступа на форт Сёмтер, сделанная 8 сентября, потерпела неудачу. Несколько позднее необыкновенно сильная бомбардировка в продолжение семи дней обратила форт в развалины, не сломив, однако, упорства его защитников. 23 ноября последовал новый штурм, и опять без успеха. Наконец федеральные полководцы решили оставить это предприятие; Джильмор был в начале 1864 года отозван под Ричмонд, а Дальгрин остался наблюдать за Чарльстоном.

Кампания 1864 года. С началом 1864 года наступает последний фазис гражданской войны. Войска конфедерации уже не могут пополняться с такой легкостью, как в первые годы борьбы. Население было изнурено. Потери от огня неприятеля, а еще больше от болезней и дезертирства, были огромны. Южане были разбиты у Геттисбурга и оттеснены в Виргинию; они потеряли Виксбург, Порт-Гудзон и все течение Миссисипи. Корпус Пембертона был взят в плен, корпус Джонстона рассеян, корпус Бракстона Брагга отброшен в Георгию. На всем огромном протяжении от Аллеганских гор до Миссисипи конфедераты не имели ни одной регулярной дивизии. Одни только партизаны вроде Форреста могли совершать здесь свои рейды — настоящие мародерские набеги, губительные для мирного населения, но лишенные всякого стратегического значения.

На запад от Миссисипи рабовладельческое знамя держали еще Магрудер в Техасе, Прайс в Арканзасе, Дик Тэйлор в Луизиане и Кёрби Смит, главнокомандующий замиссисипского округа. Против этих генералов Бэнкс, главная квартира которого находилась в Нобом Орлеане, Бел борьбу в течение всего 1864 года. С помощью флотилии Портера он предпринял большую экспедицию вверх по Красной реке и вернулся победителем.

В этих далеких походах обе стороны проявили много энергии, отваги и героизма; в них разыгралось много битв, часто весьма кровопролитных, но не имевших серьезных последствий и не оказавших влияния на исход борьбы. Последняя решалась исключительно в Виргинии и Георгии; в Виргинии между Грантом и Ли, в Георгии между Шерманом и последними генералами, каких мог противопоставить ему Джефферсон Дэвис.

Грант и Ли. Генерал-майор Грант, отозванный в феврале 1864 года из Чаттануги в Вашингтон, чтобы вместо Мида принять начальство над виргинской армией, вскоре затем получил от Линкольна чин генерал-лейтенанта и звание главнокомандующего всех сухопутных сил союза. Таким образом, вся военная власть как в части замысла, так и в части исполнения всецело сосредоточилась в его руках. Он остановился на следующем плане: виргинская армия под его непосредственным руководством будет иметь своей главной задачей уничтожение армии генерала Ли; помощник Гранта Шерман, занявший его место во главе тенессийской армии, будет преследовать в Георгии конфедератов Бракстона Брагга до их конечного истребления, а затем, обогнув с юга стену Аппалахских гор, займет последние южные штаты, еще не положившие оружия, — Северную Каролину, Южную Каролину — и ударит с тыла на армию Ли, которая будет атакована с фронта главной армией.

Главные силы федералистов сосредоточились на левом берегу Рапидана (правый приток Раппаханнока в Виргинии) против войск Ли, занимавших правый берег. Грант приказом по армии оповестил (3 мая 1864 г.) о начале наступления. Войска, назначенные для переправы через реку, находились под командой генерала Мида; они насчитывали 140 000 человек.

Грант послал Вётлера с одним армейским корпусом укрепиться на Джемс-Ривере, чтобы угрожать отсюда Питерс-бургу — сильной позиции к югу от Ричмонда. Но лишь только Вётлер высадился на южном берегу Джемса у его слияния с Аппоматтоксом, он был заперт на полуострове Бермуда-Хёндред Борегаром, вызванным из Чарльстона для прикрытия путей, ведущих с юга к столице конфедерации.

3 и 4 мая армия Мида перешла через Рапидан, б-го она двинулась к Чэнселорсвилю, прикрываемая слева конницей Шеридана. Здесь, в той «пустыне» (Wilderness), где за год перед этим было остановлено войско Гукера, она скоро встретила силы Ли, разделенные на три корпуса под начальством тех же Юэлла* Гиля и Лонгстрита, героев битвы под Геттисбургом. В течение двух дней, б и 6 мая, обе армии вели бой и причинили одна другой страшный урон. Но ни одна из них не была поколеблена (сражение в «пустыне»).

Тогда Грант передвижением на своем левом фланге сделал попытку охватить правое крыло Ли, рассчитывая первым достигнуть Спотсильвании и отрезать южан от дороги на Ричмонд. Ли предусмотрел этот обход, и Грант застиг его на сильно укрепленной позиции. После двухдневного боя (10 и 12 мая) линии южан оставались еще нерасстроенными. Федеральные войска понесли огромные потери у западного угла позиций, занятых конфедератами (сражение при Спотсильвании). Грант начал новое фланговое движение (23 мая) и перешел в двух пунктах Норс-Анна-Ривер, но на другом берегу опять нашел Ли, притом на такой сильной позиции, что не осмелился атаковать его. Перейдя Памёнкей (близ его устья) 29 мая, он рассчитывал быстрыми маршами достигнуть Чика-гомини раньше Ли и, может быть, дойти даже до Ричмонда. Но Ли прикрывал всю линию Чикагомини от Колд-Гарбора справа до Ганновера слева. 3 июня, не нащупав предварительно слабого пункта неприятельских позиций и даже не обозрев их с разных сторон, Грант произвел общий штурм на правый фланг врага. Федеральная армия меньше чем в один час потеряла 10 000 человек и была отброшена на свои исходные позиции. То была знаменитая бойня у Колд-Гарбора. Грант ночью (12 июня) спустился по левому берегу Чикаго-мини, перешел реку в нескольких милях от поля последней битвы и, никем не тревожимый, двинулся к Джемс-Риверу, через который и перевел (14 июня) все свои войска по одному из мостов, наведенных Бётлером. Этот долгий марш по грунтовым дорогам, длившийся с 3 мая по 14 июня и передвинувший федеральную армию с правого берега Рапидана на левый берег Джемса, потребовал огромных жертв людьми, тогда как армия Ли почти не пострадала.

Еще прежде чем федеральная армия закончила переправу через Джемс, Грант решил атаковать Питерсбург, представлявший собой ключ к сообщению между Ричмондом и Югом. Операция была плохо продумана, приказы недостаточно точны, отдельные армейские корпуса наудачу бросались против неприятельских укреплений по мере своего прибытия на левый берег реки. В течение четырех дней, с 15 по 18 июня, помощники Гранта безуспешно, хотя и с ожесточением, штурмовали окопы под Питерсбургом и оставили на месте многие тысячи людей.

Приходилось начинать под Питерсбургом планомерные осадные работы. Речная флотилия блокировала устье Джемс-Ривера, прикрывшись эстакадою от бронированных судов, построенных в Ричмонде. Федералыше войска вскоре захватили Уэльдонскую железную дорогу (Ричмонд — Уильмингтон), и конфедератам не удалось вернуть ее, несмотря на троекратную атаку (19, 21 и 28 августа). После этого они перешли к оборонительному образу действий и продолжали непрерывно укреплять свои позиции. В то время как Грант все теснее затягивал сеть, которой он хотел охватить Ричмонд и Питерсбург, Ли попытался повторить маневр, так хорошо удавшийся в 1862 году, именно, посредством демонстрации против Вашингтона заставить Гранта удалитвся от Питерсбурга. Эта задача была возложена на Юэлла, и тот блестяще исполнил ее. Он занял Гарперс-Ферри, перешел Потомак, вторгся в Мэриленд и Пенсильванию и поверг в трепет Вашингтон. Но федеральные власти на этот раз не призвали виргинскую армию на защиту столицы, несмотря на то, что последняя двое суток была совершенно отрезана от западных городов. Юэлл скоро оказался в критическом положении. Так как его па-бег имел целью прежде всего запастись провиантом, то, желая отвезти свою добычу в безопасное место, он перешел. Потомак, энергично преследуемый до Винчестера, тут повернулся лицом к неприятелю и, сметая все на своем пути, снова вторгся в Мэриленд, где прогуливался несколько дней, и наконец засел в Гарперс-Ферри, откуда удалился лишь после появления Шеридана, отряженного от главной федеральной армии.

Единственным результатом диверсии Юэлла было то, что южане запаслись большим количеством провианта. Грант не покинул своих позиций, и федеральные батареи не переставали бомбардировать укрепленную линию Питерсбург — Ричмонд, а линия оцепления все более растягивалась. В конце августа армия Ли располагала уже только одной железнодорожной веткой, именно, Данвиль — Линчбург. По всем остальным дорогам сообщение было отрезано. Тем не менее главнокомандующий южан продолжал обороняться еще полгода с лишком.

Шерман в Георгии. Первые операции Гранта позволяли надеяться на скорое падение Ричмонда. В ожидании этого события операции в других пунктах на некоторое время приостановились. Они возобновились повсюду, как только стало очевидно, что сопротивление конфедератов может продолжаться еще неопределенное время. С 5 по 23 августа адмирал Фаррагут овладел фортами, защищающими вход в бухту Мобиль, после блестящего морского боя, в котором «Тенесси», бронированный корабль конфедератов, в продолжение двух часов один выдерживал атаку всей федеральной эскадры. 2 сентября армия Шермана вступила в Атланту. Из этих двух поражений первое лишило конфедерацию единственного еще остававшегося у нее выхода в Мексиканский залив и погубило ее последние морские силы; второе отдало всю Георгию во власть главного помощника Гранта и осуществило первую часть намеченного охвата мятежников через юго-восточные штаты.

После неудачи Бракстона Брагга у Чаттануги Джонстон собрал южную армию в Дальтоне. Несколько месяцев она насчитывала не более 30 000 человек. Напротив, Шерман получил в подкрепление свежие войска; его силы были разделены на три корпуса под командой генералов Томаса, Макферсона и Скофильда.

Шерман открыл кампанию 6 мая 1864 года, в тот самый день, когда к югу от Рапидана кончалось сражение в «пустыне». Целых четыре месяца пришлось ему вести непрерывные бои, чтобы сломить сопротивление южан до Атланты. Джонстон принужден был уступить Дальтон и Резаку (15 мая) и не мог помешать противнику переправиться через Итоуа (23 мая).

Даллас (б июня) и Кенесоу (27 июня). Вынужденный отступать Бее дальше и дальше, он мог остановиться только в Атланте, где сходились несколько железнодорожных линий и где южане имели большой склад военных запасов. 10 июля Джон-стон был отрешен' от командования. Его преемник Гуд дал несколько сражений с неопределенным исходом в окрестностях города и сумел продержаться еще в течение шести недель. Но после того как он 31 августа был разбит при Джонсборо и Маконская железная дорога перешла в руки противника, Гуд решился 1 сентября очистить город, взорвав предварительно склады с провиантом. Гуд, отступивший к Макону, придумал смелый план оставить Георгию и вторгнуться в Тенесси, для чего ему нужно было описать большую дугу вокруг Атланты через Алабаму. Шерман отрядил Томаса для обороны Тенесси, затем с разрешения Гранта решил идти через Георгию к морскому побережью.

Потратив два месяца на отдых и подготовку, Шерман выступил в поход 14 ноября, спустя 6 дней после того как Линкольн был вторично избран президентом союза, восторжествовав над Мак-Клеланом, кандидатом северных демократов. Перед выступлением Шерман разрушил город. Грозная армия, которая могла бы оказать ему сопротивление, была уже далеко на пути в Тенесси. У Шермана насчитывалось 60 000 человек превосходного войска. Южане высылали ему навстречу лишь незначительные отряды, несмотря на старания Джефферсона ДэЕиса, который, нарочно прибыв в Макон, подстрекал население восстать и отразить нашествие. Таким образом, поход через Георгию — title great March to the Sea (великий поход к морю) встретил очень мало препятствий и фактически оказался большой военной прогулкой. Все разрушая или сжигая на своем пути, армия 29 ноября прибыла в Миллен. Вскоре она явилась перед Саванной, которую уже блокировал адмирал Дальгрин. Форт Мак-Аллистер был взят 13 декабря. После этого Гарди с пятнадцатитысячным гарнизоном очистил город, занятый 21-го числа федеральными войсками.

В то время как в Георгии происходили эти события, Гуд, направляясь через Алабаму на северо-запад, вступил в Тенесси и дал у Франклина ожесточенное сражение Скофильду (30 ноября), чем, однако, не сумел помешать соединению последнего с Томасом у Нэшвиля. Когда 2 декабря конфедераты явились перед главным городом Тенесси, федеральные силы были уже достаточно велики, чтобы обеспечить оборону крепости. 16 декабря Томас и Скофильд вышли из окопов и атаковали южан. Сражение длилось весь день и возобновилось на следующее утро, 16-го. Оно кончилось поражением армии Гуда, которую спасла от полного истребления лишь отчаянная атака Форреста с его партизанским отрядом. Федеральные войска преследовали остатки побежденной армии до границ Тенесси (27 декабря).

Окончание войны. Борьба близилась к концу. Джефферсон Дэвис уже не мог снабжать своих генералов новыми дивизиями, он истощил свои последние ресурсы; все позиции, остававшиеся еще в руках конфедератов, быстро переходили в руки федеральных войск. Форт Фишер (господствовавший над выходом в Уильмингтонский рейд) был взят 7 января 1865 года. Самая крепость Уильмингтон была занята 21-го числа того же месяца. 17-го Шерман вошел в Колумбию (главный город Южной Каролины). Тесня перед собой разрозненные остатки корпусов Гуда, Гарди и Борегара, он продолжал путь на север и 12 марта дошел до Файствиля. Город Чарльстон, так долго отражавший атаки федеральных сил, был очищен 17 февраля. На полуразрушенном гребне форта Сёмтер адмирал Дальгрин велел поднять флаг союза, сорванный 12 апреля 1861 года. Страшный пожар свирепствовал в рабовладельческой столице в ту минуту, когда в нее вступали черные полки[119]: магазины, склады хлопка, железнодорожные вокзалы, военные корабли и строящиеся суда — все было уничтожено огнем. Джонстон, вызванный из опалы на театр военных действий Джефферсоном Дэвисом и посланный остановить Шермана, был разбит у Бентонвиля (22 марта) и не мог помешать федералистам дойти до Гольдсборо, а оттуда до Сити-Пойнта, где Шерман встретил своего начальника, генерала Гранта, и условился с ним насчет дальнейших операций.

Начиналась агония конфедерации южан. С августа 1864 года армия Ли и армия Гранта стояли друг против друга и время от времени вступали в беспорядочные стычки, избегая, однако, серьезных сражений; главнокомандующий северян выжидал результатов кампании, предпринятой Шерманом, Было очевидно, что по существу дело южан проиграно, и оставалось лишь довести его до формального конца. Шеридан блестящим кавалерийским набегом в долину Шенандоа (с 1 по 24 марта) выгнал конфедератов из Западной Виргинии, причем они потеряли одного из своих последних генералов, Эрли. В последнюю минуту Ли попытался еще раз атаковать неприятельские линии (25 марта), но был отбит. 28-го был произведен общий штурм его укреплений. 29-го Шеридан, стоявший на крайнем левом фланге федеральной армии, произвел обходное движение вокруг правого крыла Ли, результатом чего, после трехдневного ожесточенного боя (30, 31 марта и 1 апреля), где пал Гиль, был переход в руки федералистов укрепленного узла Файв Уоркс. Правое крыло Ли, отрезанное от остальной армии, было почти целиком взято в плен. 2 апреля вся армия Гранта двинулась на укрепления Питерсбурга и заняла первое кольцо окопов.

Тогда Ли телеграфировал Джефферсону Дэвису, что больше не в силах сопротивляться врагу, что необходимо немедленно эвакуировать Ричмонд и что сам он с остатками своей армии уйдет в Данвиль. Джефферсон Дэвис тотчас выехал из Ричмонда вместе со всем правительством и значительным числом жителей по железной дороге на Линчбург. 3-го Ли очистил последние питерсбургские окопы и направился к Данвилю. Но Шеридан обогнал его и достиг Берксвиля раньше его. Конфедераты отклонились на запад, и Шеридан, ускорив погоню, нагнал их арьергард у Дитонвиля (5 апреля) и взял в плен Юэлла почти со всей его дивизией. 7-го южанам окончательно был отрезан путь к Данвилю, и Ли не оставалось другого выхода, как окопаться в Фармсвиле, а потом в Аппоматтокс-Стешен и ожидать федеральную армию. 8 апреля он был окончательно окружен, и Грант предложил ему сдаться во избеягание нового бесплодного кровопролития; 9-го Ли изъявил согласие капитулировать. Он обязался сдать только свою собственную армию, численность которой сократилась до 25 000 человек. Джонстон сдался 26-го на тех же условиях, как Ли. Дик Тэйлор, защищавший Мобиль до 8 апреля, удалился после эвакуации внутрь штата Миссисипи, бродил здесь некоторое время и наконец, 4 мая, узнав о капитуляции главной армии, сложил оружие. Кёрби Смит, который после неудачной экспедиции Вэнкса удерживал в своих руках весь правый берег Миссисипи, удалился в Мексику, предварительно распустив свои войска (26 мая); Магрудер, командовавший в Техасе, сдал Гальвестон федеральным войскам 2 июня. Это был последний пункт на территории Соединенных Штатов, где еще не была признана власть федерального правительства.

Каперское судно «Алабама» под начальством капитана Семса причинило большой ущерб американской торговле. По возвращении из одного рейса в Индийский океан оно вошло в Шербургский порт (июнь 1864 г.), куда вскоре прибыл и федеральный корвет «Kearsage» под командой капитана Уинслоу. Оба судна 19 июня вышли из гавани и вступили в бой за пределами французских вод. После часового боя «Алабама» пошла ко дну. Часть экипажа попала в руки федерального командира. Семе и около полусотни офицеров и матросов были подобраны одной английской яхтой и доставлены в Соутгемптон, откуда Семе вернулся в Америку. Джефферсон Дэвис поручил ему командование южной флотилией на Джемс-Ривере. Другое каперское судно конфедератов, «Флорида», было атаковано и захвачено в самой гавани Багия федеральным корветом «Wassuchet» (5 октября 1864 г.).

Джефферсон Дэвис, бесследно исчезнувший после сдачи Ли, был 10 мая 1865 года обнаружен и схвачен; его заключили в форт Монро, но через несколько лет выпустили на свободу. Первая амнистия была объявлена в 1865 году, дальнейшие следовали до 1868, когда фактически амнистия стала полной.

Первые наборы для пополнения огромных северных армий были добровольческие, причем рекруты не получали премий. Но 1 июля 1861 года конгресс постановил выдавать по 100 долларов каждому новобранцу, который обяжется служить три года. Вскоре затем отдельные штаты, графства, города и частные общества стали добавлять к сумме, установленной конгрессом, еще особые вознаграждения, чтобы выставлять требуемые контингенты, не прибегая к принудительной воинской повинности. Мало-помалу премия добровольцам возросла до 350 долларов. Общая сумма вознаграждений, выданных федеральным правительством, достигала 300 миллионов долларов, а уплаченных местными властями — 286 миллионов. Южная конфедерация уже в последние месяцы 1861 года прибегла к набору, но федеральное правительство ввело его лишь законами 1863 и 1864 годов о рекрутском наборе. Основой рекрутской системы осталось добровольчество, а к принудительному набору прибегали лишь в тех случаях, когда нормальный порядок не давал требуемого количества новобранцев. Тем не менее метание жребия вызвало кое-где серьезные беспорядки, а в Нью-Йорке даже настоящие мятежи. Те, на кого пал жребий, могли откупаться уплатою 300 долларов, но в 1864 году это право было уничтожено. С 15 апреля 1861 года по 14 апреля 1865 года было призвано к оружию 2 750 000 человек. В 1863 и 1864 годах союз постоянно имел в своем распоряжении около 900 ООО солдат, а 1 мая 1865 года под ружьем находилось больше миллиона человек. В продолжение всей войны в армию вступило 186 000 негров. По официальным докладам за 1865–1866 годы, война обошлась Северу в 280 000 человек, из коих 5220 офицеров и 91 000 солдат пали в боях или умерли от ран, а 2320 офицеров и 182 000 солдат умерли от болезней. Эти цифры, вероятно, ниже действительности. Что касается убитых и раненых южан, то их число никогда не было официально установлено.

В финансовом отношении последствиями войны для союза явились долг в 3 миллиарда долларов и введение строго протекционистского таможенного тарифа.

Освобождение негров. Вопрос об освобождении негров с самого начала войны привлекал к себе внимание президента и конгресса; но к нему подходили очень осторожно, и Фремонт был отрешен от командования на Западе за попытку предвосхитить в этом деле решение федеральных властей. Рабство было упразднено в округе Колумбия и в территориях законами от 16 апреля и 9 июня 1862 года. Прокламация от 1 января 1863 года объявила свободными всех невольников в мятежных штатах. Тринадцатое добавление к конституции, вотированное сенатом 8 апреля 1864 года и палатой 31 января 1865 года, затем ратифицированное законодательными собраниями трех четвертей штатов, окончательно уничтожило невольничество в Соединенных Штатах. Эта поправка вступила в силу 18 декабря 1865 года.

Эти мероприятия, равно как и те, путем которых конгресс обеспечивал ведение войны и добывал нужные для нее огромные средства, встречали на Севере резкое противодействие. Здесь еще существовала довольно значительная группа демократов, из которых иные, носившие в обществе презрительную кличку Copperheads (медные лбы), даже сочувствовали южанам, желали их победы и требовали восстановления мира путем уступок мятежникам. Чтобы сломить эту оппозицию, усиливавшуюся по мере роста трудностей и тягот войны, конгресс должен был временно приостановить действие Habeas corpus. В 1864 году демократы на президентских выборах выставили Мак-Клелана против Линкольна. Кандидат республиканской партии получил 212 голосов, его соперник — 21, а принадлежавшие мятежным штатам голоса в числе 81 остались не поданными.

III. Реконструкция (1865–1870)

Поправки к конституции. Линкольн вторично занял президентское кресло 4 марта 1865 года[120]. 9 апреля Ли сдался на капитуляцию; пять дней спустя актер Бус убил президента. Вице-президент Эндрью Джонсон тотчас взял в руки бразды правления, и очень скоро у него возникло столкновение с республиканской партией в конгрессе по вопросу о способе реконструкции союза, — вопросу, который с 1865 по 1870 год оставался главной злобой дня. Линкольн уже в 1864 году распорядился организовать унионистские правительства в штатах Луизиана и Арканзас. Этому примеру в 1865 году последовал Тенесси. Джонсон признал эти правительства и назначил, кроме того, временных губернаторов в Виргинию, Северную Каролину, Южную Каролину, Георгию, Флориду, Алабаму, Миссисипи и Техас. Этим губернаторам предписано было созвать учредительные собрания из лиц, избранных населением по той избирательной системе, которая существовала в данном штате непосредственно перед отложением южных штатов (сецессией); делегаты должны были присягнуть на верность конституции. Учредительные собрания действительно были созваны во всех южных штатах и вотировали постановление об отмене невольничества, аннулирование долгов, сделанных от имени конфедерации южан, декретов, изданных мятежным правительством. После этого были избраны законодательные собрания, и все они утвердили тринадцатое добавление к конституции. Казалось, реконструкция союза осуществилась. Чтобы санкционировать ее, оставалось лишь снова пустить на конгресс южных сенаторов и депутатов. Нo конгресс не одобрил плана реконструкции, принятого президентом. Республиканское большинство отказалось допустить на конгресс южных депутатов и, вопреки veto Джонсона, вотировало 9 апреля 1866 года «билль о гражданских правах» освобожденных негров. Кроме того, было принято четырнадцатое добавление к конституции, согласно которому всякий родившийся в Соединенных Штатах или натурализованный в них признается гражданином Соединенных Штатов и того штата, в котором проживает, и отдельным штатам возбраняется нарушать или сокращать привилегии и права граждан союза. В 1867 году законом было даровано право голоса цветнокожим жителям округа Колумбии и территорий. Таким образом, с каждым днем все более выяснялась тенденция радикального республиканского большинства на конгрессе, избранном в 1866 году, именно, в сторону полного уравнения черных с белыми в гражданских и политических правах.

Было вотировано еще несколько других законов вопреки veto Джонсона: уничтожены временные правительства, учрежденные или утвержденные президентом, и южные штаты разделены на пять военных округов, из которых каждый должен был управляться офицером федеральной армии в чине не ниже бригадного генерала. Главной функцией этих окружных начальников являлось составление избирательных списков, куда должны были вноситься все — как белые, так и черные, с изъятием лиц, которые участвовали в законодательном собрании или занимали какую-нибудь судебную должность в мятежной конфедерации или подходили под ограничения, перечисленные в четырнадцатом добавлении. По составлении этих избирательных списков должны были быть созваны законодательные собрания для выработки новых конституций, распространения избирательного права на цветнокожих граждан и ратификации четырнадцатого добавления; по исполнении всех этих условий представители Юга будут снова допущены на конгресс. Бывшие рабовладельческие штаты, управляемые carpet-bagger''ами и scalawagh'ами (северными авантюристами, вступившими в союз с негритянскими политиками) под контролем военных властей, согласились на все условия, поставленные конгрессом. В 1868 году объявлено было вступление в силу четырнадцатой поправки. Два года спустя федеральные законодательные органы вотировали и три четверти штатов ратифицировали пятнадцатую поправку, которая обеспечивает право голоса за всеми гражданами Соединенных Штатов и тем дополняет четырнадцатую. Отныне каждый штат имел в Вашингтоне своих представителей и сенаторов, как до войны.

Джонсон и конгресс. Конфликт между президентом и конгрессом чрезвычайно обострился в 1867 году по случаю назначения военным министром, вместо Стантона, сначала Гранта, потом Томаса. Палата, возбужденная образом действий президента, решила в феврале 1868 года провести билль of impeachment[121], который, однако, кончился ничем; правда, сенат, исполнявший функции верховного суда, признал Джонсона виновным, но большинством, не достигшим двух третей голосов, необходимых для осуждения. После этого конфликт несколько ослабел, но Джонсону нечего было и думать о вторичном избрании. Республиканская партия наметила своим кандидатом в 1868 году генерала Гранта, героя гражданской войны; демократы противопоставили ему Горация Сеймура из Нью-Йорка. Грант был избран 214 голосами против 81, поданных за Сеймура, а четыре года спустя (1872) он был избран вторично 286 голосами против 80, поданных за разных кандидатов, так как его главный соперник Гораций Грили умер до окончания избирательной кампании.

В 1867 году в союз был принят новый штат, Небраска. В том же году Россия продала Соединенным Штатам территорию Аляски. Осложнения с Англией, вызванные поведением последней во время борьбы Севера с Югом и помощью, которую Великобритания оказала каперским судам конфедерации «Алабама» и «Флорида», были улажены третейским судом согласно Вашингтонскому договору от 27 февраля 1871 года. По решению третейского суда, состоявшемуся в Женеве (14 сентября 1872 г.), Соединенные Штаты получили вознаграждение в 15 500 000 долларов. Отношения между Испанией и Соединенными Штатами были в этот период довольно натянуты: могущественную Северо-Американскую республику опять подозревали в том, что она зарится на остров Кубу. Кроме того, Грант тщетно пытался путем переговоров приобрести территориальные права на острове Сан-Доминго.

РОМАНСКИЕ СТРАНЫ АМЕРИКИ 1848—1870

Жестокая партийная борьба происходит в романских (латинских) государствах Америки в течение всего этого периода. Одна Бразилия имеет либеральное правительство и остается свободной от политических потрясений; если по временам здесь и вспыхивают беспорядки, то правительство быстро справляется с ними. Во внешней политике Бразилия ведет борьбу с тиранами-абсолютистами Розасом и Лопесом. В остальных государствах духовенство и генералы борются против светских и гражданских властей, а федералисты — против централистов. Важную роль играют столицы и крупные города, в которых пришлый европейский элемент оказывает значительное влияние на дела, например, Лима, Монтевидео и Буэнос-Айрес. В эту эпоху войны с иноземными государствами принимают благоприятный оборот для американцев: Испания терпит неудачу при нападении на Чили и Перу, Франция — в Мексике. Если не считать этого поражения европейцев, то главным результатом данного периода является крушение партий, отстаивавших централизацию, влияние духовенства и военной власти на дела правления.

I. Бразильская империя

Император Педро II. Педро II воцарился 18 июля 1841 года[122]. В начале его правления горсть сторонников республики, и именно федеративной республики по образцу Соединенных Штатов, устроила восстание главным образом в провинциях Сан-Паоло и Минас-Геранэс. В этих областях политическая жизнь отличалась особенно бурным характером, и здесь существовала республиканская партия. Генерал Кахиас усмирил мятежников (1842), но в 1848 году вспыхнуло новое восстание в провинции Пернамбуко; однако и эта попытка оказалась тщетной. Император Педро, человек кроткий, гуманный, образованный и либеральный, умиротворил свою империю амнистией.

После этих мятежей внутренний мир не нарушался в Бразилии благодаря добродушию и миролюбию императора вплоть до 1870 года. Дон-Педро не любил насильственных мер и, не отказываясь всецело от влияния на дела страны, не мешал нормальному функционированию конституции, предписывавшей ему царствовать, а не управлять. Правительство Педро II было образцом либеральной империи. Так, несмотря на постоянную и иногда ожесточенную борьбу двух враждующих партий, император ни разу не прибег к средствам, столь обычным в государствах Южной Америки: к осадному положению и военной диктатуре. Он ни разу не наложил оков на свободу мысли и печати, не препятствовал изданию республиканских газет. Он старался сообразовать свою политику с политикой европейских стран, где он любил путешествовать и где брал себе за образец только либеральные правительства.

Политический строй Бразилии был установлен законом 25 марта 1824 года, измененным дополнительными актами 12 августа 1834 года и 12 мая 1845 года. Государь носит титул конституционного императора и несменяемого защитника Бразилии; императору присваивается исполнительная власть (но министры являются ответственными); он располагает правом помилования и созывает палаты в промежутках между сессиями; это право вместе с правом утверждать законы и составляет сдерживающую (умеряющую) власть. Законодательная власть принадлежит, во-первых, сенату из 58 членов, назначаемых пожизненно (принцы императорского дома вступают в сенат по достижении двадцатипятилетнего возраста), во-вторых, палате депутатов из 122 членов, избираемых на 4 года. Палата депутатов выбирается по двухстепенной системе: избранные гражданами выборщики назначают депутатов и представляют императору список трех кандидатов в сенат, выбор между которыми принадлежит ему (императору). Палата депутатов располагает инициативой в области установления налогов, воинских наборов и предания министров суду. Законопроекты вырабатываются обеими палатами совместно. Их постановления получают силу закона лишь после императорского утверждения.

Судебная власть вверяется: 1) мировым судьям, избираемым гражданами по одному на приход и обязанным склонять тяжущихся к примирению; 2) судьям, применяющим закон (согласно приговору присяжных), и присяжным, устанавливающим фактическую сторону дела (виновность или невиновность обвиняемого). Свобода личности и совести, равно как неприкосновенность собственности гарантированы конституцией. Народное образование основано на принципе бесплатности. Конституция терпит рабство, но формально не признает его[123].

Во главе каждой провинции стоит президент, назначаемый центральной властью и осуществляющий решения провинциального собрания. Провинции делятся на приходы, приходы — на округа. Муниципальные советы ведают финансами и полицией на территориях, входящих в состав прихода.

Каждая провинция имеет свои особые доходы, которыми и распоряжается по собственному усмотрению. Так, Бразилия выработала себе систему, сочетающую федерализм Соединенных Штатов с формами конституционной монархии.

Эра великой парламентской борьбы (1862–1870). 12 мая 1863 года, ввиду невозможности достигнуть соглашения между консервативной партией, крайними либералами и императором, палаты были распущены. В предыдущую сессию консерваторы ожесточенно боролись с министерством; теперь все силы в стране соединились против консерваторов. Эта коалиция (так называемых лигистов — ligueiros) одержала 8 сентября верх над консерваторами, потерпевшими полное поражение. После победы либералы свергли кабинет Олпнды, который они поддерживали во время избирательной борьбы (январь 1864 г.). Заккариас де Гоэс и Васконсельос попытались составить примирительный кабинет из представителей всех партий; но он никого не удовлетворил и уступил место Фуртадо, который с успехом составил более либеральное министерство. Время правления этого министерства совпало с экономическим кризисом, который ознаменовался банкротством крупной банкирской фирмы в Рио-де-Жанейро, рядом финансовых крахов и чувствительной заминкой в торговле; один случайный инцидент заставил этот кабинет уйти от власти.

Бразды правления снова принял маркиз Олинда, распределив портфели между радикалами и умеренными либералами. Но ввиду затруднений, вызванных внешней войной, внутри министерства произошел раскол, и оно подало в отставку. У кормила власти снова стал Заккариас (1867), но консерваторы напали на него за дороговизну и длительность войны, начатой в это время против Лопеса и Парагвая. В июле 1868 года император обратился к консерваторам с предложением составить министерство. Но негодующие протесты либеральной партии заставили его распустить палату.

II. Государства на Ла Плате

Аргентинская республика. Урквиза и Розас. Жестокая диктатура Розаса истощила своими крайностями терпение и соседней либеральной Бразилии и аргентинских провинций, которых вдобавок раздражало привилегированное положение Буэнос-Айреса. Провинции взбунтовались, и генерал Урквиза; получивший поручение усмирить мятеж, перешел на их сторону. Бразилия поддерживала повстанцев. Урквиза двинулся на юг с «великой южноамериканской освободительной армией». Розас, разбитый у Монте-Касерос (3 февраля 1852 г.) и вынужденный бежать, отплыл в Ирландию.

Город Буэнос-Айрес увидел, что его преобладанию приходит конец. А он хотел первенствовать; он не довольствовался местом простого члена конфедерации; столица стремилась властвовать над республикой. Она не пожелала послать депутатов в учредительное собрание, созванное Урквизой в Санта-Фе, и свергла назначенную Урквизой администрацию. Новоявленный освободитель оказался не в силах усмирить непослушный город, который он тщетно пытался блокировать. Ему не оставалось ничего другого, как признать «провинцию Буэнос-Айрес» отдельным независимым государством. В эту эпоху Буэнос-Айрес роскошно обстроился и украсился великолепными памятниками.

Конфедерация остальных аргентинских провинций избрала своей столицей Парану (1853). Фактическая власть была вверена Урквизе. Он задался целью воссоединить отложившуюся провинцию, и это ему удалось: его войска одержали верх над армией Митре (сражение при Сепеде, 22 октября 1869 г.). Таким образом, Буэнос-Айрес вернулся в конфедерацию; примирение было торжественно отпраздновано. Тотчас после этого Урквиза передал свою власть Деркви (1860). В 1861 году возникла новая распря между Буэнос-Айресом и конфедерацией; на этот раз победа осталась за Митре (битва у Пабона, 17 сентября 1861 г.). В 1862 году Митре был избран президентом Аргентинской республики, и Буэнос-Айрес снова сделался столицей. Ближайшие за тем годы были ознаменованы войной с Парагваем и повальными болезнями. Конфедерация переживала тяжелые времена. Провинции волновались, Урквиза объявил себя независимым в Энтрериосе, где он был губернатором.

В 1868 году Митре уступил место публицисту Сармиенто, врагу Розаса и помощнику Урквизы, известному как горячий и деятельный сторонник народного просвещения. Казалось, что с его приходом к власти должна начаться эра мирного развития. Но в это время Урквиза был убит; брожение в провинциях продолжалось, и мятеж, поднятый Лопесом Иорданом, закончился лишь в 1874 году.

Уругвай. «Бланкос» и «колорадос» («белые» и «цветные»). Правительству не скоро удалось справиться с последствиями внутренних волнений, вызванных интервенцией аргентинцев под начальством Урквизы в 1851 году. Страна попрежнему была разделена между двумя враждебными партиями, распадавшимися еще на различные соперничавшие между собой фракции; партии назывались: колорадос (цветные), т. е. либералы, и бланкос (белые), т. е. консерваторы.

В 1860 году у кормила власти стал Бернардо Берро, принадлежавший к консервативной партии. Сначала он придерживался умеренной политики, но эмигранты колорадос собрались на границе под предводительством Венансио Флореса и начали призывать страну к восстанию. 1 марта 1864 года место Бернардо Берро занял Анастасио Агуирре, тоже консерватор, заставший правительство и армию в состоянии полной разрухи. В это время Флорес держал в своих руках всю западную часть республики, где управлял, собирал подати, и пытался войти в соглашение с Бразилией. Объявленный вне закона, Флорес вторгся во Флориду, взял Дурагуо и с помощью вспомогательного корпуса из 6000 бразильцев завоевал Пайсанду. Это вызвало панику в Монтевидео; перед городом явилось 8000 бразильцев, и в то же время 13 пароходов блокировали 2 февраля 1865 года гавань, В атмосфере террора семь сенаторов заменили Агуирре Виллальбой (15 февраля).

22 февраля 1865 года Флорес, заключив соглашение с Виллальбой, вступил в Монтевидео. Его въезд сопровождался народным ликованием. Вожди консервативной партии были посажены на корабль и изгнаны. Флорес, провозглашенный временным правителем республики, заключил 1 мая с Бразилией и Аргентиной наступательный союз против парагвайского президента, союзника консерваторов. Сам Флорес отправился в армию.

Теперь возобновилась иммиграция из Европы. Буэнос-Айрес и Монтевидео были соединены телеграфной линией; началась постройка железных дорог. О размерах уругвайского скотоводства можно судить по тому, что в первые три квартала 1866 года было убито и засолено 452 834 головы рогатого скота и 21 404 лошади. В 1867 году торговые обороты Уругвая превышали 150 миллионов, и в порту Монтевидео перебывало 2865 судов (335 000 тонн).

Флорес пожелал сложить с себя диктаторскую власть; были произведены парламентские выборы (в сессию 1868 года); но враги не пощадили его: он был убит (18 февраля). При его преемнике, генерале Лоренсо Батле, консерваторы подняли восстание; оно длилось четыре года и было подавлено в 1872 году. В это время в Уругвае возникла новая партия радикалов, стремившихся преодолеть распри между либералами и консерваторами.

Парагвай. Двое Лопесов. Власть, которой располагал Франсиа, конгресс вручил на 10 лет его племяннику Карлосу-Антонио Лопесу. Лопес (1844–1862), не усваивая вполне либеральной политики, постарался, однако, вывести страну из состояния обособленности. Он завязал дружеские сношения с Францией, Англией, Сардинией и Соединенными Штатами, открыл страну их кораблям (1857). В 1848 году Лопес особым указом распустил парагвайские миссии; освобожденные индейцы получили всю полноту гражданских прав. В 1854 году национальный конгресс снова избрал Лопеса президентом на 10 лет. Он умер в 1862 году. Лопес играл важную роль как третейский судья в непрекращающихся спорах между Буэнос-Айресом и аргентинскими провинциями. Незадолго до смерти он на основании права, предоставленного ему конституцией, назначил вице-президентом своего сына Солано. Конгресс утвердил выбор Лопеса (26 октября 1862 г.). Солано Лопес путешествовал по Европе; ему было в это время 35 лет. Он уже при отце занимал пост министра (военного и морского). Дальнейшие события дали ему возможность проявить свою энергию и подвергли его мужество тяжким испытаниям.

Парагвайская война (1864–1870). Зависть, которую питали друг к другу три республики, расположенные на Ла Плате (Уругвай, Аргентина и Парагвай), и постоянное стремление Бразилии и Аргентины расширить свои территории — сделали неизбежным кровавое столкновение.

Лопес боялся подвергнуться нападению; поэтому он начал наступательные действия по собственному почину. Захватив бразильское судно, на котором плыл губернатор провинции Матто Гроссо (ноябрь 1864 г.), он вторгся в Матто Гроссо с армией в 10 000 человек. Сначала он одерживал победу за победой; бразильские форты Корумба и Донрадо перешли в его руки; он дошел до Куйабы, взял Корриентес и захватил в плен два бразильских судна.

Эта решительная политика понравилась конгрессу, который произвел Лопеса в маршалы и утвердил заем в 124 миллиона (1865). Но в то же время она повлекла за собой заключение в противовес тройственного союза между Бразилией, Уругваем и Аргентиной (6 мая).

Тогда начались неудачи: парагвайская эскадра была разбита бразильским флотом, истреблена целая дивизия, уничтожен корпус парагвайской армии.

Лопес собрал свои войска сначала под Станирой, затем у Гумаиты и здесь разбил аргентинцев, бывших под начальством Митре (апрель 1866 г.); затем он вытеснил с парагвайской территории бразильский корпус, явившийся из Матто Гроссо (1867). Но 1868 год был неудачен для Парагвая: союзники заставили Лопеса отступить от Гумаиты к Тебимари и Тимбо; его войско, которое он успел создать почти заново, потерпело поражение под Ангостурой, причем неприятелю досталось 16 орудий и 1000 пленных; оставшаяся без прикрытия столица была взята. Но Лопес не сдавался; даже теперь он не хотел положить оружие. В августе 1869 года он снова был разбит бразильской армией графа д'Э близ Кара-гуатри; в марте 1870 года, напрягая последние силы, собрав остатки конницы и пехоты и получив подкрепление в виде 5000 индейцев, он вступил в сражение на берегах Аквида-бана. Здесь он был убит, и его войско разбито наголову (15 марта) бразильской кавалерией.

Эта злополучная война гибельно отозвалась на побежденной стране. В 1857 году в ней насчитывалось около 140 000 жителей; в 1870 году оставалась лишь шестая часть населения— главным образом женщины и дети; доходы сократились с 13 миллионов до двух. Страна была совершенно разорена. Приходилось снова организовать правительство. Сначала был преобразован политический строй; новая конституция была в точности списана с северо-американской (президент, избираемый на три года, вице-президент, сенат и палата депутатов, всеобщее избирательное право). 2 октября 1869 года было провозглашено уничтожение рабства.

Окончательным мирным договором с Бразилией, заключенным в январе 1872 года, была определена новая граница между обоими государствами.

III. Колумбия и Венесуэла

Федеральное правительство в Колумбии. С 1836 года, когда Сантандер удалился от власти, и до 1858 года среди непрерывных гражданских войн были испробованы различные формы правления. Наконец в 1858 году организовалась федеративная система. Президент Мариано Оспина внес в конгресс несколько законопроектов, которыми он хотел спасти кое-какие остатки централизации. Штаты Сантандер, Каука, Боливар и Магдалена были против этой попытки президента и решений конгресса. Мариано Оспина сначала думал принудить их силой; он провозгласил в конфедерации осадное положение и объявил набор войска. Но он не предпринимал военных действий. В начале 1861 года приморские города примкнули к повстанцам; срок президентства Оспины кончился, и на его место был избран другой консерватор, Арболеда, принадлежавший к семье, которая участвовала в войне за независимость. Арболеда был хорошим оратором и таким же поэтом. Он правил недолго. Его политические враги под предводительством Москеры ворвались в Боготу 18 июля 1861 года после пятичасового боя.

Эта победа обеспечила торжество принципу федерализма. Москера был выбран временным президентом Новой Гренады, переименованной теперь в «Соединенные Штаты Колумбии». «Он объявил, что единственным кодексом республики будет естественный закон, провозгласил отделение церкви от государства, причем священнослужителям было воспрещено отправлять службу без разрешения гражданской власти, и конфисковал монастырские имущества». (Deberle.)

Конституция 1863 года. Конфедерация состоит из девяти штатов: Антиохия, Боливар, Бойала, Каука, Кондинамарка, Магдалена, Панама, Сантандер и Толима. В делах внутреннего управления эти штаты автономны: каждый из них имеет своего президента, свой парламент и свою верховную уголовную палату; все должности, даже судебные, замещаются по выборам; городское управление организовано на либеральных началах.

Резиденцией федерального правительства служит Богота; это правительство состоит из президента, выбираемого народом на два года, и конгресса, выбираемого штатами (сенат из 27 членов, палата — из 66). Президент по окончании своего срока не может быть избран вторично; исполнительную власть он осуществляет с помощью четырех министров (внутренних и иностранных дел, финансов и государственного кредита, «hacienda у fomento» и военно-морского). Палаты всех девяти штатов выбирают верховную палату, состоящую из девяти членов, а также государственного генерал-прокурора. Это — конгресс, имеющий право объявлять войну. Он же издает законы; но его законодательная власть иногда встречает противодействие со стороны штатов; отсюда возникают мятежи.

1 апреля 1864 года Москера, не нарушая нормального действия конституции, принял присягу от доктора Мануэля Му-рильо Торо и, уступив ему президентское кресло, сделался лидером демократической партии; он сохранил свою популярность и часто выступал с речами в клубах, нападая на Францию и Испанию, которые тогда вели войну — первая с Мексикой, вторая с Перу.

Мурильо пришлось преодолевать за время своего президентства большие трудности: государственные доходы были скудны; солеварни давали мало; конфискованные церковные земли продавались по дешевой цене. Духовенство, недовольное конфискациями и отделением церкви от государства, вместе с консерваторами волновало провинции; Мурильо должен был взяться за оружие и разбил своих врагов. В марте 1866 года после Мурильо президентом опять стал Москера, Он был в это время семидесятичетырехлетним стариком. Старость не уменьшила его пыла, но изменила его политику. Вскоре возник конфликт между ним и конгрессом. Он сделал заем в Англии и тратил казенные деньги, не желая давать отчет в своих расходах; он бесцеремонно обходился с местными властями, забирал церковную утварь и перечеканивал ее на монету. Москера обратился с воззванием к населению Боготы и солдатам. Противодействие конгресса политике президента привело к роспуску конгресса. Москера объявил осадное положение. Но ввиду диктаторского характера этих мероприятий второй вице-президент велел арестовать его и заключить в тюрьму. Москера был изгнан на четыре года. Власть, согласно конституции, перешла к вице-президенту Гутьересу (1 апреля 1868 г.), которого сменил генерал Сал-гар.

Венесуэла. Поражение сторонников единства. В январе 1847 года Паэс, пустив в ход свое влияние, добился избрания Тадео Монагаса. Он скоро раскаялся в этом и попытался свергнуть своего ставленника, но, потерпев неудачу, должен был бежать в Нью-Йорк. Двое братьев Монагас, Тадео и Грегорио, чередовались у власти до 1858 года. Оба они были федералистами.

Власть перешла к консерваторам; либералы и демократы восстали в провинциях, но им не удалось свергнуть консерваторов. Паэс вернулся на родину и снова сделался диктатором. Однако он должен был примириться с могуществом Хуана Фалькона, вождя федералистов. Впрочем, Паэс служил лишь ширмой для правительства, в котором действительная власть принадлежала его другу Рохасу, министру внутренних дел, человеку деспотических наклонностей. Между тем унитарианская консервативная партия распалась; солдаты Фалькона разбили войско Паэса. Приходилось вступить в соглашение с федералистами, которые господствовали на западе и волновали восточную часть страны; столица находилась почти в осаде. Наконец между обеими партиями состоялось соглашение; генерал Хуан Фалькон был избран временным президентом, его друг и сотрудник Гусман Бланко — временным вице-президентом. Учредительное собрание, открывшееся 24 декабря 1863 года, пригласило Фалькона, организовавшего великую борьбу за свободу, «руководить и впредь верховным управлением федерации в звании президента Соединенных Штатов Венесуэлы».

Согласно конституции 28 марта 1864 года, республика состоит из 20 независимых штатов, которые управляются каждый своим особым демократическим и ответственным правительством. Федерация управляется сенатом и парламентом, которые наполовину обновляются через каждые два года. Депутат не может стать министром. Исполнительная власть принадлежит президенту, избираемому на четыре года. Особый верховный суд разбирает тяжбы между штатами. Конституция обеспечивает свободу во всех ее видах (свободу печати, союзов, преподавания, совести и собраний).

Обнищание казны и возобновление движения в пользу единства повлекли за собой падение Фалькона (1868). Власть снова перешла к партии единства в лице Х.-Р. Монагаса, который, однако, вскоре умер. Этим случаем воспользовался Гусман Вланко: он добился своего избрания во временные президенты и оставался на этом посту до 1873 года.

IV. Республики, расположенные в Андах

Боливия. Военные перевороты. 1848 год был ознаменован военным переворотом: военный министр Белцу с помощью армии захватил власть. То же сделал после Белцу, в 1855 году, генерал Кордова, свергнутый затем народным движением.

Наперекор военным либералы провели в президенты доктора Линареса. Но генералы вскоре постарались от него отделаться. Однако между ними самими не было никакого единодушия; чтобы положить конец этим смутам, Чили и Перу задумали поделить между собой Боливию. В мае 1862 года национальный конвент избрал в президенты генерала Аша; полковник Вальса взбунтовал свой полк, а генерал Перес, которому поручено было подавить этот мятеж, в свою очередь возмутился и провозгласил себя президентом. Воцарилась военная анархия. В январе 1865 года против генерала Аша снова восстал генерал Белцу. Вслед за Белцу поднял бунт подполковник Мальгарехо. Белцу был убит, и Мальгарехо уже считал себя победителем, как вдруг полковник Касто Агуэдас захватил Кобиху и Ла-Пас, которые пришлось отбивать у него силой (1866). Избиратели назначили Мальгарехо президентом до 1869 года. Он до конца удержал за собой власть, причем делал кое-какие попытки для оживления экономической жизни страны. Весь этот период наполнен непрерывными войнами между честолюбивыми военачальниками, из которых каждый опирается на какой-нибудь гарнизон или полк: здесь действуют не партийные страсти, а разнузданное честолюбие, это — долгая комедия, которую полковники и генералы разыгрывают на глазах у испуганного гражданского населения.

Эквадор. Господство клерикальной партии. Около 1849 года клерикальная партия возводит на президентский пост своего кандидата — Диего Нобоа, который призывает иезуитов и дает приют бежавшим из Колумбии консерваторам. Когда Колумбия требует удовлетворения, Диего Нобоа посылает против нее армию, предводитель которой Хозе-Мария Урбино для начала спешит низвергнуть самого Нобоа. Урбино становится диктатором (1851); он опирается на крайних демократов и сохраняет власть до 1856 года. Его преемник Роб лес также был врагом клерикалов. Между тем Перу из-за пограничного спора начинает враждебные действия против Эквадора; Урбино и Роблес становятся во главе армии, но тут восстает вся страна; консервативная партия, организовавшаяся в Квито, избирает своим вождем Морено и проводит его в президенты; Роблес и Урбино вынуждены удалиться в Чили.

Профессор химии Габриэль-Гарсиа Морено в молодости был изгнанником; он жил в Лондоне и Париже и изучил европейские учреждения. 8 июля 1861 года он был избран президентом. Морено принадлежал к консервативно-клерикальной партии. Весьма популярный вначале, он возбуждает против себя неудовольствие, заключив конкордат с Римом, крайне невыгодный для светской власти; кроме того, его подозревают то в намерении добиваться протектората Франции, то в замыслах присоединить Эквадор к Испании. Отсюда непримиримая ненависть к Морено со стороны некоторого числа эквадорцев, а также соседей (колумбийцев). Москера (Колумбия) появляется во главе 4000 человек, чтобы освободить «братьев-демократов в Эквадоре от теократического ига профессора Морено». В военном столкновении Морено потерпел неудачу.

Тем не менее конгресс поддержал политику Морено и признал правильным, чтобы духовные лица были подсудны только церковным судам. Правительство на государственный счет учредило несколько школ ордена «Христианской доктрины». Несколько восстаний, направленных против Морено и его политики, было подавлено. Выборы также оказались благоприятными для консерваторов. Президент предложил себе в преемники Карриона, и последний был избран 21 000 голосов против 8000. Новая попытка восстания была подавлена самим Морено.

Карриону было невозможно править, не приобщив к своей власти Морено; он назначил его главнокомандующим своей армии, а Морено воспользовался этим, чтобы его свергнуть. Некоторое время президентом был Эспинос, затем, на основании поправки, внесенной в текст конституции (1869), снова захватил власть Морено; он продолжал свою клерикальную политику — подарил папе миллион из государственных средств, оказывал покровительство миссиям, Его убили в конце второго президентства. Смерть Морено была ужасна: его изрешетили ударами ножей и револьверными пулями (1875).

Перу. Господство военных. Период с 1851 по 1872 год ознаменовался в Перу господством военных. В 1851 году маршал Кастилья оставил власть, которая — впервые без смуты — перешла к генералу Эченике. Но после президентства генерала Сан-Романа и экс-диктатора Виванко маршал Кастилья, опасаясь торжества контрреволюционной политики, в свою очередь взялся за оружие.

В 1855 году «великий маршал» Кастилья снова был избран президентом республики. Он первым делом распустил конгресс, оказывавший ему противодействие. Не лучше обошелся он и с конгрессом, выбранным в 1859 году. Кастилья был одержим манией величия: он хотел расчленить Эквадор и захватить Боливию. Его вызывающая внешняя политика привела к тому, что перед Каллао явилась французская эскадра; Кастилья несколько присмирел. Однако он протестовал против французской экспедиции в Мексику и предложил Хуаресу деньги и солдат.

В октябре 1862 года был избран президентом и принял власть правительственный кандидат генерал Сан-Роман; он вскоре умер в апреле 1863 года. Согласно конституции власть должна была перейти к первому вице-президенту, генералу Хуану-Антонио Песету, но он путешествовал в это время по Европе; до его приезда исполнительной властью руководил второй вице-президент — Кансеко.

Внешняя политика генерала Песета отличалась миролюбивым характером: он уладил старинные недоразумения с Эквадором, Боливией и Соединенными Штатами. Песет воздержался от вмешательства в мексиканские дела. Но вызывающее поведение испанцев заставило его изменить привычному миролюбию. Среди глубокого мира испанский флот вдруг занял остров Чинча (14 апреля 1864 г.). Перуанский министр иностранных дел следующим образом отвечал на заявление испанского адмирала Пинсона:

«Заявление, с которым вам угодно было ко мне обратиться, будет сохранено в архиве моего министерства как свидетельство оскорбления, нанесенного республике, как документ, способный воспламенять в правительстве и в сердце каждого перуанца, который станет его читать, чувство национальной гордости, так неосторожно задетое вами. Было бы недостойно перуанского правительства обсуждать заключающиеся в этом документе утверждения, пока часть национальной территории продолжает находиться во власти его автора…

«Каков бы ни был ваш дальнейший образ действий, вы можете быть уверены, что проживающие в Перу испанские подданные будут по прежнему пользоваться полнейшей личной безопасностью, если только пожелают и впредь заниматься своими делами мирно и честно.

«С тех пор как Перу получило независимость от метрополии, оно слишком далеко подвинулось по пути цивилизации, чтобы нужно было гарантировать себя против него (Перу) посредством взятия залояшиков. Вы можете гордиться тем, что воскресили военный обычай варварских времен, делающий мало чести военачальнику державы, которая мнит себя цивилизованной…»

Конгресс поддержал правительство, утвердив сделанный заем в 50 миллионов пиастров для увеличения армии на 20 000 человек и флота на 20 судов; Англия и Франция выразили порицание испанской политике, симпатии Соединенных Штатов были целиком на стороне Перу; особенно деятельно обнаруживало свое сочувствие Чили. Испанское правительство отказалось от своих притязаний, и назначенный вместо Пинсона адмирал Пареха 28 января 1855 года подписал прелиминарный договор о мире.

Внешняя политика Песета послужила оппозиции предлогом для нападок на президента. Маршал Кастилья агитировал за основание наступательной лиги американских государств против Испании; он желал войны. Пришлось выслать его из пределов страны. Возник мятеж в Ареквипе, Пуно и Куско; второй вице-президент Кансеко примкнул к восстанию и с войском вернулся в Лиму. Песет был свергнут и предан суду; его министры подверглись преследованиям. Впрочем, экс-президент успел спастись на английском судне. Кансеко в качестве вице-президента принял власть и составил министерство. Он заявил, что будет действовать в строго конституционном духе и испросит у народа утверждение своей власти. Но военачальники низложили его, и полковник Пар до был назначен диктатором.

Полковник Пардо привлек к ответственности виновников соглашения с Испанией; он прервал с ней дипломатические сношения и объявил недействительным прелиминарный мир. Четверной союз против Испании составился из Чили, Перу, Боливии и Эквадора. Испанская эскадра покинула Каллао после безуспешной бомбардировки. Несмотря на достигнутые успехи, диктатура Пардо имела противников. Шурин Кансеко, Кастилья, пользовавшийся большой популярностью, сгруппировал часть недовольных; другой заговор составил полковник Валта. Пришлось созвать избирателей для выбора депутатов. 31 августа 1867 года была выработана конституция: президент выбирается на пять лет, католицизм является единственной признанной религией.

Восстание, организованное Кансеко в Ареквипе, кончилось свержением Пардо. Его преемником стал Валта, избранный на четыре года; конституция 1867 года была отменена (1868).

Чили. Консерваторы умеренные и крайние консерваторы (pelucones). В 1851 году консерватора Бульнеса сменил другой консерватор, профессор Монт. Небольшие беспорядки были подавлены благодаря содействию Бульнеса. Но в 1858 году власть президента встретила более энергичное сопротивление: по случаю постройки протестантского храма в Вальпараисо подняли мятеж крайние консерваторы (pelucones), подстрекаемые духовенством. Радикалы требовали пересмотра конституции, и правительство оказалось не в силах закрыть основанный ими клуб. В Вальпараисо и Сант-Яго было объявлено осадное положение. Копиапо восстал, радикалы овладели Талькой (1859). Генералы плохо поддерживали Монта, который не был военным; но благодаря чрезвычайной власти, предоставленной ему конгрессом, он сумел разбить инсургентов у Пенуэлос (29 апреля). В июле 1861 года выборы дали ему в преемники Хозе-Иоакина Переса. Избрание Переса было результатом соглашения между партиями; он даровал амнистию всем мятежникам, начиная с 1851 года. Но вскоре он уже более не удовлетворял ни передовых прогрессистов, ни консерваторов.

Испано-чилийский конфликт. Во время иснано-перуанской войны Чилийская республика выражала свое сочувствие Перу. Когда этот конфликт был улажен, испанское правительство потребовало у Чили удовлетворения за подобный образ действия. Перуанское правительство дало испанскому послу в Сант-Яго Тавира объяснения, которые он признал достаточными; Тавира был немедленно отозван. Испания питала враждебные намерения; это доказывала присылка адмирала Пареха, который, прибыв с пятью судами, потребовал пушечного салюта в 21 выстрел и новых объяснений. Чилийское правительство не позволило себя запугать. Оно заявило: «Республика, сильная сознанием своей правоты, поддерживаемая отвагой своих сынов, призвав в судьи бога и в свидетели борьбы весь цивилизованный мир, будет защищать свою честь и свои права до последней крайности и поведет войну всеми средствами, допускаемыми международным правом, как бы суровы и тягостны они ни были».

Война была объявлена, и народ приветствовал ее с энтузиазмом. Конгресс вотировал на оборону страны 20 миллионов пиастров. В ответ испанский адмирал объявил под блокадой главные порты: Вальпараисо, Кокимбо, Кальдера и другие. Чтобы парализовать эту меру, убыточную для нейтральных держав, чилийское правительство открыло на правах порто-франко 38 гаваней. Морская война началась блестящим успехом чилийцев. Чилийский корвет «Эсмеральда» напал между Кокимбо и Пануло на испанскую канонерку «Virgen de Covadonga» и в 20 минут овладел ею. Получив известие об этой неудаче, испанский адмирал Пареха покончил с собою выстрелом из револьвера.

Испанский флот перешел теперь под начальство Мендес-Нуньеса, командира «Нумансии», находившейся тогда в Кал-лао. Прибыв в чилийские воды, он отвечал на захват канонерки беспощадными репрессалиями. Он потребовал, под угрозой бомбардировки Вальпараисо, чтобы чилийское правительство приняло условия соглашения, которые предложат Франция и Англия. Чилийское правительство упорствовало в своем отказе; дав двухчасовой срок для эвакуации города, Нуньес начал бомбардировку Вальпараисо (31 марта 1866 г.). Эскадры нейтральных держав не вмешались; кончив «операцию», Нуньес удалился из чилийских вод.

Республики, расположенные в Андах — Чили, Боливия, Эквадор и Перу, — образовали четверной союз; Боливия и Чили мирным путем уладили свои пограничные споры. По окончании военных действий чилийское правительство сохранило свою популярность, и Перес был 25 июля 1866 года снова избран в президенты на пять лет. Обновление обеих палат не доставило победы оппозиции (31 марта — 1 апреля 1867 г.). Было заключено два займа в Англии (1866–1867); на юге республика расширила свою территорию в Араукании.

В 1871 году Чили изъявило согласие на проект перемирия с Испанией, который Перу приняло в Лиме в 1869 году; это было большим облегчением для торговли нейтральных и союзных держав. В том же году, в июле, конгресс постановил, что президенты Чилийской республики не могут быть избираемы вторично на этот пост. Преемником Переса был Эррасурис.

V. Мексика

Падение Сайта-Анны. Успехи иоркиносов. С 1848 по 1858 год Мексику волнует целый ряд внутренних раздоров, еще более дискредитирующих Мексиканскую республику, уже и без того ослабленную поражением, которое нанесли ей Соединенные Штаты. Президентский пост последовательно занимали: Гверрера (во второй раз, 1848–1851), Ариста (1851–1853), Санта-Анна (в четвертый раз, 1853–1855), Мартин Каррера(1855), генерал Р. Диае де ла Вега-и-Альварес (1855) и Комонфорт (1855–1858). Этот период ознаменован упадком влияния Санта-Анны, честолюбца, которого жажда власти побудила перейти из лагеря yorkinos, т. е. демократов, в лагерь клерикалов, ратовавших за монархию и централизацию и маскировавшихся кличкой escoceses (шотландцев).

В эту эпоху централистическая конституция 1835 года была заменена конституцией 1846 года, которая установила в Мексике режим, близко напоминавший государственное устройство Соединенных Штатов, и была, в сущности, возвращением к конституции 1824 года. Но конституция 1846 года испытала многочисленные превратности: в 1853 году Санта-Анна упразднил ее, присвоил себе титул светлости и стал править без конгресса, разыгрывая из себя императора. Он восстановил против себя всех и был изгнан. Теперь взяли верх демократы в лице Альвареса и Комонфорта. Это была победа индейцев, либералов, сторонников религиозной терпимости и демократических принципов над сторонниками диктатуры или замаскированной монархии, над помещичьей олигархией и клерикальным влиянием.

Президент Хуарес (1858–1872). Из всех мексиканских государственных людей Хуарес, без сомнения, сыграл наиболее значительную роль. Он достиг власти вместе с демократической и антиклерикальной партией, вождем которой он был. Венито Хуарес, индеец, человек, вышедший из низших классов, родился в 1808 году в окрестностях Оахаки в деревушке, состоявшей из нескольких Камышевых хижин. Его родители имели хижину и клочок земли. Он рано потерял мать и рос сначала у бабушки, потом у дяди; двенадцати лет отроду Хуарес не умел ни читать, ни писать и не говорил по-испански. Он служил сначала в Оахаке домашним слугой. Хозяин Хуа-реса, пораженный его чрезвычайной понятливостью, решил дать ему образование. Хуарес прошел сначала семинарию, затем учился в институте, основанном либералами. Он стал адвокатом, но еще до этого, с 1828 года, занимался политикой в рядах демократической партии; затем он сделался муниципальным советником в Оахаке (1831), потом дважды выбирался депутатом. Затем до 1852 года Хуарес был губернатором провинции Оахака. Во время восстания демократов в 1855 году он делается одним из их вождей. Здесь он ярко обнаруживает свои нравственные качества и прежде всего неукротимую энергию.

В разгар гражданской войны Хуарес становится президентом республики. Партийные страсти достигли крайнего обострения, консерваторы были ожесточены против демократов. Демократы восторжествовали и провели в президенты генерала Альвареса, который вскоре вышел в отставку, потом Комонфорта. Консерваторы, поддерживаемые духовенством, пытались поднять восстание против Комонфорта. Они были побеждены, и клерикальной партии был нанесен сильный удар: мексиканский конгресс объявил секуляризацию церковных имений (1856). Вскоре затем было решено, что католицизм впредь не должен признаваться государственной религией, что церковные суды будут закрыты, а духовенство будет подчинено власти общегражданских законов; далее, оно утратило надзор над школьным делом, и монашеские ордена были упразднены. На эти мероприятия консерваторы и духовенство ответили гражданской войной. Комонфорт был разбит и вынужден удалиться из Мексики (21 января 1858 г.). Ото лица перешла в руки инсургентов, предводимых Сулагоа и Мирамоном (1858–1859).

В это время Хуарес был старшим судьей верховного суда и вице-президентом республики. Когда Комонфорт был низвергнут, Хуарес, опираясь на конституцию 1857 года, занял пост президента. Но новый президент находился в критическом положении: он был осажден в Вера-Крусе и отрезан от всякого сообщения с центром страны. Тем не менее Соединенные Штаты признали его президентом республики, и генералы Альварес, Видаури и Ортега высказались в его пользу.

Гражданская война длится три года. С одной стороны — вождь клерикалов-консерваторов Мирамон, желающий призвать в правители государства какого-нибудь иностранного принца, вернуть духовенству его прежние привилегии и обуздать прессу; с другой — Хуарес, поддерживаемый морально несколькими государствами, но лишенный всяких средств, не имеющий даже возможности созвать конгресс и принужденный составить временную конституцию. Тем не менее Хуарес остался победителем; он нанес удар своему главному врагу — духовенству. Он конфисковал все его имущества, кроме церквей, закрыл монастыри, предоставил монахам право требовать от них обратно свои вклады, разрешил гражданские браки, передал ведение метрических записей светским органам и упразднил мексиканское посольство в Риме.

В декабре 1860 года Хуарес победителем вступил в город Мехико.

Осложнения между Мексикой и Англией, Испанией и Францией. Как раз в то время, когда Хуарес восторжествовал внутри страны, возникли всякого рода дипломатические осложнения. Во время гражданской войны был разграблен дом английского консула в Сан-Луисе и убито несколько испанцев. После восстановления порядка английское и испанское правительства потребовали удовлетворения. Их примеру последовала и Франция. Один швейцарский банкир, Жеккер, натурализовавшийся во Франции благодаря поддержке герцога Морни, потребовал 26 марта 1862 года вознаграждения за понесенный им убыток, причем герцог Морни должен был получить тридцать процентов с той суммы, которая будет уплачена. Мирамон занял у Жеккера 75 миллионов франков, но фактически получил лишь 3 миллиона серебром и 4,5 миллиона ассигнациями. Несмотря на требования французского консула, Хуарес отказался уплатить полностью всю сумму, занятую для борьбы с ним. Затем конгресс решил (17 июля 1861 г.) приостановить на два года уплату по иностранным займам с целью проверить их действительность.

Соглашением, заключенным в Лондоне 31 октября 1861 года, Франция, Англия и Испания условились сообща добиваться удовлетворения своих требований. Союзники постановили воздерживаться от всякого расчленения Мексики и всякого вмешательства в ее внутренние дела. Президент Линкольн в ответ на предложение трех держав отказался примкнуть к ним. Притом он уже обещал Хуаресу свою поддержку.

И вот морские силы трех держав появились в мексиканских водах. Испанцы без труда взяли Вера-Крус. Испанской эскадрой командовал Прим, французской — Жюрьен де Лагравьер, английской — Дёнлоп. Нота, присланная уполномоченными, гласила, что европейские державы не имеют намерения вмешиваться в борьбу мексиканских партий. Хуарес начал переговоры. Испания и Англия не пожелали поддержать требования Франции, находя их чрезмерными. Европейцы заняли несколько городов, мексиканский флаг снова был поднят над Вера-Крусом.

Но в это время Наполеон III нарушил соглашение с остальными двумя державами и начал проводить политику, дружественную врагам Хуареса и внушенную, как думали, папой, который горел желанием отомстить за ограбление мексиканского духовенства. Генерал Альмонте, бывший посланник Мирамона в Париже, заявил английскому и испанскому уполномоченным, что Наполеон обещал ему свою поддержку для возведения на мексиканский престол эрцгерцога Максимилиана. Английский и испанский уполномоченные отказались примкнуть к этому заговору. Итак, лондонское соглашение было расторгнуто, Хуарес решил, что это означает объявление войны со стороны Франции, и вступил в переговоры с Испанией и Англией.

Война между Францией и Мексикой. Генерал Альмонте вторгся внутрь страны, собрал своих приверженцев, провозгласил себя президентом и таким образом открыл эру гражданских войн. Французским экспедиционным отрядом командовал Лорансез. 5 мая 1862 года он потерпел неудачу при атаке форта Гвадалупа под Пуэблой; отступив к Орисабе, он здесь закрепился. В сентябре прибыл генерал Форей с 30 000 французов, которые высадились в Вера-Крусе. В марте 1863 года Форей осадил Пуэблу. Мексиканский генерал Комонфорт поспешил на выручку крепости, но французская дивизия генерала Базэна отбросила его при Сан-Лоренсо (8 мая). Два месяца Ортега оборонялся в осажденной крепости; он капитулировал 17 мая 1863 года, уничтожив предварительно все свое оружие и знамена.

Тогда Хуарес покинул город Мехико и удалился в северные провинции с целью организовать здесь сопротивление и искать поддержки Соединенных Штатов. Перед его отъездом конгресс вручил ему диктаторские полномочия на время: войны и разошелся. Путь был свободен; французы вступили в Мехико (10 июня 1863 г.). Комиссия из 35 членов, назначенная французским генералом Форей, созвала хунту из 215 членов. Эта хунта избрала мексиканским императором эрцгерцога Максимилиана, брата австрийского императора. Новый государь прибыл в страну в мае 1864 года.

Но консервативная олигархия, учинившая этот выбор под председательством иностранного генерала, повергла затем Мексику в бедствия ужаснейшей гражданской войны. Республиканцы сразу возненавидели навязанного им государя и под предводительством Хуареса начали беспощадную, отчаянную борьбу. Хуарес организовал войну на севере; французскому экспедиционному корпусу приходилось бороться и с климатом и с неуловимым врагом, действовавшим из-за угла; возобновились ужасы Испанской войны[124]. Французские генералы — Форой, потом Базэн — видели, что их войска тают с каждым днем. А меры, принимавшиеся с ведома Максимилиана, сделали навеки несмываемым позор этой войны, одновременно и гражданской и против иноземного вторжения: с октября 1865 года военнопленные мексиканские республиканцы расстреливались; генералы Артеага и Саласар были казнены.

Мексиканцы отомстили за эти зверства в боях при Такам-баро близ Морелии в Мичаокане (1865), при Матаморосе (май 1866), Тампико (август), Алььарадо и Оахаке. Французские войска плохо поддерживали нового государя, так как генерал Базэн действовал, повидимому, в собственных интересах, желая удержать за собой занятую им страну. Он был в ссоре с Максимилианом, а вскоре и вовсе удалился после дипломатического вмешательства Соединенных Штатов. В 1867 году экспедиционный корпус оставил Мехико и сел на корабли в Вера-Крусе. Максимилиан отказался покинуть Мексику вслед за французскими войсками; он рассчитывал удержаться с помощью горсти австрийских и бельгийских солдат и мексиканских империалистов. Может быть Максимилиан надеялся либеральной политикой привлечь к себе мексиканцев. Он лично был человек мягкий. Тотчас по отплытии французов восстание разрослось; Эскобедо захватил в Кератеро императора, Мирамона и Мехию; все трое были преданы военному суду, приговорены к смерти и расстреляны (19 июня 1867 г.)[125].

Теперь приверженцы Хуареса принялись, в свою очередь, осуждать и изгонять своих противников и подвергать конфискации их имущества. Так кончилась эта кровопролитная война. Монархическо-централистская партия исчезла, духовенство было окончательно ослаблено; восторжествовала демократическая партия иорпиносов. Конституция 1857 года была восстановлена, и Хуарес снова избран в президенты республики на четыре года (1867–1871); переизбранный в 1871 году, он скончался в 1872 году.

ГЛАВА IX. ДАЛЬНИЙ ВОСТОК. КИТАЙ. РОССИЯ И КИТАЙ. АННАМ. СИАМ И КАМБОДЖА. БИРМА. ЯПОНИЯ

1850–1870

I. Китай

Император Сянь Фын (1851–1861). Четвертый сын Дао Гуана, умершего 25 февраля 1850 года, И Чжу, вступая на престол, принял имя Сянь Фына[126]. Внутренние смуты, пошатнувшие трон его деда Цзя Цина, теперь еще более усиливаются; брешь, пробитая европейцами в Китай при'его отце Дао Гуане, становится еще шире. Сянт… Фыя ни как человек, ни как государт. не стоял на высоте своей задачи: слабостью и жестокостями он прикрывал глубочайшую апатию, и своим спасением его держава была обязана как раз тем, кто объявил ей войну, — французам и англичанам.

Тайпины. Тайные общества, возникшие еще в конце XVII столетия с целью низвержения маньчжурской династии, сильно тревожили Цинов[127]. Эти попытки повторялись непрерывно под разными наименованиями. Мы видели, как при императоре Цзя Цине возникло сильное движение, под именем Бай-лянь-цзяо[128]; теперь императорский престол поколеблет еще более грозный мятеж под предводительством Хун-Сю-цюаня.

Хун был третий, самый младший сын крестьянина-собственника и родился в 1813 году в деревушке уезда Хуа, в десяти милях к северо-востоку от Кантона. Хотя он и был очень даровит, однако провалился на экзаменах в Кантоне, где познакомился с протестантскими миссионерами (1833). Патриотические чувства Хуна, чтение иностранных книг, потом — в результате болезни (1837) — мистические видения убедили его, что он обязан выполнить некую высокую миссию, и он начал собирать вокруг себя учеников. Хун внушил свои взгляды Фын Юнь-шану, в лице которого нашел незаменимого сотрудника. В 1844 году Хун отправился в Гуанси проповедовать свои идеи, и с 1850 года религиозное движение принимает политический характер. Смерть императора Дао Гуана (25 февраля 1850 г.) послушала как бы сигналом; в октябре месяце Хун переходит от проповеди к действию. Тогда начинается долгий поход через весь Китай; грозная армия мятежников во главе с Хуном, принявшим титул «небесного короля» (Тянь-ван) идет под начальством четырех полководцев — Яна[129], Сяо[130], Фын[131] и Вей[132], королей Востока, Запада, Юга и Севера (Дун-ван, Си-ван, Нань-ван, Вэй-ван). В провинции Гуанси они осаждают столицу Гуйлинь; потом проникают и осаждают Чанша и Хунань, по реке Сян пробираются к озеру Дунтин, по которому плывут до Иочжоу на Янцзы (13 декабря 1852 г.). Отсюда мятежники совершенно беспрепятственно начинают спускаться по Цзяну. Большие города один за другим попадают к ним в руки: Ханькоу (23 декабря 1852 г.), Учан (12 января 1853 г.), Цзю-цзян (18 февраля), Аньцин (24 февраля). Наконец 8 марта мятежники подступают к Нанкину, который и капитулирует одиннадцать дней спустя после грозного приступа. Вождь мятежников провозглашает себя сыном неба, и его династия именуется отныне Тай-пин[133], а народ прозвал мятежников Чан-мао (длинноволосыми), потому что они отказываются от маньчжурского обычая брить голову и отращивают длинные волосы, как во времена Минов[134]. Тем временем иностранцы начинают волноваться при виде этого мощного народного движения. Вскоре губернатор Гонконга сэр Джордж Бшхэм на «Гермесе» (май 1853 г.), де Вурбулон на «Кассини» (30 ноября) и американский пароход «Сесквеханна» (май 1854 г.) наьещают мятежников в Нанкине.

Движение к северу. Утвердившись в Нанкине, тайинны переправляются через Цзян, в два приема разбивают манчжур (12 и 15 мая 1853 г.), овладевают Фын-яном (28 мая). Из Цзян-су они переходят в провинцию Хэнань, столицей. которой Кай-фыном им овладеть не удается. Тайпины переправляются через Желтую реку, переходят в Шаньси и наконец проникают в провинцию Чжили (29 сентября). Их разведчики появляются под Тяньцзинем (30 октября): не сегодня — завтра Пекин перейдет в их руки. Выть может, тайпины испугались собственного успеха? Или изменили план? Или наводнения смутили их, или недостаток продовольствия? Как бы там ни было, они внезапно поворачивают вспять на половине пути и начинают обратный поход к югу[135]. Они снова переправляются через Желтую реку (17 марта 1854 г.), овладевают значительным городом Линьцином (12 апреля) и наконец снова оказываются на берегах Цзяна.

Тайпины постарались упрочить свое положение на этой великой реке. Поход в провинцию Цзянстт отдал им в руки озеру Поян; они осадили Наньчан (июнь 1853 г.), потом поднялись вверх по реке, вторично взяли Учан, столицу Хубей'я (26 июня 1854 г.), оставили ее и взяли в третий раз в марте следующего года.

Шанхай. Рано или поздно тайпины должны были войти в соприкосновение с иноземцами. С 7 сентября 1853 года по 17 февраля 1855 года повстанцы занимали китайскую часть Шанхая[136], и за это время европейские поселенцы имели целый ряд столкновений как с мятежниками, так и с императорскими войсками. Когда последние стали грозить иностранным концессиям, отряд, составленный из европейских жителей Шанхая, а также английских и американских матросов, отогнал их силой 4 апреля 1854 года (так называемое сражение при Muddy Flat — «Грязная низина» — прозвище, данное Шанхаю, лежащему на болотистой равнине). 9 декабря 1854 года адмирал Лагер бомбардировал мятежников, а 6 января следующего года его суда «Жанна д'Арк» и «Кольбер» окончательно освободили французскую концессию и десантный отряд. В этом сражении французы потеряли двух офицеров и семь солдат морской пехоты убитыми; кроме того, 34 человека были ранены. Но нам надо теперь оставить на время тайпинов, чтобы рассказать о других событиях, потрясавших в то же время Китай.

Мусульмане в Юньнани. Волнения в Юньнани начались на почве борьбы между мусульманскими и китайскими рудокопами. В пяти днях пути от Далифу находились залежи серебра, сообща разрабатывавшиеся китайцами и мусульманами. Жадные до наживы китайцы начали было вытеснять мусульман. Последние сначала работали в убыток, но позднее, когда дело пошло у них на лад, в свою очередь стали отказывать в приеме на работу китайцам, которым приходилось бедствовать. Отсюда возникли конфликты, несколько человек было убито, и китайцы были вытеснены. Перепуганный мандарин, вместо того чтобы постараться усмирить страсти, бежал в Юньнань-фу, настрочил там громовой рапорт против мусульман и таким образом кинул искру в пороховой погреб. Боясь нападения, мусульмане укрепились, но китайцы явились в большом числе, решительно перешли в наступление и перебили всех, кого им удалось захватить в соседних деревнях. Правда, мандарины после этого восстановили порядок, но не надолго.

Хуан Чжун, вице-председатель военного министерства и ярый враг мусульман, составил план их поголовного истребления, но они были предупреждены и восстали под предводительством своего главного священнослужителя Ма Дэ-сина и другого столь же уважаемого лица — Ду Вэнь-сю. Мусульмане овладели Далифу, который стал отныне столицей и крепостью мусульман в Юньнани[137].

Ма Сянь, брат одного из первых рудокопов, убитых под Далифу, командовал в качестве второго военачальника войском в 20 000 человек, двинутым в поход Ма Дэ-сином. Его удаль и энергия до такой степени воодушевили единоверцев, что в 1860 году победа на всех пунктах осталась за мусульманами. Несмотря на свой ошеломляющий успех, оба Ма, имевшие возможность продиктовать императорским войскам самые тяжелые условия, изъявили покорность и удовольствовались тем, что пекинское правительство пожаловало Ма Сяню, переменившему теперь свое имя на Ма Жу-лун, чин бригадного генерала, второстепенным вождям — соответственные чины в императорской армии, а солдатам — щедрые награды[138].

Подчинение обоих Ма (1860) было непоправимой ошибкой: оно обрекло на гибель мусульманскую партию. Мы увидим ниже[139], что временные удачи Ду Вэнь-сю, оставшегося султаном Дали, не спасли его от конечного поражения (январь 1873 г.).

Первые осложнения с Англией. Нанкинский трактат[140] 29 августа 1842 года был дополнен добавочным договором, подписанным 8 октября 1843 года сэром Генри Поттинджером в Хумынь и касавшимся преимущественно вопроса об урегулировании торговли. Согласно статье XII первого договора и статье XI второго, острова Чжоушань (Чжусань) и Хулансюй[141] были эвакуированы тотчас после уплаты контрибуции. Конвенция, подписанная 4 апреля 1846 года в Бокка: Тигрис гонконгским губернатором Дэвисом, точнее определила условия допущения иностранцев в Кантон; далее было оговорено, что остров Чжоушань, очищенный англичанами, никогда не будет уступлен Китаем никакой западной державе и что в случае чьего-либо нападения на него Великобритания снова займет его, с обязательством вернуть Китаю; конвенция была дополнена соглашением, заключенным два дня спустя с главным императорским комиссаром Ци Ином.

Неудовольствие китайцев вскоре проявилось в опале, постигшей чиновников, которые вели переговоры с «западными варварами». Частые нападения местного населения и пиратов на английских подданных еще более увеличили раздражение британского правительства[142].

Инцидент с «Эрроу». Новая обида послужила сигналом к открытию военных действий, и вся тяжесть дальнейших переговоров легла на доктора (впоследствии сэра) Джона Воуринга, который исполнял обязанности гонконгского губернатора в отсутствие сэра Джорджа Вонхэма и вместе с тем располагал неограниченными полномочиями как посланник британской королевы. Воуринг первый понял, что влиять на правительство следует не в Кантоне, а в Пекине. Лорча (так называют судно с европейским кузовом, но с туземными оснасткой и экипажем) «Эрроу» («Стрела»), шедшая под английским флагом и под командой ирландца Томаса Кеннеди, была захвачена китайскими чиновниками, и 12 китайских матросов из 14, составлявших экипаж, были взяты под стражу. Консул Гарри Парке тотчас заявил протест императорскому комиссару Е[143]. Последний извинился, лживо заявив при этом, что один из матросов экипажа был отцом известного пирата. Но затем он сообразил, что хотя это судно, снаряженное по-китайски, и было записано в Гонконге, куда оно должно было прибыть в самый день захвата экипажа, но срок его свидетельства истек 27 сентября 1856 года, и, следовательно, оно с этого дня не имело права носить английский флаг. Ввиду этого Е отказал консулу Парксу в каком бы то ни было удовле творении. Предлог был не слишком хорош, но достаточен.

Начало военных действий. 22 октября 1866 года Гарри Парке уведомил своих соотечественников об ответе комиссара Е и в то же время сообщил командовавшему морскими силами вице-адмиралу Майклу Сеймуру, какой оборот приняло дело. Адмирал на следующий день прибыл в Кантон на корабле «Коромандель», предварительно подвергнув бомбардировке четыре форта (Barrier forts) между Вампоа и Кантоном. В то же время военные суда «Энкоунтер», «Самсон», «Варракута» и «Комус» заняли позиции — первые три у английской фактории, последнее в проливе Макао. Адмирал последовательно пробовал свои силы на остальных фортах, но китайцы не изъявили никаких признаков раскаяния. Напротив, выведенные из себя, они 14 декабря 1856 года в 11 часов вечера подожгли иностранные фактории. Все было разрушено, кроме английской фактории, частично уцелевшей. На следующий день сэр Майкл Сеймур бомбардировал город.

Поведение Франции. Будь на месте французский или американский отряд, он, может быть, предотвратил бы эту катастрофу; но французский полномочный посол граф де Курси 24 ноября 1856 года сообщил из Макао сэру Джону Боурингу, что адмирал Герен «отозвал из фактории отряд, присланный им туда для защиты[144] вице-консульства и французского флага». «Теперь, — писал французский посол, — у нас нет в Кантоне никакого материального интереса, который нам приходилось бы защищать. Я не преминул сообщить китайскому правительству о моральной поддержке, которую намерен оказать вам в этих серьезных обстоятельствах, разумеется, сохраняя на деле полный нейтралитет, которого не могу нарушить без разрешения правительства его императорского величества».

Франции скоро представился повод выйти из своего нейтрального положения и принять активное участие в боевых операциях.

Мученичество аббата Шапделена. Со времени договора 1844 года французские миссионеры как на севере, в Манчжурии, так и на юге — в Кантонской провинции, не переставали подвергаться дурному обращению со стороны китайцев[145]. Но в данном случае преступление (повторившееся, кстати сказать, совсем недавно, почти на наших глазах) совершилось в Гуанси, провинции, знаменитой в синодиках католической церкви. Со времени изгнания иезуитов в Гуанси совсем не было миссионеров, когда в 1853 году апостолический префект области Гуандуна Либуа, член семинарии Иностранных миссий в Париже, командировал туда аббата Огюста Шапделена, священника Кутанской епархии. После трехлетней проповеди евангелия Шапделен был схвачен и предан жестокой казни в Силиньсяне 27 февраля 1856 года. Ему было всего сорок два года. Смерть Шапделена дала французам предлог для вмешательства в китайские дела.

Английский парламент. В Китае шла война без объявления войны. Выло невозможно воздержаться от решительных мер. Но по этому вопросу британское правительство встретило упорную оппозицию в парламенте. Ричард Кобден разоблачил всю историю событий, разыгравшихся в Кантоне в связи с делом «Эрроу», и его предложение об осуждении действий правительства, поддержанное в энергичной речи Гладстоном, было принято 26 февраля 1857 года большинством в 16 голосов. Не колеблясь ни минуты, лорд Пальмерстон апеллировал к избирателям, которые всецело одобрили его политику в китайском вопросе.

Полномочные послы. В апреле 1857 года Джемс, восьмой граф Эльджин и двенадцатый граф Кинкардин, был назначен главным комиссаром и полномочным послом ее британского величества для улажения спорных вопросов с императором Китая. Согласно инструкции, присланной ему Кларендоном 20 апреля 1857 года, Эльджин должен был выставить пять требований: первые три касались возмещения убытков, понесенных британскими подданными, и строгого соблюдения различных трактатов; четвертое оговаривало право держать в Пекине посла, надлежащим образом аккредитованного королевой, с тем, чтобы он имел право непосредственно сноситься с высшими китайскими сановниками; пятое предусматривало пересмотр договоров с целью получить новые льготы по торговле, доступ в крупные приморские города и реки и разрешение для китайских судов со всех пунктов побережья приходить в Гонконг по торговой надобности. В этой инструкции предусматривалась и возможность войны.

Франция назначила своим полномочным послом барона Гро.

Восстание в Индии. По дороге в Китай Эльджин узнал на Цейлоне от генерал-лейтенанта Эшбёрнхама, начальника экспедиционных сил, только что прибывшего из Бомбея, что 11 мая 1857 года в Мируте взбунтовался туземный полк. В Сингапуре Эльджин получил от индийского генерал-губернатора, виконта Каннинга, депешу, требовавшую немедленной отсылки в Калькутту войск, предназначенных для Китая. По соглашению с генералом Эшбэрнхамом, он отправил в Калькутту 5-й стрелковый полк и 90-й легкий пехотный полк.

Прибыв в Гонконг 3 июля и не ожидая барона Гро раньше конца сентября, Эльджин отправился в Калькутту; он вернулся в Гонконг в сентябре, а барон Гро прибыл на место 16 октября.

Открытие военных действий. 12 декабря 1857 года комиссару Е был послан ультиматум, а 15-го беспрепятственно занят остров Хайнань. 25 декабря Е отказался очистить город Кантон. 29 декабря сухопутные и морские силы союзников под командой контр-адмиралов сэра Майкла Сеймура и Риго де Женуйльи и генерал-майора К.-Т. ван Штраубензее бомбардировали Кантон и овладели им; 5 января 1858 года были взяты в плен генерал-губернатор Е, губернатор провинции Во Гуй и манчжурский генерал. Е был в качестве пленника отослан в Калькутту, а управление городом поручено Во Гуй'ю под контролем трех иностранных комиссаров: капитана французского флота Ф. Мартино де Шенэ, английского консула сэра Гарри Паркса и полковника английской морской пехоты Т. Голлоуэя.

Движение к северу. Между тем русский посланник граф Путятин и посланник Соединенных Штатов Вильям Рид соединились с французскими и великобританскими представителями, чтобы сообща поддержать при пекинском дворе жалобы и требования иностранцев. Полномочные послы известили китайского губернатора, что они едут в Пекин и будут там ждать до конца марта (1858) делегатов китайского правительства, которые вместе с ними должны уладить все затруднения. Когда китайское правительство отказалось переписываться с полномочными послами, союзники отправились в Таку, близ устья Пейхо. Китайские комиссары не имели полномочий для ведения переговоров. С другой стороны, генерал-губернатор Тань 17 мая прислал к графу Путятину мандарина с извещением, что богдыхан отказывается принять иностранных посланников в Пекине. Ввиду этих обстоятельств решено было предпринять наступление к Тяньцзиню (20 мая). В этот самый день форты Таку были обстреляны и заняты союзниками, так что 30 мая полномочные послы могли беспрепятственно вступить в Тяньцзинь.

Тяньцзиньские договоры. Тотчас по прибытии Эльджин и Гро получили от генерал-губернатора Чжили Тань, управлявшего департаментом земледелия Цзун и товарища государственного секретаря У императорский указ от 29 мая, возвещавший, что двое комиссаров — главный государственный секретарь Гуй Лян и председатель финансового совета Хуа-ша-на — выехали в Тяньцзинь для рассмотрения спорных вопросов. На всякий случай были приняты меры для дальнейшего продвижения к Пекину; однако императорские комиссары 2 июня действительно прибыли в Тяньцзинь. Они были снабжены полномочиями, и 26 июня 1858 года были заключены два договора с Францией и Великобританией.

Англо-китайский договор содержал пятьдесят шесть статей. Главные из них следующие: Англии предоставляется право держать посланника или резидента при пекинском дворе, равно как и Китаю — при английском; узаконивается свобода христианского богослужения; Чжэньцзян на Янцзы открывается для торговли немедленно, Ханькоу должен быть открыт после восстановления мира. Кроме портов Кантона, Амоя, Фучжоу, Нинбо и Шанхая, открытых в силу Нанкинского договора, иностранцы получают доступ также в Ню-чжуан (Манчжурия), Дэнчжоу (Чифу, Шаньдун), Тайвань (Формоза), Чаочжоу (Сватоу, Гуандун) и Цюнчжоу (Хай-нань). Дальнейшие статьи касаются таможенных сборов, навигации и пр. Наконец указывалось, что обмен ратификациями должен состояться в Пекине в продолжение года, следующего за подписанием договора. Дополнительная статья устанавливала, что английские войска удалятся из Кантона после уплаты Китаем двух миллионов таэлей в возмещение убытков и других двух миллионов за расходы по экспедиции.

Французский договор, подписанный 27 июня 1858 года, состоял из сорока двух статей и мало разнился от английского. Он прибавил к открытым портам еще Тансуй на острове Формозе и Нанкин в Цзянсу (последний параграф остался мертвой буквой); зато Нючжуана в нем нет. Кроме военной контрибуции в два миллиона таэлей, китайцы обязались выплатить французским подданным и лицам, состоящим под покровительством Франции, особое вознаграждение за их имущество, разграбленное или сожженное жителями Кантона до взятия этого города союзными войсками. Сверх того мандарин из Силиньсяня, виновный в убийстве аббата Шапделена, был отставлен и навсегда лишен права занимать государственные должности. Таким образом, первая миссия барона Гро и лорда Эльджина в Китае была закончена.

Дело под Таку. Для обмена ратификациями Тяньцзиньских трактатов в Китае были оставлены — от Франции де Вурбулон и от Англии Фредерик Брюс. Исполняя возложенное на них поручение, они в июне 1859 года отправились к устью Пейхо. Английская эскадра под командой адмирала Хопа и два французских судна сопровождали уполномоченных. Но вход в реку оказался загражденным; посланное китайцам 22 июня требование об открытии реки осталось без ответа. 25 июня союзники сделали попытку пробиться силой; они были встречены огнем фортов Таку и после кровопролитного боя, где были ранены адмирал Хоп и капитан французского флота Трико, союзникам пришлось отказаться от своего намерения и удалиться в Шанхай. Здесь они стали ожидать инструкций от своих правительств. Так как император Сянь Фын одобрил образ действий местных властей Таку, то война сделалась неизбежной.

Война 1860 года. Известие о неудачной атаке фортов Пейхо было получено в Европе в сентябре; 2 ноября 1859 года император Наполеон III утвердил список воинских частей, назначенных для участия в экспедиции, а 13-го дивизионный генерал Кузен-Монтобан был назначен императорским декретом на должность главнокомандующего морских и сухопутных сил в составе двух пехотных бригад и войсковых частей другого рода оружия, всего численностью в 8000 человек. Генерала Монтобана сопровождал блестящий штаб, начальником которого был подполковник Шмиц. Командующим английскими силами был назначен генерал-лейтенант сэр Хоп Грант; его войско состояло из 13 116 человек, в том числе около 1000 кавалеристов. Командование флотом было отделено от сухопутного командоваяия и вверено контр-адмиралу Джемсу Хопу, помощником которого был контр-адмирал Льюис Джонс. Наконец, решено было снова прибегнуть к услугам барона Гро и лорда Эльджина; они должны были потребовать извинения за нападение в Таку, ратификации и исполнения Тяньцзиньских договоров и уплаты военной контрибуции. Полномочные послы отплыли из Марселя 28 апреля 1860 года.

Начало военных действий. Покинув Марсель 12 января 1860 года, генерал Монтобан 26 февраля высадился в Гонконге. Здесь он имел совещание с английскими командирами и французским контр-адмиралом Пажем, который прибыл в Шанхай на борту корабля «Форбэн»(12 марта). Тем временем, по примеру Англии, французские морские силы в китайских водах были отделены от сухопутных и императорским декретом вверены под начальство вице-адмирала Шарне (4 февраля 1860 г.). Шарне покинул Марсель 29 февраля и, прибыв в Гонконг 12 апреля, отправился отсюда в Шанхай, где впервые встретился с генералом Монтобаном (19 апреля). Английский генерал сэр Хоп Грант прибыл в Шанхай 6 апреля. Спустя два дня китайцы отвергли ультиматум, предъявленный им в Пекине 8 марта Вурбулоном и Брюсом. 14 апреля в Шанхае состоялось совещание французских и английских командиров, на котором решено было занять Большой Чжусань (Чжоушань), с тем чтобы Шанхай служил базой для французов, а Гонконг для англичан; мысль о блокаде берегов была совершенно оставлена. Неделю спустя (21 апреля) без сопротивления сдался союзникам город Динхай на Большом Чжусане. Наконец 8 июня французы без единого выстрела заняли Чифу. 18 июня в Шанхае снова состоялось совещание французских и английских генералов и адмиралов, результатом которого было перемещение операционного базиса: Чифу, куда 11 июля прибыл барон Гро, сделался базой для французов, тогда как генерал Грант и адмирал Хоп обосновались напротив, в Даляньване, на полуострове Ляодуне.

Взятие Таку. 12 июля 1860 года была произведена рекогносцировка китайского побережья; она показала, что доступ внутрь страны возможен лишь по реке Бейтан, несколько севернее Пейхо. 19 июля снова состоялся военный совет в Чифу, и несколько дней спустя (26 июля) эскадры покинули свои стоянки в Чифу и Даляньване. Вице-адмирала Шарне, державшего свой флаг на «Реноме», сопровождали контрадмирал Паж на «Немезиде», командовавший первой эскадрой, коптр-адмирал Проте на «Дриаде», командовавший второй эскадрой, и капитан Буржуа на «Драконе». 30 июля обе эскадры соединились и направились к Бейтанхэ, по состояние моря позволило войскам высадиться лишь 1 августа. На следующий день авангард беспрепятственно занял город, южный форт и северный форт Бейтана. Несмотря на дурную погоду, в ближайшие дни была обследована болотистая равнина между Бейтанхэ и Пейхо, через которую пролегает большая дорога; 12 августа были взяты окопы Синьхо, а еще два дня спустя союзники заняли Тангу. План генерала Монтобана состоял в том, чтобы, опираясь на эти два укрепления, перекинуть мост через Пейхо и атаковать форты на правом берегу реки, через которую была совершена переправа. Однако этот план был изменен по инициативе генералов сэра Хопа Гранта и Коллино, и 21 августа начался штурм форта, лежащего несколько выше, па левом берегу. Действия сухопутных войск поддерживала соединенная эскадра адмиралов Пажа и Джонса. Атака началась в пять часов утра, в шесть — она развернулась по всей линии, в семь— взорвался пороховой погреб внутри форта; наконец союзники пошли на приступ. Французы первые пропикли в крепость, и барабанщик Фашар водрузил на стене французское знамя. Южные форты безмолвствовали, второй северный форт сдался без сопротивления; наконец в тот же день сдались все три форта левого берега. Таким образом, союзники в один день овладели пятью» фортами, четырьмя заграждениями, 167 орудиями большого калибра, 444 орудиями малого калибра, множеством ружей, самострелов и т. д.

Взятие Тяпьцзиня. Дорога на Тяньцзинь была свободна: корабли «Аларм», «Аваланш» и «Митрайль» в сопровождении эскадры адмирала Хопа покинули рейд Тангу и поднялись вверх по Пейхо (23 августа). Некоторое время спустя прибыл сюда и адмирал Шарне. Тяньцзинь без сопротивления сдался двум адмиралам 24 августа 1860 года. Два дня спустя прибыли в этот город сухопутные войска с обоими полномочными послами Эльджином и Гро.

Губернатор Чжили Хэн-фу и императорский комиссар Гуй Лян изъявили готовность вступить в переговоры. Но несколько дней спустя выяснилось, что у них нет надлежащих полномочий. Поэтому переговоры были прерваны (7 сентября), и объявлен общий поход союзной армии на Пекин.

Западня в Тунчжоу. При первой остановке на берегах Пейхо, в Янцуне, Цзай (принц И) и военный министр Хэн Цвг сообщили союзникам новые предложения китайского правительства (10 сентября 1860 г.). Эти предложения были приняты лишь на втором привале, в Хэсиу. Войска должны были стать лагерем в двух милях от Туггчжоу и 17 сентября покинуть Хэсиу. Но на следующий день союзники наткнулись на маньчжурскую армию, и вместе с тем получено было известие, что посланные вперед офицеры взяты в плен. В эту ловушку связанную с именем Тунчжоу, хотя на самом деле она была устроена в Чжанцзяване, попали 11 французов и 26 англичан (18 сентября). Большинство из них позднее нашло смерть в ужасных истязаниях.

Бали-цяо. Между тем союзная армия, отбросив маньчжурское войско, двинулась по длинной улице из Тунчжоу и затем вышла на выложенную камнем дорогу длиной в 18 километров, которая ведет от этого города к Пекину. В восьми ли (ба-ли) через канал, соединяющий Пейхо со столицей, перекинут мраморный мост (цяо). Здесь сосредоточил свою конницу маньчжурский генерал Сэн Гэ-линь-цинь. В бешеной схватке, длившейся с 7 часов утра до полудня, союзники, и прежде всего французы во главе с генералом Коллино, взяли мост и рассеяли маньчжурскую конницу. Эта блестящая победа доставила генералу Монтобану титул графа Бали-цяо. В этот самый день китайцы обезглавили на мосту аббата Де-люка; ему было всего 34 года (21 сентября 1860 г.).

Взятие Летнего дворца. 6 октября французская пехота и английская конница обошли Пекин и овладели к северо-востоку от города императорским Летним дворцом Юань-мин-юань, откуда император Сянь Фьш за несколько часов перед тем впопыхах бежал в Жэхэ, в Монголию. Во дворце были обнаружены следы пыток, которым подверглись несчастные европейские пленники. Жестокость китайцев отчасти объясняет, если не целиком оправдывает, разграбление Летнего дворца[146]. Юань-мин-юань представлял собой настоящий музей; его павильоны, разбросанные среди парков и прудовг заключали в своих стенах все подарки, когда-либо подкосившиеся властителям Китая.

Между тем китайцы отпустили 17 пленных, которые и сообщили о судьбе остальных жертв тунчжоуской западни: четверо из них были казнены, остальные, отведенные в Пекин пешком или отвезенные в повозках, обитых изнутри гвоздями, погибли в пытках или от последствий жестокого обращения. Эти зверства возбудили величайший гнев лорда Эльджина, находившегося в Вань-шоу-шане близ Юань-мин-юаня. Убийства, были совершены по приказу императора; не имея возможности. настичь беглеца, английский посол решил наложить руку на самое ценное его достояние. Юань-мин-юань был, по словам лорда Эльдяшна, «любимой резиденцией императора, и его разрушение неизбежно должно было нанести удар гордости? и самолюбию последнего». В четверг 18 октября дворец был подожжен.

Взятие Пекина. 13 октября министр Хэн Ци, испугавшись угроз союзников, открыл ворота Аньдин, и победители решили! расположиться в столице. 17-го китайцам был послан ультиматум с предупреждением, что если они не подпишут мира до» 29-го, то будет сожжен императорский дворец в Пекине, Врат императора, принц Гун, понял, что интересы маньчжурской династии требуют скорейшего соглашения с чужеземцами. К тому же русский посланник генерал Игнатьев убедил: наконец принца, откинув в сторону все колебания, отправиться в лагерь союзников. 22 октября было уплачено вознаграждение семьям погибших 8 октября, и несколько дней спустя заключен мир.

Пекинские соглашения. 24 октября 1860 года лорд Эльджин подписал соглашение из девяти статей, содержавших следующие условия: китайцы должны извиниться за нападение под Таку в июне 1859 года; английский посол имеет право постоянно находиться в Пекине; взамен суммы, выговоренной в сепаратной статье Тяньцзиньского договора, контрибуция определяется в восемь миллионов таэлей, т. е. шесть миллионов франков, да еще два миллиона должны быть уплачены в вознаграждение англичанам, пострадавшим в Китае; Тяньцзинь открывается для торговли; эмиграция должна быть упорядочена; Англии уступается Коулун — пункт, лежащий на материке против Гонконга; Тяньцзиньский договор должен быть приведен в исполнение немедленно; Чжусань эвакуируется по подписании настоящего соглашения; наконец, англичане занимают Тяньцзинь, форты Таку, северо-восточное побережье Шаньдуна и Кантон впредь до уплаты вознаграждения. В этот же день состоялся обмен ратификациями Тяньцзиньского договора. На следующий день барон Гро заключил с принцем Гуном аналогичное соглашение из десяти статей. Особый интерес представляет статья, касающаяся протектората над миссиями: «На основании указа императора Дао Гуана от 20 марта 1846 года религиозные и благотворительные учреждения, конфискованные у христиан во время постигших их гонений, будут возвращены владельцам через посредство его превосходительства г. французского посла в Китае, которому императорское правите льеттю передает их вместе с кладбищами и прочими принадлежащими к ним зданиями». В этот же день состоялся обмен ратификациями Тяньцзиньского договора.

Конец кампании. 28 октября на католическом кладбище, переданном монсеньору Мули, лазаристу, епископу северного Чжили, состоялись торжественные похороны жертв тун-чжоускойзападни. Наследующий день в присутствии посольства были отслужены панихида по убитым и молебствие в соборе, переданном тому же монсеньору Мули. 1 ноября выступили из Пекина французы, 7-го — англичане. Послы покинули его 9-го вместе с последними армейскими колоннами. 14 ноября все войска опять собрались в Тяньцзине; генералы Коллино и Стэвелей4 остались здесь, а остальные войска были отправлены морем частью в Шанхай, частью в Кантон. Барон Гро оставил Тяньцзинь 24 ноября, водворив де Бурбулона в Пекине в качестве посла. Лорд Эльджин уехал 25-го, а английским послом в Китае остался его младший брат, сэр Фредерик Брюс.

Смерть Сянь Фына; Тун Чжи. Жалкий император, к счастью для своей державы, умер вскоре после этого разгрома (22 августа 1861 г.). Ему наследовал его сын Цзай Чунь, принявший для годов правления название (нянь-хао) Ци Сяи («добрая надежда»)[147]. Тяжелое наследие досталось этому ребенку. В северо-западной и юго-западной частях Китая пылало мусульманское восстание, в центре тайпины, столицей которых был Нанкин, распространились по берегам Цзяна и захватили главные города Цзянсу и Чжэцзяна; иностранцы еще не эвакуировали ни северных портов, ни Шанхая, и Кантон был в их власти; русские твердой ногой стояли на Амуре. Правительство не располагало ни флотом, ни армией, достойными этого имени; казна была пуста; стоило какой-нибудь западной державе только пожелать, и манчжурский трон, расшатанный еще во времена Дао Гуана, позорно рухнул бы вместе с Сянь Фыном. Но как раз иностранцы и спасли эту династию от верной гибели и помогли умному человеку, ставшему теперь вершителем судеб империи, победить трудности, казавшиеся почти неодолимыми.

Принц Гун. И Синь, принц Гун, шестой сын императора Дао Гуана и брат Сянь Фына, был в это время еще молод: он родился 11 января 1833 года. Именно он вел переговоры с союзниками и он же управлял государством в последние месяцы царствования своего брата. Иностранные дела, которые находились в ведении губернаторов пограничных провинций и Ли-фань-юаня[148], поскольку они касались Монголии и России, не входили в круг компетенции ни одного из шести министров. Война 1860 года обнаружила неудобство этой системы, и по докладу принца Вэй 19 января 1861 года императорским указом было учреждено новое министерство под названием Цзуя-ли-гэ-го-шиу-ямынь, или просто Цзун-ли-ямынь, управление которым было поручено принцу Гуну, первому государственному секретарю Гуй Ляну и вице-председателю военного министерства Вэнь Сяну. В следующем году в состав этого министерства было призвано еще четыре члена, а в 1869 году число их дошло до десяти.

Юность нового императора должна была еще более усилить влияние принца; теперь надолго устанавливается регентство. 7 ноября 1861 года принц Гун был назначен первым министром я регентом совместно с вдовствующей императрицей. С целью резче отметить переход от старой политической системы к новой он изменил название годов царствования своего племянника Ци Сян на Тун Чжи («единение в порядке») и затем путем настоящего государственного переворота устранил старых советников Сянь Фына: 2 декабря был обнародован декрет, где перечислялись все преступления совета восьми, учрежденного Сянь Фыном, и предписывалось составить доклад о карах, которым подлежат Цзай Юань принц И, Дуань Хуа принц Чжэя и государственный секретарь Су Шунь. В тот же день был отдан приказ о разжаловании первых двух и об аресте третьего. Неделю спустя все трое были приговорены к смерти. Чтобы спасти престиж государства, Цзай'ю и Дуаню было дозволено самим покончить с собой, тогда как Су был казнен. Впрочем, он встретил смерть весьма мужественно. Все остальные члены совета были лишены чинов. Надо прибавить, что 31 августа 1864 года в Пекинской газете было объявлено, что в воздаяние услуг, оказанных предками Цзай'я и Дуаня, их княжеские титулы будут сохранены и пожалованы отдаленным родственникам их фамилий. Теперь принц Гун был хозяином положения; он удерживал власть почти без перерыва в течение многих лет, пока его не затмил Ли Ху-чжан.

Война с тайпинами. Главные усилия правительства были направлены на восстановление порядка в провинциях. Мы видели, что оба Ма, изъявив покорность в 1860 году, нанесли тем роковой удар мусульманскому влиянию в Юньнани; но тайпины продолжали занимать Нанкин и Цзянсу, а взятие Нинбо (9 декабря 1861 г.) и Ханчжоу (29 декабря 1861 г.) отдало в их руки Чжэцзян. Их наступление грозило опасностью интересам европейцев в долине Цзяна и, следовательно, не могло не вызвать вмешательства с их стороны. 13 февраля 1862 года в Шанхае собрались на совещание морские и военные начальники: вице-адмирал сэр Джемс Хоп, Полковник Муди, контрадмирал Проте, полковник Теолог и французский консул Эдан. На этой конференции было решено действовать энергично. С другой стороны, в июне 1860 года китайцы набрали отряд из сотни иностранцев под командой американца У орда. Взятие в этом же месяце Сун-цзяна и поддержка, оказанная этим отрядом франко-английским войскам, стяжали ему прозвище Ever victorious Army[149] — Чан-шэн-цзюнь. Бригадный геперал Стэвелей французским вспомогательным отрядом занял последовательно Цинпу (12 мая 1862 г.) и Наньцяо (17 мая 1862 г.), где французы потеряли адмирала Проте, пораженного пулей в сердце. За несколько дней до того английский капитан Дью снова занял Нинбо (10 мая 1862 г.). К несчастью, Уорд был 20 сентября убит в Цзыци в Чжэцзяне и замещен Генри Бёрджевай-ном, которому пришлось в январе 1863 года дать отставку; «го сменил капитан Голлапд из английской морской пехоты и, наконец, в марте знаменитый Гордон (Гордон-паша). Взятие Фушаня (6 апреля 1863 г.), Тайцана (2 мая 1863 г.), Хунь-шаня (30 мая 1863 г.), У-цзяна (29 июля 1863 г.) и Фынчена (26 августа 1863 г.) дало возможность предпринять осаду большого города Сучжоу. Тем временем Генри Бёрдяевайн[150] перешел на сторону мятежников (август), но два месяца спустя принужден был сдаться Гордону. Поражение (27 ноября), искупленное победой (29 ноября) под стенами Сучжоу, предшествовало сдаче этого города Гордону и Ли-фу-тай'ю[151] (5 декабря 1863 г.). Но вожди мятежников, сдавшиеся на честное слово, были казнены по приказанию Ли-фу-тай'я, и оскорбленный Гордон подал в отставку.

Окончание войны с тайпинами. Пока Гордон и Ли руководили военными операциями на реке Сучжоу, франко-китайское войско действовало в Чжэцзяне. Взятие Шаосина капитаном Дыо (18 марта 1863 г.) проложило путь к миру. Француз Тардиф де Муадрэ, заместитель Проте, был убит перед этим городом (19 февраля 1863 г.), но его преемники, лейтенанты флота Пьер д'Эгебель и Проспер Жикель, овладели столицей Чжэцзяна, крупным городом Ханчжоу (21 марта 1864 г.), а занятие Хучжоу (28 августа 1864 г.) успешно закончило кампанию.

Участие Франции и Англии в подавлении восстания тайпинов и окончательный удар, нанесенный тайпинам в Нанкине англичанами и французами.

Между тем Гордон снова вернулся на службу (март 1864 г.). Военные операции энергично продолжались в долине Цзяна, и наконец удалось атаковать Нанкин; тянь-ван Хун Сю-цюань покончил с собой, и столица сдалась Цзэн Го-фаню (19 июля 1864 г.). Знаменитая фарфоровая башня была разрушена еще в 1866 году взрывом порохового погреба. С этих пор тайпинов преследовали из провинции в провинцию; изгнанные из Чжанчжоу в Фуцзяне (апрель 1865 г.), они укрылись в горах. Многие из них добрались до родной провинции, другие перешли границу Тонкина, где мы позднее встретим их под названием Желтых и Черных флагов[152].

Няньфэи. Во время последних лет борьбы разбой властно воцарился в некоторых провинциях, и именем мятежа грабители прикрывали свои вымогательства. Таковы прежде всего были няньфэи[153], мародеры, орудовавшие на юге Чжили, в западной части Шаньдуна и на севере Хэнани.

Чтобы положить конец их подвигам, императорское правительство приказало атаковать их с юга наместнику Цзэн Го-фаню и с севера князю Сэн Гэ-линь-циню, тому самому манчжурскому генералу, которого французы обратили в бегство при Бали-цяо; но этот последний был убит няньфэями в мае 1865 года. Произведя большие опустошения в долине Желтой реки, няньфэи были наконец в 1868 году раздавлены войсками Ли в Шаньдуне. Но некоторым бандам удалось ускользнуть и соединиться с бунтующими магометанами в Чжили. Ли был за это разжалован в Пекине. Тем не менее он продолжал свое победоносное продвижение, и некоторое время спустя все почетные отличия были ему возвращены.

Попытки военной организации. Война 1860 года, мятежи юньнаньских мусульман, тайпинов и няньфэев были жестоким уроком, и правительство наконец поняло необходимость преобразовать хотя бы систему обороны империи. После взятия Нанкина в 1864 году в Фэн-хуаншане, близ Шанхая, был устроен лагерь для обучения китайских войск на европейский лад под руководством французских и английских офицеров. Но эта попытка, имевшая к тому же чисто местный характер, была недостаточна; надо было принять меры более общего порядка, и мы сейчас увидим, каковы были результаты двух таких попыток: флотилии английского капитана Шерард-Осборна и французского арсенала в Фучжоу.

Флотилия Шерард-Осборна. Еще осенью 1861 года главный таможенный инспектор Гораций-Нельсон Лей при свидании с принцем Гуном указал ему, как важно для Китая подавить восстание тайпинов и как легко было бы достигнуть этого с помощью военной силы, организованной по-европейски. Принцу эта мысль понравилась, и в письме от 20 октября 1862 года он дал Лею инструкции насчет покупки судов и пушек и найма английских офицеров для будущего китайского флота. Вернувшись в Европу для поправки расстроенного здоровья, Лей энергично принялся за это дело. Прежде всего нужно было добиться позволения англичанам вступать на китайскую службу, вопреки изданному Джоном Боурингом приказу о нейтралитете от 17 января 1856 года, которым воспрещалось великобританским подданным под страхом штрафа или тюремного заключения поступать на службу как к китайскому правительству, так и к мятежникам. Эта трудность была обойдена. Затем предстояло восстановить престиж императорского правительства на Цзяие и справиться с морскими разбойниками. После выработки Леем соответствующего проекта (16 июня 1862 г.) флотский капитан Шерард-Осборн с разрешения британского правительства (июль 1862 г.) был приглашен организовать военные и морские силы для борьбы с пиратами в Китае, и 2 сентября 1862 года ему было дано право набирать людей и нанимать суда на службу китайского императора. Когда британское правительство потребовало, чтобы Лей представил письменное полномочие от китайских властей для покупки судов и военных припасов и для найма офицеров, Лей отвечал, что это удостоверение находится у его помощника Гарта, что оно датировано 14 марта 1862 года и что он уже после того получил деньги через китайскую таможню, равно как и депешу от китайского министра иностранных дел с просьбой ускорить дело. Сверх того принц Гун письмом от 24 октября 1862 года официально возлагал на Лея это поручение. Капитан Шерард-Осборн заключил с последним договор (Лондон, 16 января 1863 г.), в силу которого он должен был получить командование над всеми судами, как европейскими, так и туземными, но имеющими европейский экипаж. В течение четырех лет он должен был быть единственным европейским главнокомандующим.

Лей приехал в Пекин (1 июня 1863 г.) и натолкнулся на недоброжелательное отношение со стороны принца Гуна к некоторым своим ходатайствам. Согласно первоначальному плану Осборн должен был оставаться в Шанхае; теперь его вызвали в столицу, где он узнал, что центральное правительство решило вернутся к старой системе защиты берегов провинциальными властями и что ему придется служить под начальством фу-тая провинции Цзянсу. С полным основанием обидевшийся английский офицер заявил принцу Гуну (19 октября 1863 г.), что не может принять положения, предоставленного ему, вопреки договору с Леем, и потому распускает собранную им эскадру. В самом деле, с согласия английского посла сэра Фредерика Брюсалеи отослал одну часть своей эскадры в Англию, а другую — в Бомбей (ноябрь 1863 г.). Лей оказался жертвой этой авантюры, ибо принц Гун, решив, что он худо вел это дело, прервал данные ему полномочия и, быть может, заявлял непомерные претензии, лишил его занимаемого высокого поста (15 ноября 1863 г.).

Учреждение таможен. Сэр Роберт Гарт. Учреждение таможен восходит ко времени оккупации Шанхая тайпинами[154] (7 сентября 1853 г.). Трудность обеспечить правильное поступление пошлин вынудила консулов Франции, Великобритании и США войти с дао-таем в соглашение, в силу которого представители этих трех держав[155] должны были контролировать пошлинные сборы за счет китайского правительства. Эта новая система была введена в действие 12 июля 1854 года, и китайцы признали ее настолько удовлетворительной, что когда туземный город был снова занят императорскими войсками, они предложили Горацию-Нельсону Лею, исполнявшему вместо Уэйда должность английского консула, стать постоянным таможенным инспектором в Шанхае. Компетенции этого скромного органа были затем подчинены и другие порты, и мы увидим далее, какое громадное значение он приобрел со временем[156].

Как сказано, в связи с делом о флотилии Шерард-Осборна Лей потерял место. Его преемником на высоком посту главного инспектора императорских морских таможен оказался сэр Роберт Гарт (ноябрь 1863 г.), который с тех пор значительно развил это ведомство и из всех иностранных советников пользовался, конечно, наибольшим влиянием в Пекине, где он более тридцати пяти лет играл первенствующую роль. Он родился в феврале 1835 года, начал службу при английском консульстве в Китае (1854), был секретарем союзной комиссии в Кантоне (1858) и в 1859 году перешел на службу в китайскую таможню в качестве делегированного комиссара. Заняв место Лея (1863), он затем, по смерти сэра Гарри Паркса, был назначен английским послом в Пекине, но потом вьшел в отставку и в 1893 году получил титул баронета.

Устройство китайских таможен. Служебный персонал таможенного ведомства состоял (1 июля 1901 г.) из 6091 человека, из коих 1044 иностранца и 5047 туземцев. Оно делилось на три департамента:

1) Revenue Department — 3681 китаец и 876 иностранцев, из коих 279 для внутреннего управления (In-door Staff), 551 для внешней службы (Out-door Staff) и 46 для побережья;

2) Marine Department — 473 китайца и 98 иностранцев, из них 7 в канцелярии главного инженера и его помощника (Engineers' Staff), 27 для надзора за портами и 64 для надзора за маяками;

3) Educational Department — 5 иностранцев и 1 китаец для двух колледжей (тун-гуань)[157], пекинского и кантонского.

Главному инспектору непосредственно подчинены комиссары (1 июля 1901 года их было 40), далее, deputy commissioners (19), chief assistants, assistants 1-го (18), 2-го (35), 3-го (40) и 4-го (12) классов, клерки (12) и разные другие служащие (12), в общем 279 чиновников. При таможенном ведомстве числилось 29 врачей и хирургов. Береговую службу несли шесть стационаров, из которых четыре английских, один датский (самый старый), один норвежский и др. Учебная программа в обоих колледжах включала следующие предметы (отмечаем в скобках национальность преподавателей): Пекин: международное право (?), химия (немец), физика (англичанин), астрономия (англичанин), французский язык (француз), английский язык (англичанин), русский язык (русский), немецкий язык (немец), анатомия и физиология (американец). Кантон: английский язык (1 англичанин, 1 китаец). Директор — Оливер (англичанин).

Таможенное ведомство печатало в собственной типографии, в Шанхае, четыре периодические издания: 1) Statistical Series; 2) Special Series; 3) Miscellaneous Series; 4) Service Series. Эти нумерованные сборники составлялись и подбирались с величайшей тщательностью. Вторая, специальная серия содержала пространные исследования о китайской медицине и музыке, шелке, опиуме и т. д.; в третьей, смешанной серии, печатались каталоги выставок — Венской (1873), Филадельфийской (1876), Парижской (1878), Берлинской (1880 — рыбоводство), список маяков и пр. Таможенное ведомство имело своих агентов во всех морских и речных портах, открытых для иностранной торговли. Последние обслуживались, кроме упомянутых выше шести нариходов, из которых один стоял в Шанхае, другой — в Амое, остальные три — в Коулуне, тремя крейсерами, пятью барками и одним буксирным плашкоутом. Канцелярия главного инспектора таможен находилась, как мы уже знаем, в Пекине, статистическое бюро и типография — в Шанхае. Таможенное ведомство представлено было в Европе, именно в Лондоне, секретариатом, начальник которого числился в звании комиссара.

Арсенал в Фучжоу. Французы не встретили тех трудностей, какие пришлось преодолевать англичанам. Франко-китайский отряд, оказавший такие важные услуги при подавлении восстания тайпинов в Чжэцзяне, состоял под начальством двух выдающихся офицеров французского флота — Эгебеля и Жикеля. Этим двум офицерам фуцзяньский наместник Цзо Цзун-тан поручил оборудовать на реке Мин, между Фучжоу и морем, фабрику для изготовления предметов, необходимых армии и флоту. Так возник в 1867 году фучжоу-ский арсенал, который, хотя с 16 февраля 1874 года уже не управляется непосредственно европейцами, и поныне оказывает большие услуги. Молодые люди, назначаемые состоять при арсенале и готовящиеся в инженеры или флотские офицеры, заканчивают свое образование в Европе, в особом институте, которым управляли сначала Проспер Жикель и Ли Фэн-бао (1876), затем Л. Дюнуайе де Сегонзак и Чжэ Моу-цзи и, наконец, У Да-жэнь. Этот институт размещает молодых людей на английские военные суда, на казенные заводы Крёзо и Сен-Шамона, в инженерно-морские, мореходные, технические, горные и другие школы, и после трех-или четырехлетнего пребывания в Европе эти молодые люди возвращаются на родину превосходно обученными по-европейски.

Порты на Янцзы. Энергия принца Гуна выразилась не только в походах против мятежников, но и в исполнении обещаний, данных иностранным послам. Между Брюсом и принцем Гуном было условлено, что Янцзы будет открыт для иностранной торговли на основе временного соглашения; когда последнее состоялось, лорд Эльджин (20 января 1861 г.) попросил вице-адмирала сэра Джемса Хопа помочь ему договориться с нанкинскими повстанцами и водворить в Цзю-цзяне и Ханькоу консулов, назначенных Брюсом. Адмирала должен был сопровождать Парке. И вот Хоп и Парке поднялись вверх по Цзяну на «Короманделе», в сопровождении нескольких других военных судов, водворили консула в Чжэньцзяне, направились отсюда в Нанкин (20 февраля 1861 г.), где завязали сношения с тайпинами, затем, продолжая путь, оставили в Цзюцзяне Раймонда Джинджелла в качестве консула и наконец прибыли в Ханькоу (11 марта 1861 г.) — город, который лорд Эльджин уже посетил однажды, находясь на борту парохода «Фуриус». Юз остался здесь в качестве консула, а адмирал поплыл дальше вверх по Цзяну до Иочжоу на озере Дунтин, где встретил английскую миссию, искавшую через Тибет дорогу между Китаем и английской Индией. Адмирал Хоп вернулся в Шанхай 30 марта 1861 года. За несколько дней до того (9 марта) Гарри Парке по поручению адмирала объявил Цзян открытым для иностранного судоходства между Чжэньцзяном и Ханькоу и опубликовал правила, которым должна была подчиниться английская торговля на этой реке.

С другой сторопы, английская торговая палата в Шанхае снарядила экспедицию для исследования портов Янцзы с коммерческой точки зрения. Вторая аналогичная экспедиция, снаряженная в 1869 году, поднялась до Сычуаня. Ханькоу в провинции Хубэй лежит на левом берегу одной из значительнейших китайских рек — Хань, при ее слиянии с Цзяном; на левом берегу Цзяна находится город Ханьян, а на правом его берегу, напротив, большой провинциальный центр — Учан. Соединение этих трех городов образует один из самых крупных населенных центров империи, и русские ведут здесь большую торговлю кирпичным чаем. Понятно, какой большой интерес представлял этот порт для французов. Достаточно сказать, что станцию франко-бельгийской железной дороги, строившейся для соединения с Пекином, решено было воздвигнуть на территории французской концессии. Это доказывает, что англичане, вопреки распространяемым ими слухам, являются далеко не самой заинте- ресованной из европейских наций в долине Янцзы. Цзюцзян лежит на берегу Янцзы, близ озера Поян; это — ближайший порт к императорской фарфоровой фабрике в Цзиндэчжэне. Наконец Чжэньцзян, лежащий тоже на правом берегу реки, у впадения в нее Императорского канала, занимает превосходное положение в провинции Цзянсу, главный город которой Нанкин должен был быть открыт для иностранной торговли в силу французского торгового договора, заключенного в Тяньцзине (1858), но, будучи захвачен тайпинами, остался закрытым. Зато Кантон был совершенно эвакуирован союзниками 21 октября 1861 года после 3 лет и 10 месяцев оккупации. Город был с пышной церемонией возвращен наместнику Лао Цзунгуану капитаном Куван де Буа от имени французов и капитаном Ворлэзом от имени англичан. Французский консул остался в финансовом ямыне, английский — в ямыне союзных комиссаров. В июле 1865 года последние иностранные войска были выведены из Таку и Шанхая.

Американцы в Китае. Две державы с живейшим интересом следили за событиями 1858 и 1860 годов: Россия, о которой речь будет ниже, и Соединенные Штаты, посланником которых был сначала Вильям-В. Рид, затем Джон-Э. Уорд. Через посредство первого Соединенные Штаты 18 июня 1858 года заключили в Тяньцзине договор с китайцами; этот договор был восполнен добавочными статьями, выработанными в Вашингтоне 28 июля 1868 года и ратифицированными в Пекине 23 ноября 1869 года. Американцы еще с конца XVIII Еека имели в Китае значительные торговые интересы; экспортные фирмы Россель, Герд, Олифант долго конкурировали с фирмами Дент и Джирдайн, а по торговле чаем и бумажными тканями Бостон, Нью-Йорк и Балтимора, позднее также Сан-Франциско, сделались грозными соперниками Лондона и Манчестера.

Другие договоры. Как и после заключения Нанкинского договора в 1842 году, Тяпьцзиньских конвенций в 1858 и Пекинских в 1860 году, иностранные государства воспользовались льготами, предоставленными Франпии и Англии, поспешив каждая в отдельности заключить с Китаем аналогичные договоры. Прусский король от имени Цолльферейна (Таможенного союза), великих герцогств Мекленбург-Шьерин и Мекленбург-Стрелиц и Ганзейских городов послал в Восточную Азию (1859–1862) экспедицию, одним из первых действий которой было заключение через графа Эйленбурга договора в Тяньцзине (2 сентября 1861 г.), ратифицированного в Шанхае 14 января 1863 года. Генерал-губернатор Макао Исидоро-Франсиско Гимараэс 13 августа 1862 года заключил в. Тяньцзине договор, который китайское правительство отказалось. ратифинироЕать из-за разногласия между португалвским и китайским текстами в изложении статьи, касаипейся Макао. От лица Дании договор был заключен Вальдемаром-Рудольфом де Рааслов в Тяньцзине (13 июля 1863 г.) и ратифицирован в Шанхае 29 июля 1864 года. Испанский договор заключен дон-Синибальдо де Мае в Тяньцзине (10 октября 1864 г.) и ратифицирован испанской королевой 14 мая 1866 года, и обмен ратификациями состоялся в Тяньцзине 10 мая 1867 года. Голландский договор заключен И. де Амори ван дер Гевеном в Тяньцзине 6 октября 1863 года. Бельгийский заключен Огюстом Т'Кинтом в Пекине 2 ноября 1865 года и ратифицирован в Шанхае 27 октября 1866 года. Итальянский заключен в Пекине капитаном фрегата «Витторио» Арминьоиом 26 октября 1866 года и ратифицирован в Шанхае 12 ноября 1867 года. Австрийский фрегат «Новара» ео время кругосветного плавания (30 апреля 1857 — 26 августа 1859 гг.> уже посетил моря восточной Азии; в 1869 году австрийское правительство отправило в Китай новую экспедицию, во главе которой стал коитрадмирал барон фон Пен; 2 сентября 1869 года он заключил договор в Пекине, ратифицированный в Шанхае 27 ноября 1871 года. Следует прибавить, что в последние договоры были неликом или частью перенесены многие статьи образцово проредактированного датского договора.

Освобождение китайской территории. С эвакуацией Кантона, усмирепием тайпинов и упрочением регентства Китай мало-помалу снова становится хозяином у себя дома. В ознаменование новой эры, начинавшейся для империи, дипломаты 1860 года, оставшиеся в Пекине в качестве полномочных министров, были сменены (1865). Де Вурбулон вернулся во Францию, оставив поверенным в делах де Беллоне; сэр Фредерик-Вильям-Адольф Брюс уступил свое место английскому послу в Японии Ретерфорду Алвкоку (28 марта и 7 апреля 1865 г.), а сам перешел в Вашингтон (1 марта 1865 г.). Возникал вопрос: что будет делать Китай? Принц Гун был одушевлен, казалось, наилучшими намерениями. Основание сэром Робертом Гартом Пекинского университета Тун-вэнь-гуань (1867) очевидно свидетельствовало о стремлении китайцев познакомиться с европейской наукой и литературой, тогда как их военные преобразования обличали готовность усвоить европейскую военную технику. Но провинциальным властям не легко было уяснить себе то глубокое и неотразимое движение, которое привело к вмешательству иностранцев во внутренние дела Китая и к окончательному водворению европейских посольств в Пекине. Нападения на европейцев, вроде инцидента с протестантской миссией в Янчжоу (1868), показали, что китайское правительство еще не отдавало себе отчета в действительном положении.

Конвенция Алькока. Статья 27 Тяньцзинского договора от 26 июня 1858 года гласила, что каждая из обеих договаривающихся сторон может по истечении десятилетнего срока требовать пересмотра тарифа и статей, касающихся торговли. На этом испытании английский посол сэр Ротсрфорд Алькок, принц Гун, Вэнь Сян и назначенные для этой цели чиновники заключили в Пекине 24 октября 1869 года дополнительное соглашение из шестнадцати статей. Порты Вэньчжоу в Чжэцзяне и Уху в Аньхуэе должны были быть открыты для британской торговли, взамен чего англичане отказывались от открытия Цюнчжоу на острове Хайнане; Китаю предоставлялось право держать консульства в портах, принадлежащих Великобритании. Остальные статьи касались большей частью различных таможенных ставок. Эта конвенция далеко не удовлетворила притязаний английских коммерсантов в Китае и подвергласв сильнейшей критике. Под давлением общественного мнения английское правительство отказалось ратифицировать конвенцию Ретерфорда Алькока. Последний никак не мог утешиться после этой неудачи; спустя два года (июль 1871 г.) он подал в отставку. Его деятельность в Японии была более удачной.

Миссия Бёрлингама. По настоянию сэра Роберта Гарта, стремившегося ознакомить западные державы с либеральными идеями, которых якобы придерживалось новое китайское правительство, последнее решило отправить в Соединенные Штаты и Европу специальную миссию во главе с Ансоном Вёрлипгамом, занимавшим в Пекине с 14 июня 1861 года пост посланника Соединенных Штатов. Бёрлингам был скорее красноречивым оратором, чем искусным дипломатом. Приняв приглашение китайского правительства, он 21 ноября 1867 года отказался от должности американского резидента. Секретарями при нем были назначены Мак-Ливи Браун (англичанин), де Шан (француз) и два китайских делегата Сунь[158] и Чжи[159] (1868). Бёр лингам отправился сначала в Соединенные Штаты, где подписал с статс-секретарем Вильямом-Г. Сюардом Вашингтонские дополнительные статьи (28 июля 1868 г.) и произнес с необычайным пафосом целый ряд речей, в которых рисовал картину «креста, сияющего на всех горах Срединного царства». Затем он посетил последовательно Лондон, Париж и Берлин, где встретил уже не столь восторженный прием, как в Вашингтоне. Отсюда он отправился в Петербург и здесь умер в тот самый момент, когда весть об ужасной катастрофе послужила жесточайшим опровержением его теорий о либеральном Китае. Этой катастрофой была резня в Тяньцзине.

Резня в Тяньцзине. Французский посланник граф Лаль-ман 6 ноября 1868 года покинул этот пост, который занимал с мая 1867 года. Временно управлять посольством должен был Жюльен де Рошешуар. Гонения на миссионеров возобновились в провинциях, антиевропейская партия подняла голову, и некто Чэн Го-жуй вел сложные интриги в целях изгнания иностранцев. Результат этого вскоре обнаружился в очень жестокой форме[160]. 21 июля 1870 года в Тяньцзине были самым зверским образом убиты местный французский консул Фонтанье, делопроизводитель консульства Симон, драгоман французского посольства Томассен с женой, лазарист аббат Шеврие, французский купец Шальмезон с женой, трое русских — Баров, Протопопов и жена последнего, девять сестер ордена Сен-Венсен де Поль, в том числе четыре француженки, две бельгийки, две итальянки и одна ирландка, а всего 20 европейцев. Католический собор был сожжен. Убийцы воспользовались тем, что на реке Пейхо случайна не было ни одного европейского судна, и готовились уже вторгнуться на европейские концессии с целью продолжать резню. Но их остановило энергичное поведение иностранных резидентов. Кто знает, какое влияние могла бы оказать эта страшная катастрофа на события, последствием которых явился разрыв между Францией и Пруссией в 1870 году? Но в ту пору телеграф еще не шел далее Сингапура, и известие о резне прибыло в Европу слишком поздно.

II. Россия и Китай

Русские посольства. В силу Нерчинского договора 29 августа 1689 года русские принуждены были совершенно очистить бассейн Хэйлунцзяна. Эверт Исбранд Идее стоял во главе первого из тех посольств (1693–1694), которые от имени царя посещали пекинский двор в течение всего XVIII и в начале XIX веков. Назовем важнейшие из них. Когда русским купцам за производившиеся ими бесчинства был воспрещен въезд в столицу, Льву Измайлову поручили снова добиться от китайского правительства разрешения на свободный вход в Пекин караванов с русскими товарами. Сопровождаемый блестящей свитой, Измайлов прибыл в Пекин 20 ноября 1720 года[161] и прожил здесь до 2 мая 1721 года. Следующее затем посольство под начальством графа Саввы Владиславовича Paгузинского отправилось в Китай в 1725 году с официальным поручением возвестить сыну неба о восшествии на русский престол Екатерины I, вдовы только что скончавшегося Петра Великого. 20 августа 1727 года Рагузинский заключил с китайцами договор[162], точнее прежнего определивший границу между обеими империями; им же заключены были также договоры 21 и 27 октября 1727 года[163]. Швед Лоренц Ланге, приехавший в свите Измайлова и после его отъезда оставшийся в Пекине, принужден был 12 августа 1722 года[164] покинуть город. Он снова вернулся сюда с графом Рагузинским и в третий раз — во главе посольства 1736 года[165]; 10 мая 1737 года он окончательно покинул Пекин и был назначен вице-губернатором в Иркутск. Он был из числа тех людей, которые оказали наибольшие услуги русскому делу в китайской столице. 18 октября 1768 года Кропотов заключил дополнительное соглашение[166] к мирному договору от 21 октября 1727 года. Отметим еще акт 8 февраля 1792 года[167], посольство Головкина (1805–1806) и более известное, но отнюдь не более плодотворное посольство Егора Федоровича Тимковского в 1820–1821 годах.

Муравьев. Невельской. Второй период в истории завоевания русскими Амура начинается с той поры, когда тульский губернатор Мураввев был назначен генерал-губернатором Восточной Сибири. Муравьев познакомился в Петербурге с лейтенантом Геннадием Невельским, который командовал транспортом Российско-Американской компании «Байкал», совершавшим рейсы между Кронштадтом и Камчаткой. Николай Николаевич Муравьев решил, что Невельской и есть тот человек, который был ему нужен для исследования юго-восточного побережья Восточной Сибири от Тугурского залива до реки Амура.

В мае 1849 года Невельской прибыл в Петропавловск-на-Камчатке и 31-го направился к северной оконечности той большой земли, которая была известна под названиями Сахалина, Карафуто и Тара-Каи; он обогнул мыс Елизаветы и мыс Марии, открытые еще Крузенштерном, поднялся вдоль западного берега, открыл залив Обманчивый, названный позднее Байкальским, обогнул мыс Головачева и вошел в устье Амура. Путешествие Невельского имело важное значение: оно доказало, что Сахалин вовсе не соединен с материком, а представляет собой остров, и что Татарский пролив есть именно пролив, а не залив, как думал Лаперуз. Путешествия Орлова, дальнейшие изыскания Невелвского, экспедиция Римского-Корсакова и прочих довершили это открытие, которым Муравьев вскоре воспользовался.

Муравьев на Амуре. 16 июня 1853 года Муравьев возбудил в Пекине ходатайство о разграничении областей, оставшихся неразмежеванными но Нерчинскому договору; он лично отправился в Восточную Сибирь (1854) и во главе многочисленной флотилии проник 18 мая в воды Хэйлун-цзяна, закрытые для русских судов в продолжение двух столетий. Отсюда он шлет новую ноту в Пекин, извещая китайцев, что отныне им придется вести переговоры о границах с генерал-губернатором Восточной Сибири. Затем Муравьев продолжает спускаться по реке до порта Мариинска (14 июня 1854 г.); эскадра адмирала Путятина уже поджидает его в Императорской бухте и заливе де Кастри; Амурская область сделалась достоянием русского правительства. В 1855 и 1856 годах Муравьев предпринимает еще две экспедиции на Амур. В конце 1856 года Европа признает существование Приморской области (Николаевск), и Путятин направляется в Пекин в звании посла.

Айгунский договор. Между тем Муравьев 26 апреля 1857 года снова пустился вниз по реке. 9 мая он основал на левом берегу, у устья Зеи, новый город Благовещенск; напротив, на правом берегу Амура, в Айгуне, он несколькими днями позднее (16–28 мая 1858 г.) подписал договор с китайским делегатом, главнокомандующим на Амуре. Этот договор, ратифицированный русским императором 8 июля 1858 года и китайским императором 2 июня 1858 года и изложенный на русском, маньчжурском и монгольском языках, состоит всего из трех статей: русские получают левый берег Амура от Аргуни до его устья; правый берег до Уссури остается за китайцами; «земли и округа, лежащие между рекой Уссури и морем, остаются в общем владении Китайской и Российской империй впредь до точного определения границ»[168]; право плавания по Амуру, Уссури и Сунгари предоставляется исключительно русским и китайцам. При слиянии Уссури и Амура был построен город Хабаровск, значение которого растет с каждым днем.

За все эти заслуги Муравьеву был пожалован титул графа Амурского.

Тяньцзиньскпй договор. В то время контрадмирал Евфи-мий Путятин заключил в Тяньцзине 1—13 июня 1858 года договор с Гуй Ляпом и Хуа-ша-на. Этот договор, содержащий двенадцать статей, устанавливает, что отныне сношения между Россией и Китаем будут вестись «не через Сенат и Ли-фань-юань, как было прежде, но через Российского министра иностранных дел и старшего члена Верховного Государственного Совета (Цзюнь Цзи-чу) или через главного министра на основании совершенного равенства между ними». Главные статьи этого договора касаются открытия портов для русской торговли, разрешения русским иметь православную миссию в Пекине, учреждения почты для пересылки корреспонденции между Кяхтой и Пекином и т. д.

Пекинский договор. Между тем война 1860 года возбудила аппетиты русских[169]; вследствие этого 2—14 ноября 1860 года генерал-майором Николаем Игнатьевым и принцем Гуном был подписан дополнительный договор в пятнадцать статей. По этому договору территория между Уссури и морем, состоявшая до сих нор в совместном владении обеих империй, перешла в собственность России, и границей была признана линия рек Уссури и Сунгача, озеро Хинкай до реки Ту-мынь-цзянь, корейская граница и т. д. Пекинский договор был ратифицирован в Петербурге 20 декабря и опубликован 26 декабря 1860 года. 20 февраля (4 марта) 1862 года русским послом Валлюзеком была заключена в Пекине конвенция о сухопутной торговле, которая 15–27 апреля 1869 года была дополнена соглашением, заключенным в том же городе генералом Влангали.

III. Аннам

Ту Дук. Избиение миссионеров. Заняв престол после своего отца Тхие Три (1847), Ту Дук должен был вступить в борьбу со своим родным братом Хоангбао, или Ан Фонгом, который заявлял притязания на корону. Однако Ту Дук получил китайскую инвеституру в Гуэ, тогда как его предшественникам приходилось отправляться за ней в Ханой. Взятый в плен Хоангбао был приговорен к пожизненному заключению и покончил с собой в темнице. Правительство воспользовалось этим мятежом, чтобы запутать в него христиан и воздвигнуть на них гонение. 21 марта 1851 года был издан указ, предписывающий умертвить европейских и туземных священников. Огюстэн Шеффлер был казнен 1 мая 1851 года, Жан-Луи Воннар — 1 мая 1852 года, епископ Хозе-Мария Диас — 20 июля 1857 года, священник Сампедро — в 1858 году. Франция не могла оставаться равнодушной. 16 сентября 1856 года корабль «Катина» под командой Лелиер де Виль-сюр-Арс появился в Туранском заливе, но Ту Дук отказался вступить с ним в сношения. 23 января 1857 года прибыл в Турану Монтиньи, но и его постигла та же неудача.

Адмирал Риго де Женуйльи. Однако Франция не упускала из виду своих интересов в Кохинхине; в 1857 году в Париже была образована комиссия под председательством барона Вренье для пересмотра договора, заключенного епископом Адранским в 1787 году. Надо было наказать аннамитов за дерзость и отомстить за убийство французских и испанских миссионеров. 31 августа 1858 года вице-адмирал Риго де Женуйльи с 14 судами явился перед Тураной. В состав десантного корпуса входили флотские команды, два пехотных батальона, одна батарея морской артиллерии и отряд тагалов под начальством испанского полковника Лансероти. 1 сентября были взяты оба туранских форта; но затем адмирал сделал большую ошибку, замешкавшись на этом побережье, где от нездорового климата погибло немало его солдат. В конце концов он понял, что Турана не является той уязвимой точкой, где можно нанести Ту Дуку решительный удар. Поэтому де Женуйльи 2 февраля 1859 года оставил эту бухту. Семь дней спустя он бросил якорь в устье Данау и 18 февраля занял Сайгон. Оставив здесь флотского капитана Жорегиберри, адмирал вернулся в Турану, заставив аннамитов снять блокаду с этого города (15 сентября 1859 г.), после чего передал командование контрадмиралу Пажу (1 ноября 1859 г.).

Адмирал Паж. Риго де Женуйльи оставил адмиралу Пажу самые миролюбивые инструкции: не требовать от аннамитов ни военной контрибуции, ни территориальных уступок, а домогаться лишь свободы богослужения и права держать трех консулов и одного уполномоченного в Гуэ. Однако Пажу пришлось ради собственной безопасности разрушить форты Киеншанг к северу от Туранского залива. В этом деле пал полковник Дерулед на «Немезиде» (18 ноября 1859 г.).

Нгюйен-три-фуонг. Тем временем вторая война с Китаем отвлекла большую часть французских сил. Турана была эвакуирована 3 марта 1860 года, и адмирал Паж присоединился к адмиралу Шарне, назначенному главнокомандующим морских сил, действующих против Китая. В Сайгоне он оставил 800 человек, которыми с 1 апреля 1860 года командовал флотский капитан Дариэс, преемник Жорегиберри; помощником Дариэса был испанский полковник Паланка. Французы занимали между Сайгоном и Шолоном четыре пагоды, называемые Кайма, Map, Клоштон и Барбе. Аннамитский вождь Нгюйен-три-фуонг утвердился со своим войском между обоими городами и в ночь с 3 на 4 июля 1860 года во главе 3000 человек атаковал Клоштон, занятый испанцами, но был обращен в бегство.

Адмиралы Шарне и Паж. Окончание франко-китайской войны освободило французский флот, и адмиралу Шарне было приказано направить его против Кохинхины; начальником его морского штаба был назначен контрадмирал Лафон де Ладеба, а начальником штаба сухопутных войск — кавалерийский майор де Куль. Французский адмирал имел в своем распоряжении в Ву-сонге 474 орудия. 24 января 1861 года он на борту «Императрицы» покинул этот порт, 7 февраля бросил якорь в Сайгоне, а 24–25 февраля вытеснил Нгюйен-три-фуонга из окопов под Ки-гоа. Переутомившись в результате двойной кампании, он передал главное начальство Пажу, который 13 апреля 1861 года овладел городом Михо. Затем и Паж вернулся во Францию, и 8 августа 1861 года главнокомандующим в Кохинхине был назначен контр-адмирал Бонар.

Адмирал Бонар и Сайгонский договор. Адмирал Бонар отправил судно «Нарзагаре» занять Пуло-Кондор; затем он довершает завоевание Нижней Кохинхины взятием Биен-гоа (9 декабря 1861 г.) и Вин-лонга (23 марта 1862 г.). Его успехи заставили аннамитов заключить Сайгонский договор (5 июня 1862 г.). Францию представлял на этой конференции адмирал Бонар, Аннам — Фан Тган-гиан и Лам Дюи-нгия. Французам были уступлены город Пуло-Кондор и три провинции — Гиадин (Сайгон), Дип-туонг (Мито) и Биенгоа; для иностранной торговли должны были быть открыты три порта: Ку-а-ган (Туран), Ба-лат и Кваниен; аннамиты обязались уплатить французам контрибуцию в 4 миллиона мексиканских пиастров; французам предоставлялась свобода культа, и Аннам уступал им свои права на Камбоджу. 30 апреля 1863 года адмирал Бонар уехал во Францию, передав командование адмиралу Лаграндьеру.

Исследование Меконга. Став хозяевами Сайгона, французы не могли не подвергнуть исследованию ту великую реку, которая орошает Индо-Китайский полуостров под именем Меконга и южный Китай под именем Лан-цан-кианга. Франсис Гарнье издал под псевдонимом Г. Франсиса брошюру, в которой указывал на важное значение этого водного пути, уже некогда исследованного Анри Муго. В 1865 году морской министр и председатель Географического общества маркиз Шаслу-Лоба изъявил намерение организовать научную экспедицию в Индо-Китай; в декабре того же года адмирал Ла-грандьер пригласил в начальники этой экспедиции капитана фрегата Дудар де Лагре. Состав экспедиции был окончательно определен 1 июня 1866 года; в него входил также и флотский лейтенант, инспектор по туземным делам Франсис Гарнье. Экспедиция покинула Сайгон 5 июня 1866 года; посетив развалины Ангкора, она отплыла отсюда 5 июля к Сием-рипу; 16 сентября она прибыла в Бассак и отсюда посетила бывшую столицу Виен-шанг, затем Луанг Прабанг; далее, восстановив гробницу Муго, она проникла в Юньнань, причем решила, что Меконг ттр пригоден для судоходства. Как известно, позднейшие путешествия доказали как раз обратное. Гарнье дважды расставался с главной экспедицией; в ноябре 1867 года он спустился по Го-ти-киангу от Юэн-кианга до того места, где был остановлен порогами: он предугадал будущую дорогу в Тонкий. По левую руку от своего главного пути он посетил Та-ли, столицу мусульманского султана Ту-вен-сиеу, где до него уже успел побывать Сладен; но отсюда он принужден был повернуть вспять. 16 января 1868 года экспедиция прибыла в Тонг-чуэн. Здесь Лагре, изнуренный столько же своим долгим пребыванием в Камбодже и Кохинхине, сколько и трудами путешествия, скончался 12 марта. Гарнье довел свою экспедицию до берегов Кианга, откуда водным путем двинулся в Шанхай; сюда он прибыл 12 июня 1868 года, а в Сайгон — 29-го. Так кончилось это памятное путешествие, столь плодотворное с географической и оказавшееся столь важным впоследствии с политической точки зрения.

Адмирал Лаграндьер. Контрадмирал Пьер-Поль-Мари де Лаграндьер, назначенный 28 января 1863 года губернатором Кохинхины и временным главнокомандующим вместо адмирала Вонара, 31 марта 1865 года отбыл со специальной миссией во Францию. В его отсутствие его должность исправлял контрадмирал Роз. Вернувшись 28 ноября этого же года в Кохинхину, Лаграндьер организовал экспедицию для исследования Меконга. С одной стороны поведение аннамитов, с другой — французский протекторат над Камбоджей побуждали французов присоединить к своим владениям лежавшие к западу 9 т последних три провинции. Кампания была непродолжительна; французы без труда заняли Вин-лонг (19 июня), Шаудок (22 июня) и Ха Тиен (24 июня 1867 г.). Довершив таким образом завоевание Нижней Кохинхины, Лаграндьер вышел в отставку и 4 апреля 1868 года уехал во Францию.

Сайгон. Сайгон, расположенный на притоке Данау, образует округ, в состав которого входят самый город (Танфо Сайгон) и 5 уездов (гат) (Гиадин, Тайнин, Тудаумот, Биенгоа и Варна), распадающихся на 63 волости (тот) и 635 общин (лат). План города был утвержден 13 мая 1862 года; по приказу адмирала Лаграндьера (4 апреля 1867 г.) образована была муниципальная комиссия, в окончательном виде сформированная адмиралом Оиэ (8 июля 1869 г.). Обязанности мэра с 8 мая 1867 по 1871 год исполнял флотский врач Луи Тюрк.

IV. Сиам и Камбоджа

Сиам. Еще в XVII веке Франция силилась завести сношения с Сиамом. И тогда же Франция начала борьбу с Бирмой. Стольный город Ютия, основанный в 1350 году (712-й год сиамской эры) Фая Утонгом, принявшим имя Фра Рама Тибоди, был назван при своей закладке Крунг Теп Мага Нахон Си Аютая; он был разорен бирманцами. Сиам имел уже несколько столиц, из которых древнейшая, основанная в 520 году до н. э. первым королем Батамаратом, называлась Савантевалок или Сангхалок. Однако сиамскому патриоту Фая Таку удалось (1767) прогнать завоевателей-бирманцев из развалин Ютии, после чего он утвердился в Бангкоке, переименованном им в Танабури. Фая Так овладел на юге Лигором, на севере — Хиенг Май и Виенг-шаном (1778); но в 1782 году был умерщвлен своим первым министром, который и вступил на престол под именем Фра Фути Хао Луанга (Нот Фа). Он был основателем династии и поныне царствующей в Сиаме; он оставил Бангкок государственной столицей, но перенес свою резиденцию с западного берега

Менамапа восточный. В 1794 году сиамский король короновал в Бангкоке изгнанного короля Камбоджи, дал ему имя Преа-бат-сомда-сда-преар-еашеа-онгкар-преа-нореаи-реашеа-тиреаш и, чтобы водворить его в Камбодже, в мае того же года послал сиамское войско, занявшее провинции Ангкор и Баттамбанг. Новый король умер в августе 1796 года 24 лет отроду, и после продолжительного правления первого министра, в августе 1806 года, был коронован в Бангкоке его сын Пре Анг-шан; состоя уже вассалом Сиама, Анг-шан признал еще над собой суверенитет Аннама, утвердившего его королем Камбоджи. После двадцатидевятилетнего царствования Фра Фути Хао Луанг умер в 1811 году, и ему наследовал его сын Фен-дин Кланг, умерший в 1825 году.

Войны между Сиамом и Камбоджей. Когда в 1811 году в Камбодже вспыхнуло восстание, ее король обратился к Аннаму с просьбой восстановить порядок; это встревожило Сиам, и он вмешался в пользу мятежников. Вмешательство Гиа Лонга обеспечило У-донг за королем Анг-шаном; в Ла-бише было заключено (1813) соглашение с Сиамом.

Фен-дин Клангу наследовал в Бангкоке его старший сын Шао Празат Тонг, силой захвативший престол, который, собственно, должен был занять его младший брат Шао Фа Монгкут. В 1829 году новый государь объявил войну Виенг-шану, королю Лаоса, взял его в плен и отвел в Бангкок, после чего Сиам, Бирма и Аннам поделили между собой Лаос. Во время восстания Кхои в Нижней Кохинхине сиамцы вторглись в Ха Тиен и Шаудок; король Камбоджи принужден был бежать в Вин-лонг, и аннамскому королю Мин Мангу лишь в 1834 году удалось оттеснить их до Баттамбанга. Чтобы держать в узде сиамцев, Мин Манг построил в Пном Пене крепость, начальником которой назначил аннамского полководца Труонг Мин Гианга. Тем временем Анг-шан умер после двадцативосьмилетнего царствования. Ему наследовала его двадцатилетняя младшая дочьНгок-ван под именем Неак Анг Мей. Между тем аннамиты грозили завладеть Камбоджей, которая распадалась на 33 фу и администрация которой была организована наподобие кохинхинской, с центром в Тран Тай Танке (бывшая крепость Ан-ман). Сиамцы вмешались, королева Анг Мей была вынуждена бежать (1841), и королем был провозглашен брат покойного короля Пре Анг Дуонг. Однако инвеституру он получил лишь в 1847 году, после того как в июне 1846 года был заключен договор, положивший конец вражде между Апнамом и Сиамом. Последний в ущерб Аннаму снова приобрел затем прежнее свое влияние на Камбоджу, утраченное им в эпоху Гиа Лонга.

Сношения с иностранными державами. Первым посольством в Сиам после XVII века было посольство Джона Крау-форда, прибывшего в Пакнам на «Джоне Адаме» 26 марта 1822 года, а в Бангкок — 28-го; ему было поручено исходатайствовать понижение ввозных пошлин на товары и право свободной торговли в сиамских портах. 28 апреля Крауфорд получил у короля аудиенцию; но ему не удалось склонить сиамцев к заключению договора; они указывали на то, что хотя португальцы два года тому назад заключили подобный договор, тем не менее ни одно их судно еще не появилось в Бангкоке. Англичанин тщетно пытался втолковать им, что торговля его отечества несравненно важнее португальской. Ничего не добившись, Крауфорд отплыл 14 июля 1822 года и четыре дня спустя прибыл в Пакнам по пути в Аннам. В 1826 году индийский генерал-губернатор лорд Амхёрст, желая привлечь Сиам на помощь против бирманцев и рассеять опасения, которые возбудила в сиамской колонии Пенанге оккупация англичанами владений союзника сиамцев короля Кведы Ахмеда I Садж-эд-дин-Алима (эта оккупация продолжалась до 1842 года), командировал в Сиам капитана Генри Бёрнея. Верней оказался счастливее своего предшественника Крауфорда; ему удалось 20 июня 1826 года заключить договор из четырнадцати статей, который носил преимущественно политический характер, но куда Верней успел включить и торговое соглашение из шести статей. Соединенные Штаты Америки, в свою очередь, через посредство министра Эдмонда Робертса заключили 20 марта 1833 года дружеский и торговый договор из десяти статей, ратифицированный королем 14 апреля 1836 года. 9 августа 1850 года сэр Джемс Брук прибыл в Мей-Нам на борту «Сфинкса», сопровождаемого кораблем Ост-Индской компании «Немезидой»; он потерпел неудачу в переговорах, предмет которых остался в тайпе и которые прервались 28 сентября 1850 года. Такую же неудачу потерпел в том же году Баллестье, присланный правительством Соединенных Штатов заявить протест против обид, чинимых американцам в Сиаме, и заключить новый договор.

Король Монгкут. Между тем Фра Шао Празат Тонг умер 3 апреля 1851 года, и, вопреки домогательствам сыновей, его брат Шао Фа (родился 18 октября 1808 г.), свергнутый в 1825 году, занял престол под именем Сомдет Фра Парамандер Мага Монгкута. Притязания иностранцев становились настойчивее, чем когда-либо. В 1855 году из Гонконга в Бангкок явился сэр Джон Боуринг; ему без труда удалось 18 апреля 1855 года заключить договор о дружбе и торговле из двенадцати статей, ратифицированный вБангкоке 5 апреля 1856 года. К этому договору были приложены шесть постановлений, регулировавших английскую торговлю в Сиаме, и таможенный тариф. Гарри Парке, привезший ратификацию английской королевы, заключил по просьбе лорда Кларендона дополнительное торговое соглашение (13 мая 1856 г.) с целью точнее определить, какие статьи договора, заключенного в 1826 году Бёрнеем, остаются в силе, какие отменяются. Тоунсенд Гаррис, генеральный консул Соединенных Штатов в Японии, заключил от лица своего правительства договор о дружбе, торговле и навигации, списанный большей частью с английского трактата 1855 года (одиннадцать статей, Бангкок, 29 мая 1856 года; ратифицирован там же 15 июня 1857 года).

Франция, имевшая большие интересы на Дальнем Востоке, не могла оставаться безучастной зрительницей. Французский консул в Шанхае Монтиньи, посланный в Бангкок со специальной миссией, заключил здесь 15 августа 1856 года договор о дружбе, торговле и навигации в двадцать четыре статьи, сопровождаемый четырьмя регламентами и тарифом, этот договор был ратифицирован в Бангкоке 24 августа 1857 года. К несчастью, французский агент имел неосторожность сообщить сиамцам, что едет от них в Камбоджу заключать такой же договор; еще большей неосторожностью было то, что он отвез на своем корабле одного сиамского министра в Кампот. В Кам-поте Монтиньи был хорошо принят, но в результате сиамских интриг ему не удалось склонить к подписанию договора слабого короля Анг Дуонга, хотя последний выразил желание отдаться под покровительство Франции.

Датский консул в Сингапуре Джон Джерви 21 мая 1858 года заключил в Бангкоке договор из двадцати пяти статей, составленный на английском языке, с сиамским переводом, с приложением шести регламентов и тарифа и ратифицированный в том же городе 15 сентября 1859 года. Граф Эйлепбург, чрезвычайный посол и полномочный министр Пруссии, прочих государств немецкого Цолльферейна и великих герцогств Мекленбург-Шверин и Мекленбург-Стрелиц, также заключил договор о дружбе, торговле и навигации, изложенный по-немецки, по-английски и по-сиамски (7 февраля 1862 г.) в двадцати пяти статвях с приложением торговых регламентов и тарифа; этот договор был ратифицирован в Бангкоке 23 мая 1864 года.

Французский протекторат над Камбоджей[170]. Король Анг Дуонг умер в Удонге в 1859 году, и в 1860 году короновался Преа Анг-водей, или Преа Анг Шреланг, его старший сын от Неак Менеанг Пен, родившийся в 1835 году в Ангкор-Баирей; он известен под именем Нородома I (Сом Дах Пра Нородом Пром Бореракса Пра Мага Аббарах). Сначала ему приходилось вести борьбу с его младшим братом Вотой, и в январе 1862 года он ездил к сиамскому двору просить помощи. Завоевание Нижней Кохинхины французами лишило аннамитов всякого влияния, и сиамцы стали фактически хозяевами Камбоджи. Еще 24 марта 1861 года адмирал Шарне, освободив Сайгон, командировал в Кампот авизо (небольшое канонерское судно) «Норзагаре» под командой флотского лейтенанта Леспеса. В сентябре 1862 года генерал-губернатор Кохинхины адмирал Бонар отдал визит Нородому и сразу заметил влияние, приобретенное при дворе сиамским агентом. В июле 1863 года новый генерал-губернатор Кохинхины контрадмирал Лаграндьер отправился в Удонг, чтобы поторопить короля отдаться под покровительство Франции. Нородом колебался, опасаясь сиамцев; энергичный майор Дудар де Лагре преодолел эти увертки, и благодаря этому выдающемуся офицеру 11 августа 1863 года в Удонге был заключен договор о дружбе и торговле между королем Камбоджи Пра Мага Аббарахом (Нородомом) и Францией в лице ее представителя, губернатора и главнокомандующего в Кохинхине контрадмирала Ла-грандьера. Договор этот состоял из восемнадцати статей. Вот главные из них: Франция принимает Камбоджу под свой протекторат; она держит при короле Камбоджи резидента или консула, наблюдающего под верховным контролем губернатора Кохинхины за точным исполнением договора и протектората; французы пользуются в Камбодже полной свободой; предоставляется свобода католическому культу и т. д.; французы получают в собственность участок земли у Четырех Рукавов на предмет постройки форта, угольной станции и провиантских складов для французских судов. Этот договор был ратифицирован в Удонге 14 апреля 1864 года.

Происки сиамцев. Посредством интриг и силою оружия сиамцы успели значительно расширить сферу своего влияния; в Лаосе они из старого королевства Виенг Киана создали три небольших государства, которые взяли под свой протекторат: Луанг Прабанг, Виенг Киан и Бассак. От Камбоджи также были последовательно отрезаны: в 1794 году области Баттамбанг и Ангкор. в 1814—области Тонле Ран, Саак и Стунг Тренг, в 1847 — области Стунг Пор и Молу Прей. Естественно, что сиамцы с большим неудовольствием наблюдали как влияние Франции, сменившее влияние Аннама, тормозит их замыслы против королевства Кхмер (Камбоджа). Между тем, Нородом по своей слабохарактерности, вопреки обязательствам по отношению к Франции, заключил 1 декабря 1863 года договор с Сиамом, ратифицированный в январе 1864 года[171]. Этот договор несколько месяцев держался в тайне, но тенденции его были ясно намечены в ноте, оглашенной сиамским двором 3 июня 1864 года на короновании короля Камбоджи в присутствии флотского капитана Демулена, начальника штаба при адмирале Лаграндьере: Сиам сохранял за собой право суверенитета над Камбоджей и над провинциями Баттамбанг, Ангкор и Лаос вплоть до Большой реки (Меконга). Размолвка с Сиамом была улажена лишь в 1867 году.

Договор 1867 года. 12 мая 1867 года Наполеон III принял сиамское посольство, во главе которого стоял Фиа Сура Вонг Вай Вадн, уже однажды приезжавший во Францию в 1861 году в составе другого посольства. Два месяца спустя сиамские послы подписали договор с Францией.

Этот договор, составленный по-французски и по-сиамски и подписанный 15 июля 1867 года в Париже государственным секретарем по департаменту иностранных дел маркизом Мутье от лица Франции и Фиа Сура Вонг Вай Вадном и Фра Какса Сеной от имени Сиама, утвердил «окончательно и по взаимному согласию то положение, в котором королевство Камбоджа оказалось по договору, заключенному французами в Удонге 11 августа 1863 года (в 27-й день месяца «ассах» года кор 1225 Сиамской эры)». Сиамский король признал французский протекторат над Камбоджей, объявил недействительным договор, заключенный им с Камбоджей в декабре 1863 года, и отказался от всякой дани со стороны Камбоджи, которую Франция обязывалась не присоединять к своим кохинхинским владениям. Зато провинции Баттамбанг и Ангкор (на р. Сиемрап) были окончательно закреплены за Сиамом. Остальные пункты договора, содержавшего в общем девять статей, регулировали отношение между сиамцами и камбоджийцами и пр.

Уступив Баттамбанг и Ангкор, французы сделали большую ошибку[172]. Генеральный консул дю Шен де Белькур, посланный со специальной миссией к сиамскому королю, выехал из Франции 19 сентября по направлению к Сайгону, откуда на канонерке «Аларм» прибыл в Бангкок; здесь 24 ноября и состоялся обмен ратификациями договора, подписанного 15 июля.

Католические миссии в Сиаме и Камбодже. Первым апостолическим викарием в Сиаме был Луи Лано из Шартра, епископ Метеллополиса (1674–1696), принадлежавший к личному составу Иностранных миссий в Париже. В 1841 году, когда Малакка была отделена от Сиама, эту новую кафедру занял монсеньор Илэр Курвези, епископ Виды, а сиамским викарием был назначен Жан-Батист Паллегуа из Дижона, епископ Маллоса, автор в высшей степени замечательных трудов о языке тай[173]. По его смерти, 18 июня 1862 года, его место занял сначала Фердинанд-Эмэ-Огюстэн-Жозеф Дюпон из Арраса, епископ Азота (1864–1872), затем Жан-Луи Вей из Пюи, епископ Же раза (1875).

Апостолический викариат, учрежденный в 1850 году в ущерб западной Кохинхине, также принадлежит семинарии Иностранных миссий в Париже. Первым викарием здесь был Жан-Клод Миш, епископ Дансары, умерший в Сайгоне 1 декабря 1873 года. В состав этого викариата входят также две провинции французской Кохинхины — Ха Тиен и Шаудок — и некоторые части Лаоса. Аббат Луи Оссолейль из епархии Тюлль, сменивший Миша в качестве приора миссии, в 1875 году вернулся во Францию; позднее этот пост занял Мари-Лоран-Франсуа-Ксавье Кордье, который, пробыв приором миссии с 1875 по 1882 год, 6 января 1883 года был посвящен в епископы Гратианополиса.

Протестантские миссии. Они представлены в Сиаме Американским баптистским миссионерским союзом (American Baptist Missionary Union), миссия которого основана в 1883 году Дж. — Лалором Джонсом (ум. в сентябре 1851 г.), Комитетом иностранных миссий пресвитерианской церкви в США (Board of Foreign Missions of the Presbyterian Church in'the United States J, миссия которого основана в марте 1840 года В.-П. Вуэллем, и Сиамской миссией (Siamese Mission). Существовала раньше также Американская миссионерская ассоциация (American Missionary Association), учрежденная в 1850 году доктором Врадлеем, который впервые посетил Сиам в 1835 году.

Король Шулалонг Корн. Королю Монгкуту, умершему 1 октября 1868 года, наследовал его сын Сомдеч Фра Пара-мендр Мага Шулалонг Корн, который родился в Бангкоке

27 сентября 1853 года и был женат на принцессе Саванг Вад-дана, родившейся 10 сентября 1862 года. Это — пятый король из нынешней династии. Регентом во время его малолетства был Фиа Сура Вонг.

V. Бирма

Первая бирманская война. Одно время все попытки, предпринимавшиеся англичанами в Бирме, не имели никакого успеха. Наконец осложнения с Араканом, начавшиеся еще в 1811 году, и нападение бирманского правительства этой страны на юго-восточную границу Венгалии вызвали английское вмешательство в годы управления лорда Амхёрста, который был преемником маркиза Гастингса на посту генерал-губернатора Восточной Индии (1823–1828). В начале 1824 года было решено, что генерал-майор сэр Арчибальд Кемпбелл во главе армии из пяти-шести тысяч человек, стянутых из президентств Форт-Вильям (Бенгалия) и Форт-Сен-Джордж (Мадрас) и сосредоточенных в Порт-Корнуэльс на Большом Андамане, постарается овладеть Рангуном, важнейшим городом в дельте реки Иравади, в бывшем королевстве Пегу. 5 мая 1824 года война была объявлена. 10 мая совершенно неожиданно для бирманского двора английский флот во главе с коммодором Грантом на борту «Liffy» миновал отмели реки Рангуна, и 11 мая большая часть экспедиционного отряда, прибывшего в Порт-Корнуэльс между 2 и 4 мая, заняла город. Первая встреча англичан с бирманцами, которым не так легко было собрать все свои силы, произошла

28 мая. После того как двум бирманским уполномоченным не удалось столковаться с англичанами, последние, после атаки бирманцев 1 июля, овладели 8 июля фортом Камерут. Небольшой отряд, посланный на юг, принудил к капитуляции Тавой и взял штурмом Мерги.

Терпя в течение трех месяцев поражение за поражением, бирманцы призвали Мага Вандула, командовавшего в Аракане, со всем его войском. Сиамцы, зорко следившие за ходом англо-бирманской войны, пожелали воспользоваться благоприятным моментом, чтобы вернуть себе Тенасерим; они рассчитывали не только на успех английского оружия, но и на критическое положение, в котором находились бирманцы. С этой целью они выразили англичанам свое дружеское расположение. Но англичане не дали себя одурачить; чтобы положить конец проискам сиамцев, они послали в Мартабан подполковника Годвина. Он встретил по пути резкие встречные ветры, на месте — упорное сопротивление Мага Удна, губернатора Иэ. Тем не менее этот город, лежащий к востоку от Мартабана и Тавоя, все-таки перешел в его руки. Мага Вандула воспользовался окончанием периода дождей, чтобы двинуться со всей своей армией к Рангуну; с 1 по 7 декабря разыгрался ожесточенный бой, 15-го была произведена атака на форт Кокиен, и войска Бандулы принуждены были отступить к Донобеву.

По возвращении в Тонгу экспедиция была реорганизована для продолжения кампании. Она расположилась на зимние квартиры в Проме на Иравади. После нескольких бесплодных попыток примирения бирманская армия, состоявшая из трех отдельных отрядов, перешла в наступление, но была отбита под Промом и принуждена отойти в Меллону. Подступив к этому городу, англичане 29 декабря 1825 года заключили с бирманцами прелиминарный мир; но военные действия скоро возобновились, так как король отказался ратифицировать этот договор. Отбросив бирманцев, занимавших Меллону, англичане продолжали путь к столице Бирмы — Аве.

Иандабуский договор. Король Авы, видя, что английское войско приближается к его столице, и потерпев уже поражение у Прагангниу, решил послать новых уполномоченных. Йх сопровождали американский миссионер Адонирам Джёд-сон с женой, английский купец Гоудясер и несколько других лиц, взятых в плен за время военных действий. 24 февраля 1826 года в Иандабу был заключен договор из одиннадцати статей. Главными из них были: уступка англичанам Ассама, Аракана, Иэ, Тавоя, Мергуи, Тенасерима и принадлежащих к ним островов; запрещение бирманцам каким бы то ни было образом вмешиваться в дела Манипура, Кашара и Джинтии (Jyntia); статья 11 имела в виду сиамского короля, на которого этот договор распространялся как на верного союзника Великобритании. Дополнительная статья устанавливала, что английские войска должны очистить Рангун по выплате одной четвертой части контрибуции, т. е. 25 лаков рупий, и исполнении договора; по выплате второй четверти британские войска должны совсем удалиться, а остальные два платежа должны вноситься с промежутками в один год, считая со дня заключения договора.

Иандабуским договором Бирма была совершенно отрезана от северо-восточной Индии и устьев Салуэна; точно также от нее было отрезало западное побережье Индо-Китая, т. е. Аракан. Теперь владения бирманских королей ограничивались лишь обоими берегами Иравади, а на морском побережье им принадлежало теперь только бывшее королевство Пегу, т. е. Рангун, который вскоре также, в результате новой войны с англичанами, перешел в руки последних. Отныне влияние бирманской державы простиралось только на расположенные по верхнему течению Салуэна княжества и на правый берег Меконга.

Миссия Джона Крал форда. Из письма, датированного 1 сентября 1826 года, мы узнаем, что Джон Крауфорд уже полгода занимал пост гражданского комиссара английского правительства в Рангуне, когда Джордж Суинтон, секретарь индийского правительства, прислал ему инструкции касательно специальной миссии в Аву. Настоящей целью миссии было заключение торгового договора с бирманским правительством и разрешение некоторых спорных вопросов, например, о восточной границе Ассама, об учреждении в Рангуне поста главноначальствующего, о делах Манипура, о границе Мартабана, о приобретении острова Негрес у устья реки Бассейн и пр. 22 февраля 1827 года Крауфорд из Сангора официально рапортовал Джорджу Суинтону, что 23 ноября предыдущего года он заключил торговый договор с бирманским правительством. Королем бирманским был в это время тот самый Сагэн Менг, или Фагийдоа, который подписал Иандабуский договор.

Новые осложнения. Но в Бирме случилось тоже, что в Китае перед 1842 годом (Нанкинский договор): заключенное в этом торговом договоре обещание предоставить английским купцам в Рангуне полную свободу торговли отнюдь не было исполнено. На Дальнем Востоке только сила обеспечивает исполнение договоров. В 1830 году в Аву прибыл майор Верней в звании английского комиссара при бирманском дворе. В 1837 году король Сагэн Менг, царствовавший уже восемнадцать лет, был свергнут своим братом Таравади Менгом. В 1838 году столица была перенесена в Амарапуру; этот город, построенный на левом берегу Иравади, в полутора милях от Авы Бадун Менгом (Водоапра), сыном Аломпры, шестым королем этой династии, который и поселился там 10 мая 1783 года, сделался отныне и вплоть до 1860 года местопребыванием правительства, тогда как Ава, или (на языке пали) Ратнапура — «город драгоценных камней», основанный в 1364 году Тадо Менгом-бияна Иравади, близ устья реки Митнге, начал приходить в упадок. Только в 1860 году Менгдун Менг перенес свою резиденцию в Мандалай. Перемена имела очень невыгодные последствия для майора Генри Бёрнея; его пребвгвание в Аве в качестве английского резидента было очень тягостно; он принужден был переехать в Рангун, потом в Калькутту и наконец вернуться в Англию. В 1838 году лордом Ауклэндом был прислан в Аву в качестве нового резидента полковник Бенсон, который, однако, в следующем же году вернулся в Бенгалию, успев не больше своего предшественника. Его помощник капитан Мак-Леод, проживший в Рангуне до 1840 года (когда англичане оставили этот город, чтобы вернуться сюда уже после 1852 года), во время своих поездок по бирманскому Лаосу заключил соглашение с одним из вождей этого края.

Вторая бирманская война. Во время управления лорда Ауклэнда, в эпоху великой катастрофы, закончившей первую афганскую кампанию, и при его преемниках лорде Элленборо (1842–1844) и лорде Гардинге (1844–1848) внимание англичан было почти исключительно сосредоточено на северо-западной части Индии, и бирманский вопрос отошел на задний план. Лорд Дэлгоузи снова должен был заняться британскими интересами в Бирме, после того как присоединил Пенджаб, нанес новое поражение сикхам и завоевал в 1852 году Пегуу дельту Иравади, территорию Ауд «и несколько других областей. Дэлгоузи, быть может замечательнейший из генерал-губернаторов Ост-Индии после лорда Клайва, завершил дело своих предшественников, лорда Гардинга и лорда Амхёрста, и в 1856 году, после восьмилетнего чрезвычайно удачного управления Индией, передал власть лорду Каннингу[174].

10 января 1852 года бирманцы, только что получившие ноту индийского правительства, которое упрекало их за различные притеснения, чинимые британской торговле, и за дурное обхождение с английскими купцами, и требовало от двора в Аве удовлетворения, начали враждебные действия под Рангуном. После жестоких боев 12 и 14 апреля город перешел в руки англичан, а 19 мая они заняли Бассейн. В июне 1852 года майор Каттон и капитан Тарльтон атаковали город Пегу, и 20 декабря лорд Дэлгоузи объявил королевство Пегу присоединенным к прочим британским владениям. Уцелевшая часть Бирмы была изолирована со всех сторон. В феврале 1853 года Паган Менг, царствовавший с 1846 года, был низвергнут в Амарапуре своим сводным братом Менгдун Менгом. Лорд Дэлгоузи не связал нового короля договором; он только продлил оккупацию Пегу и тем упрочил последний за Англией.

Посольство в Аву. Новый король Менгдун Менг понял, как важно для него поддерживать добрые отношения с чужеземными завоевателями Индии. Со своей стороны, англичане, имея в руках материальный залог своего преобладания, удовольствовались тем, что назначили майора Артура Фейра губернатором Пегу и не потребовали заключения договора. В 1855 году Менгдун Менг отправил особую миссию к лорду Дэлгоузи, чтобы доказать свое дружеское расположение. В ответ на эту любезность лорд Дэлгоузи 1 августа 1855 года также отправил к нему специальное посольство во главе с Артуром Фейром. Согласно письму лорда Дэлгоузи к Менгдун Менгу от 3 июля 1855 года, Фейру было поручено упрочить «дружественный союз между главами двух великих государств, устранить все поводы к возможному разногласию и развить торговые сношения, которые должны быть одинаково полезны для обеих сторон». Случая заключить желательный для англичан договор, однако, не представилось. 31 января 1861 года сэр Артур Фейр был первый назначен главным комиссаром английских владений в Бирме.

Миссия Слад она. Завладев королевством Пегу, англичане, естественно, начали искать hobbix рынков для своей торговли в юго-западных провинциях Китая, особенно в Юньнани. Капитану Ричарду Спраю первому в 1858 году пришла в голову мысль о проведении железной дороги из Рангуна в Юньнань с разветвлениями в Сиам, Камбоджу и Аннам. В 1867 году Бирма и Англия заключили меяеду собой торговый договор, и в 1868 году были произведены предварительные изыскания под руководством майора Сладена, агента в Мандалае. Сла-ден оставил Мандалай 13 января и 21-го прибыл в Бгамо, где прожил до 26 февраля; затем он семь недель провел в Момейне и некоторое время в Да-ли и 20 сентября вернулся в Мандалай. Одновременно совершала свои изыскания комиссия по исследованию Меконга под руководством Дудар де Лагре и Франсиса Гарнье, выехавшая из Сайгона б июня 1866 года[175].

VI. Япония

Правительственная организация династии Токугава. Государственное устройство, созданное в Японии Иэясу, просуществовало с 1603 года до революции 1868 года; сёгун[176] был настоящим самодержцем. Центральное управление было разделено между шестью главными органами: кабинетом министров (гоёбэя), верховной судебной палатой (хёдзёсё), палатой интендантов (каидзёбугё)[177], начальником ведомства буддийского и синтоистского культов (дзисябугё), градоначальником города Эдо (матибугё)[178] и, наконец, полицейской префектурой (метсукеё)[179]. Можно сказать, что областное управление сосредоточивалось в руках магнатов — дайме[180], но уделом сегуна (коре) управляли: 1) сёсидай[181] (губернатор Киото); 2) дзёдай, дзёбап и кабан (коменданты дворцов Нидзё, Осака и Сумпу); 3) матибугё (градоначальники главных городов — Киото, Осака, Сумпу, Нара, Фусими и пр.); 4) бугё (управляющие торговыми портами Нагасаки, Садо, Сакаи, Урага и др., равно как и священными округами Ямада, Никко и пр.); 5) дайкап (помощники градоначальников, взимающие налоги и творящие суд в отдельных округах территории, принадлежащей сегуну). Муниципальным управлением в городах заведывали матибугё, т. е. градоначальники, а областными — старшины (матидосиёри) и городские головы (папуси, или сёя[182]). Селами управляли муракатасапяку[183], в состав которых входили папуси, т. е. старосты, выбранные крестьянами, кумигасира — товарищи старост, и хяку-еёсодай, т. е. сельские советники[184]. Таким образом, сельские общины пользовались широкой автономией. Бакуфу называлось правительство сегуна, состоявшее из него самого и его кабинета(гоёбэя), т. е. одного министра (тайро)[185], родзю[186] и пяти вакадосиёри[187]. Неодинаковое обхождение сегуна с различными вассалами, продажность этих последних, соперничество между даймё и особенно между принцами Сатсума и Тёсю привели династию Токугава к крушению[188], когда явились чужеземцы с силами, каких и не подозревали японцы.

Чужеземцы в Японии. Наряду с китайцами, голландцы были единственными иностранцами, которым в XVII веке разрешено было жить в Десиме. Тщетно русские в 1807 году пытались высадиться в Эдзо (Хоккайдо), а французы — завязать сношения то на Японском архипелаге, то на островах Рю-Кю. Все сведения о стране Восходящего Солнца ограничивались тем, что сумели рассказать немногие путешественники, которым удалось высадиться там; это были: Энгельберт Кемпфер, который прожил в Японии два года (1690–1692) и чья История вышла в 1727 году на английском языке, хотя он был вестфалеи; швед Карл-Петер Тунберг, бывший ученик Линнея, присланный в Японию в 1772 году; наконец, Филипп-Франц барон фон Зибольд, автор труда Ниппон, Материалы для описания Японии (Nippon, Archiv zur Beschreibung von Japan), изданного в Лейдене в 1832–1851 годах. Радикально изменилось положение дела с прибытием коммодора Перри.

Американцы в Японии. В это время на троне микадо восседал Норихито (Комей Тенно, 1847–1856), а сегуном был Иэёси (1838–1853). Торговые интересы Соединенных Штатов на Дальнем Востоке были столь существенны, что президент Фильимор решил с целью заключения договора послать в Японию эскадру под начальством коммодора Метью Кальбрейса Перри. Последний достиг Ураги, у входа в бухту Эдо, в июле 1853 года.

31 марта следующего года, несмотря на противодействие принца Мито и врагов династии Токугава, Перри заключил с бакуфу в Канагаве договор из двенадцати статей. В числе их наибольшую важность, с точки зрения американцев, представляла статья, разрешавшая открытие портов Симода в провинции Идзу и Хакодате на острове Эдзо (Хоккайдо). Этот договор был ратифицирован президентом Соединенных Штатов в 1854 году, а обмен ратификациями состоялся в Симоде 21 февраля 1855 года. Заключение этого договора послужило прецедентом для таких же соглашений с другими европейскими державами: Англия, Россия и Голландия одна за другой добились важных преимуществ. Нагасакский договор (31 октября 1854 г.), заключенный адмиралом сэром Джемсом Стир-лингом, открыл англичанам порты Нагасаки (Хидзен) и Хакодате (Матсумаи); Симодский (7 февраля 1855 г.) и Нагасакский (30 января 1856 г.) договоры были последовательно заключены русским виде-адмиралом Евфимием Путятиным и голландцем Яном-Гендриком-Донкером Курциусом.

Новые договоры. Новый американский посланник генерал Тоунсенд Гаррис, использовав франко-английские победы в Китае, 29 июля 1858 года заключил в Эдо новый договор, в силу которого город Канагава открывался для иностранной торговли, и Соединенным Штатам предоставлялось иметь дипломатического агента в Эдо. 18 августа 1858 года японцы заключили договор с Голландией, 7 августа — с Россией, 26 августа — с Англией, 9 октября — с Францией. 13 августа 1859 года представитель Франции барон Гро добился открытия Хакодате, Канагавы и Нагасаки для французской торговли. Затем были открыты еще Ниигата 1 января 1860 года и Хёго 1 января 1863 года. С 1 января 1862 года Япония разрешила французским подданным жить в Эдо, с 1 января 1863 года — в Осаке, но только по торговым надобностям. Когда в 1858 году внезапно скончался сёгун Иэсада, на его место попытались возвести Хитотсубаси; но первый министр (тайро) Ии Камон расстроил этот план, и на престол вступил Иэмоти.

Вражда к иностранцам. Ии Камон-но-Ками — один из немногих государственных людей Японии понял значение и силу иностранцев. Именно он заключил с ними последние договоры наперекор микадо и даймё. Если бы он не сделал этого, то не только династию Токугава, но и самого микадо постигла бы неизбежная катастрофа. Этот замечательный деятель заплатил жизнью за свою прозорливость: он был убит в 1860 году. Брожение против иностранцев усиливалось: 5 июля 1861 года было учинено нападение на английское посольство, а 14 сентября 1862 года люди даймё Сатсума убили близ Иокогамы англичанина Ричардсона. Необходимо было предпринять решительные шаги. 5 сентября 1864 года английская, французская, голландская и американская эскадры соединились для нападения на форты Симоносеки и разрушили их. Два года спустя Хитотсубаси, более известный под именем Кейки, сделался сегуном; он был последним из рода Иэясу.

Падение Токугава. Между тем микадо Комей Тенно умер, и престол занял его сын Мутсухито, родившийся в Киото 3 ноября 1852 года. Новый государь принял неиго (название годов правления) Мейдзи[189] (1868). Вспыхнула революция, и сёгунат был упразднен; императорские войска в нескольких сражениях победили сторонников Токугава, и последние в следующем году в Хакодате сложили оружие. Мутсухито подтвердил заключенные с иностранцами договоры и открыл для торговли Кобе, Осаку (1868), Ниигату и Эдо (1869); он перенес свою резиденцию из Киото в Эдо, переименованный в Токио («Восточная столица» — слово, означающее то же, что Тонкий). Началось полное преобразование страны Восходящего Солнца; мы увидим дальше, что, несмотря на необычайную-быстроту, эта реформа встретила на своем пути большие трудности.

ГЛАВА X. ВОЙНА 1870–1871 ГОДОВ. ИМПЕРИЯ

I. Объявление войны

Войну, вспыхнувшую между Пруссией и Францией в 1870 году, предвидели еще в 1866 году. Маршал Ниэль, назначенный министром в январе 1867 года, деятельно готовился к ней. По его приказанию были тщательно обследованы не только французские границы, но и немецкая территория. Он увеличил число батарей и вооружил нарезными орудиями главные крепости восточной Франции. Он учредил главную железнодорожную комиссию, которая должна была заранее установить порядок перевозки и концентрации войск и военных грузов. Он выработал и план кампании: две армии — эльзасская под начальством Мак-Магона и лотарингская под начальством Вазэна — должны были вести наступление и поддерживать друг друга, между тем как третья, под командой Канробера, должна была служить им резервом.

Но Ниэль умер в августе 1869 года, а все меры, принятые его преемником Лебёфом, принесли только бедствия. Он отказался увеличить количество батарей, упразднил железнодорожную комиссию и оставил всякие заботы об организации подвижной гвардии (формировавшейся из лиц, освобожденных от службы в регулярных войсках или нанявших себе заместителя), заявив, что ей следует существовать только на бумаге и что ее маневры — простой фарс. Подобно Ниэлю, он надеялся исключительно на регулярную армию, которая, по его мнению, одна могла принять или нанести первый удар, и уверял, сам не подозревая какой он хороший пророк, что это первое столкновение решит участь всей войны. Да и кто не верил тогда, что французы с их сметливостью, духом инициативы и отвагой в штыковом бою выпутаются из любого положения и непременно одолеют любого врага? Разве Итальянская война, несмотря на недостаточную подготовку, не увенчалась успехом? Австрийцы уже миновали Новару и грозили Турину, когда французские войска еще не покинули своих гарнизонных стоянок; и, однако, разве противник не был во-время остановлен, отброшен французами и припужден к славному для победителей миру?

Внезапно один инцидент в июле 1870 года вызвал взрыв. «Мы, — писал один генерал, — то воинственны, то миролюбивы. Мы никак не можем искренне и сполна примириться с тем положением, в которое нас поставили колоссальные промахи 1866 года, и в то же время никак не можем решиться на войну. Мы мечтаем о ней беспрестанно, мы готовимся к ней исподволь, иногда с порывами удвоенной энергии, но в последнюю минуту смелость нам изменяет и, ступив один шаг вперед, мы затем делаем два шага назад. Мир покоится на слишком непрочных основаниях, чтобы быть длительным. Пруссия может откладывать исполнение своих планов, но никогда не откажется от них. При подобном состоянии всеобщих перемен, смут и недоверия не ясно ли, что каждый миг какой-нибудь непредвиденный инцидент может вызвать ужасный кризис?»[190]

Принц Леопольд Гогенцоллерн-Зигмаринген выразил согласие принять корону Испании. Французская печать вознегодовала. В палату был внесен запрос. 6 июля герцог де Грамон, министр иностранных дел, в тоне необдуманного вызова сказал с трибуны Законодательного корпуса, что держава, которая возведет одного из своих принцев на трон Карла V, нарушит тем самым европейское равновесие, и в этом случае Франция исполнит свой долг без колебаний и малодушия.[191] Леопольд Гогенцоллерн отступился. Но Грамон хотел, — с целью удовлетворить общественное мнение и «смирить волнение умов», — чтобы король Вильгельм Прусский раз навсегда запретил принцу брать обратно этот отказ. Вильгельм лечился тогда в Эмсе. Французский посол Бенедетти поехал туда, и 13 июля утром на прогулке попросил короля объявить, что он (король) никогда не даст своего согласия, если принц снова выставит свою кандидатуру. Вильгельм ответил, что не может взять на себя подобного обязательства. Несколько минут спустя он получил письмо от фон Вертера, своего посланника в Париже. По словам Вертера, герцог де Грамон настаивал, чтобы Вильгельм собственноручным письмом заверил Наполеона об отсутствии у него всяких намерений нанести ущерб интересам и достоинству Франции. Король был задет за живое; и когда в конце того же дня Бенедетти попросил дать ему новую аудиенцию для беседы о том же деле, Вильгельм велел ответить через своего адъютанта, что сказал свое последнее слово. На следующий день он уехал из Эмса и на вокзале повторил Бенедетти, что ничего более не может сообщить ему; его правительство, добавил он, будет продолжать переговоры.

Итак, Бенедетти не был оскорблен, да он и не жаловался на оскорбление. Но Бисмарк получил от короля депешу, где излагалось это происшествие. Он обнародовал ее, не подделав, как утверждали некоторые, но лишь сократив и тем придав ей более точную и резкую форму. Бит ее подлинный текст: «Французский посол обратился к его величеству в Эмсе с просьбой разрешить ему телеграфировать в Париж, что его величество обязывается раз навсегда не давать своего согласия, если Гогенцоллерны снова выставят свою кандидатуру. Тогда его величество отказался принять французского посла и велел передать, что более ничего не имеет сообщить ему».

Французское министерство восприняло эту депешу как оскорбление, и Грамон воскликнул, что Пруссия дала пощечину Франции. 15 июля глава кабинета Эмиль Оливье потребовал от Законодательного корпуса кредит в 50 миллионов и сообщил о призыве резервистов «в ответ па вызов к войне». Тьер возражал на это, что главная цель достигнута, поскольку принц Гогенцоллерн отказался от короны и король Вильгельм одобрил этот отказ, и что не следует ссориться из-за слов и доводить дело до разрыва по чисто формальному поводу. Оливье отвечал, что «с легким сердцем» готов нести ответственность, отныне падающую на него, и что Франции нанесена явная обида, ибо, согласно прусскому сообщению, король отказался в последний раз выслушать Бенедетти. В результате кредит был вотирован, и 19 июля Франция официально объявила войну Пруссии.

Но что могла Франция сделать одна против всей Германии? У нее не было союзников. Россия, раздраженная тем, что Наполеон во время польского восстания принял сторону поляков, гарантировала Пруссии свой доброжелательный нейтралитет и обещала ей помощь в случае, если Австрия заключит союз с Францией. С этой минуты Австрия не решилась шевельнуть пальцем. Притом, по плану, который эрцгерцог Альбрехт изложил Наполеону в феврале 1870 года, австрийская армия должна была двинуться в поход лишь десять недель спустя после французской. Точно так же вела себя и Италия: она обязалась вторгнуться в Баварию, но лишь после 15 сентября и лишь в том случае, если французы к тому времени займут южную Германию. Таким образом, Австрия и Италия, прежде чем выступить, ждали блестящей победы, которая без их поддержки была невозможна.

И пусть бы, по крайней мере, император и Лебёф сохранили план кампании, так тщательно обдуманный Ниэлем. Кадры, штабы, выбор вождей эльзасской, лотарингской и резервной армий — все было точно определено заранее. Быть может, Мак-Магон и Базэн, вынужденные нести ответственность за успех первых операций, согласились бы сосредоточить свои силы и успели: первый — остановить кронпринца у Фрешвилера, второй — поддержать Фроссара у Шпихерна. Но император решил слить все войска в одну — рейнскую — армию под своим личным командованием и с Лебёфом в качестве начальника штаба. Пришлось переделывать весь план.

Император и Лебёф рассчитывали иметь под ружьем 450 000–500 000 человек. Но значительная часть призванных под знамена резервистов не явилась вовремя. Запасные батальоны были в то время расположены очень далеко от полков. Солдат-северянин ехал экипироваться и вооружаться на юг, чтобы затем сражаться в Эльзасе; бывший зуав, спешивший в Шалон, чтобы занять место в рядах своей части, вынужден был предварительно отправиться в запасный батальон в Алжир. Не удивительно поэтому, что в начале августа рейнская армия насчитывала всего 250 000 человек. Луи-Наполеон хотел в каждый армейский батальон влить сотню подвижных гвардейцев — превосходная мысль, но канцелярии отвергли ее, ссылаясь на закон.

Все или почти все приходилось организовать заново, и не во время мира, а в самый момент объявления войны. Бригады, дивизии и корпуса формировались в последнюю минуту. Различные канцелярии, действовавшие вразброд, заведывали перевозкой войск и провианта, так что она производилась крайне беспорядочно и с бесконечными задержками. Батальоны, предназначенные для Эльзаса, попадали на берег Мозеля. Батареи выгружались в Меце без упряжи и должны были возвращаться за нею в Дуэ. Генерал Мишель писал в Бельфор, что не нашел ни своего дивизионного генерала, ни своей бригады. 24 августа, после больших сражений, когда все думали, что боевые припасы уже израсходованы, на мецском вокзале обнаружили три миллиона патронов, и никто не мог сказать, когда и кем они присланы.

Ничего не было готово. Форты Меца и Бельфора еще далеко не были достроены; все высоты, господствующие над остальными северо-восточными крепостями, не имели укреплений; в главных лотарингских и эльзасских крепостях — Тионвиле, Меце и Страсбурге — не было крупных провиантских складов, чтобы обеспечить продовольствие армии. В Меце запас ядер был недостаточен; этот город не соединялся с Верденом прямой железной дорогой. Многие воинские части так и не получили обозных телег, положенных по штату: эти телеги уже из казематов Туля были выпущены в негодном для езды виде, так как дерево покоробилось и ободья колес не держались. Когда 4 августа дивизия Абеля Дуэ подверглась нападению у Вейсенбурга, она принуждена была оставить своих раненых в руках у неприятеля, потому что ее походный лазарет еще не прибыл, и главный врач, в самый день сражения приехавший из Страсбурга, имел под рукою только свою собственную походную сумку с хирургическими инструментами.

Личный состав генерального штаба комплектовался из числа наиболее выдающихся питомцев военных школ. Но эти офицеры в большинстве своем вынуждены были ограничиваться или бесплодной работой в канцеляриях, или выполнением блестящих адъютантских обязанностей, и не знали всех подробностей службы в военное время.

Пехота отличалась мужеством, энергией и стойкостью; она располагала таким превосходным оружием, как ружье шаспо. Но в бою она, согласно старым уставам, выстраивалась в две линии, не используя тех выгод, какие представляла местность, и, таким образом, бесполезно подвергала себя огню неприятельской артиллерии. Вместо того чтобы отводить пехоту в тыл, скрывать по рощам и оврагам или защищать окопами, ее заставляли ложиться наземь. Это, конечно, нискольконе предохраняло от гранат, и, когда солдаты шли наконец в бой, их энергия была уже наполовину растрачена..

Конница была хороша в том же смысле, как и пехота: хороши были кони, хорошо обучены люди, кавалерийские полки прекрасно исполняли общие маневры, каких никогда не бывает на войне, — но боевой службы не знали. Кавалерию посылали в атаку большими массами, и она атаковала блестяще, героически. Немецкие донесения признают, что, несмотря на постигшие ее неудачи, она может с законной гордостью называть места своих славных поражений, и под Седаном король Вильгельм, видя, как кавалерия несколько раз кидалась в бой под убийственным огнем прусских батальонов, невольно воскликнул: «Храбрые люди!» Но кавалерия не умела ни разведывать путь для армии, ни тревожить и изнурять противника. Производя разведку, она не замечала врага, который в следующую минуту внезапно громил пушками ее собственные стоянки. Иной раз, когда ей случалось зайти подальше, она просила поддержки у пехоты.

Артиллерия обнаружила замечательное хладнокровие и безусловную верность долгу, но она была снабжена не ударными, а расплавляющими трубками. Ее бронзовые пушки заряжались с дула, и немецкие стальные орудия, заряжавшиеся с казенной части, превосходили их дальнобойностью, меткостью и быстротой стрельбы. Если французские 12-фунтовые орудия еще могли выдержать сравнение с прусскими, то 4-фунтовые легкие пушки, столь дорогие Наполеону и Лебёфу, потому что они легко справились с дурной австрийской артиллерией и своей чрезвычайной подвижностью обеспечили победу при Сольферино, заведомо уступали прусским. Что касается митральез, выбрасывавших целые снопы пуль на расстоянии 1200–1800 метров, то они отнюдь не оказали тех необычайных услуг, каких ждал от них император.

Назначив императрицу регентшей, Наполеон III 28 июля прибыл в Мец. Три дня спустя его армия была разделена на следующие восемь частей: I корпус, или корпус Мак-Магона, — в Страсбурге; II корпус, Фроссара, — в Форбахе; III, Ба-зэна, — в Сент-Авольде; IV, Ладмиро, — в Булэ; V, Файльи, — в Биче; VI, Канробера, — в Шалоне; VII, Феликса Дуэ, — в Мюльгаузене; наконец, императорская гвардия, составившая под начальством Бурбаки особый корпус из двух дивизий, гренадерской и стрелковой, — в окрестностях Меца. Таким образом, армия была разбросана по линии длиною в 70 миль. Император не решился сосредоточить ее и двинуть, как он намеревался сначала, в Баден, между Максау и Гермерсгеймом, чтобы отрезать северную Германию от южной, принудить Баварию и Вюртемберг к нейтралитету и этим смелым ударом увлечь Австрию и Италию.

Наполеон был болен, бессилен, словно одержим старческой немощью. Лучше чем кто-либо он понимал военное превосходство врага, зная, хотя бы из донесений полковника Стоффеля, что прусская армия, составленная из всех классов общества, является в монархии Гогенцоллернов первым и самым уважаемым учреждением, что она гораздо более, чем французская армия, проникнута чувством долга на всех ступенях иерархии, что все ее специальные ведомства, как то: железнодорожное, телеграфное, санитарное, издавна организованы с величайшей тщательностью в виде постоянных органов и без ущерба для боевого состава; наконец, что эта армия для своего сосредоточения потребует максимум 11 дней, ибо каждый человек, в каждый час, по точному расписанию знает, что ему следует делать. Император объявил войну, следуя советам Грамона, который полагался на прочность союзов[192], и Лебёфа, верившего в выкладки министерских канцелярий, а главное — по настоянию императрицы, помышлявшей только о своем сыне и желавшей озарить царствование (будущего) Наполеона IV великими победами и реваншем за прусский триумф под Садовой. Может быть Наполеон III больше всего рассчитывал на счастье; может быть он верил, что судьба будет так же благосклонна к нему, как во время итальянской кампании. Но прибыв в Мец и увидев царящую кругом неурядицу, он с грустью решился ограничиться обороной и на следующий день по приезде приказал Мак-Магону не начинать активных действий раньше, чем через неделю.

Но еще до истечения этого срока неприятель перешел границу. Вся Германия — Саксония, Бавария, Вюртемберг и Баден — наступала заодно с Пруссией на Францию, и король Вильгельм говорил, что еще никогда не видел такого сильного и всеобщего взрыва национальных чувств. Неприятель надвигался тремя армиями: первой командовал Штейнмец, второй — принц Фридрих-Карл, третьей, в которую вошли все южные контингенты, — прусский наследный принц. Штейнмец и Фридрих-Карл шли к Сарре, один — через Трир и Сарлуи с 60 000 человек, другой — через Кайзерслаутерн и Нейнкирхен с 180 000 человек. Прусский кронпринц с 160 000 человек, сосредоточенными вокруг города Ландау, должен был вторгнуться в Эльзас. Главнокомандующим считался король Вильгельм, деятельный, энергичный, неутомимый, воин по призванию. Впрочем, он командовал лишь номинально. Его сопровождали три человека, которых он сумел выбрать и удержать при себе: Бисмарк, Мольтке и Роон. Бисмарк заведывал дипломатической частью. Мольтке с помощью превосходного генерального штаба, организованного им же, руководил боевыми действиями и диктовал общий план операций. Военный министр Роон, искусный администратор, ведал подвозом провианта и боевых припасов. Немецкие офицеры были уверены в успехе. «Мы превосходим врага, — писал один из них, — талантами полководцев, качеством артиллерии и численностью; мы идем на войну полные энтузиазма и убежденные в правоте нашего дела».

II. Первые поражения. Вейсенбург, Фрешвилер, Форбах

Вейсенбург. 31 июля немцы закончили сосредоточение своих сил, и небольшие отряды их кавалерии уже появлялись на французской территории, повергая в панику пограничное население своими смелыми набегами. Император, желая успокоить французов мнимым подобием наступления и дать первое боевое крещение своему сыну, наследному принцу, приказал 2 августа атаковать прусский город Саарбрюкен. Две дивизии II корпуса (Фроссара) двинулись на город; небольшой отряд из одного батальона и трех эскадронов, охранявший Саарбрюкен, отступил перед ними, и эта бесплодная операция была прославлена как победа. Но на следующий день Мольтке двинул вперед немецкую армию, и 4 августа французы понесли первое поражение при Вейсенбурге.

Одна дивизия из корпуса Мак-Магона, именно дивизия Абеля Дуэ, насчитывавшая не более 5000 человек, стояла на самой границе департамента Нижнего Рейна, в Вейсенбурге и на окрестных высотах. На нее-то утром 4 августа врасплох напали одна баварская дивизия и два прусских корпуса из третьей армии, т. е. армии кронпринца. Спасения не было. Один батальон, окруженный в самом городе, сложил оружие; 200 солдат, защищавших замок Гейсберг, капитулировали после упорного сопротивления; остальные французы отступили к Лембаху. У немцев было выведено из строя 1500 человек; но уже в первой стычке они захватили пушки и 1000 пленных и вступили в Эльзас, чтобы уже больше не выходить оттуда.

Фрешвилер. Узнав о поражении под Вейсенбургом, император понял, какую ошибку совершил он, разбросав свои войска. Теперь он назначил Базэна главнокомандующим всего левого крыла рейнской армии, т. е. корпусов II, III, IV и императорской гвардии, а Мак-Магону, командовавшему I корпусом, отдал под начальство еще V корпус (Файльи) и VII (Феликса Дуэ).

Но было уже поздно. 6 августа Мак-Магон против своего ожидания был атакован неприятелем. Он не поторопил Файльи, который должен был соединиться с ним, и единственным подкреплением, им полученным, оказалась дивизия Консейль-Дюмениля из VII корпуса. Далее, Мак-Магону следовало бы отступить в горы между Бичем и Фальсбургом для соединения с Файльи и занять гребень Вогезов, чтобы с этих неприступных твердынь помочь мецекой армии, а он вместо этого принял сражение за Вейсенбургом, на высотах, которые не позаботился даже укрепить из боязни утомить солдат.

Мак-Магон со своими 45 000 человек занимал плоскогорье, на котором расположены деревни Фрешвилер и Эльзасгаузен. Дюкро стоял на левом фланге, в Нейвилере; Рауль и Кон-сейль-Дюмениль — в центре, в Фрешвилере; Лартиг — на правом фланге, в Нидервальде.

До полудня успех был на стороне французов, и они радостными криками приветствовали Мак-Магона всюду, где он появлялся. Дюкро отразил баварцев; Рауль оттеснил пруссаков Кирхбаха и несколько раз гнал их до подошвы плоскогорья и даже на улицах Верта; Лартиг отбросил прусский корпус Бозе за Зауэр.

Но вот большой массой, как всегда во время этой кампании, выступила немецкая артиллерия. Она немедленно заставила замолчать французскую артиллерию и открыла интенсивный огонь по французской пехоте. Наконец, в час дня были введены в бой уже не только авангарды, но целые корпуса, и если Дюкро удержал свои позиции, а Рауль потерял только холм Кальвер, то Лартиг вынужден был отступить под упорным натиском Бозе. Видя, что пруссаки, опередив его, проникли в Нидервальд и укрепляются в деревне Морсброн, Лартиг призвал на помощь бригаду Мишеля, состоявшую из двух уланских эскадронов и двух кирасирских полков, 8-го и 9-го. Бригада Мишеля ворвалась в Морсброн, но здесь была встречена убийственным огнем; прусские пули забарабанили но кирасам французов, словно град[193]. Лартиг попытался перейти в наступление, но вскоре не выдержал и отступил вновь. Французская линия была прорвана на одном крыле и мало-помалу вся сломилась в результате двойной атаки, которую Возе и Кирхбах повели на ее фланг и на фронт. Беспримерное мужество, проявленное войсками Мак-Магона, было бесполезно: пришлось очистить и Нидервальд и Эльзасгаузен. В 3 часа 30 минут маршал занимал уже только окрестности Фрешвилера. Он пустил в ход свою резервную артиллерию, но она была разбита; он двинул четыре кирасирских полка дивизии Бонмэна, 1-й, 2-й, 3-й и 4-й, но их остановили рвы, виноградники и хмельники, так же как и огонь неприятельских стрелков; наконец он выслал вперед тюркосов, свой единственный еще нетронутый полк, но они отступили под дождем картечи. В 4 часа 30 минут пруссаки, вюртембержцы и баварцы вступили в Фрешвилер. Маршал отошел к Рейхсгофену и отсюда к Саверну. Его отступление прикрывала одна дивизия V корпуса (Файльи), прибынпая лишь для того, чтобы быть свидетельницей поражения. Маршал Мак-Магон потерял убитыми, ранеными и пленными 16 000 человек, и его I отборный корпус, составленный из лучших африканских войск, был почти весь выведен из строя.

Форбах. В тот же день, 6 августа, немцы, одолев французов еще в одном пункте, вторглись в Лотарингию. II корпус Фроссара, покинув Саарбрюкен, занял Форбах и плоскогорье Шпихерн. Здесь на него обрушилась первая армия Штейнмеца. Будучи обойден слева и уступая врагу в численности, он очистил высоты, потеряв около 8000 человек. Как и при Фрешвилере, где сражение было вызвано рекогносцировкой генерала Вальтера, так и при Шпихерне или Форбахе немцы были обязаны победой внезапной решимости начальника авангарда Камеке, который на собственный риск решился атаковать французов, приняв их маневр за отступление. Камеке, Штюльпнагель, Гёбен, Цастров и Штейнмец поочередно руководили сражением по мере прибытия новых войск. Но в то время как немцы смело и уверенно шли в огонь и с полнейшей солидарностью, по-товарищески спешили на помощь друг другу, французы оставались неподвижными или совершали бесполезные передвижения, не решаясь ринуться вперед.

Базэн, находившийся в Сент-Авольде, мог бы выручить Фроссара, но он предоставил ему выпутываться собственными силами. Фроссар в первую половину дня имел возможность ввиду своего численного превосходства прорвать тонкую боевую линию врага, и до трех часов дня благодаря отваге и стойкости дивизии Лавокупе он имел перевес. Но, как впоследствии все его товарищи, он только отстаивал свою позицию и не воспользовался ни одним удобным моментом, чтобы перейти в наступление. Дерзание на этот раз проявили немцы: не было уже «французской ярости», а была «ярость тевтонская» (furor teutonicus).

III. Большие бои под Мецет

Борни. Под впечатлением двойной катастрофы при Фрешвилере и Форбахе главная часть рейнской армии отступила к Мецу. Император в смущении колебался, что делать. Он принужден был подчиниться голосу общественного негодования. Министерство Оливье пало, и председателем нового кабинета императрица-регентша назначила генерала Кузен-Монтобана, графа Паликао, выказавшего во время китайской экспедиции 1860 года отличные организаторские способности. Правда, ему перевалило уже за семьдесят, но он был еще бодр, пылок и изобретателен. Притом он был убежден, что своей лихорадочной деятельностью спасает и Францию и империю. Палата объявила свою сессию непрерывной, наперекор Наполеону, обвинявшему ее в нарушении конституции и в стремлении воскресить те времена, когда народные представители водили армии в бой. По просьбе регентши, Лебёф пожертвовал собой: горько пеняя на людскую несправедливость, он отказался от должности начальника штаба. 12 августа главнокомандующим был назначен Базэн, самый молодой из маршалов и наименее симпатичный императору, а потому и наиболее популярный. Оппозиция прославила его великим военачальником, так как в предыдущих кампаниях — в Крыму, в Италии, в Мексике — он обнаружил неподдельную храбрость и некоторую сообразительность.

По совету Наполеона, новый главнокомандующий решил отойти к Вердену и Шалону. 14 августа началось движение, и, за исключением одной дивизии IV корпуса, всего III корпуса и императорской гвардии, армия перешла через Мозель.

Но Мольтке угадал замысел французов и решил отрезать путь на Верден и таким образом оттеснить их к Мецу. Согласно его плану, корпус Штейнмеца остался для наблюдения за противником на правом берегу Мозеля, а тем временем армия Фридриха-Карла переходила реку у Ноьеана и Понт-а-Муссона по мостам, которые французский штаб не позаботился разрушить.

Успеху этого плана содействовала дерзкая отвага его исполнителей. Сражение завязалось так же, как при Фрешвилере и Форбахе. 14 августа после полудня один из авангардных начальников Штейнмеца, генерал-майор фон дер Гольц, будучи уверен, что французы отступают, и считая нужным несколько задержать их, на собственный риск атаковал неприятеля. Поддерживаемый смежными корпусами (I — под командой Мантейфеля и VII — под командой Цастрова), он начал дело, известное под названием битвы при Борни или при Коломбе-Нуйльи.

Базэн вернулся и пять часов подряд палил из ружей и пушек. Его стойкие батальоны дрались необыкновенно мужественно. Но здесь вновь обнаружилось превосходство немецкой артиллерии: когда Ладмиро начал одолевать Мантейфеля и уже отбросил его от Мея к Нуйльи, 90 орудий, размещенных в Нуас-виле, Сервиньи и Пуаксе, остановили обходное движение французов. Вечером часть прусской пехоты рассеялась в котловине Ловалье, другая заняла Мей, Ванту, Грижи и лес Борни. Это беспорядочное и окончившееся вничью сражение, которого Базэну следовало или не принимать вовсе, или вести со всем напряжением сил, в общем оказалось удачным для рейнской армии, но вместе с тем замедлило ее отступление.

15 августа большая часть этой армии оказалась на плоскогорьях левого берега. Но вместо того чтобы двинуться по всем трем дорогам, ведущим из Меца в Верден, — на Марс-ла-Тур, на Этэн и далее к северу на Бриэ, — войскам приказано было идти только по первым двум. Возникла отчаянная давка, потому что до равнины Гравелота, где оба пути расходятся, армии пришлось отступать по единственной дороге, именно по той, которая ведет из Меца через Лонжвиль и Мулен. Немудрено, что вечером 15 августа ни один корпус еще не достиг пункта, назначенного ему Базэном, и двум сильно отставшим дивизиям так и не пришлось участвовать в битве, разыгравшейся на следующий день[194].

Встревоженный Наполеон утром 16 августа решил обогнать врага и поспешно двинулся к Вердену но этэнской дороге. Но Вазэну отнюдь не хотелось следовать за ним и покинуть Мец. Накануне он заявлял, что намерен перейти реку. Теперь, отделавшись от императора, он приостановил все дьижение и велел ждать инструкций, которые он даст после полудня.

Но французов уже атаковали. Фридрих-Карл, воспользовавшись медлительностью Базэна, преградил ему путь, и два прусских корпуса — III под начальством Константина Аль-венслебена и X под командой Фойгтс-Ретца — в этот день, 16 августа, в новой, экспромтом начатой битве остановили почти всю французскую армию.

Резонвиль. Дорога на Верден пролегает через четыре деревни: Гравелот, Резонвиль, Вионвильи Марс-ла-Тур. 16 августа французы занимали Гравелот и Резонвиль. Но Вионвиль они принуждены были уступить врагу, а Марс-ла-Тура не достигли. Французы называют это сражение битвой при Граве-лоте или Резонвиле, немцы — битвой при Марс-ла-Туре или Вионвиле.

В 9 часов утра прусская конная артиллерия, выехав на позицию перед Вионвилем, неожиданно осыпала дождем гранат французскую кавалерию Фортона, которая бежала до здания почтовой конторы в Гравелоте; II корпус Фроссара тотчас занял Вионвиль и к юго-западу от него деревушку Флавиньи. Но Константин Альвенслебен не колеблясь атаковал Фроссара, после кровопролитных схваток вытеснил его из Флавиньи и Вионвиля, отнял у него даже Тронвильский лес, по ту сторону большой дороги, и отбросил французов к Резонвилю. VI корпус Канробера, прибывший из Шалона еще несколько дней назад, прикрывал правое крыло Фроссара и оставался в нерешительности. Тут подоспел Базэн. Если бы он, как и все его помощники, не был совершенно лишен глазомера, отваги и наступательной инициативы, он мог бы и на этот раз, как и в другие моменты кампании, охватить Альвенслебена и опрокинуть его в лощину Горз. А он занялся расстановкой своих полков и батарей, разбросал свои орудия вместо того, чтобы сосредоточить их в одном пункте, усилил свой левый фланг, боясь быть отрезанным от Меца, вместо того, чтобы усилить свой правый фланг, — и сражение пошло наудачу. IV корпусу Ладмиро он не послал ни одного приказа!

День 16 августа был днем кавалерийских атак. В 12 часов 30 минут дня, когда Фроссар начал отступать к Резонвилю, Базэн прикрыл его отход 3-м уланским полком и гвардейскими кирасирами. Огонь прусской пехоты произвел страшные опустошения в их рядах, а брауншвейгские и вестфальские гусары пустились за ними в погоню и рассеяли личный конвой Базэна. На свое несчастье, маршал при этом не был ни убит ни взят в плен.

Несколько минут спустя бригады Грютера и Рауха, составлявшие 6-ю кавалерийскую дивизию (бранденбургские кирасиры, уланы и гусары и шлезвиг-голштинские уланы и гусары), двинулись с места, чтобы довершить поражение Фроссара, но Бурбаки во главе гвардейских гренадеров отбросил их назад.

В два часа, когда Канробер решил двинуться вперед с целью отнять Вионвиль у изнуренных немцев, Альвенслебен кинул ему навстречу магдебургских кирасир и улан из Марки, два полка из бригады Бредова, героический налет которой (Todesritt) был воспет немецкой поэзией. Эта бригада опрокинула первую линию Канробера, изрубила или заколола пиками орудийную прислугу, прорвала даже вторую французскую линию, затем под ударами конницы Фортона и Вала-брега повернула вспять, снова прорубилась сквозь пехоту и вернулась во Флавиньи, потеряв половину своего состава. Таким образом, эта бригада спасла Альвенслебена. А Канробер в тот день больше не тронулся с места[195].

В три часа, когда на поле битвы, на крайнем правом крыле французов появился IV корпус Ладмиро, для скорости шедший через Бриэ, Альвенслебен атаковал бригаду Барби и опрокинул ее. В эту минуту прусская пехота начала сдавать, и французы могли бы гнать ее перед собой. Но они, как и всегда в продолжение этой войны, не воспользовались своим преимуществом: они помышляли только об обороне.

В четыре часа X корпус Фойгтс-Ретца подал помощь III корпусу Альвенслебена, и когда дивизия, предводимая генералом Сиссэ, к югу от фермы Гризьер разбила пехотную бригаду Веделя, принадлежавшую к тому же X корпусу, на французов обрушилась целая лавина кавалерийских полков, драгунских и кирасирских, которые, однако, вскоре вынуждены были ретироваться под картечным и ружейным огнем.

В пять часов Ладмиро, желая облегчить положение своего правого фланга, двинул в дело все свои эскадроны, «и тут-то — к северу от Марс-ла-Тура и к западу от Брювиля — на плоскогорье Виль-сюр-Ирон разыгрался знаменитый Резонвильский бой — самое большое кавалерийское сражение за всю кампанию и вообще одно из ожесточеннейших и величайших, какие знает военная история. Все мчится, сталкивается, перепутывается; лязг сабель, пистолетные выстрелы, стоны раненых и крики на обоих языках «Вперед! В атаку!» сливаются в оглушительный гул, а над перемешавшимися и крошащими друг друга полками поднимается густое, слепящее глаза облако пыли. Но французы втягиваются в бой лишь постепенно, частями, а не всей массой. 2-й африканский егерский полк при попытке овладеть одной из батарей отбит драгунами и пехотой. 2-й и 7-й гусарские полки опрокинуты, потому что выступили слишком поздно, и их командир, генерал Монтегю, тяжело раненный и свалившийся с лошади, остался в руках врага. К ним на выручку спешит генерал Легран с 3-м драгунским полком, но драгунам также приходится отступить, и Легран падает, сраженный насмерть. Уланы генерала Франса сметают ольденбургских драгун, но их самих опрокидывают уланы и драгуны Леграна, принявшие их по синим мундирам за пруссаков. Драгуны императрицы, перепутаыпись с африканскими егерями, через несколько минут поворачивают вспять и увлекают в водоворот своего бегства спешащую к ним на помощь конно-егерскую бригаду Брюшара. Генерал Франс приказывает трубить сбор. Но это лишь усиливает смятение. К счастью, 2-й и 4-й драгунские полки под командой генерала Мобранша развертываются в полном порядке, и Ескоре затем прусская конница вынуждена удалиться, осыпаемая огнем с трех сторон: батареей из двенадцати орудий, пехотным полком Сиссэ, засевшим на ферме Гризьер, и 2-м африканским егерским полком, скрытым в соседней роще»[196].

Наконец, в семь часов вечера бригада Грютера, бросившаяся на один линейный полк и опрокинувшая его, была отброшена кавалерийской дивизией Валабрега. Даже, в половине девятого одна бригада, состоя! шая из гусар и драгун под начальством полковника Шмидта, сделала последнее усилие и перешла большую дорогу близ Резонвиля, но немедленно устремилась обратно под огнем гвардейских зуавов.

16 000 человек с обеих сторон выбыло из строя. Благодаря повторным атакам своей конницы и ее целесообразным жертвам, благодаря также превосходству своей артиллерии, сделавшей более 20 000 выстрелов и все время сохранявшей преобладание над французским огнем, но особенно вследствие бездарности Базэна, совершенно не понявшего ситуации, немцы фактически выиграли это сражение, которое французы признавали не решающим или даже выдавали за свою победу: немцев было всего 65 000 против 125 000 французов, и, однако, они, чтобы держать неприятеля под угрозой, весь день беспрерывно возобновляли атаки. Кроме того, они перехватили обе дороги, ведущие в Верден, — через Марс-ла-Тур и через Этэн.

Сен-Прива. Немцам оставалось отрезать врагу последнюю дорогу в Верден — через Бриэ. Базэн 17 августа отступил, чтобы запастись провиантом. Атаковав немцев, еще не оправившихся от усталости, он мог бы завершить свой вчерашний успех. Принц Фридрих-Карл, подкрепления которого сильно запоздали, признавался впоследствии, что в течение всего дня очень боялся этого движения и успокоился лишь тогда, когда увидел отход французов. Маршал заявил, что, ввиду значительной убыли в артиллерийских и пехотных огнеприпасах, необходимо занять прежние позиции на плоскогорье Плаппевиль.

Фроссар расположился в Розериёле, Лебзф — на фермах Моску (Московской) и Пуэн-дю-Жур, Ладмиро — в Дманвилье, Канробер — в деревне Сен-Приьа. Как и 16 августа, левое крыло французов было сильно, хорошо снабжено резервами и, сверх того, защищено траншеями, которые оно успело построить. Но их правый фланг не имел опоры. Прибыв в рейнскую армию последним, Канробер получил меньше людей и орудий, нежели остальные корпусные командиры, и не мог воздвигнуть полевых укреплений, так как его саперные части еще отсутствовали.

18 августа, в полдень, убедившись, что французы решили не отступать к Бриэ, а держаться на высотах Розериёля и Аманвилье, Мольтке атаковал их позиции; он соединил для этого почти все силы первой и второй армий.

На левом французском крыле немцы были отброшены Фрос-саром и Лебч фом. Сен-Гюбер немцы заняли, но ферму Моску и Пуэн-дю-Жур взять не удалось. Вечером VI корпус отступил в панике, и II корпус генерала Франсецкого, устремившийся ему на помощь, потерпел неудачу во всех своих попытках.

В центре Ладмиро стойко держался в Аманвилье и не уступил ни пяди.

Но на правом крыле Канробер был обойден и разбит наголову. Правда, он разгромил королевскую гвардию на открытом склоне Сен-Прша, но с наступлением ночи он принужден был под ужасной канонадой 24 саксонских и прусских батарей, под настоящим ураганом огня и свинца, отойти к Мецу в полном расстройстве, и это поражение повлекло за собой отступление Ладмиро.

Базэн не появлялся на поле битвы. Он покинул свою стоянку на Плаппэвиле лишь для того, чтобы провести два часа на горе Сен-Кантен, наводя орудия своей артиллерии на крайнюю оконечность левого фланга, в пунктах, недоступных для неприятеля. Он не давал своим помощникам ни инструкций, ни подкреплений, и в этой великой битве, где Мольтке и король Вильгельм располагали 180 000 человек и 700 орудиями, он не ввел в дело ни общего артиллерийского резерва, ни императорской гвардии, которая, поддержав Канробера, изменила бы исход боя. Очевидно, маршал боялся рисковать своей репутацией. Поэтому он назвал это сражение не сражением, а «обороной линии Аманвилье»: это была, по его словам, очень простая операция, где приходилось лишь отстаивать свои позиции и где главнокомандующему не было надобности вмешиваться.

Сражение при Сен-Прива стоило немцам 20 ООО человек, французам — 13 000. Но Базэн был отброшен к Мецу, и Мольтке тотчас блокировал его тремя корпусами первой армии и четырьмя второй, общей численностью в 160 000 человек под начальством Фридриха-Карла. Сам он и король Вильгельм присоединились к прусскому кронпринцу, который во главе 137 000 человек шел на Париж через Нанси и Бар-ле-Дюк. Новой армии, так называемой маасской, предписано было идти к Парижу через Верден и Сент-Менегу; она насчитывала 86 000 человек под начальством саксонского наследного принца.

IV. Седан

Шадонская армия. Побежденные при Фрешвилере, по выражению одного из их офицеров, дрались как львы и бежали как зайцы. Лишь с трудом и в беспорядке добрались они через Люнвиль, Невшато и Жуанвиль до Шалона на Марне. Здесь сформировалась так называемая Шалонская армия, в состав которой вошли четыре корпуса: I, отданный под начальство Дюкро; V, корпус Файльи, прибывший в Шампань после разных проволочек и уклонений от прямого пути через Сарбург, Люневиль, Мирекур и Шомон; VII, корпус Феликса Дуэ, прибывший в Шалон по железной дороге, частью через Дижон и Париж, частью черяз Труа и Нуази-ле-Сек; наконец, XII корпус, под командой генераяа Лебрёна. Армия насчитывала 120 000 человек, и ее главнокомандующим был Мак-Магон.

Подобно императору, маршал тоже хотел передвинуться поближе к стенам Парижа. Но императрица-регентша воспротивилась возвращению Наполеона в столицу[197], а министр Паликао настаивал, чтобы Мак-Магон быстрым и смелым маршем выручил Базэна. Перейти Аргонны, сокрушить саксонского наследного принца, прежде чем принц прусский успеет оказать ему помощь, наконец, поставить Фридриха-Карла меж двух огней — таков был, без всякого сомнения, опасный и безрассудно смелый план Паликао.

Но Мак-Магон не решился на столь рискованную авантюру. Он полагал, что истинное назначение его армии — поддержать и продлить сопротивление Парижа, и когда 21 августа он передвинулся в Реймс, то сделал это не столько для того, чтобы подать руку помощи Базэну, сколько с целью приблизиться к столице долиной Уазы. Но 22-го император получил письмо от Паликао и депешу от Базэна; министр писал, что невозможно оставить Базэна без помощи, а главнокомандующий сообщал из Меца от 19 августа, что уходит на север. Мак-Магон решил итти к Мецу через Монмеди.

Марш Мак-Магона. Столько же по причине собственных колебаний и неисправности в раздаче провианта, сколько потому, что полки, большей частью обескураженные и недисциплинированные, были лишены органической связи, маршал подвигался медленно и потерял вскоре все преимущество во времени, какое имелось на его стороне. 23 августа его армия была на Сюиппе; 24-го она сделала поворот к Ретелю; 25-го, в то гремя как Файльи и Лебрён оставались в Ретеле, Дюкро и Дуэ достигают Аттиньи и Вузьера. 26-го немецкая конница на Эре, в Марке, Апремопе и Сенюке сталкивается с французской и радостным «ура» приветствует эту встречу с врагом, которого не видела со дня Фрешьилера.

Догадавшись по сообщениям парижских газет, что противник направляется к северо-востоку, Мольтке повернул в том же направлении. 27 августа саксонцы, составлявшие XII немецкий корпус, прибыли в Дун и Стенэ на Маасе и, стало быть, преградили Мак-Магону дорогу в Мец.

Однако остальные немецкие силы были еще далеко, и маршал мог бы напасть на саксонцев и опрокинуть их. Но он помышлял лишь о той опасности, которая грозила ему самому. 27 августа из Шена он писал в Париж, что не имеет никаких известий от Базэна, что если он будет продолжать свой марш на восток, то очутится между двух неприятельских армий, и что он намерен приблизиться к Мезьеру. Паликао ответил, что возвращение императора вызовет революцию в Париже и что надо во что бы то ни стало выручить Мец; как от имени совета министров, так и от имени тайного совета он требовал, чтобы Мак-Магон оказал помощь Базэну. Чтобы преодолеть колебания маршала, он обещал прислать ему совершенно свежий, недавно сформированный XIII корпус под командой Винуа.

Мак-Магон повиновался. Он возобновил свое прерванное движение к Монмеди. Но 29 августа французы почувствовали приближение грозы. Правда, Лебрён уже перешел через Маас у Музона, а Дюкро готовился совершить переправу на следующий день, но Дуэ, преследуемый конницей противника, упустил драгоценное время, а Файльи, атакованный у Нуара и Буа-де-Дам, достиг Бомона лишь поздно ночью, с изнуренными от усталости войсками.

Бомон. 30 августа Дюкро перешел через Маас в Ремильи и прибыл в Кариньян. Точно так же и Дуэ, хотя и преследуемый по пятам баварцами, перебрался через реку. Но в тот же день около полудня, у Бомона, в котловине, с трех сторон окруженной густым лесом, Файльи, который шел, не скрываясь и не принимая никаких мер предосторожности, внезапно подвергся нападению армии Альбрехта Саксонского и правого крыла армии прусского кронпринца. Войска Файльи доблестно сопротивлялись; несмотря на замешательство и беспорядок, вызванные на первых порах этим неожиданным ударом, они в течение нескольких часов отстаивали фермы Тибодин и Гарнотери, возвышенность Ионк, опушку леса Живодо и окрестности Вильмонтри; тем не менее французы были вынуждены отступить к Музону и лишь под прикрытием артиллерии Лебрёна перебрались на другой берег Мааса.

Седан. После этой неудачи ничего больше не оставалось, как отойти назад, и 31 августа, в час ночи, Мак-Магон сухо сообщил Паликао, что он вынужден направиться к Седану.

Но, как и при Фрешвилере, маршал думал, что неприятель атакует его лишь на другой день, и остался на высотах вокруг Седана, вместо того чтобы поспешно отступать к Мезьеру. На правом фланге Лебрён занимал Базейль и Монсель, в центре Дюкро удерживал Деньи и Живон, на левом фланге Дуэ утвердился на холме Илли. V корпус, оказавшийся теперь под командой Вимпфена, которого Паликао вызвал из Алжира и назначил на место несчастного Файльи, составлял резерв.

Французы попали в мышеловку. Пока они сосредоточивались вокруг Седана, Мольтке произвел ряд передвижений, имевших целью запереть французов между Маасом и бельгийской границей: армия Альбрехта Саксонского, двигаясь по правому берегу, закрыла восточные выходы, армия прусского кронпринца, двигаясь по левому берегу, — западные. Вечером 31 августа один немецкий авангард достиг Пуррю-Сен-Реми и Франшеваля, другой — Доншери, Френуа и Ваделенкура, откуда на следующий день ядра, перелетая через Седан, стали поражать французов с тыла, а тем временем баварцы уже овладели Базейльским мостом.

1 сентября 140 000 немцев двинулись против 90 000 французов. Бой начали баварцы и саксонцы; первые ворвались в Базейль и вступили в жестокий бой с французской морской пехотой, вторые овладели Монселем и лесом Шевалье. В половине седьмого Мак-Магон, к счастью для себя, раненый и тем избавленный от ответственности за конечный разгром, передал командование Дюкро. В 8 часов Дюкро, опасаясь полного окружения, приказывает войскам собраться на плоскогорье Ил ли и отступать к Мезьеру. Отступательное движение уже началось, когда в 9 часов утра Вимпфен, считая операцию невыполнимой, достает из кармана письмо Паликао, назначающее его в случае какого-либо несчастья заместителем Мак-Магона, и отдает приказ всем корпусам сохранять свои позиции и драться, не сходя с места. Гораздо лучше было бы оставить командование в руках Дюкро, который, несомненно, спас бы часть армии, проложив ей путь на Мезьер или перебросив ее на бельгийскую территорию. К часу дня французы, несмотря на всю свою храбрость, потеряли Базейль и Балан, Деньи и Живон; баварцы, саксонцы и прусская гвардия оттеснили их к Седану[198].

В то время как армия Альбрехта Саксонского преградила французам путь на Кариньян, вюртембержцы, перейдя Маас в Дом-ле-Мениль, заняли дорогу на Мезьер, а два других корпуса армии прусского кронпринца — V и XI, переправившись через реку в Доншери и затем, свернув вправо, через проход Фализет достигли Сен-Манжа, Флейнье и Флуенга. Французы были совершенно окружены. При Седане, как и при Садовой, и еще с большим блеском, немецкие армии, пройдя свой путь порознь, соединились на самом поле битвы.

Артиллерия XI корпуса, V корпуса и прусской гвардии обрушилась на корпус Дуэ, который принужден был оставить холм Илли и укрыться в Гаренском лесу. Тщетно Дуэ, подкрепив свою пехоту, двинул ее на вершину Илли и пустил в ход резервную артиллерию. Тщетно по приказу Дюкро конная дивизия Маргерита несколько раз повторяла героическую атаку на плоскогорье Флуенг. Искусно направленный огонь прусских стрелков косил французскую конницу. Концентрированный огонь немецких орудий уничтожал французскую артиллерию. Оттесняемая пехота, мало-помалу пятилась к Седану. В конце концов вся армия, перемешавшаяся и обескураженная, скучилась в городе под защитой орудий цитадели. Цитадель, по словам одного очевидца, являлась для армии как бы притягательным магнитом.

В отчаянии Вимпфен сделал попытку проложить себе путь в Кариньян и дважды бросался на Балан с горстью храбрецов. Но в половине третьего император, желавший остановить кровопролитие, велел, ни с кем не посоветовавшись, поднять белый флаг на центральной крепостной башне Седана. Вимпфен потребовал отставки, но Наполеон отказал на том основании, что генерал по собственному почину принял командование и осуществлял его во время битвы: теперь его долг спасать армию, как знает. В 10 часов вечера Вимпфен в одном из домов Доншери Еступил в переговоры с Мольтке. «У вас нет больше ни боеьых припасов, ни провианта, — сказал ему начальник штаба немецкой армии, — всякое сопротивление тщетно, и если вы тотчас не сдадитесь, мы на заре вас раздавим».

2 сентября, собрав военный совет и убедившись, что оборона невозможна, что враг занимает уже седанские заставы и что его орудия — числом 590! — размещенные на всех окрестных высотах и наведенные на узкие улицы, ведущие к крепости, произведут во французских Еойсках, если те Ездумают еще обороняться или прорываться силой, страшную и бесполезную бойню, — Вимпфен подписал капитуляцию.

В сражении под Седаном, являющемся крупнейшим артиллерийским сражением XIX века, у немцев выбыло из строя всего 6000 человек. У французов было убито 3000 и ранено 14 000 человек; 3000 удалось перейти бельгийскую границу, а 82 000 попали в плен вместе с императором.

V. Капитуляция Меца

Меньше чем через два месяца армию Базэна постигла та же участь, что и армию Мак-Магона.

Базэн. Одаренный большой храбростью и хладнокровием, но по натуре инертный, не способный увлекать за собой и приводить в движение людские массы, лишенный энергии и твердости, интриган, лукавый проныра и крайний честолюбец, скрывавший под напускной прямотою и добродушием глубочайший эгоизм, помышлявший только о себе и постоянно приносивший в жертву собственной выгоде интересы всего отечества, — Базэн решил не идти впредь на риск сражения в открытом поле и выжидать событий под защитой пушек Меца. Он считал игру безвозвратно проигранной. Он полагал, что Мак-Магон будет разбит вторично, что немцы беспрепятственно дойдут до Парижа и мир скоро будет заключен. И кто же, думал он, гарантирует этот мир, кто подпишет его, как не он, Базэн, прославленный полководец, чья армия одна осталась в стране и которую он сохранил в общем целой и непобежденной? Так он льстил себя надеждой стать героем Франции, не предвидя, что народ восстанет против иноземного вторжения и что Париж будет сопротивляться долго, — дольше, чем осажденный Мец.

Вылазка 20 августа. На следующий день после сражения при Сен-Прива Базэн оставил линию высот и отьел свою доблестную армию — рейнскую армию, уже окруженную неприятелем и ставшую отныне вcero-навсего мецской армией, — в укрепленный лагерь. Но 23 августа он получил депешу о том, что Мак-Магон идет к Монмеди. Тогда маршал дал приказ своим войскам двинуться 26 числа к Тионьилю. Попытка эта не имела серьезного характера. В то время как солдаты переходили Мозель и плелись по грязи под проливным дождем, корпусные командиры, которых Базэн созвал на военный совет в замке Гримон, чтобы сложить на них часть ответственности, решили отсиживаться за стенами крепости. Базэн ссылался на дурную погоду, на недостаток боеьых припасов и слабость фортов Меца, но ни словом не упомянул о депеше Мак-Магона.

Вылазка 31 августа. 31 августа, получив накануне новую депешу от Мак-Магона, Базэн снова для вида предпринял вылазку по направлению к Тионвилю. Но, вместо того чтобы тайком выйти ночью или на рассвете, он дал сигнал к сражению в 4 часа дня, после того как весь день маневрировал на глазах у немцев. Он ввел в дело лишь шесть пехотных дивизий из четырнадцати бывших налицо. Они овладели несколькими деревнями, в том числе Сервиньи, что было необходимо для блокады. Но два часа спустя Сервиньи была отбита обратно немцами, войска остановились, и когда на следующий день, 1 сентября, они возобновили бой без точных инструкций от Базэна, без взаимной поддержки, ободрившиеся немцы вернули утраченные позиции; в 11 часов утра маршал велел прекратить огонь.

Фуражировка и набеги. Весь сентябрь Базэн возводил и заканчивал укрепления, которые должны были обеспечить оборону Меца и укрепленного лагеря. Но он не позаботился собрать все продовольствие, какое только можно было найти в окрестных деревнях. Вскоре обнаружился недостаток в съестных припасах. Со времени сражения при Резонвиле армия расходовала провиант, предназначенный для мецского гарнизона. С 15 сентября пришлось уменьшить хлебный паек, а с 18-го — резать ежедневно по 250 лошадей для прокормления солдат. Небольшие экспедиции, предпринимавшиеся по окрестностям, набеги на Ловалье, Гранж-о-Буа и Нуйльи, Шиёль и Вани, Пельтр и Мерси-ле-О, Макс и Бельвю (22, 23 и 27 сентября) лишь в слабой степени содействовали увеличению запасов провианта.

Политические расчеты. Чины мецской армии ставили в упрек Базэну, что он смешивает политические задачи с военными; и действительно, долг солдата отступал у маршала на задний план перед личными соображениями. Он получил известия о поражении при Седане, взятии в плен Наполеона III, отъезде императрицы-регентши, бежавшей в Англию, в Гастингс, и образовании правительства национальной обороны из парижских депутатов под председательством генерала Трошю. После некоторых колебаний он — главным образом из зависти к Трошю — стал высказываться не явно, а в интимном кругу, в беседах со своими приближенными, против нового правительства, которое называл бунтовщическим. 16 сентября он запросил у Фридриха-Карла сведений о положении дел. Принц ответил на следующий день, что республика не признана ни всей Францией, ни монархическими державами; он прибавил, что готов и уполномочен сообщить маршалу все сведения, какие пожелает последний, и вместе с тем препроводил ему заметку, напечатанную Бисмарком в газете Рейм-ский независимый (Independant remois). Эта заметка гласила, что Германия не станет вести переговоры с властью, представляющей лишь часть левых депутатов бывшей палаты, но только с Наполеоном, или регентством, или с Вазэном, получившим командование от императора. Базэн попался в ловушку. Он вступил в переговоры с неприятелем. 18 сентября Бисмарк узнал, что Базэн остался верен императорской династии, и сказал Жюлю Фавру: «Маршал — не ваш», а спустя три дня в кругу лиц, приближенных к Мольтке, уже рассказывали, что Базэн — отъявленный враг парижского правительства и что он в письме, адресованном в прусский главный штаб, оплакивает судьбу своего несчастного отечества, ставшего добычей анархии[199].

Дело Ренье. В это время некий Ренье, желавший во что бы то ни стало играть роль, предложил Бисмарку наладить заключение мира. Он тщетно пытался увидеться с императрицей в Гастингсе, но зато ухитрился достать через воспитателя наследного принца, Филона, фотографию этого замка, снабженную подписью наследника. У Бисмарка было правило испытать всякого человека хоть один раз использовать для достижения своих целей всеми средствами, хотя бы и самыми фантастическими и он дал Ренье пропуск. Вечером 23 сентября этот авантюрист в сопровождении прусского парламентера прошел через французскую линию, явился к Базэну и, показав ему фотографию Гастингса, изложил свой план, заключавшийся в том, чтобы объявить мецскую армию нейтральной и перевести ее в какой-нибудь открытый город, где должны собраться, вместе с императрицей-регентшей, Сенат и Законодательный корпус. Базэн отвечал, что материальная и моральная сила его войск с каждым днем слабеет, что он в тупике и вступит в переговоры при первой возможности — не относительно Меца, а относительно своей армии, что он согласится выйти из крепости с оружием и обозом, лишь бы сохранить порядок внутри страны. Получив от Базэна подпись под фотографией Гастингса рядом с подписью наследного принца, Ренье вернулся в главную квартиру Фридриха-Карла, но на следующий день снова приехал с известием, что Бисмарк разрешает одному из генералов отправиться к императрице-регентше. После отказа Канро-бера из Меца уехал Бурбаки. Императрица заявила ему, что не знает Ренье и не вступит ни в какие переговоры, чтобы не ставить палок в колеса «правительству национальной обороны», которое, в конце концов, может совершить чудо.

Но Базэн раскрыл свои карты, признавшись, что у него хватит продовольствия лишь до 18 октября, — и слово «капитуляция» уже было произнесено. 29 сентября Бисмарк прислал маршалу депешу, спрашивая, согласен ли он сдать мецскую армию на тех условиях, которые примет Ренье. И Базэн, вместо того чтобы с негодованием отвергнуть это предложение, ответил, что он согласен сдаться на почетных условиях, с тем чтобы крепость Мец не была включена в капитуляцию.

Сражение при Бельвю. Во время этих переговоров, парализовавших действия армии до той уже близкой и неизбежной минуты, когда она будет побеждена голодом, в лагере и городе Меце солдаты и горожане волновались. С целью смирить это брожение Базэн 7 октября дал бой при Бельвю или Ладоншане. Войска, особенно гвардейские стрелки и егеря, своей отвагой и пылом доказали, что еще способны на серьезное усилие. Но это усилие было последним; начавшийся с тех пор непрерывный дождь, непролазная грязь на бивуаках, постепенное уменьшение хлебного пайка, конина без соли, скука и уныние скоро довели их до самого жалкого состояния.

Миссия Буайэ. 10 октября Базэн созвал корпусных командиров па военный совет. Все высказались за то, чтобы держаться под Мецем до полного истощения запасов, вступить в переговоры с неприятелем и, если условия будут недостаточно почетны, пробиться сквозь блокаду. Через день в главную немецкую квартиру, в Версаль, был послан генерал Буайэ, адъютант и наперсник маршала, с тайной инструкцией от Базэна. Он сказал королю Вильгельму, что военный вопрос решен, что мецская армия не признает другого правительства, кроме регентства, что она — ядро порядка, единственная сила, способная одолеть анархию во Франции и представить те ручательства, каких потребует Пруссия.

17 октября Буайэ вернулся из Версаля, причем всю дорогу пруссаки охраняли его как парламентера. 18-го он доложил на военном совете, что Франция находится в плачевном положении, и передал условия Бисмарка: армия должна выйти из Меца и отправиться в один из неукрепленных городов, где Сенат и бывшая палата депутатов восстановят империю, но предварительно армия должна высказаться за императрицу-регентшу. 19-го корпусные командиры решили отправить Буайэ к императрице; империя, сказал Базэн, единственно законная власть, а присутствовавший на заседании генерал Шангарнье воскликнул, что необходимо спасти общество, что регентша примет прусские предложения, чтобы сохранить престол для своего сына, и войска по зову «энергичной и прекрасной женщины» последуют за ней всюду.

Буайэ увиделся с императрицей в Чизльхёрсте 22 октября. Но, прежде чем начать переговоры, регентша пожелала, чтобы мецской армии было дано двухнедельное перемирие с правом подвоза съестных припасов. Король Вильгельм отказал, и 24-го Бисмарк написал Базэну, что у него нет никаких гарантий; что французский народ и армия, по видимому, не расположены в пользу империи; что предложения, идущие из Англии, абсолютно неприемлемы и что он не видит никакой возможности достигнуть какого-нибудь результата путем переговоров.

Итак, политические комбинации Базэна не удались. «Он жестоко заблуждается, — говорили в немецком генеральном штабе, — если думает, что мы станем рассматривать его армию и Мец иначе как только с военной точки зрения». Какое дело было Бисмарку до восстановления империи? Со своей обычной проницательностью он на следующий день после сражения при Фрешвилере предсказал республику, и его мало заботилог будет ли это красная, синяя или серая республика, лишь бы он мог заключить с ней мир, выгодный для Германии[200].

Базэн капитулировал. Он тщетно просил, чтобы войска были посланы в Алжир, а Мец исключен из капитуляции. Фридрих-Карл ответил ему, что условия сдачи будут те же, что для Седана, и что крепость должна разделить участь армии.

Капитуляция была подписана вечером 27 октября. Она отдала в руки немцев, кроме крепости Меца и ее огромных боевых запасов, армию, насчитывавшую 173 000 человек.

По возвращении во Францию Базэн 10 декабря 1873 года был приговорен военным судом к смерти за то, что сдался в открытом поле, не исчерпав всех средств обороны и не сделав всего, что предписывали ему долг и честь. Мак-Магон, ставший президентом республики, смягчил кару своему товарищу по оружию, заменив казнь пожизненным заключением на острове св. Маргариты, но Базэн сумел бежать. В 1888 году он умер в Мадриде в большой бедности.

Его пример показывает, как правы были авторы Военного кодекса, воспретив всякие сношения с неприятелем. Базэн вел переговоры и интриговал, желая сыграть после войны роль Монка[201]. Но, будь он солдатом и только солдатом, он, может быть, придал бы событиям иной оборот. Он мог за месяц до капитуляции пробиться к Тионвилю или Шато-Салину; возможно, он потерял бы при этом половину своих войск, но другая половина пробилась бы и доставила бы армии национальной обороны необходимые кадры[202]. Или, если эта жертва казалась ему слишком тяжелой, он мог просто держаться крепко и стойко, тратя продовольствие крайне бережливо и собирая все припасы, какие только можно найти в окрестностях Меца, и при некоторой предусмотрительности ему удалось бы капитулировать не ранее декабря. Сдача 27 октября обеспечила немцам победу[203]. Армия Фридриха-Карла теперь освободилась; часть ее направилась на Луару, часть — на Сомму встречать и разбивать отряды, наскоро. сформированные провинциями для выручки Парижа, и Гамбетта с верным и скорбным предчувствием воскликнул, что «лавина катится из Меца».

VI. Крепости

Капитуляция Страсбурга. За месяц до Меца пал Страсбург. Немцам понадобилось всего шесть недель, чтобы овладеть этой крепостью. У нее не было отдельных фортов: устами Фроссара французское инженерное ведомство уверяло, что такие форты явятся скорее помехой, чем опорой, что неприятель не займет опасных высот, а если его артиллерия вызовет пожары, то их можно будет потушить пожарными насосами. В крепости не было казематов. Из 15 000 человек, составлявших гарнизон, едва 10 000 годились для боя, а во время вылазки 16 августа, спустя пять дней после появления врага, войска, охваченные паникой, бежали, бросив три орудия. Генерал Вердер, командовавший осаждающими, хотел сразу вынудить сдачу бомбардировкой. Но ему не удалось запугать население города; тогда он предпринял правильную осаду, не переставая, впрочем, засыпать Страсбург ядрами, — их упало в город и на наружные укрепления 193 000 штук. Оп атаковал северо-западный угол укрепленной линии со стороны Каменных ворот. Намеченные им параллели были скоро закончены. Мало-помалу его артиллерия приблизилась к стенам. Она сбила большую часть пушек осажденных и заставила последних оставить один за другим люнеты 44, 52 и 53, прикрывавшие фронт. Наконец она пробила брешь в двух бастионах, насыпь которых, отчаянно изрытая, представляла собой не что иное, как кучи земли. С часу на час ждали штурма. Но генерал Ульрих, комендант Страсбурга, капитулировал. 28 сентября немцы вступили в город, который под градом ядер и гранат, несмотря на пожары и ежедневно растущее разрушение, несмотря на все увеличивающееся количество раненых и убитых, проявил столько мужества и самоотверженности и так верно послужил своему отечеству — Франции, от которой его теперь отрывали. За неделю до этого был совершен геройский подвиг, граничащий с чудом: уроженец Страсбурга Эдмон Валантен, назначенный новым правительством на пост префекта департамента Нижнего Рейна, пробрался через неприятельские линии, переплыл приток Илля, вскарабкался под пулями французских часовых на крепостной вал и проник в город.

Другие осады и капитуляпии. Точно так же пало и большинство остальных крепостей. Они располагали для своей защиты негодными средствами: их укрепления были плохи и со всех сторон доступны обстрелу, гарнизоны лишены моральной стойкости, коменданты сплошь да рядом стары и не энергичны.

Птит-Пьер обороняли десятка три солдат под начальством фельдфебеля Бельца; 8 августа Бельц уничтожил весь боевой материал и присоединился к армии.

Другой блокгауз в Вогезах, Лиштамбер, где командовал пехотный лейтенант Арше, был подвергнут бомбардировке вюртембергским отрядом и капитулировал 9 августа; перед сдачей Арше привел в негодность все, чем мог бы воспользоваться неприятель.

Марсаль на верхнем течении Сейля сдался 14 августа II баварскому корпусу, сделав лишь один пушечный выстрел: в этом плохо укрепленном месте было 600 солдат, но ни одного артиллериста.

Гарнизон Витре-ле-Франсуа состоял приблизительно из тысячи мобилей; 26 августа они очистили крепость и в тот же день были взяты в плен 6-й кавалерийской дивизией в Эпансе на пути в Сент-Менегу.

Цитадель Лана сдалась 9 сентября без боя, едва появился неприятель; но один из смотрителей военного склада, по имени Анрио, в припадке отчаяния взорвал пороховой погреб и похоронил под развалинами около сотни немцев и триста французов.

Туль преграждал завоевателям железную дорогу из Фруара в Париж и заставил их потратить некоторое время на медленные и трудные обходы. 16 августа крепость отбила приступ, предпринятый авангардом IV корпуса; 23 августа она была бомбардирована VI корпусом, 10 сентября — артиллерией, которую немцы нашли в Марсале, 18-го — 42 полевыми орудиями; наконец, 23 сентября, она сдалась под убийственным огнем 62 орудий большого и малого калибра, установленных на горе Сен-Мишель.

Суассон сдался 16 октября 2-й ландверной дивизии после трехнедельной осады и четырехдневной бомбардировки. Он оборонялся храбро и энергично, но не мог устоять против артиллерии, поставленной на горе св. Женевьевы и горе Марион.

Шлештадт, защищенный лишь ветхими укреплениями, без прикрытий и казематов, сдался 23 октября, после недолгого сопротивления.

Нейбризах оборонялся дольше и сдался лишь после недельной бомбардировки, 10 ноября, после того как некоторые его кварталы превратились в настоящие каменоломни.

Верден вначале отбил приступ, предпринятый против него 23 августа саксонским наследным принцем. Затем в течение трех дней, с 13 по 15 октября, его обстреливали из французских пушек, вывезенных из Туля и Седана; его гарнизон, усиленный беглецами из армии Мак-Магона, сделал две удачных вылазки и энергично отвечал на артиллерийский огонь осаждающих. Наконец крепость сдалась 8 ноября, когда на холмах Сен-Бартелеми и Сен-Мишель развернулась цепь в сто с лишним орудий, обильно снабженных снарядами. Условия капитуляции были весьма почетны. Комендант крепости генерал Герен де Вальдерсбах добился того, что — в знак уважения к его доблестной обороне — весь боевой материал по заключении мира был возвращен Франции.

Тионвиль, осажденный 20 ноября и подвергнутый двухдневной бомбардировке из 76 орудий крупного калибра, выпустивших по нему 25 ООО гранат, сдался 24-го числа.

Ла Фер, осыпанный 25 ноября 3500 ядрами с вершины холмов Парка и Данизи, сдался на следующий день.

Фальсбург, атакованный 10 августа, бомбардированный 14-го войсками VI корпуса и обложенный со всех сторон 19-го, сдался лишь 12 декабря, когда не стало хлеба и треть города была разрушена бомбардировкой. Майор Тейльян исполнил все, что требует воинская честь: уничтожил орудия, боевые запасы и вообще все, что могло бы пригодиться врагу.

Монмеди, обстрелянный б сентября полевой артиллерией и обложенный 15 ноября, капитулировал 14 декабря после двухдневной бомбардировки; большей части его гарнизона удалось перебраться на бельгийскую территорию.

Мезьер, бомбардированный 31 декабря, открыл ворота 2 января 1871 года, после того как по нему было выпущено 12 000 снарядов.

Рокруа был взят 5 января совсем невзначай. Полевые орудия четыре часа обстреливали эту маленькую крепость. Не достигнув цели, немцы решили уйти, но, прежде чем удалиться, в последний раз потребовали от коменданта сдачи, на что он ответил согласием.

По Лонгви осаждающие за четыре дня выпустили 28 000 «нарядов с окрестных высот — Мекси, Ромена и горы Ша; 23 января крепость капитулировала.

Лангр, Безансоп и Оксонн не подвергались осаде. Генерал фон дер Гольц 18 декабря обложил Лангр и собирался бомбардировать город из 39 орудий крупного калибра, когда известие о движении Бурбаки заставило его уйти на восток.

Неприступный Бич был до конца военных действий охраняем двумя батареями.

Организация завоеванной страны. В самом разгаре этих осад и передвижений немцы организовали управление завоеванной страной. 16 сентября было учреждено в Реймсе генерал-губернаторство, которому должны были подчиняться Есе занятые немцами области, кроме Эльзаса и Лотарингии. Всюду были назначены префекты, супрефекты, гражданские комиссары, обязанные взимать налоги и следить за тем, чтобы способные к военной службе мужчины не шли на призыв национальной обороны. Из полевых батальонов и ландвера были сформированы этапные войска, охранявшие перевозку боевых припасов и провианта по железным дорогам, ведущим от Рейна к Сене. Строжайшими, беспощадными репрессиями войскам была гарантирована безопасность от нападений и беспрепятственное сообщение. Вольные стрелки были объявлены вне военных законов, и те селения, где ими был убит или ранен немец, несли круговую ответственность и карались с крайней строгостью. Абли, Этрепаньи, Шеризи, деревни Мезьер, Пармен, Даннемуа и Муаньи в окрестностях Манта были сожжены. В ночь с 21 на 22 января 250 Еогезских партизан, собравшихся близ Ламарша под командой майора Бернара, взорвали мост в Фонтенуа между Тулем и Нанси. Фонтенуа был сожжен, а Лотарингия обложена контрибуцией в 10 миллионов франков. Один немецкий унтер-офицер пал в схватке с вольными стрелками близ Во в Арденнах, — немцы заставили вольных жителей в числе сорока человек собраться в церкви и указать трех из своей среды, которые и были расстреляны. Немцы вообще довели систему военного террора до совершенства. Они брали заложников из среды гражданского населения и отсылали их в Германию. Они сажали на паровозы местных нотаблей — мэров, муниципальных советников, крупных землевладельцев, — чтобы удерживать больных стрелков от покушений на поезда. Нансийских рабочих заставили работать в принудительном порядке, пригрозив, в случае отказа, расстрелом всех старших мастеров[204].

Морские операции. У немцев тогда не было военного флота, и побежденные могли во вторую половину войны беспрепятственно получать из Америки оружие и боевые припасы. Зато и Франция, замышлявшая в начале войны десант на берегах Балтики, была вынуждена после первых поражений призвать своих моряков в армию. Поэтому на море разыгрались лишь незначительные операции. 24 июля французская эскадра под командой Бюэ-Вильомеза отплыла из Шербурга в присутствии императрицы и при кликах толпы; она недолго по-крейсеровала в Балтийском море и вскоре вернулась, пустив несколько ядер в прусские канонерки на высоте Рюгена. Другая эскадра, под командой адмирала Фуришона, появилась в Северном море и бросила якорь у Гельголанда, но и она не предприняла никаких серьезных действий из-за дурной погоды. В декабре флот под командой Гейдона показался в Балтике, в Северном море, в устье Эльбы и захватил несколько торговых судов. В отместку прусский корвет «Августа» в январе 1871 года потопил в устье Жиронды два торговых судна и один пароход с грузом продовольствия и после этого доблестного подвига поспешил- укрыться в испанском порту Виго. 9 ноября 1870 года в водах Гаванны произошло морское сражение между французским авизо «Ле Буве» и прусской канонеркой «Метеор». На «Буве» ядром продырявило котел, на «Метеоре» сбило грот-мачту и фок-мачту, после чего оба судна направились в нейтральный порт Гаванну исправлять свои аварии.

VII. Луарская армия

4 сентября, в то время, когда Законодательный корпус обсуждал положение дел, толпа ворвалась в зал заседаний. Чтобы устранить будущих вождей коммуны, Гамбетта, Фавр, Ферри и др. отправились в Ратушу и там провозгласили республику. Тотчас же организовалось правительство национальной обороны. В него вошли все парижские депутаты, за исключением Тьера, а именно: Эммануэль Араго, Кремьё, Фавр, Ферри, Гамбетта, Гарнье-Пажес, Глэ-Бизуэн, Пель-тан, Пикар, Рошфор, которого предпочли «лучше иметь внутри, чем снаружи», Жюль Симон и генерал Трошю. Назначенный недавно губернатором Парижа Трошю в целях сплочения армии потребовал для себя председательства, что и было ему дано без прений. Министром внутренних дел был назпачен Гамбетта, финансов — Пикар, юстиции — Кремьё, народного просвещения — Симон, иностранных дел— Фавр, военным— генерал Лефло, морским — адмирал Фуришон, общественных работ — Дориан и торговли — Маньин. Мэром Парижа был назначен Этьенн Араго, его товарищами — Бриссон, Флоке, Кламажеран и Дюрье. Ферри исполнял обязанности сенского префекта. Полицейская префектура последовательно находилась в руках Кератри, Эдмона Адана и Крессона.

Одним из первых действий нового правительства был созыв на 16 сентября Учредительного собрания. Но произвести выборы можно было только во время перемирия, и потому они были отсрочены после свидания Фавра с Бисмарком в Ферьере (20 сентября). Министр иностранных дел заявил, что Франция не уступит ни одной пяди своей земли и ни одного камня своих крепостей; на это Бисмарк ответил, что Германия требует Страсбург, ключ своего дома, и условиями перемирия поставил сдачу Бича, Туля и Страсбурга, продолжение войны вокруг Меца и оккупацию немцами форта Мон-Валерьен. Однако правительство национальной обороны отказалось сложить оружие. «Неприятель, — сказало оно, — предоставил нам выбирать между бесчестьем и выполнением долга; колебаний быть не может. Париж будет обороняться до последней возможности, департаменты поддержат его, и с божьей помощью Франция будет спасена».

Правительство осталось в Париже. Хотя этот город, находившийся на осадном и военном положении, не мог теперь считаться административным центром, но он был важнейшим пунктом обороны, и тогда полагали, что власть должна находиться там, где опасность всего сильнее.

Впрочем, три члена правительства — старик Кремьё, взбалмошный Глэ-Бизуэн и адмирал Фуришон, человек способный и благоразумный, но слишком осторожный и малоизвестный, — отправились в Тур, чтобы организовать силы провинции. Военным ведомством руководил Фуришон. 17 сентября, когда но распоряжению его двух товарищей генералы, командовавшие территориальными дивизиями, были подчинены гражданским комиссарам, он подал в отставку.

Артеней и первое взятие Орлеана. Тем временем в Бурже сформировался новый, XV армейский корпус, под командой генерала де ла Мотруж, насчитывавший 60 000 человек. 10 октября у Артеней его авангард попытался остановить прусские и баварские войска, которые Танн и Виттих вели на Орлеан. Де ла Мотруж потерпел поражение, и на следующий день немцы заняли Орлеан после ожесточенного боя в окрестностях и предместьях.

Шатодён. Неделю спустя (18 октября) Виттих двинулся на Шатодён, тогда как Танн остался в Орлеане. Виттих наткнулся на вольных стрелков под командой Липовского и национальную гвардию Шатодёна, которая в течение нескольких часов, до самой полуночи, упорно дралась на улицах и в домах. Доблестный город был наполовину сожжен, но его сопротивление не забыто и по сей день.

Гамбетта и Фрейсине. Оборона провинции сделалась теперь более энергичной. Ее душой стал Гамбетта — самый молодой, самый смелый, самый кипучий из членов правительства. 7 октября пылкий трибун, совершенно несведущий в военном деле, но полный энергии и патриотизма, объятый страстной жаждой реванша, покинул на воздушном шаре Париж и спустился близ Мондидье. На следующий день он был в Туре. Гамбетте принадлежал решающий голос, он сразу объединил в своих руках министерства внутренних дел и военное.

В качестве военного министра он нуждался в помощнике. Он остановил свой выбор на Шарле де Фрейсине, горном инженере, бывшем начальнике движения Южных железных дорог, назначенном тотчас после 4 сентября префектом департамента Тарн-и-Гаронны. Человек образованный, проницательный, работящий, положительный и флегматичный, умевший подчас властным тоном делать полезные указания, Фрейсине отнюдь не был стратегом; он думал, что войска могут совершать передвижения на поле битвы с такой же быстротой и точностью, с какой отдаются в кабинете распоряжения; он не сумел сообщить обороне общий импульс и направление; он не понял, что лучшей оборонительной системой является партизанская война — война, состоящая не из правильных битв и красивых маневров, а из мелких стычек, которые в конце концов утомляют и истощают врага, что нужны не крупные операции с целью освободить Париж от осады, а стычки, внезапные нападения, мелкие набеги, направленные на пути сообщения противника. Между тем Гамбетта считал его вторым Карно[205]. Как и все французы со времени поражений под Фрешвиле-ром и Седаном, он считал всех профессиональных военных людьми ограниченными, способными только осуществлять замыслы ученых стратегов. Он мечтал, «порвав с традицией, возобновить легендарные чудеса 1792 и 1793 годов. Он верил, что Франция, обновленная установлением республики, отразит иноземное нашествие могучим порывом, как в конце XVIII века, и клялся, что народ преградит путь деспоту. Оп забывал, что в свое время добровольцы навлекли много невзгод на революцию своей недисциплинированностью и трусостью, что первую республику спасла не храбрость ее ополчений, а разногласия в среде коалиции, что в 1793 году немцы, нерешительные и малочисленные, топтались на одном месте в нескольких милях от границы, а теперь, объединенные, победоносные, неисчислимые, они стояли не на Зауере и Шельде, а на Сене и Луаре — в сердце Франции»[206].

Однако Гамбетта и Фрейсине с помощью директоров министерства — Ловердо, Гака и Тума — развивали необычайную деятельность. Они спасли честь французского имени. Большинство генералов, привлеченных ими к командованию, признало, что делегация сумела путем быстрых и энергичных мероприятий подкрепить действующие корпуса и, несмотря на суровую зиму и заторы на железных дорогах, обеспечить солдат всем необходимым. Было сформировано 238 новых батарей, и 11 армейских корпусов с 600 000 человек выросли словно из-под земли, другими словами — по 2 батареи и по 5000 человек в день!

Под знамена были призваны все остатки запаса, бывшие солдаты моложе 35 лет, набор 1870 года, вся мобильная гвардия и так называемые «мобилизованные», или «старые холостяки», наконец, все национальные гвардейцы, холостые и бездетные вдовцы моложе 40 лет. Но офицеров нехватало. Новый офицерский корпус был почти столь же неопытен, как солдаты, и не умел внушить своим людям повиновение. И разве могли устоять против сметливого, ловкого в передвижениях, самоуверенного и выносливого врага, воодушевленного своими успехами, эти маршевые полки, эти батальоны мобилей, эти ополченцы — все новые, необученные, недисциплинированные войска, порывисто-отважные, но неспособные долго терпеть усталость, стойко переносить лишения и упорно добиваться решительных результатов, обескураженные, подавленные, недоверчивые и, вопреки ожиданию, не привыкшие к войне, хотя и воевавшие беспрерывно? «Как бы ни был велик патриотизм нации, — сказал Бисмарк Жюлю Фавру, — она не в силах разом создавать армии, и если бы можно было, дав гражданину в руки ружье, превратить его тем самым в солдата, глупо было бы тратить наибольшую часть народного богатства на содержание постоянных армий».

Кульмье. Гамбетта начал свою новую деятельность блестящим успехом. Покинув Орлеан, генерал де Мотруж отвел свой XV корпус в полном расстройстве в Ла Ферте Сент-Обен на левом берегу Луары. Он был смещен за то, что в бою под Артеней употребил в дело лишь часть своих сил. Его сменил д' Орелль де Паладин, человек твердый и строгий. Он собрал свои войска в Сальбрисе и, не без успеха, постарался обучить их, поднять их дух и — как выразился Фрейсине — обработать их своей суровой дисциплиной. Вскоре д'Ореллю было вверено командование, кроме XV корпуса, еще XVI корпусом, сформированным в Влуа и находившимся под начальством сперва Пурсе, потом Шанзи. Этим двум корпусам делегация поручила отбить у неприятеля Орлеан.

Они успешно выполнили свою задачу. 9 ноября луарская, или, как ее обыкновенно называли, первая луарская армия, за два дня до того участвовавшая в бою при Вальере, одержала единственную полную и неоспоримую победу, что суждена была Франции за всю эту кампанию.

Генерал Танн, предупрежденный во-время, очистил Орлеан и сосредоточил свои 15 000 человек вокруг Кульмье. Но он не мог устоять против атаки 60 000 французов, которые шли на него по этой голой и почти гладкой широкой равнине двумя линиями, в отличном порядке, словно на смотру. Воодушевленные примером своих генералов, шедших впереди, молодые французские солдаты штурмом взяли деревни, окопанные и укрепленные баварцами, — Ваккон, Кульмье, Жемини, Розьер, Шан, Ормето. В 4 часа пополудни Танн отступил к Артеней. Он был разбит, но не вполне, как надеялась турская делегация. Один кавалерийский генерал[207], получив приказание обойти немцев, попусту обстрелял их из пушек, а Мартен де Пальер, двигавшийся через Жиан, чтобы преградить путь генералу Танну, опоздал; французы думали, что враг будет дольше сопротивляться, и Мартен де Пальер получил приказание выступить лишь 10-го вечером или 11-го утром.

Д'Орелль был назначен главнокомандующим луарской армии, и люди нетерпеливые верили, что оп двинется к Парижу и прорвет линию блокады. Но благоразумный д'Орелль понял, что его войска еще недостаточно закалены в бою и слишком плохо вооружены для такого безрассудно смелого наступления, и расположился в Орлеапском лесу, устроив себе обширный укрепленный лагерь, который простирался от Шапеля до Луары через Жиди и Шевильи. К тому же он знал, что принц Фридрих-Карл, освободившись после сдачи Меца, форсированными маршами ведет три своих корпуса — III, под командой Константина Альвенслебена, IX, под командой Манштейна, и X, под командой Фойгтс-Ретца, и он хотел иметь свои войска под рукой, чтобы встретить атаку немцев на хорошо изученной и тщательно подготовленной позиции, огражденной окопами и защищенной дальнобойными морскими орудиями.

Вон-ла-Роланд. Но делегация, озабоченная прежде всего мыслью о снятии осады с Парижа, что она считала «главной целью всех операций», в своем лихорадочном нетерпении торопила д'Орелля выйти из леса. Она предоставила в его распоряжение, кроме XVI корпуса под начальством Шанзи, еще три новых корпуса — XVII, XVIII и XX, под командой Сони, Бильо и Круза. Почему же не идти вперед со всеми этими силами, уже насчитывавшими 250 000 человек? Делегация позабыла о том, что большинство этих людей — не солдаты и что эти многочисленные полки, не организованные и не обученные, плохо снаряженные, плохо одетые, плохо вооруженные и далеко не готовые к бою, не смогут устоять против немцев.

Спеша действовать или, как она сама выражалась, «сделать что-нибудь», делегация взяла на себя руководство операциями обоих крыльев армии. 24 ноября она двинула на Питивьер 1-ю дивизию XVI корпуса под командой Мартена де Пальера и два корпуса Круза и Бильо. Но Мартен де Пальер застрял на плохих дорогах из Шильёр-о-Буа, а стычки при Ладоне и Мезьере, где три бригады Фойгтс-Ретца наткнулись на войска Круза и Бильо, только заставили Фридриха-Карла держаться настороже.

Спустя четыре дня, 28 ноября, по распоряжению делегации, XVIII и XX корпуса, объединенные под начальством Круза, снова двинулись вперед, и результатом этого наступления был опять лишь ряд бесплодных и кровопролитных боев. Круза взял Сен-Лу, Нанкрэ, Батильи, но встретил под Бон-ла-Роландом очень упорное сопротивление. Бильо овладел Мезьером, Жюранвилем, Лорси, Котеллем, но лишь ночью подошел на выручку Круза, который тем временем отступил. В этом сражении, как позднее на берегах Лизэны, немцы, уверенные в своей стойкости, широко растянули свой фронт; как ни была жидка их боевая линия, она победоносно отражала натиск французов, и Фойгтс-Ретц, стоявший один со своим X корпусом, бросивший в бой все свои войска до последнего человека и совершенно не имевший резервов, отбивался на все стороны до прибытия двух кавалерийских дивизий, присланных Альвенслебеном.

Луаньи — Пупри. В это время депеша, отправленная из Парижа на воздушном шаре, возвестила, что из столицы предполагается вылазка навстречу луарской армии. Воздушный шар опустился в Норвегии, и депеша прибыла с опозданием — в тот самый день, когда уже началось наступление парижан. Делегация отдала приказ немедленно идти к Фонтенебло через Питивьер и Вон-ла-Роланд. Но войска, растянутые на протяжении 60 километров, не имели возможности поддерживать друг друга. Слева (первый — в Сен-Перави, второй — в Маршнуарском лесу) стояли XVI корпус Шанзи и XVII — Сони, в спешном порядке прибывшие из Шатодёна, куда правительство, введенное в заблуждение ложными слухами, зря направило их; в центре — перед Орлеаном — XV корпус, которым лично командовал д' Орелль и в состав которого входили дивизии Мартена де Пальера, Мартино и Пейтавена; справа, у Бельгарда, по направлению к Жиану, — XVIII и XX корпуса Бильо и Круза.

Всего дальше от предполагаемого поля сражения находился Шанзи. Он выступил первым и 1 декабря выбил баварцев генерала Танна из нескольких деревень — Гильонвиля, Гомье, Терминье, Фаверолля и Виллепиона.

Но 2 декабря перед Шанзи оказались все силы великого герцога Мекленбургского, которому Мольтке поручил прикрывать дорогу на Париж; к баварцам присоединились две пехотные и три кавалерийские дивизии. Несмотря на всю энергию свою и своих помощников, Барри и Жорегиберри, Шанзи тщетно пытался овладеть Люмо и замком Гури. Он потерял Луаньи в то самое время, когда Сонй, находившийся в резерве, прибыл из Патэ. Сонй имел в своем распоряжении только артиллерию, одну пехотную бригаду, мобильную-гвардию департамента Кот-дю-Нор и папских зуавов[208], иначе говоря — добровольцев из Западной Франции. Он установил свои батареи в Виллепионе и послал 51-й маршевый полк к Луаньи. Этот полк бежал. Вне себя, Сонй во главе трехсот папских зуавов бросился на Луаньи под градом снарядов, взял одну ферму, Виллур, но не достиг Луаньи; он сам пал, тяжело раненный, и с ним начальник его штаба Буйлье и полковник Шарет; уцелело только 60 зуавов.

Две дивизии XV корпуса, под командой Мартино и Пейтавена, прикрывавшие правое крыло Шанзи, были отброшены — одна у мельницы Мораль, другая перед деревней Пупри.

Вторичное взятие Орлеана. Неудача при Луаньи — Пунри вынудила луарскую армию к отступлению. На ее левом фланге одна из трех дивизий Шанзи, дивизия Моранди, спаслась в Гюэтр, под прикрытие Орлеанского леса, и помощники Сонй уверяли, что XVII корпус совершенно изнурен и неспособен к дальнейшим действиям. На его правом фланге войска Бильо и Круза, до сих пор остававшиеся под непосредственным руководством Фрейсине и слишком поздно переданные д'Ореллю, стояли чересчур далеко, чтобы быть сколько-нибудь полезными. Ослабленные боем при Бон-ла-Роланд, они позволили генералу фон Гартману, располагавшему всего одной конной дивизией, 4 батальонами и 6 орудиями, удерживать их на месте. Оставался центр, занятый XV корпусом, который уже значительно пострадал в сражении под Пупри. Фридрих-Карл легко опрокинул его концентрической атакой. Выбитый 3 декабря из Шильёр-о-Буа и Шевильи, этот корпус вынужден был отступить в крайнем расстройстве и не мог удержаться даже за ложементами и окопами, с таким трудом возведенными перед Орлеаном. Солдаты и офицеры были деморализованы. Они переполняли кабаки и кафе. Тщетно д'Орелль и чины его штаба пытались собрать эти рассеянные банды и снова повести их в бой. Пальер, соединив остатки трех дивизий XV корпуса, некоторое время защищал подступы к городу с помощью морской артиллерии, которой командовал флотский капитан Рибур. Но 4 декабря, в половине двенадцатого ночи, он эвакуировал Орлеан. Делегация возложила всю ответственность за катастрофу на д'Орелля: его обвиняли в том, что он не сосредоточил своих войск, «не противопоставил всю совокупность своих сил неприятельским атакам», хотя д'Орелль в своих депешах все время протестовал против дробления армии; у него отняли командование.

Жон. Первой луарской армии более не существовало. Шанзи, не имея возможности исполнить приказ д'Орелля о продвижении к Орлеану, остался с XVI и XVII корпусами на правом берегу реки. Остальные войска, т. е. XV, XVIII н XX корпуса, перешли на левый берег: XV — по Орлеанскому каменному мосту, которого за недостатком пороха он не мог взорвать, XVIII — по висячему мосту в Сюлли, XX — по мосту в Жаржо.

Правительство, которому грозила теперь непосредственная опасность, покинуло Тур и переселилось в Бордо. Но оно не пало духом. Гамбетта твердил, что он неспособен к отчаянию. Были сформированы две армии: вторая луарская под начальством Шанзи, из XVI и XVII корпусов, и будущая восточная армия под командой Бурбаки, составленная из XV, XVIII и XX корпусов, которые отвели к Буржу, чтобы дать им возможность оправиться от лишений и смертельной усталости.

Шанзи был настоящий полководец — твердый, непоколебимый, никогда не терявший надежды на успех. Мыслью о наступлении он старался воодушевить войска и придать им смелости; он твердо решил освободить Париж и, по его собственному выражению, упорно цеплялся за эту мысль.

Отступив за лес Монпипо, он загородил просеку, по которой должен был пройти неприятель, направляясь из Орлеана в Тур, и вечером 5 декабря расположился в Жоне, в неровной местности, простирающейся от Лоржа до Божанси. Левым флангом он упирался в Маршнуарский лес, а правым — в Луару. Теперь его армия состояла из трех корпусов: XVI, под командой адмирала Жорегиберри, XVII, под командой генерала Коломба, и XXI, только что сформированного в Мансе и отданного под начальство флотского капитана Жореса.

7 декабря великий герцог Мекленбургский атаковал Шанзи. Исход боя остался нерешенным: у Месса французы отступили, зато они вытеснили неприятеля из Кравана и Бомона и удержали свои линии, так что ночевали на своих прежних позициях.

8-го Танн и великий герцог начали бой, известный под именем дела при Божанси или Виллорсо. Огонь шаспо и митральез производил сильные опустошения в немецких войсках; они оставили в руках французов Бомон и Леме; одно время генерал Танн был в очень критическом положении; к концу боя у него истощились огнеприпасы, и он располагал всего двумя ротами, которые не решался бросить «в этот ад, где они испарились бы, словно капля воды на ярком пламени». Но на крайнем правом фланге армии Шанзи колонна Камо вынуждена была очистить Верной, Месса и Божанси.

Шанзи, однако, не отступил. Он отвел свое правое крыло на высоты Тавера и сопротивлялся весь день 9 декабря с прежним упорством; он очистил Вильжуан и Ориньи, но оттеснил прусские батальоны за Таверский овраг.

10-го он вновь захватил Ориньи, и если немцы вторично заняли Вильжуан, то он со своей стороны овладел замком Кудрэ.

Вандом. Говорят, этот четырехдневный бой является, быть может, славнейшим моментом в истории национальной обороны. Танн не скрывал от себя, что пехота I баварского корпуса совершенно истощена: с 1 декабря она потеряла на поле битвы треть солдат и больше половины офицеров. Но Фридрих-Карл подоспел на помощь великому герцогу. Войска его IX корпуса приближались по левому берегу Луары, взяли внезапным налетом замок Шамбор и появились под Блуа. Шанзи грозила опасность обхода, и в этом критическом положении он призвал к себе на помощь Бурбаки и поручил ему, двинувшись немедленно на Орлеан, остановить Фридриха-Карла. Но Бурбаки ответил, что не может требовать наступления от своей измученной армии. Шанзи настаивал, и правительство поддержало просьбу генерала своим приказом. Бурбаки вновь — и совершенно справедливо — возразил, указав на плачевное состояние своих солдат, терпевших нужду в одежде и продовольствии, на отощавших и сплошь ободранных лошадей, на крайнюю усталость армии, которая неминуемо распадется при первой попытке двинуть ее вперед. 11 декабря Шанзи отступил к Ванд ому и 13-го пошел вдоль Луары.

Фридрих-Карл последовал за ним со всеми своими силами. 14 декабря он занял Фретеваль, на следующий день — Бель-Эссор. Шанзи принужден был отойти еще дальше. Под непрерывным дождем, в жестокий холод он направился к Мапсу. Целые батальоны разбегались; множество солдат тащилось позади колонн или разбрелось по фермам. Иные умышленно отставали или уходили в сторону, чтобы попасть в плен к немецким уланам; другие опережали армию, торопясь добраться до Манса, где надеялись найти отдых и конец своим страданиям. Тем не менее неприятель почти не тревожил Шанзи во время этого отступления. Фридрих-Карл, обманутый диверсией Бурбаки, прогнавшего из Жиана баварский отряд, поспешил к Орлеану.

Мане. Прибыв 19 декабря в Мане, Шанзи поспешил реорганизовать свою армию, перенесшую столь тяжкие испытания. Спустя четыре дня две колонны мобилей под начальством Руссо и Жуффруа отправились: одна к Ножан-ле-Ротру, другая — к Вандому с целью разведать положение неприятеля и замаскировать движение к Парижу, которое снова задумывал настойчивый генерал. Эти две колонны сначала имели успех в нескольких мелких стычках, и колонна Жуффруа добралась до предместий Вандома; но скоро они были вынуждены отступить перед более значительными неприятельскими силами: подошли великий герцог Мекленбургский и Фридрих-Карл: первый — через Ножан-ле-Ротру и долину Гюиня, второй со своими тремя корпусами — III, IX и X — под командой Альвенслебена, Манштейяа и Фойгтс-Ретца через Сен-Калэ, Вандом и Тур. Против Шанзи сосредоточились таким образом 58 000 пехоты, 15 000 кавалерии и 300 орудий.

6 января начался ряд боев, объединяемых немцами под названием «сражения при Маисе», или «семи дней перед Мансом». Бой жарко кипел на этой волнистой, неровной местности, пересеченной изгородями и возвышенностями, удобной для оборонительной войны, а к топографическим препятствиям присоединилась еще вдобавок отвратительная погода; снежные вихри мешали глядеть вдаль, вследствие оттепели образовалась глубокая грязь, замедлявшая движение, а наступивший вслед за оттепелью мороз образовал гололедицу, вследствие чего дороги сделались скользкими и почти непроезжими. Но немцы приближались с уверенной медлительностью, и, по их собственным словам, войска, которыми они собирались сломить энергичное сопротивление Шанзи, были отборные, закаленные войска — Kerntruppen.

9 января великий герцог Мекленбургский на своем правом фланге отнял у генерала Руссо деревни Коннерре и Торинье; в центре Альвенслебен занял Арденэ, а за ним надвигался Манштейн; на левом фланге показался Фойгтс-Ретц.

10-го немцы овладели Паринье-л'Эвек и Шанже. В нескольких местах французы дрались геройски. Но их генералы единодушно уверяли, что солдаты изнемогают и способны еще разве лишь удерживать свои позиции; за наступление высказался один Шанзи.

Решительный бой разыгрался 11 января в местности, покрытой снегом, при холодной и ясной погоде. Героем этого дня, как и следующих дней, был Жорес, стойко державшийся против великого герцога Мекленбургского между Сартой и Гюинем, на возвышенности Сарже, к северу от Манса. Он удержал за собой Пон-де-Жен, и герцогу не удалось соединиться с Фридрихом-Карлом.

В центре, между Гюипем и дорогой на Сен-Калэ, Коломб боролся с Альвенслебеном и Манштейном. Он потерял деревню Шампане и — несмотря на храбрость флотского капитана Гужара — большую часть плоскогорья Овур; зато он удержал в своих руках высоты Ивре-л'Эьек.

Ввиду этих обстоятельств Шанзи не терял надежды на успех и одобрительно отзывался о поведении своей армии. Но при наступлении ночи французский правый фланг, где Жорегиберри при содействии Жуффруа и Рокебрюна до сих пор держался твердо, вдруг попал в критическое положение: авангард Фойгтс-Ретца, подходивший по Турской дороге, под прикрытием ночи внезапно напал на ополченцев департамента Нль-э-Вилэн, на холме Тюильри. Французы сделали попытку вернуть себе эту позицию, но войска рассеялись, и как в течение ночи, так и на рассвете оказалось невозможным собрать их в одно место; солдаты отказывались итти вперед и ложились на снег. Такое же смятение воцарилось повсюду. Ни один генерал не ручался за своих людей. Утром дивизия Париса, охваченная паникой, очистила плоскогорье Овур.

12 января Шанзи, за два дня до того формально запретивший думать об отступлении и объявивший, что надо держаться до последней крайности, теперь, плача от бешенства, оставил Мане. Сначала он хотел отступить к Алансону, чтобы остаться поближе к Парижу, но правительство приказало ему отойти к Лавалю, чтобы прикрыться рекой Майенной. XXI корпус Жореса еще держался твердо; он прикрывал отступление, а 13-го числа у Силле-ле-Гильом ожесточенной ружейной пальбой и залпами из митральез отбросил немецкую колонну, преследовавшую части, разбитые при Мансе. Но другая немецкая колонна, под командой генерала Шмидта, оказалась счастливее 14 и 15 января в боях при Шассилье и Сен-Жан-сюр-Эвр, где она захватила большой обоз и около тысячи пленных из состава XVI корпуса. Этот корпус, как и XVII, представлял собой теперь, по выражению Жорегиберри, лишь толпу беглецов, объятых невообразимым смятением.

Правда, и неприятель почти до конца исчерпал все свои силы. Некоторые немецкие полки потеряли две трети офицеров; иными ротами командовали фельдфебели. Немецкие солдаты до того обносились, что надевали крестьянские холстинные штаны или синие штаны мобилей, сорвав с них предварительно красную выпушку; иные шли в деревянных башмаках, у других вместо обуви остались одни полотняные обмотки. Но и луарская армия была истощена вконец, и вместе с нею пала последняя и главная опора национальной обороны. Между тем немецкое нашествие непрерывно ширилось: 17 января после короткого боя с вольными стрелками Липовского великий герцог Мекленбургский вступил в Алансон, а 19-го колонна под начальством генерала Гартмана заняла Тур.

VIII. Восточная армия и Бельфор

Оборона Вогезов. Ко второй половине сентября батальоны мобилей и волонтеров сформировались в Вогезах. Генералу Камбриэлю было поручено соединить их в так называемый восточный корпус. Но XIV немецкий корпус под командой Вердера двинулся на него через Донон. Несмотря на мужество национальных гвардейцев, оборонявших Раон-л'Этап и Рамбервилье, несмотря на энергию генерала Дюпре, давшего 9 октября генералу Дегенфельду неудачный бой при Вюргонсе, и несмотря на схватки при Вровельере и Брюйере, немцы- «заняли Эпиналь, Люр и Люксейль.

Опасаясь быть окруженным в горах, Камбриэль отступил к Безансону, Вердер преследовал его, но Камбриэль занял превосходную позицию, почти неприступную с фронта и представлявшую неодолимые трудности для обхода, именно Шатильон-ле-Дюк и Оксон-Дессю, на левом берегу Оньона. При поддержке безансонского гарнизона восточный корпус 22 и 23 октября оттеснил немцев, которые устремились обратно к Дижону.

Взятие Дижона. Диясон могли защищать три армии, впрочем, едва ли заслуживавшие этого названия: восточный корпус под начальством Камбриэля, вогезская армия, формировавшаяся в Доле под начальством Гарибальди, и кот-дорская армия, которой тогда командовал полковник Фоконне. Но Камбриэль отказался идти на верное поражение. Гарибальди, располагавший тогда только двумя бригадами, не тронулся с места. Фоконне один вступил в борьбу; он был смертельно ранен, и Вердер 30 октября занял Дижон, который стал для немцев новым фуражировочным центром.

Делегация уволила Камбриэля и назначила на его место Круза; восточный корпус, числившийся теперь XX корпусом, присоединился к луарской армии. В районе Соны и Роны остались только вогезская армия и корпус, с грехом пополам формировавшийся в Лионе стараниями префекта Шальмель-Лакура и генерала Брессоля.

В вогезской армии, которую Гарибальди перевел из Доля в Отэн, в конце концов набралось 16 000 человек. Но она занималась только смотрами, а ее предводитель, больной и одряхлевший, всецело подпавший под влияние своего начальника штаба, аптекаря Бордона, действовал за свой страх и риск, совершенно не считаясь с директивами правительства и, как выражался Бордон, «без всякого постороннего вмешательства», с безусловной независимостью. Тем не менее, один из сыновей Гарибальди, Ричьотти, 27 ноября при Шатильоне-на-Сене нечаянным нападением разбил немецкий этапный отряд. Спустя неделю вогезская армия двинулась к Дижону и заняла Паск и Пренуа. Но у Отвиля она была охвачена паникой и 27 ноября поспешно вернулась в Отэн. Генерал Келлер двинулся за ней по пятам с одной бригадой; 1 декабря он смело ударил на Отэн, и если бы не мобили, мужественно выдержавшие натиск, если бы не удаль поляка Воссак-Гауке, город попал бы в руки неприятеля.

Битвы при Нюи. Эту неудачу гарибальдийцев искупил капитан генерального штаба Кремер, которому Брессоль вверил начальство над отрядом в 6000 человек. 20 ноября он при Нюи разбил отряд, высланный на разведку штабом Вердера, а 3 декабря бросился навстречу бригаде Келлера, шедшей из Отэна, и у Шатонёфа вывел у нее из строя более 200 человек.

Мольтке отдал приказ оттеснить Кремера, чтобы изолировать Безансон и прикрыть осаду Бельфора. 18 декабря ба-денская дивизия Глюмера атаковала Кремера у Нюи на плоскогорье Шо. Баденцы потеряли 900 человек; но, в то время как мобили Жиронды доблестно дрались, ронские ополченцы отказались идти вперед. Кремер отступил к Бону и оттуда к Шаньи.

Восточная кампания.[209] Тут-то и была произведена та памятная диверсия, которую принято называть Восточной экспедицией и которая оказалась разом и запоздалой и преждевременной: запоздалой — потому, что лучше было выступить из Безансона в октябре и, опираясь правым флангом в Бельфор, а левым в Лангр, вступить в Лотарицгию по долинам Мааса и Мозеля, снова занять ущелья в Вогезах, отрезать врага от Эльзаса и попытаться освободить Мец от блокады; преждевременной — потому, что не следовало выступать в поход, не дождавшись окончания самых сильных холодов и не собрав в Везансоне и на Юрском плоскогорье максимального количества войск и припасов.

Делегация решила вытеснить Вердера, стоявшего на квартирах в Дижоне, освободить осажденный Бельфор и перерезать немецкие сообщения. Выполнение этой задачи было поручено армии, насчитывавшей свыше 100 000 человек. В ее состав вошли четыре корпуса: XV — Мартино, XVIII — Бильо, XX— Кленшана и XXIV — Брессоля; кроме того, дивизия Кремера и резерв под начальством флотского капитана Паллю де ла Барьер. Главнокомандующим был Бурбаки. Но он уже утратил свой прежний пыл; он повторял, что ставить на карту последнюю ставку можно только наверняка; он не верил в свои войска и был не в силах увлечь их за собой. Оп боялся, как бы на него не пало подозрение: «Предвижу заранее, что случится, — сказал он. — Как только пойдет дождь или снег, солдаты станут вопить об измене; да и как мне не изменить, если я был адъютантом у императора!»

Начало экспедиции было испорчено невероятными проволочками. Бригады и дивизии чрезвычайно медленно прибывали по одноколейной железной дороге. Ни склады, ни обозы не были подготовлены заранее.

Виллерсексель. Однако на стороне Бурбаки был столь большой численный перевес, что он без единого выстрела заставил генерала Вердера отступить от Дижона к Везулю и 9 января разбил его у Виллерсекселя. Ожесточенный бой шел не только в Марате и Муамэ, но и в деревне Виллерсексель и особенно в громадном замке Грамон, где немцы занимали нижний этаж, а французы — бельэтаж и подвалы. Бурбаки выказал себя прежним блестящим воином. «Ко мне, пехота! — воскликнул он в разгаре боя. — Неужели французская пехота разучилась ходить в атаку?!»

Эрикур. Однако, вместо того чтобы торопиться и не медля последовать за Вердером, победитель в течение трех пли четырех дней терял время, позволяя дурачить себя ничтожными демонстрациями на аванпостах. Вердер успел сосредоточить свой отряд на линии Лизэны: левое крыло — в Монбельяре, центр — в Эрикуре, правое крыло — в Шенебье, и его позиция, под защитой орудий большого калибра, присланных из армии, осаждавшей Бельфор, сделалась весьма грозной. Быть может, он вынужден был бы оставить ее, если бы Бурбаки последовал совету, который подал ему подполковник Биго, начальник штаба безансонского коменданта, генерала Роллана. Двадцатитысячный корпус должен был спуститься с плоскогорий Вламоп и Круа, ниспадающих уступами в долину Аллэн между Монбельяром и Деллем и по приказу Биго укрепленных редутами и насыпями. Стоило этому корпусу, фланги которого были бы защищены справа швейцарской территорией, а слева долиной реки Ду (Doubs), появиться в долине Аллэн, где почти совсем не было немецких войск, и занять плоскогорье Дамбенуа на левом берегу Савурёзы, и корпус Вердера, обойденный и частично отрезанный, был бы вынужден снять осаду Бельфора. Но Бурбаки, обещавший предоставить Биго для этой операции 1-ю дивизию XV корпуса, послал ему только бригаду Мино, а когда эта бригада дошла до Пон-де-Руада и Бламона, он отозвал ее на правый берег Ду. В распоряжении Биго осталось всего 7000 человек, и он не в силах был осуществить задуманное им решительное движение в тылу у Вердера.

В течение трех дней, с 15 до 18 января, 130 000 французов на берегах Лизэяы атаковали 45 000 немцев. Немецкая артиллерия повсюду отражала французов, предпринимавших время от времени беспорядочные и слишком удаленные одна от другой атаки на фронт немецких войск, вместо того чтобы направить большую часть своих сил на один пункт, а именно — на их крайний правый фланг. Однако 16 января Кремер и адмирал Пеноа взяли деревню Шенебье, всего в 9 километрах от Бельфора, и удержали ее за собой на следующее утро, несмотря на повторные контратаки баденцев.

Слишком поздно! Силы французов были на исходе. Далеко не все участвовали в бою: шла в огонь третья часть рот, остальные отлынивали. Холода стояли жестокие, и по отвратительным дорогам провиант подвозился крайне медленно. Еще 8 января Бурбаки в письме к Шанзи предсказывал, как сильна повредит успеху операции «трудность снабжать продовольствием войска, лишь только они отдалятся от железной дороги, и дурное состояние колесных путей, ставших почти непроезжими вследствие гололедицы». Бурбаки отступил к Безансону.

Отступление к Безансону. Решение Бурбаки было обусловлено столько же опасностью, грозившей его коммуникационным линиям, сколько и изнурением войск. На помощь Вердеру шла так называемая Южная армия под командой Мантейфеля. Она состояла из двух прусских корпусов — II корпуса под командой генерала Франсецкого, и VII — под командой Цастрова, прикрывавших до сих пор блокаду Парижа в окрестностях Монтаржи и Оксерра. Гарибальдийцы могли бы задержать ее в ущельях Кот-д'Ора, но они не тронулись с места, обманутые энергичной демонстрацией бригады Кеттлера, которая четыре дня подряд, с 20 до 24 января, держала их под угрозой и дала им два удачных для себя боя при Талане и Пуйльи. Тем временем Манте йфе ль прошел почти на глазах у Гарибальди и, обогнув Дижон с севера, вышел в бассейн Ду и Оньона с целью отрезать Бурбаки дорогу на Лион и не оставить ему другого пути для отхода, кроме трудных дорог Юры.

Бурбаки отдал приказ XXIV корпусу Брессоля занять линию верхнего Ду и плоскогорья Ломона; этим он прикрыл себя против Вердера, которому зашел во фланг и приковал таким образом к месту на правом берегу Ду. Но против Мантейфеля он был бессилен. Южная немецкая армия нигде не встретила отпора, если не считать Оссельского моста и Салинского ущелья; она переправилась через Ду во Фрезане, Дампьере и Доле и Шоским лесом вышла на позиции у Би-ана и Абан-Дессю, равно как и в долину реки Лу. Она заняла шоссе и железную дорогу из Безансона в Лион.

По совету начальника своего штаба Бореля и подполковника Биго, Бурбаки теперь решил оставаться в Безансоне. Его план состоял в том, чтобы, опираясь на Швейцарию и получая провиант по железным дорогам из Понтарлье и Брене, держаться на плоскогорьях Юры, которые со своими почти повсюду неприступными склонами и удобными для обороны ущельями образуют как бы одну громадную естественную крепость. XXIV корпус Брессоля должен был расположиться в Ломоне, упершись своим правым крылом в Бламонское плоскогорье, левым — в ущелье Пон-ле-Мулен, против Бом-ле-Дам; мобили, составлявшие гарнизон Безансона, должны были стать в долине Ду, между Пон-ле-Мулен и плоскогорьем Бюзи; XV корпус Мартино — между Бюзи и Салином, на позициях, господствовавших над Лизонскими ущельями; дивизия Кремера — в ущельях между Пон-д'Эри и Андело-ан-Монтань, где пролегают шоссе и железная дорога на Понтарлье; XX корпус Кленшана — на горе Риве и в долинах Эяа и Соны; XVIII корпус Бильо и резерв — в центре плоскогорья, чтобы иметь возможность быстро появляться всюду, где понадобится, и обеспечивать сообщения. Приказы были разосланы. XV корпус Мартино уже достиг указанной ему позиции, и его вторая дивизия отразила последовательно две атаки, произведенные пруссаками на Бюзи, который загораживает вход на плоскогорье между реками Ду и Лу. Дивизия Кремера уже прибыла в долину Лу и приближалась к Салину.

Но ополченцы департамента Ду (Doubs) покинули Ломон-ские ущелья, а Брессоль не счел нужным немедленно занять их вновь. 24 января войска Вердера, наведя мосты через реку против Бом-ле-Дам, смело углубились в-ущелья и вышли на плоскогорье на левом берегу реки Ду, перед оврагом Пон-ле-Мулен. Держа в своих руках высоты, немцев можно было уничтожить, поставив между двух огней. Брессоль получил приказ снова занять Ломон и двинуться левым флангом XXIV корпуса к оврагу Пон-ле-Мулен, чтобы атаковать пруссаков с тыла. Бильо со своим XVIII корпусом, уже два дня отдыхавшим на стоянках, должен был пройти через Безансон, вечером того же 25 января занять плоскогорье позади города и 26-го утром атаковать пруссаков. При этом его правому крылу приказано было занять командную высоту Кот-Брюн, откуда оно могло обстреливать насквозь всю неприятельскую позицию, а левому — занять, продвинувшись к Даннемари, Силлэ над ущельем Пон-ле-Мулен и тем отрезать немцам всякое отступление.

К несчастью, Бильо прошел через Безансон лишь 26-го, в 3 часа утра, и Бурбаки, рассчитывавший ранним утром застать войска XVIII корпуса в схватке с неприятелем, встретил их в Монфоконе, Женне, Соне и Напкрэ, за три мили от позиций, которые они должны были бы занимать. Огорченный, встревоженный, недовольный, он вернулся вечером в Безансон. Здесь он получил одну за другой три депеши, повергшие его в полное отчаяние: одна — от Фрейсине — упрекала его в медлительности и обвиняла в том, что он готовит второй Мец или Седан; другая доносила, что XXIV корпус Брессоля окончательно покинул Ломон и отступил к Морто и Понтарлье; третья депеша сообщала, что Кремер, вместо того чтобы защищать Салинские ущелья, также отступает к Понтарлье, так как услышал канонаду с фортов. Генерал сделал попытку застрелиться, но револьверная пуля, отклонившись в сторону, повредила только височную кость.

Мартино, Кленшан, Борель, Роллан и Биго собрались на военный совет, чтобы обсудить положение дел. Мартино и Борель отказались принять командование, Кленшан согласился, но с тем условием, чтобы отступить к Понтарлье и затем двинуться на юг.

Отход к Понтарлье. Две дивизии остались в окрестностях Безансона. Остальная часть восточной армии беспрепятственно достигла первого плоскогорья между Безансоном и долиной реки Лу; но при переходе через второе и затем через третье плоскогорье ее движение приняло катастрофический характер. Пушки и обозы больше не могли следовать за колоннами. Люди и лошади падали от изнурения, холода и голода. Пруссаки, наступая от Арбуа по дорогам, которые Кремер должен был бы защищать, обошли форт Салип и за-тородили все выходы; 29 января французская дивизия в составе 4000 человек сдалась в плен у Сомбакура вместе с двумя генералами и всеми орудиями. Кленшан счел себя спасенным, когда услышал о перемирии. Но перемирие не касалось его. Тогда он подписал в Верьере соглашение с командующим войсками Швейцарского союза Гансом Герцогом и 1 февраля, вступил на швейцарскую территорию, где его армия, еще насчитывавшая 80 000 человек, была интернирована. Энергичное сопротивление в Клюзском ущелье пехотного арьергарда под начальством Паллю де ла Барьер и канонада фортов Жу и Лармон прикрывали ее отход.

Вторичное взятие Дпзкона. Дижон и Бельфор пали одновременно. При вести о том, что перемирие не распространяется па департамент Кот-д'Ор, Гарибальди отступил к Лиону, и 1 февраля генерал Ганн фон Вейхерн, только что присоединившийся к Кеттлеру с двумя баденскими бригадами, без боя вступил в Дижон.

Осада Бельфора. Крепость Бельфор, обложенная еще с 3 ноября, долго не поддавалась усилиям осаждающих и выдержала 73-дневную бомбардировку. Между тем ее гарнизон отнюдь не был многочислен: он насчитывал 16 000 человек, из которых только 3000 представляли собой серьезную боевую силу. Но крепость имела время приготовиться к предстоявшим ей испытаниям и возвести превосходные оборонительные укрепления. Выдающиеся начальники воодушевляли войска своей энергией. Капитан Тьер командовал фортом Бельвю, капитан Ла Лоранси заведывал батареями в Замке, полковник Данфер[210] сначала командовал инженерной частью, а потом стал комендантом города и сумел подчинить своей непреклонной воле горожан и солдат. Между тем немцы под командой Трескова с каждым днем подвигались вперед; мало-помалу они заняли все окрестные деревни; потом начали вести трапшею против Верхних и Нижних Першей. 8 февраля Данфер принужден был очистить эти две возвышенности, и пять дней спустя Тресков на расстоянии одной тысячи метров навел на Бельфорский замок около сотни орудий. Но 15 февраля перемирие было распространено на весь восточпый район. 18-го Данфер выступил из Бельфора с оружием и обозами, сделав последний пушечный выстрел, — с гордым сознанием, что спас для Франции единственный город, остававшийся у нее в Эльзасе.

IX. Северная армия

В Нормандии и на севере борьба организовывалась так же, как на Соне и Луаре.

В Нормандии, где немецкий корпус под начальством графа Липпе занял Жизор и Гурнэ, собралась небольшая армия Под командой генерала Бриана. Она делала разведки, отбросила 28 октября у Формери отряд из войск графа Липпе и в конце ноября захватила врасплох в местечке Этрепаньи другой отряд.

Более серьезные операции были предприняты на севере, где в крепостях были собраны большие запасы военных материалов и куда направилось большинство пленных, бежавших из-под Седана и Меца. Правительственный комиссар Тестелен, при содействии генерала Фарра и подполковника Виль-нуази, сформировал здесь XXII корпус из четырех бригад и семи артиллерийских батарей.

Но скоро немцы двинулись с места. Сперва они учинили два набега на Сен-Кантея. Первый раз, 8 октября, они явились в небольшом числе — всего три драгунских эскадрона и полторы роты ландвера — и отступили перед баррикадой, воздвигнутой в предместье, и перед ружейным огнем национальных гвардейцев и вольных стрелков, воодушевляемых энским префектом Анатолем де ла Форжем. Во второй раз, 21 октября, явились более значительные силы: три батальона ландвера и одна батарея поддержали драгун; город был обложен контрибуцией.

Вилле-Бретоннё. После взятия Меца армия, составленная из I и VIII корпусов, двинулась под начальством Мантейфеля на Амьен; взятие этого города должно было обеспечить немцам переход через Сомму и отдать в их руки головную станцию железной дороги на Руан. 27 ноября они разбили французскую армию, поставленную генералом Фарром в Вилле-Бретоннё, между Соммой и Авром, для прикрытия одновременно Амьена и Корби. На следующий день они вступили в Амьен. В городе имелась цитадель, комендант которой, храбрый капитан Фожель, хотел обороняться до последней крайности; но он был убит на валу, и 30 ноября, после двукратного предупреждения и однодневной бомбардировки, цитадель открыла свои ворота.

Из Амьена армия Мантейфеля двинулась к Невшателю и Форж-Лезо. Опрокинув 5 декабря у Бюши левое крыло генерала Бриана, поспешно отступившего к Гонфлёру, она на следующий день заняла Руан.

Теперь немецкие войска образовали в этом районе две группы, соединенные, впрочем, железной дорогой: одна, под начальством Вентгейма, занимала Руан и наблюдала за Гавром; другая, под начальством Гёбена, занимала Амьен и берега Соммы.

Война продолжалась именно на Сомме. Северная армия увеличилась: она заключала в себе теперь два корпуса — XXII корпус, наиболее сильный, под начальством Лекуэнта, и XXIII корпус, под командой Польз-д Ивуа, далеко уступавший первому качественно, ибо в его состав, наряду с морскими стрелками, проявлявшими незаурядное мужество, входила дивизия ополченцев, отступавшая в каждом бою и приносившая больше вреда, чем пользы. Главнокомандующим этой армии был Федэрб, бывший инженерный полковник и губернатор Сенегала, командовавший перед войной дивизией в Константине; человек осторожный, вдумчивый, очень опытный, настойчивый и вместе с тем ловкий, он ничего не делал на-авось, давал только однодневные сражения, без устали производил диверсии, беспокоил врага и обучал свои неопытные войска, опираясь на крепости Артуа и Фландрии.

Пон-Нуайэль. Снова заняв замок Гам, небольшой гарнизон которого сдался 9 декабря, и отбросив к Ла Феру пехотный разведочный отряд, Федэрб с 78 орудиями и 35 000 человек расположился у Галлю в Пон-Нуайэле и окрестных деревнях. 23 декабря Мантейфель атаковал его с 25 000 солдат и 108 орудиями. Сражение, в сущности, кончилось вничью; но вечером XXIII корпус более не мог держаться в деревне Дауре. Утомленные боем и особенно морозной ночью, проведенной на поле битвы, опасаясь, кроме того, быть обойденными, французы на следующий день отступили в полном порядке.

Бапом. Французы снова появились 2 января, чтобы освободить осажденный Перон, и если XXIII корпус потерпел неудачу перед Беаньи и Сапиньи, зато XXII корпус занял Ашие-ле-ГраниБеюкур; 3-го числа они смело двинулись к Бапому. Стоял сильный мороз, иней покрывал волосы солдат, и затвердевший снег скрипел у них под ногами. На этот раз победа осталась за французами. Генерал Куммер потерял почти все наружные верки своей позиции и был оттеснен за старинную крепостную стену Бапома. Правда, немцы удержали в своих руках деревню Линьи и деревушку Сент-Обен, отбросили бригаду Форстера, атаковавшую их, не имея на то приказа Федэрба, в предместье Арра, и отразили атаки Федэрба па Кальверский почтовый тракт и железную дорогу, но на еледующий день вынуждены были очистить Вапом и уйти за Сомму. Федэрбу следовало бы преследовать их и освободить Перон. Но и он в свой черед предпочел удалиться: неизменно осторожный, нимало не уверенный в завтрашнем дне, он считал возможным полагаться лишь на одну треть своих войск, из которой и формировал авангард каждой колонны. Боясь ослабить достигнутый им успех и считая силы пруссаков менее разбитыми, чем это было на самом деле, он ушел в Буалё, чтобы дать отдых своей армии и снабдить ее провиантом.

Сен-Кантен. Спустя несколько дней, 10 января, Федэрб снова двинулся вперед и вступил в Бапом. Но здесь он узнал, что Перон в ту самую ночь сдался на капитуляцию: немцы захватили 47 орудий и 3000 пленных, а главное — их правое крыло приобрело драгоценный опорный пункт на Сомме. Федэрб, твердо решивший подать помощь Парижу и, по его собственному выражению, «принести себя в жертву», устремился к востоку, чтобы двинуться к Сен-Кантену, Гаму и Компьеню. У него было 40 000 человек, и перед этой массой кавалерийская дивизия генерала фон Липпе поспешила 16 января эвакуировать Сен-Кантен. Но Гёбену, сменившему Мантейфеля в звании главнокомандующего немецких сил на Сомме, было приказано нанести врагу решительный удар. Собрав 30 000 человек, он двинулся против Федэрба. 18 января его левое крыло наткнулось на французов у Трефкона, Коленкура и Пуйльи и захватило 500 человек в плен. 19-го Гёбен вступил в бой с Федэрбом, поджидавшим его на высотах к западу и к югу от Сен-Кантена.

Подойти к врагу вплотную и опрокинуть его — таков был приказ, данный Гёбеном его помощникам Барнекову и Куммеру. Барнеков, наступавший по Парижской и Лаферской дорогам, после семичасового боя отбросил XXII корпус Лекуэнта к предместью Иль и к вокзалу. Куммер, подошедший по Перонской и Гамской дорогам, лишь после полудня успел загнать XXIII корпус Польз-д'Ивуа в предместье Сен-Мартен. Но Лекуэнт, атакованный с правого фланга, отступил через город на полчаса ранее, и пруссаки, ворвавшись по его следам в Сен-Кантен, обошли левое крыло Польз-д'Ивуа, которое укрепилось в предместье Сен-Мартен за баррикадой, сложенной из тюков шерсти. Многие солдаты XXIII корпуса, окруженные с тыла, вынуждены были положить оружие.

Польз-д'Ивуа отошел к Камбрэ, Лекуэнт — к Като. Как пи была утомлена северная армия, она, к удивлению и радости Федэрба, могла сняться с места и отступить, избежав таким образом участи, которую ей готовил Гё'бен. Она обманула надежды врага, рассчитывавшего окружить ее и нанести ей поражение, подобное седанскому. Но она оставила в руках победителя 9000 пленных и 6 орудий. Битва при Сен-Кан-тене деморализовала и сломила ее. Отряды немецкой кавалерии потребовали сдачи Камбрэ и безнаказанно появлялись под самыми валами Ландреси. Федэрб свидетельствовал впоследствии, что, вторгнись тогда неприятель во Фландрию, любой комендант крепости, если бы захотел обороняться до последней крайности, встретил бы сопротивление со стороны буржуазии, национальной гвардии и мобилизованных.

X. Осада Парижа

В то время как провинции боролись с целью снять осаду со столицы, Париж, снабженный припасами на четыре месяца, снабжаемый оружием и пушками благодаря своей собственной промышленности, защищенный своей крепостной оградой и своими фортами[211], оказывал долгое и поистине изумительное сопротивление. 16 сентября седанские победители появились к северу от Парижа и, перебравшись через Сену в Вильнёв-Сен-Жорж и Жювизи, разместили свои главные силы на левом берегу реки. 19 сентября имел место первый бой — сражение при Шатильоне. Его дал Дюкро. Ускользнув от немцев, смелый генерал отправился в Париж, где его товарищ и друг Трошю предоставил ему верховное начальство над обоими корпусами, составлявшими теперь действующую армию: XIII корпусом, который Винуа вел на помощь Мак-Магону и затем пе без труда, но искусно провел из Мезьера в Париж, и XIV корпусом, едва успевшим сформироваться, под руководством генерала Рено.

Шатильон. Дюкро намеревался атаковать немцев в то время, когда они будут проходить долину речки Бьевр. Но только что набранные зуавы были охвачены паникой, и их бегство привело в полное расстройство две дивизии, — которые очистили Кламар и Баньё; пришлось оставить Шатильон-ское плоскогорье, и Трошю тотчас приказал взорвать все мосты, за исключением мостов Нейи и Аньера. Это была непоправимая потеря. Немцы заняли высоты Шатильона, Кла-мара и Мёдона, господствовавшие над южными фортами. Они блокировали Париж. Подобно Мецу, столица должна была пасть рано или поздно вследствие голода. Армия прусского кронпринца разместилась от Буживаля до Шуази-ле-Руа, вюртембергская дивизия — между Сеной и Марной, армия саксонского наследного принца — от Марны до Сен-Жер-мена. Главная квартира короля Вильгельма находилась в Версале.

Осаждающие до самого конца сосредоточивали вокруг Парижа не более 235 000 человек. Но в то время как немецкие корпуса на севере, на западе и на востоке страны обрушивались на каждый вновь формируемый французский отряд, прежде чем он успевал приобрести хотя бы некоторый военный опыт, — немцы мало-помалу также улучшали свои осадные линии и в конце концов сделали их почти неприступными. Они баррикадировали деревни, снабжали зубцами стены парков и вилл, использовали малейшие неровности почвы, соединили свои позиции искусной системой аванпостов.

У осажденных собралось в конце концов под оружием до 500 ООО человек. Но единственными стойкими в огне и надежными войсками были 14 000 моряков, которые несли в нескольких фортах[212] такую же службу, как на борту своих кораблей, и два пехотных полка, приведенных Винуа, 35-й и 42-й, которые, можно сказать, вынесли на своих плечах все вылазки. Остальные части оставляли многого желать. Это были маршевые полки, 90 батальонов мобилей, 283 батальона национальной гвардии и множество добровольческих отрядов. Лишь четвертая часть маршевых полков была до некоторой степени обучена. Мобили департамента Сены были недисциплинированы, а провинциальные, хотя и более серьезные, испортились в результате общения с парижским населением.

Национальная гвардия насчитывала в своем составе, наряду с мужественными людьми, готовыми на самопожертвование, бывших преступников, и две трети ее батальонов не призпавали никакой дисциплины, не имели ни малейшей привычки к службе и ни малейшего желания сражаться. Вольные стрелки, за немногими исключениями, все свое время проводили в мародерстве.

И, однако, можно было с толком использовать эту нестройную массу. Для этого следовало без промедления в первый же день извлечь из нее самые послушные и самые выносливые элементы, смешать их с регулярными войсками, дисциплинировать и сообщить им воинский дух. Но Трошю с недоверием относился ко всему, что не принадлежало к составу регулярной армии. Этот человек, которого Наполеон III называл самым талантливым из своих генералов, пе обладал энергией, необходимой для разрешения взятой им на себя задачи. Краснобай, гордившийся своим ораторским талантом, любивший ослеплять красноречием своих коллег по правительству, больше адвокат, чем все окружавшие его адвокаты, он считал себя «моральной силой». Он не верил в успех, считал оборону героическим безумием, сопротивлялся лишь во имя чести и долга, сопротивлялся пассивно, с вялой покорностью судьбе, не используя как следует все неисчерпаемые средства необъятного Парижа. Почему он не тревожил немцев ежедневными схватками, не задирал их беспрестанно, не мучил их, как он сам говорил, постоянными уколами шилом?[213] Почему он не мешал им, не разорял их полевых укреплений и бивуаков? Почему не осаждал осаждающих, не предпринимал траншейной войны, почему не двинулся на какую-нибудь неприятельскую позицию, прикрываясь насыпями и окопами?

Он делал вылазки, но лишь для формы, не ставя своим войскам определенной цели, пе пуская в ход достаточных сил, не стараясь обеспечить себе все шансы успеха, и в большинстве этих дел канонада с фортов не столько прикрывала наступление французов, сколько предостерегала немцев.

22 сентября Винуа снова занял местечки Вильжюиф н Витри, равно как и редуты От-Брюйер и Мулен-Саке.

Шевильи и Баньё. 30 сентября, при атаке Шевильи, Гэ и Тиэ, Трошю запретил Винуа ввести в бой резервы, и 13 октября, получив донесение, что Винуа овладел нижней частью Шатильона и Баньё, он не отдал приказа удержать взятые позиции.

Мальмезон. 21 октября произошло сражение при Мальмезоне, где зуавы, воодушевленные героем майором Жако и горевшие желанием смыть пятно, лежавшее на них с 19 сентября, дрались с неудержимой яростью. Если эта наступательная разведка, вопреки общераспространенному мнению, и не вызвала паники среди немецкого главного штаба в Версале, то она, но крайней мере, помешала неприятелю разместить свои орудия на окраине Буживаля и продвинуться к Рюейлю и Нантерру.

Бурже. Но 30 октября Трошю допустил прусскую гвардию занять Бурже, который вольные стрелки Ла Пресса взяли за два дня до того по приказанию Каррэ де Бельмара. Трошю рассудил, что Бурже лежит на отлете и имеет ничтожное значение, не входя в общую систему обороны. Каррэ попросил у него артиллерии, но орудия прибыли уже после боя, и, предоставленный собственным силам, гарнизон Бурже был побежден. Гарнизон этот состоял из 1900 человек вольных стрелков Ла Пресса, сенских мобилей (12-й и 14-й батальоны) и солдат 28-го маршевого яолка. Воодушевленные майорами Барошем и Брассёром, они оказали ожесточенное, героическое сопротивление. Все они погибли или были взяты в плен.

31 октября. Это злополучное сражение при Бурже возмутило Париж. Население разом узнало о капитуляции Меца и приезде Тьера, явившегося с предложением перемирия. 31 октября произошли выступления национальной гвардии. Правительство, заседавшее в одной из зал Ратуши, было арестовано стрелками агитатора Флуранса и объявлено низложенным. Но Пикару удалось бежать, и батальон национальной гвардии Сен-Жерменского предместья освободил Трошю и Ферри. Щепетильный Трошю не хотел опираться ни на какую вооруженную силу, кроме национальной гвардии. Пикар велел пробить сбор, и Ферри привел батальон бретонских мобилей. Восставшие удерживали Фавра и Симона в качестве заложников; затем их отпустили целыми и невредимыми. 3 ноября состоялся плебисцит; 559 000 голосами против 62 000 было решено, что правительство национальной обороны должно остаться на своем посту.

Миссия Тьера. Тьер покинул Париж 12 сентября[214]. Объехав Европу в надежде склонить державы к вмешательству, он явился в Париж за полномочием от правительства и 4 ноября в Версале начал переговоры с Бисмарком о перемирии, которое позволило бы Франции избрать национальное собрание; соответственное предложение, сделанное Пруссии Англией, было поддержано Австрией, Италией и Россией.

Бисмарк в принципе соглашался на перемирие; но он не хотел, чтобы Париж во время перемирия запасся продовольствием, или, по крайней мере, требовал «военного эквивалента», например, одного или двух парижских фортов. Тьер ответил, что это равносильно требованию сдачи Парижа. Однако 5 ноября на совещании с Фавром и Дюкро у Севрского моста он посоветовал заключить пемедленно мир, хотя бы ценою Эльзаса. Дюкро в мужественных и полных достоинства выражениях отвечал ему, что Франция еще должна защищаться: «Она оправится от материального разорения, но никогда не оправится от нравственного разгрома. Наше поколение пострадает, зато следующее будет сильно той честью, которую мы спасем!»

Правительство заявило, что может согласиться на перемирие лишь в том случае, если Париясу позволено будет запастись провиантом. Оно сформировало три армии: первая, под начальством Клемана Тома, была сформирована из парижских полков или боевых батальонов, постепенно, хотя и слишком поздно, составленных из частей национальной гвардии; вторая, под начальством Дюкро, насчитывала 100 000 человек, разделенных на три корпуса, которыми командовали Бланшар, Рено и Эксеа; третья, под командой Винуа, насчитывала 70 000 человек. Одна дивизия в 30 000 человек стояла в Сен-Дени под начальством вице-адмирала Ла Ронсьера ле Нури.

План Трошю. Эти силы должны были сообща осуществить план, составленный Дюкро и одобренный Трошю. С 15 по 18 ноября предполагалось вывести из Парижа 50 000 отборных солдат, которые должны были собраться на полуострове Женневильер, перейти Сепу под защитой многочисленной артиллерии и, поднявшись после сплошного непрерывного боя на высоту Кормейля и перейдя Уазу, достигнуть Руана. Отсюда они могли двинуться к Гавру и, опираясь на море, превращенное как бы в операционную базу, соединиться с главной частью луарской армии и отдельными отрядами северной, после чего вернуться, чтобы снабдить проьиаптом Париж и освободить его. Вот почему Дюкро и Трошю 21 октября атаковали Мальмезон: они хотели вытеснить осаждающих с полуострова Женневильер, т. е. удалить их с арены задуманной операции в Нормандии.

Битва под Кульмье расстроила этот план. Преходилось итти не к Руапу, а к Орлеану и Жьену, навстречу луарской армии, и перебросить воинские части и орудия с запада па юго-восток, на берега Марны — из Шарантона в Аврон.

Бои на Марне. Исполнение этого плана было поручено Дюкро, которого Трошю называл своим лучшим сотрудником. Он решил перейти через Марну в том месте, где она образует между Жуанвилем и Ври излучину, взять Вилье и Кейльи, развернуться длинной боевой линией между Гурнэ и Шенневьером и итти на Ланьи, а затем двинуться с востока на юг, оставив справа грозные позиции Вильнёв-Сен-Жорж и Буасси-Сен-Леже.

28 ноября Дюкро в пламенном воззвании, которое весь Париж читал с патриотическим волнением, дал клятву или вернуться победителем, или умереть. Но на следующее утро обнаружилось неожиданное препятствие, заставившее его потерять напрасно целый день. Понтонный парк, который пароходы буксировали из Шарантонского канала в Марну, встретил несколько выше Жуанвильского моста столь быстрое течение, что ему удалось прибыть на место лишь к часу ночи. Начинать дело было уже поздно. Тем не менее были предприняты все намеченные демонстрации в Эпинэ, Гэ и у Гар-о-Вёф; войска овладели Аьронским плоскогорьем — выгодной позицией, господствующей над равниной Марны и клином входившей в немецкие линии, а 30 ноября вторая армия перешла через реку.

Вланшар и Рено должны были с фронта приблизиться к возвышенностям Вилье и Кейльи, а генералу Эксеа было поручено обойти их с тыла через Нуази-ле-Гран. Но войска Блан-шара отступили под упорным огнем вюртембержцев, засевших в парке Кейльи. Батальоны Рено также попятились перед парком Вилье, который, подобно кейльискому, представлял собой нечто вроде крепости или укрепленного лагеря. Что касается Эксеа, то он пришел на место слишком поздно, — притом не через Нуазиле-Гран, а через Бри, — и его атака на Вилье кончилась неудачей. Как во всю эту войну, усилия французов были беспорядочны и оставались незавершенными; как всегда, их движения были энергичны, но им не хватало точности и взаимной связи.

Армия заночевала на своих позициях. Однако она была расстроена и утомлена, а жестокий холод этой ночи окончательно обескуражил и изнурил ее. Эксеа перешел обратно Марну, заявив, что его части больше не в силах драться, и Трошю вынужден был отдать ему приказ вернуться на левый берег.

2 декабря, после однодневного перемирия, в продолжение которого обе стороны не только хоронили убитых, но и успели отдохнуть и придти в себя, сражение возобновилось. Второй прусский корпус, предводимый генералом Франсецким (этот корпус должен был служить авангардом для всех немецких войск между Сеной и Марной), подкрепил вюртембергский и саксонцев. Французы были застигнуты врасплох в Бри и Шампиньи; скоро они, однако, оправились от замешательства, дрались очень упорно, вернули себе утраченные раньше позиции, отняли обратно Бри и половину Шампиньи и к концу боя сумели даже занять выгодное для наступления положение, но не подвинулись вперед ни на пядь и не взяли ни Кейльи, ни Вилье, бывших ключами позиции. Таким образом, бои 30 ноября и 2 декабря остались бесплодными. По признанию Трошю, они стоили второй армии, являвшейся главным нервом обороны, 10 000 человек, в том числе большинства офицеров и большей части кадрового состава. Да, впрочем, если бы французы даже и остались победителями, какую пользу это могло принести им, поскольку в конце третьего перехода они были бы атакованы в открытом поле свежими войсками и неизбежно раздавлены?

Войска перешли обратно Марну, и Дюкро, доблестный Дюкро, оставивший половину клинка своей шпаги в теле одного саксонца, советовал заключить почетное соглашение, которое спасло бы город от голода и армию от сдачи без всяких условий. Но Париж отказался от каких бы то ни было сделок с врагом. 5 декабря Мольтке сообщил Трошю, что немцы снова заняли Орлеан, и обещал свободный пропуск французскому офицеру, который будет послан, чтобы лично убедиться во взятии немцами этого города. Трошю не пожелал воспользоваться этим предложением; он расписался в получении письма и велел расклеить его на стенах Парижа с добавлением, что оно нисколько не повлияет на правительство, долг и решение которого — продолжать борьбу.

Точно так же, когда Россия заявила, что она более не считает себя связанной договором 1856 года, правительство формально отказалось командировать Жюля Фаьра представителем Франции на Лондонскую конференцию. Тщетно Гамбетта требовал, чтобы Фавр съездил побеседовать о войне с представителями великих держав. Тщетно делегат по иностранным делам, Шодорди, просил Фавра отправиться в Лондон, чтобы превратить конференцию в конгресс, поставить на нем вопрос о мире и, может быть, добиться более выгодных условий. Правительство боялось раздразнить Париж[215].

Вторичная неудача под Бурже. Трошю снова сорганизовал армию. 21 декабря он сделал новую попытку: он вывел свои войска на равнину Сен-Дени, чтобы вызвать пехотный бой. Винуа взял Виль-Эврар и Мезон-Бланш, но не мог помешать саксонцам к вечеру того же дня вновь занять эти два пункта. Две бригады Ла Ронсьера, бригады Ламот-Тене и Лавуанье, должны были атаковать Бурже. Но немцы укрепили эту деревню, так как она служила для них аванпостом и прикрыгала их как против лобовой атаки, так и против обхода укреплений, воздвигнутых на ручье Море. Бригада Лавуанье была остановлена сильным огнем с баррикад и зубчатых стен, а бригада Ламот-Тене, овладев западной частью Бурже, отступила, когда в нее стали попадать французские ядра с Обервилье и Дранси. Дюкро, со своей стороны, овладел фермою Гролэ, но, видя, что Бурже остается в руках пруссаков, не решился идти вперед, боясь вызвать катастрофу. Эта вылазка привела лишь к ожесточенной и бесполезной канонаде. Париж думал, что началась решительная битва, а все дело ограничилось простой стычкой.

Главнокомандующий жаловался, что не мог добраться до врага, который противопоставил ему артиллерию, скрыв свою пехоту за реками. Трошю расположил армию в виду Бурже. Но в первую же ночь температура упала до минус 14°; почва промерзла, что о возведении окопов нечего было и думать; ежедневно отмечалось множество случаев обмораживания. 26 декабря равнина Сен-Дени, которую солдаты прозвали лагерем стужи, была оставлена.

Бомбардировка. На следующий день началась бомбардировка. Осадный парк немцев был наконец готов. Немцы еще в самом начале осады хотели по всем правилам атаковать северозападный фронт крепости и одновременно с крупной демонстрацией против Монружа направить свой основной удар на Исси и Ванв. Но для этого были нужны осадные орудия и достаточное количество боеприпасов. Дело представляло необычайные трудности: надо было сосредоточить орудия в парке Виллакублэ; надо было непрерывно подвозить ежедневную порцию снарядов сначала по железной дороге до Нантейля, затем от Нантейля до Виллакублэ на лошадях, в четырехколесных повозках; надо было разместить батареи в парках Медона и Сен-Клу, на Шатильонской возвышенности, в Фон-тенэ, в Гэ.

27 декабря, в сильную метель, немецкая артиллерия, демаскировав 60 орудий большого калибра, принялась громить восточные форты — Ножан, Рони, Нуази и особенно гору Аврон, которая два дня спустя была очищена под градом снарядов.

Затем бомбардировка усилилась и сосредоточилась на южном и северном фронтах. В последний день осады ПО орудий громили форты Исси, Ванв и Монруж, 130 орудий — форты Восточный, Двойной Короны и Вриш.

Меяеду тем оборона была лишена единства, так как не имела общего руководства. Форты, из которых одни принадлежали морскому, а другие военному ведомству, и промежуточные батареи не оказывали друг другу взаимной поддержки. Если в фортах морского ведомства действительно сказывалась единая воля главного начальника, то в командовании военными фортами царил хаос, И, наконец, французская артиллерия, превосходившая неприятельскую числом орудий, уступала ей в дальнобойности и меткости, так как ей приходилось вести навесную стрельбу.

На северном фронте местечко Сен-Дени, обстреливаемое из 80 орудий, жестоко пострадало и было опустошено пожаром. 26 января форт Бриш пострадал особенно сильно и в результате беспрестанных повреждений, причиняемых его артиллерии, располагал уже только 10 орудиями, способными отвечать осаждающим; в форте Двойная Корона опасность грозила пороховым погребам, а в Восточном форте блиндажи из набитых землею мешков были сильно попорчены.

На южном фронте Исси, Ванв и особенно Монруж, поражаемые чрезвычайно точной и все более меткой стрельбой, мужественно боролись. Несмотря на крайнюю усталость, моряки Монружа обслуживали орудия и каждую ночь убирали обломки разбитых стен, заделывали бреши и поправляли траверсы, разрушенные немецкими снарядами. Но мало-помалу положение форта ухудшалось; своды его казематов осели, так как почва парапетов лишилась устойчивости; команда, принужденная покидать один блиндаж за другим, с каждым днем сбивалась во все более тесную кучу.

Бомбардировке подвергся и самый город Париж. В Отейль, в Пасси, в кварталы левого берега ежедневно падало от 300 до 400 снарядов.

Монтрету. При таких условиях сам собою напрашивался какой-нибудь отчаянный шаг, какая-нибудь последняя попытка, и Трошю, повторяя изречение Сюффрена и Наполеона, говорил, что цока в пушке еще есть последнее ядро, его надо выпустить: может быть, как раз оно-то и поразит врага. Губернатор хотел атаковать Шатильонское плато (плоскогорье), прорваться сквозь неприятельские линии и подступить к Версалю с юга. Но все генералы отвергли его план и согласились итти на Версаль лишь под тем условием, чтобы исходной точкой и операционной базой был избран форт Мон-Валерьен.

19 января 1871 года, одновременно с боем при Сен-Кан-тене, произошло сражение при Монтрету или Вюзанвале, которое немцы называют битвой при Мон-Валерьене. Более 100 000 французов напали на 20 000 пруссаков V корпуса, защищавших плоскогорье Гарш.

Дело началось плохо. Три колонны, составлявшие французскую армию, явились на место не сразу, а постепенно, в разные часы, и в операциях по обыкновению не было единства.

Винуа овладел редутом Монтрету и соседними домами — Беарна и Арманго — и виллами Поццо ди Борго и Циммермана, представлявшими собою лишь передовые посты.

Каррэ де Бельмар занял первые дома Гарша, так называемый дом кюре, парк и замок Бюзенваль. Но, поднявшись на плоскогорье, он оказался не в силах овладеть фермой Бержери и домом Краона.

Пылкий Дюкро тоже неудачно, хотя и многократно, атаковал стену парка Лонгбуайо. «Невозможно одолеть препятствия, которые воздвиг против нас неприятель», сказал он. Пруссаки, хладнокровно целясь из-за засек, траншей и амбразур, повсюду отражали приступы французов необычайно сильным огнем.

Но при попытке перейти в наступление они в свою очередь были отбиты. Между тем наступила ночь. Тут возникла паника среди батальонов национальной гвардии, которые Кле-ман Тома предложил испытать в бою и которые Трошю смешал с линейными войсками.

22 января. Париж, побежденный и оставленный провинциальными армиями, которые являлись его единственной надеждой и которые, будучи разбиты на всех пунктах, давно уже потеряли всякую возможность идти к нему на выручку, — Париж должен был пасть. Уже несколько недель давал себя чувствовать голод: 20 ноября кончились говядина и баранина, 15 декабря паек из конины был установлен в 30 граммов, 15 января паек хлеба — неудобоваримого, черного, с примесью овса, ячменя или риса — уменьшен с 500 до 300 граммов, и все знали, что после 31 января городу совсем нечего будет есть. Близился конец. Трошю, со времени боев на Марне, обвиненный в неспособности, остался председателем правительства, но был отстранен от должности главнокомандующего парижской армии. Его преемник, Бинуа, закрыл клубы, запретил две особенно резкие газеты Пробуждение (he Be'veil) и Бой (Combat), энергично подавил вспышку 22 января, когда толпа напала на Ратушу.

Капитуляция. 23 января Жюль Фавр отправился в Версаль и пять дней спустя заключил перемирие на следующих условиях: 8 февраля должно быть избрано и на 12-е число созвано учредительное собрание, в которое будут допущены депутаты от завоеванных областей; парижские форты и Есе боеьые припасы должны быть сданы немцам; гарнизон остается в городе на положении военнопленных, кроме дивизии в 12 000 человек, которой вверяется охрана порядка; национальная гвардия сохраняет свое оружие. Но Фавр был более чем неосторожен: он согласился на выгодное для немцев размежевание по всей линии аванпостов, дал согласие на исключение из перемирия Бельфора и восточной армии, плачевное состояние которой было ему неизвестно, и в своей депеше к Гамбетте забыл упомянуть об этом изъятии!

Гамбетта возмутился. Он объявил, что война будет продолжаться ожесточенно и беспощадно, и издал декрет, в силу которого из будущего собрания исключались все высшие чиновники и официальные кандидаты империи. Но Бисмарк телеграфировал ему, что выборы должны быть свободны, и Жюль Симон, присланный с неограниченными полномочиями от парижского правительства, отменил декрет. Гамбетта, вне себя от гнева, подал в отставку. Ободренный манифестациями жителей Бордо, поддерживаемый всем Югом, он собирался было отвергнуть перемирие, отменит! выборы, принять диктатуру и продолжать борьбу со всем напряжением сил, до полного истощения, до последнего человека, последовательно перенеся ее на центральное плоскогорье, в Бретань, в Котантен и на линию Шербурга, но генералы Гака и Тума доказали ему, что дальнейшее сопротивление немыслимо.

Мир. Учредительное собрание открылось 12 февраля в Бордо. 1 марта, на том полном драматизма заседании, где было утверждено низложение Наполеона III и император признан ответственным за разгром Франции, собрание приняло предварительные условия мира, выработанные 26 февраля Бисмарком и Тьером в качестве главы исполнительной власти.

Окончательно мир был подписан во Франкфурте 10 мая 1871 года. Не считая контрибуции в 5 миллиардов франков, Германия получила Эльзас, за исключением Бельфора, и так называемую немецкую Лотарингию с Тионвилем и Мецем. Да и то немцы отказались от Бельфора лишь под условием вступления в Париж, где в продолжение двух дней — 1 и 2 марта — они занимали Елисейские поля и пространство, лежащее между правым берегом Сены и улицей предместья Сент-Оноре вплоть до площади Согласия.

Так кончилась эта война, которая, по словам Гамбетты, должна была решить спор о преобладании между Германией и Францией. Германское единство было скреплено на полях битв железом и кровью. И французская кровь послужила цементом для фундамента этого здания.

ГЛАВА XI. ЭКОНОМИКА ФРАНЦИИ

1848–1870

I. Преобразование транспортных средств

Железные дороги. Мирный период, последовавший за войнами Революции и Империи, позволил Франции обратить все свои усилия на хозяйственное развитие. Различные правительства с 1815 по 1848 год, ликвидировав последствия двух неприятельских вторжений, старались организовать снабжение национальными орудиями производства. Со своей стороны, и частная инициатива пе осталась в бездействии: она сумела выгодно использовать новые изобретения, придавшие неожиданный размах промышленности. Таким образом, первая половина XIX века одновременно увидела расцвет старой земледельческой Франции, расширяющей сферу действия и улучшающей свои производственные приемы, и вместе с тем нарождение новой, индустриальной Франции, вызванное заменой ручного труда механическим, причем использование пара как двигательной силы должно было еще более ускорить и без того быстрое ее развитие. Земледелие и промышленность не могли не воспользоваться преобразованием транспортных средств, наступившим после 1850 года и довершившим создание современного хозяйственного мира. Происхождение современного хозяйства связано с великими техническими изобретениями последних годов XVIII столетия.

Июльское правительство поняло будущее важное значение железных дорог, первые опыты с которыми были проведены вскоре после революции 1830 года. Оно решительно принялось за дело строительства железнодорожной сети, на первых порах встречавшее сильные возражения. Революция 1848 года остановила это строительство в самом начале. Финансовые кризис 1847 года, осложнившийся в следующем году кризисом политическим, лишил железнодорожные компании возможности выполнять свои обязательства, и они были вынуждены прервать строительные работы. Правительство Второй республики старалось помочь терпевшим банкротство компаниям различными способами: гарантиями и продлением концессий, но не придерживалось при этом никакой определенной системы.

Несмотря на значительные жертвы со стороны государства, постройка сети подвигалась очень медленно. Капиталисты не решались пускаться в эти новые предприятия. Их колебания объяснялись главным образом непродолжительностью и незначительными размерами большинства концессий, что, по-видимому, не позволяло рассчитывать на подобающее возмещение за вложенные капиталы. Кроме того, дробление сети представляло значительные неудобства с экономической точки зрения: оно увеличивало свыше всякой меры расходы по эксплуатации, делая необходимым установление высоких тарифов и вынуждая пассажиров к частым пересадкам, а товары — к перегрузкам, что уничтожало до некоторой степени выгоды нового способа транспорта. С целью упрочить кредит железнодорожных компаний, Вторая империя установила общий для всех концессий срок в 99 лет, который доселе предоставлялся лишь в виде исключения[216]. Затем, с 1852 года правительство стало присоединять к некоторым особо мощным компаниям, у которых протяженность сети сулила выгодное товарное движение, многочисленные мелкие концессии, уже утвержденные раньше. В последние месяцы 1857 года движение в сторону концентраций закончилось: теперь существовало всего шесть больших компаний, являвшихся концессионерами сети с протяжением свыше 16 000 километров.

К несчастью, жестокий кризис 1857 года снова напугал капиталистов. Железнодорожные компании, парализованные недоверием публики и обремененные обязательствами, достигавшими в общей сложности суммы в 2 миллиарда с лишком, сочли для себя невозможным выполнение контрактов и потребовали от правительства их пересмотра. Правительство, сознавая всю важность для страны быстрого завершения железнодорожной сети в целом, решило придти на помощь компаниям и дать им средства закончить работы. Был применен остроумный план с целью возродить доверие публики, не обременяя в то же время чрезмерно государственных финансов. Конвенции 1859 года, применявшиеся с некоторыми мелкими изменениями ко всем компаниям, имели своей базой принцип гарантированной прибыли. Государство брало на себя обязательство, в случае если прибыли компаний окажутся недостаточными для обеспечения акционерам четырехпроцентного дивиденда, пополнять недостающую сумму. Эта гарантия применялась только к новым линиям; линии, уже построенные, этим пользоваться не могли. Суммы, выдававшиеся, таким образом, в долг из государственной казны, отпускались компаниям лишь в качестве возвратных ссуд, которые они обязывались вернуть с процентами из своих будущих прибылей. Больше того, за привилегии, даваемые компаниям, государство выговаривало себе право получать в виде компенсации часть прибылей, когда последние поднимутся выше определенного уровня.

Благодаря такой комбинации железнодорожные компании вернули доверие публики и без труда получили необходимые капиталы. В 1870 году более 17 000 километров железнодорожных путей было передано в эксплуатацию.

В результате значительного попижения стоимости перевозок экономическая выгода железных дорог еще более выросла. За двадцать лет стоимость перевозок товаров по железным дорогам снизилась почти вдвое, а пассажиров — приблизительно на одну четверть. Средний тариф на один километр-тонну груза не превышал 6 сантимов в 1869 году, а тариф на одного пассажира за один километр составлял не более 5,44 сантима.

Внутреннее судоходство. Работы по улучшению внутреннего судоходства, отошедшие на задний план в годы, когда железные дороги, соблазнительные своей новизной, поглощали наибольшую часть наличных ресурсов, возобновились с большим размахом начиная с 1860 года. С 1848 по 1870 год общая длина каналов выросла на 900 километров, и значительные суммы были также израсходованы на урегулирование больших и малых рек.

Морское судоходство. Применение пара к морским перевозкам предшествовало применению его в сухопутном транспорте. Несмотря на это преимущество, паровое судоходство оставалось на одном уровне в течение нескольких лет, когда повсюду прокладывались железные дороги. Применение гребного винта в качестве двигателя послужило для судоходства новым толчком к развитию, которому содействовало также снижение цен на железо и сталь. Это снижение имело своим результатом значительное удешевление машин и, облегчая замену деревянных судов железными, гораздо большей вместимости, позволило значительно уменьшить постоянные издержки на фрахт. В 1870 году французский морской торговый флот насчитывал более одного миллиона тонн, из коих 200 000 приходилось на долю парового флота.

В отношении общего тоннажа, как и в отношении парового тоннажа, Франция занимала второе место среди морских держав. Впереди ее шла лишь Англия, но Англия обогнала ее весьма значительно, имея общий тоннаж около 6 миллионов тонн, причем более одной пятой приходилось на паровой флот.

Электрический телеграф. Применение электричества к телеграфному делу в течение описываемого периода в свою очередь содействовало развитию средств связи. После 1851 года электрический телеграф заменяет старый семафорный телеграф.

Последствия преобразования транспорта. Преобразование транспортных средств не могло не повлечь за собою важнейших последствий с социально-экономической точки зрения. Сокращение расходов по транспорту и рост скорости передвижения вызвали все возрастающую и неизвестную дотоле подвижность людей и вещей. В конце царствования Луи-Филиппа казалось еще чем-то ненормальным, если мешок с хлебом пересекал из конца в конец все королевство: стоимость перевозки делала слишком убыточным подобное путешествие. Спустя пятнадцать лет положение изменилось: сношения провинции с провинцией, одной пограничной страны с другой стали обычным делом. Постройка железных дорог в соседних государствах чрезвычайно облегчила теперь дальние путешествия, совсем недавно еще предпринимавшиеся лишь весьма неохотно из боязни значительных расходов и неизбежной потери времени.

Один из важнейших экономических факторов — расширение рынков сбыта — явился следствием нового способа сообщения. До сих пор земледелие и промышленность должны были довольствоваться для сбыта главным образом местными рынками. Районы снабжения и продажи были для них необычайно ограничены; лишь дорогие товары могли выдержать транспортные расходы на дальние расстояния. Теперь они могут искать далеко своих клиентов; их производство более не ограничено неизбежно узкой клиентурой по соседству. В то же время, и вполне логично, значительно обостряется конкуренция; страны, некогда изолированные, ограничивавшиеся продажей своей продукции лишь на близких рынках, становятся соперницами на крупных рынках, куда они теперь могут поставлять свои продукты. В результате этого расширения конкуренции, влекущего за собой все возрастающую специализацию продукции, каждая страна, каждая территория стараются производить товары и предметы, которые они могут изготовлять при более благоприятных условиях, нежели их конкуренты. Та же причина вызывает вскоре другое явление — географическую нивелировку цен. В неурожайный 1847 год 1 центнер зерна стоил 49 франков в департаменте Нижнего Рейна, в то время как он продавался всего за 29 франков в департаменте Од. Так как эти области практически не имели возможности обмениваться товарами, то между обоими рынками не могло установиться равновесия; относительное изобилие, существовавшее в одном месте, не могло устранить спрос в другом. Через двадцать лет подобная разница цен уже отошла в область предания: удешевление стоимости перевозок не позволило бы появиться подобной разнице в ценах.

Преобразование транспортных средств дало сильный толчок обрабатывающей промышленности. Развитие ее производительности было вызвано прежде всего значительным расширением клиентуры. Французская промышленность, решительно вступившая на путь технического переоборудования, начинает благодаря свойственному ей духу инициативы получать повышенные прибыли. Свою продукцию Франция вывозит в отсталые страны, еще сохранившие чисто земледельческий характер или лишь с чрезвычайной медленностью поспевающие за индустриальным развитием. В этих странах она еще не сталкивается с той грозной конкуренцией, какую ей через несколько лет создала промышленность соперничающих наций, несколько позже Франции начавших свою промышленную жизнь.

Сельское хозяйство, в результате развития промышленных центров и повышения общего благосостояния, находит все возрастающий спрос для своих продуктов, легко получает химические удобрения, нужные для улучшения почвы, и вместе с тем развивает специализацию своей продукции.

Наконец, мы видим, как за короткое время поле деятельности торговли значительно расширяется, обороты ее необычайно увеличиваются и международные дела начинают занимать в ее операциях все более и более важное место.

II. Торговая политика

Запретительные пошлины и свобода торговли. Развитие железнодорожной сети и рвение, с которым Франция вводила в свое экономическое оборудование этот новый фактор производительности, находились в полном противоречии с запретительной политикой, установившейся в конце царствования Луи-Филиппа и встречавшей горячую поддержку со стороны большого круга заинтересованных лиц. В самом деле, разве не противоречием было изолировать себя от всех других наций и упорно отвергать их товары, воздвигая на границе непроходимую таможенную преграду, — и в то же время стараться возможно быстрее развить материальные средства сообщения?

Ассоциация для защиты свободной торговли продолжала в годы Второй республики борьбу, начатую при предыдущем правительстве. Как и прежде, ей не удалось вызвать мощное общественное движение в пользу идей, которые она отстаивала. Классы, наиболее заинтересованные в продолжении покровительственной политики, — сельские хозяева и промышленники, объединившиеся в Ассоциацию защиты национального труда, — не расторгли своего союза. Промышленникам, без сомнения, было бы желательно получать на более выгодных условиях сырье, которое они вынуждены были выписывать из-за границы, но они предпочитали лучше терпеть ущерб, чем допустить малейшее отступление от режима, защищавшего их на национальном рынке от особенно опасной для них конкуренции со стороны Англии, а также Бельгии, Швейцарии и прирейнских провинций, т. е. таких стран, которые быстро преображались. Что касается рабочего класса, на чью поддержку рассчитывали сторонники свободной торговли, то стремительный рост социализма, последовавший в 1848 году, мешал проникновению в их среду любой либеральной идеи; кроме того, они очень боялись конкуренции со стороны иностранных рабочих, чем угрожали им протекционисты в случае понижения таможенных перегородок.

Национальное собрание, избранное всеобщей подачей голосов, оказалось, таким образом, столь же непримиримым, как и цензовые палаты; оно не внесло никакого существенного изменения в режим, завещанный ему этими последними.

Экономическая политика Наполеона III. Император Наполеон III, который провел годы изгнания в Англии и присутствовал при экономическом развитии этой страны, намеревался, достигнув власти, направить Францию по тому же пути. Он хотел, увеличивая национальное богатство, создавая класс новых богачей, который будет ему обязан самым своим существованием, и повышая общий уровень благосостояния, приобрести себе таким образом многочисленную и материально заинтересованную клиентуру. Убежденный, что для максимального использования всех ресурсов страны необходимо решительно покончить со старой политикой изоляции, он не поколебался отречься от господствующих понятий и высказаться против запретительной системы. Но, будучи в то же время человеком весьма осторожным, сознавая необходимость оградить сельское хозяйство и промышленность от слишком резких потрясений, он отверг прямолинейное применение теории свободной торговли и объявил, что таможенное покровительство представляется ему необходимым, но что «это покровительство не должно быть ни слепым, ни неизменным, ни чрезмерным».

С 1853 года Наполеон III начал проводить свои идеи, используя данную ему законом власть, а подчас даже превышая ее, рассчитывая на счастливые результаты своей инициативы, чтобы внедрить в умы более правильные понятия.

С 1853 по 1855 год ряд декретов постепенно снизил ввозные пошлины на весьма многие необработанные материалы: каменный уголь, железо, чугун, сталь, шерсть. Был разрешен беспошлинный ввоз известного числа продуктов — сырья, — предназначенных для окончательной обработки во Франции, а запрет ввоза морских судов, построенных за границей, был заменен пошлиной в 10 процентов. В1856 году палата (Законодательный корпус), невзирая на сильную оппозицию, утвердила некоторые из этих декретов.

Правительство, ободренное этим успехом, в том же году внесло проект закона, предусматривавшего полную отмену запретов, еще значившихся в таможенных тарифах. Несмотря на высокие пошлины, которыми предполагалось обло-яшть освобожденные от запрета товары, этот проект возбудил против себя яростную оппозицию во всех промышленных центрах. Правительство не осмелилось пренебречь ею. Вынужденное идти напопятный, оно объявило, что все запреты будут отменены лишь с 1 июля 1861 года, и предложило промышленности использовать эту пятилетнюю отсрочку, чтобы подготовиться к новому коммерческому режиму, который затем будет введен без всяких дальнейших отлагательств.

И сельское хозяйство не получило пощады; его привилегии тоже были нарушены. Императорские декреты снизили ввозную пошлину на скот, вино, спиртные напитки. Даже скользящая скала, которую сельские хозяева считали необходимой для своей обеспеченности, очутилась под угрозой. Неурожай 1852 года явился предлогом для ее временного упразднения в 1853 году. Высокие цены на зерновые хлеба в течение следующего трехлетия служили некоторое время оправданием для этой временной меры, которой правительство продолжало держаться и впоследствии, когда цены вернулись к своему обычному уровню. В 1859 году правительство внесло проект закона о совершенной отмене скользящей скалы. Но ввиду возникших протестов оно было вынуждено взять свой проект обратно и даже восстановить на некоторое время закон 1832 года.

Торговые договоры. Эта новая неудача показала императору, что реформу, которую он считал необходимой для хозяйственного процветания Франции, можно провести только насильственным путем. Конституция 1852 года давала главе государства право заключать торговые договоры без обращения к палатам. Это право и предоставило искомое средство. Либеральный экономист Мишель Шевалье завязал сношения с Кобденом, инициатором либеральной торговой политики в Англии, с целью добиться соглашения двух стран. Император охотно принял идею заключения торгового договора с Англией, что позволило ему осуществить тот план, на пути которого общественное мнение воздвигало столько препятствий. Переговоры, совершавшиеся в величайшей тайне, были быстро закончены.

5 января 1860 года в письме, адресованном министру без портфеля Фульду и напечатанном в Мопитеуе, император, не упоминая еще о проектируемом договоре, излагал экономическую программу, проведения которой он домогался со времени своего восшествия на престол и для которой хотел теперь добиться одобрения палат. Одним из важнейших пунктов этой программы была отмена запретов и заключение торговых договоров с иностранными державами.

23 января был подписан и обнародован торговый договор между Францией и Англией. Франция решительно усвоила политику умеренного протекционизма, а не полной свободы торговли, как незадолго перед тем сделала Англия. Со всех английских товаров были сняты запреты и заменены пошлинами, которые могли доходить до 25 процентов ad valorem[217]; напротив, французские товары освобождались в Великобритании от всяких пошлин, за исключением акцизов и сборов, которыми были обложены те же продукты, но местного производства.

За этим договором последовали подобные же договоры с другими державами: Бельгией, Германским таможенным союзом, Италией, Швейцарией и т. д. Кроме того, эти различные державы подписали в свою очередь договоры друг с другом. Таким образом, акт 1860 года открыл для всей Европы эру либеральной торговой политики.

Законодательный корпус должен был склониться перед совершившимся фактом; он соблаговолил наконец санкционировать действия правительства и согласовать общий тариф с конвенционным, вытекавшим из договоров.

В 1860 году был разрешен беспошлинный ввоз многих видов сырья, а именно: хлопка, шерсти, красящих веществ, и одновременно снизились добавочные пошлины за происхождение и флаг. В 1863 году были сняты пошлины с кофе, конопли и льна и отменены всякие запрещения на вывоз тех или иных товаров из пределов страны. Но лишь в 1867 году был разрешен беспошлинный ввоз каменного угля, хотя, впрочем, ввозные пошлины на уголь были значительно уменьшены уже договорами.

В 1861 году была отменена скользящая скала, и с этих пор зерно при ввозе облагалось лишь общей пошлиной, почти номинальной, в размере 0,60 франка с 100 килограммов.

В 1866 году, несмотря на протесты судостроителей, требовавших возврата к системе запретов, закон, с целью обеспечить развитие французского торгового флота, разрешил беспошлинный ввоз морских судов, построенных за границей. В виде компенсации отменялись пошлины со всех сырых материалов и фабричных изделий, необходимых для постройки снаряжения или поддержания в порядке морских судов.

Исчезновение «колониальной системы».[218] Колонии также получили свою долю пользы от усвоенных правительством взглядов. Закон 5 июля 1861 года, последовательно распространенный на все колонии, устранил последние признаки старой колониальной системы. Он разрешал ввоз в колонии всех иностранных товаров, с уплатой таможенной пошлины, равной той, которая взималась во Франции, и пользование иностранными судами для всех торговых сношений колоний как с метрополией, так и с другими странами. Сенатский указ 4 июля 1866 года пошел еще дальше: он положил начало таможенной автономии колоний, предоставив генеральным советам право вотировать таможенные тарифы.

Так, несмотря на сильную оппозицию, императорскому правительству удалось изменить в либеральном духе торговую политику, издавна имевшую во Франции такой резко запретительный характер. Но ему не удалось навязать свои взгляды общественному мнению, которое лишь с крайней неохотой следовало за ним по новому пути. Конечно, теперь уже больше никто не требовал абсолютных запретов; наиболее ярые сторонники запретительной системы признавали, что это невозможно. Но они во что бы то ни стало хотели остановить правительство в его политике понижения пошлин, которой оно решило, видимо, следовать, и добивались нового повышения пошлин, постепенно снижавшихся после 1853 года.

С первых дней 1870 года протекционисты стали требовать отмены торгового договора с Англией, который был заключен на десять лет, причем молчаливо подразумевалось (со стороны правительства), что он будет продлен. Законодательный корпус ле рискнул отказаться от политики, которая — как доказывали это все документы — не только не была невыгодна для Франции, но сообщила мощный толчок ее хозяйственному развитию. Поэтому палата высказалась против расторжения договора. Однако в тот момент, когда разразилась война с Германией, правительство не могло рассчитывать, что парламентское большинство поможет ему развивать далее свою политику; оно вынуждено было ограничиться тем, что защищало, подчас с большими трудностями, уже достигнутые результаты.

III. Развитие кредита

С 1815 по 1848 год в обществе начали распространяться процентные бумаги. С 1860 года они все больше и больше проникают в обиход. Широкая публика привыкает, приспособляется к ним; она кончает тем, что уже считает совершенно достаточным эквивалентом денежных капиталов, которые она выпускает из своих рук, эти простые куски бумаги с подписями лиц, большею частью известных ей лишь понаслышке. Публика особенно ценит легкость, с которой благодаря быстрой реализации она может возвращать фонды, могущие понадобиться в любой непредвиденный момент.

Финансовые общества и кредитные учреждения. Промышленные предприятия требуют теперь значительного сосредоточения капиталов вследствие своих обширных размеров, стоимости механического оборудования и размаха денежных оборотов. Мало-помалу система акций получает в промышленной организации преобладающее значение, и законодательство, установленное для старых ассоциаций, становится все более и более недостаточным. В 1863 году закон об обществах с ограниченной ответственностью делает попытку заполнить существующие пробелы[219]. Вскоре закон этот также признается недостаточным и в свою очередь заменяется законом 1867 года, который полностью видоизменяет законодательство об акционерных компаниях и отменяет предварительное разрешение, доселе требовавшееся для учреждения анонимных обществ.

Французский банк продолжает оставаться первенствующим финансовым учреждением страны, центральной твердыней кредита. После кризиса 1848 года в него вливаются департаментские эмиссионные банки; ему одному предоставляется монополия эмиссии бумаг на предъявителя и но предъявлению. В 1859 году эта привилегия была продлена вплоть до 1897 года. Наряду с Французским банком постепенно возникают новые кредитные учреждения: Дисконтная парижская контора, созданная с помощью правительства в 1848 году, но вскоре завоевавшая себе свободу; Кредит под залог движи-мостей (1852), которому суждено было бесславно погибнуть после блестящего начала; Индустриальный и коммерческий кредит (1859); Общество вкладов и текущих счетов (1863); Генеральное общество (1864); Лионский кредит (1865).

Оптовые склады. В 1848 году в надежде несколько облегчить жестокий кризис, серьезно поколебавший кредит, во Франции ввели систему оптовых складов, с успехом действовавшую в Англии. В эти склады, являющиеся казенными учреждениями и подчиненные особым правилам, негоцианты могут отдавать на хранение свои товары, для которых не находят немедленного сбыта. Им затем легко бывает получить ссуду под залог документов (квитанций и варрантов), служащих ручательством фактического наличия данных товаров. Этим разумным способом значительно расширяется слишком строгое законодательство о займах под залог движимостей.

Земельный кредит. Уже давно раздавались жалобы землевладельцев и сельских хозяев, утверждавших, что им чрезвычайно трудно добывать капиталы для проведения улучшений, стаыпих необходимыми в результате новых научных открытий. Республика 1848 года не могла разрешить проблему создания кредита, которого они требовали. Правительство империи взялось за эту задачу, и ему удалось благополучно ее разрешить, хотя и не полностью. В 1852 году был создан Земельный кредит — настоящий банк для кредитования недвижимой собственности. Этой собственности приходилось двоякого рода препятствиями при реализации займов, которые она стремилась заключать: кредитора стесняла невозможность получить обратно по желанию свой капитал в любой момент, а должнику было трудно из доходов от имения уплачивать проценты и одновременно погашать основную сумму-долга, чтобы скорее добиться освобождения от задолженности. Земельный кредит устранял эти неудобства. Под гарантию закладных он авансировал землевладельцам нужные им суммы, а они рассчитывались с ним регулярными периодическими взносами, включавшими и проценты и долю, назначенную в погашение. Долгосрочность займов облегчала амортизацию. Авансируемые таким образом деньги Земельный кредит добывал, выпуская ценные бумаги мелких купюр, гарантированные заложенной собственностью ссудополучателей и легко поддающиеся реализации. Это было нечто вроде мобилизации земельной собственности. Попытка удалась, но достигла своей цели лишь частично и послужила на пользу главным образом собственности городской, а не сельской.

Благодаря распространению ценных бумаг и хозяйственному процветанию страны, парижский финансовый рынок при империи чрезвычайно разросся и завоевал неоспоримое преобладание, уступая лишь по некоторым категориям ценностей рынку лондонскому.

IV. Промышленность

Общее развитие. Между 1848 и 1870 годами развитие промышленности развертывается особенно широко. Наука все более и более становится союзницей промышленности и силится найти для своих открытий практическое применение. Вслед за механикой приносят свою помощь физика и химия.

Поле промышленной деятельности расширяется с непредвиденной быстротой. Прокладка железных дорог открывает новые рынки, ранее недоступные по своей отдаленности, а отечественная клиентура умножается по мере роста материального благополучия. Таможенная реформа 1860 года, так пугавшая промышленников[220], опасавшихся, что их захлестнет иностранная конкуренция, дала, в общем, несмотря на неизбежные специфические неудобства, самые счастливые результаты. Она повлекла за собой более быстрое обновление технического оборудования, более широкое применение усовершенствованных машин, освоение новых трудовых процессов. Конечным итогом всего этого является повышение производительности.

Это поступательное движение сказывается прежде всего в росте выбираемых ежегодно патентов на изобретения. В 1847 году их насчитывалось около 2000; в 1867 году цифра эта увеличивается более чем вдвое. Применение пара в качестве двигательной силы входит в общий обиход. Мощность паровых машин, которыми пользуется промышленность в 1869 году, превышает 320 000 лошадиных сил, что за двадцать лет дает увеличение в пять раз. Количество использованного каменного угля увеличивается в три раза: в 1869 году оно превышает 20 миллионов тонн.

Металлургическая промышленность. Из всех отраслей промышленности за описываемый период наибольшие успехи делает металлургия. Производство чугуна и железа развивается весьма значительно. В 1869 году его исчисляют в 1 300 000 и 900 000 тонн. Потребление древесного топлива можно считать окончательно ликвидированным; если его еще употребляют, то лишь при производстве металлов, которые должны удовлетворять специфическим требованиям. Разница в себестоимости делает для этого вида топлива невозможной успешную борьбу с соперником. Тонна чугуна, изготовляемого на дровах, обходится в 131,4 франка, в то время как тонна чугуна, получаемого на коксе, стоит всего 80,8 франка; для железа пропорция приблизительно та же.

Удешевление железа, достигающее за двадцатилетие 30 процентов первоначальных цен, допускает широкое пользование этим вытесняющим дерево металлом даже для таких изделий, где дерево до тех пор пользовалось исключительным применением. Развивается применение железа в архитектуре; машиностроение создает для него все возрастающий сбыт; проведение железных дорог требует его в большом количестве для изготовления рельсов; наконец, железо (сталь) также начинают употреблять в кораблестроении.

Изобретение англичанина Бессемера в 1853 году, вскоре освоенное во Франции, позволило вдвое сократить стоимость изготовления стали, перестающей поэтому быть дорогим металлом. Ее производство за короткое время удесятеряется и доходит в 1863 году до 110 000 тонн.

Следует отметить два интересных факта, касающихся металлургической промышленности. Во-первых, она мало-помалу покидает те районы, где первоначально возникла, и перемещается ближе к угольным и железным рудникам. Во-вторых, в ней замечается чрезвычайно быстрая концентрация. По мере отказа от древесного топлива число доменных печей уменьшается, несмотря на непрерывное расширение производства. Невыгодные малые печи уступают место крупным. В то Бремя как старые домны, работавшие на дровах, давали 3–5 тонн чугуна в день, около 1867 года появляются доменные печи, работающие на минеральном топливе и дающие до 50 тонн.

Текстильная промышленность. Текстильная промышленность заметно развивается в связи со все более расширяющимся применением механического оборудования. С самого начала описываемого периода два новых изобретения — чесальные машины Гейльмана и Гюбнера, упростившие обработку хлопка, шерсти и даже шелковых охлопков, — ускорили ее развитие. С 1860 года французская промышленность заимствует у Англии ее усовершенствованные прядильные станки, так называемые сельфакторы.

С 1848 по 1869 год хлопчатобумажная промышленность более чем вдвое увеличивает количество потребляемого сырья. В 1869 году она требует в год более 120 миллионов килограммов хлопка-сырца и дает работу приблизительно 7 миллионам веретен. К несчастью, с 1861 по 1865 год хлопчатобумажную промышленность постигает жестокий кризис. Междоусобная война в Америке вызывает резкое сокращение культуры хлопка в южных штатах, где до тех пор почти исключительно разводилось это растение. Наступает настоящий хлопковый голод, и цены резко повышаются, возрастая с 1860 по 1864 год почти в пять раз. Но еще до заключения мира были созданы многочисленные центры культуры хлопка в английской Индии и в Египте. После 1865 года Соединенные Штаты в свою очередь снова бзялись за разведение хлопка и притом еще успешнее, чем раньше. Около 1868 года цена на хлопок спустилась к довоенному уровню.

Жестокий кризис хлопчатобумажного производства пошел на пользу другим отраслям текстильной промышленности, особенно шерстяной, в которой потребление неочищенной шерсти превысило 130 миллионов килограммов. С этого времени начинается широкое распространение легких шерстяных материй, вытесняющих смешанные ткани из шерсти и бумаги, одно время сильно вздорожавшие от увеличения цены на хлопок.

Льняная промышленность также выиграла от этого повышения цен, повлекшего за собой замену бумажного полотна льняным. В 1867 году прядением льна и пеньки было занято 600 000 веретен, и в этой отрасли промышленности насчитывалось 9000 механических станков.

Шелковая промышленность также не отставала. Одни только лионские фабрики в 1865 году насчитывали 115 000 станков и потребляли около 2 миллионов килограммов шелка-сырца, т. е. приблизительно половину общего потребления этого продукта.

Различные виды промышленности. Химическая промышленность делает неожиданные успехи. Изобретения, следующие одно за другим, позволяют производить на фабриках некоторые продукты, раньше изготовлявшиеся только в научных лабораториях. Натрий, килограмм которого в 1840 году расценивался в 7000 франков, тридцать лет спустя стоит всего 6 франков; цена на сероуглерод падает с 200 франков до 1 франка за килограмм. Цены на другие химические продукты также снижаются, хотя и не в такой сильной степени. Несмотря на столь значительное снижение цен, прогресс этой промышленности так ьелик, что общая стоимость ее продукции за время с 1847 по 1865 год более чем удесятеряется. В это время ее оценивают не меньше чем в 700 миллионов франков.

Открытие анилиновых красок, сделанное в 1856 году англичанином Перкинсом, производит революцию в красильной промышленности.

Бумажная промышленность переживает большие изменения. В 1851 году удается получить бумажную массу из соломы, а затем около 1867 года появляется первая масса из древесины. Результатом этих процедур явилось сильнейшее снижение себестоимости бумаги.

Наконец, производство свекловичного сахара также получает совершенно непредвиденное развитие. В 1850 году механика дает ему центрифугу, а несколькими годами позже химия находит дешевый способ очистки известью. С 1850 по 1870 годы производство сахара в метрополии увеличивается в четыре раза и за последний из названных годов превышает 240 миллионов килограммов.

Промышленная продукция. Обследование 1865 года оценивает в 12 миллиардов франков всю промышленную продукцию Франции, которая, таким образом, более чем удвоилась за двадцать лет, несмотря на очень сильное снижение цен на большое число продуктов. Крупная промышленность дала приблизительно половину этой суммы. Из трех с лишком миллионов хозяев и рабочих, составлявших тогдашнее промышленное население Франции, в крупной промышленности занято около 1 300 000 человек, из которых около 1 000 000 наемных рабочих.

V. Сельское хозяйство

Общее развитие. Сельское хозяйство тоже продолжает развиваться, используя подобно промышленности общий подъем материального благосостояния и улучшение транспортных средств. Последнее открывает новые рынки сбыта и для областей, доселе остававшихся совершенно изолированными от остальной страны. Железные дороги в пору их созидания внушают некоторое беспокойство провинциям, близким к большим городским центрам и имевшим до сих пор своего рода монополию в деле снабжения последних. Они опасаются конкуренции, с которой могут теперь выступить на этих рынках более отдаленные провинции. Но все подобные страхи быстро рассеиваются. Некоторые из названных провинций именно благодаря развитию средств сообщения находят рынки сбыта за границей; так, например, Нормандия и Бретань видят, как расширяются их торговые сношения с Англией. Другие области из развития путей сообщения извлекают выгоду в самой Франции, где потребление развивается еще быстрее производства.

Обработка земли. Вплоть до 1862 года земледельческие улучшения сказываются в расширении посевных культур путем распахивания пустующих земель; это — продолжение процесса, уже существовавшего в предыдущий период. Начиная с 1862 года успехи вызываются главным образом усовершенствованием обработки, улучшением почвы, устройством дренажей и употреблением удобрений, которое все более и более увеличивается.

Сельское хозяйство, подобно промышленности, получает большую помощь со стороны химии. Немец Либих около 1840 года энергично выступает против господствовавшей тогда доктрины, согласно которой плодородие почвы дает только перегной. Он доказывает, что для поддержания плодородия нужно вернуть земле минеральные Еещества, отданные ею растениям. В этом случае навоз играет при удобрении лишь косвенную и недостаточную роль. Если тут и сказывается некоторое воздействие, то просто потому, что навоз способствует отделению от почвы минеральных веществ и этим облегчает поглощение их корнями растения. Из этой теории вытекала возможность заменять навоз искусственными удобрениями, производящими более существенный эффект. Открытие Либиха внедрялось в практику лишь весьма медленно. Все же оно нашло во Франции нескольких горячих сторонников, а удешевление химических продуктов и транспортных расходов облегчило его освоение. Приблизительно в ту же эпоху сельское хозяйство получило новое естественное удобрение, а именно гуано, начиная с 1850 года ввозимое из Перу. Потребление его во Франции достигло в 1869 году почти 100 000 тонн.

В 1856 году в департаментах Арденн и Мааса обнаруживаются залежи фосфата, вскоре внедряющегося в хозяйственный обиход; наконец, отходы сахарной свекловицы также дают земледелию весьма ценное удобрение.

Качественное и количественное улучшение сельскохозяйственного инвентаря благодаря снижению цены на железо также очень ощущается в этот период.

Площадь пахотной земли в 1862 году определяется в 26,5 миллиона гектаров, Зерновые хлеба занимают при этом немногим больше 15,6 миллиона, мучнистые и промышленные культуры — 2,6 миллиона, искусственные луга — 2,7 миллиона гектаров. Все эти цифры заметно увеличиваются по сравнению с теми, которые были указаны в обследовании 1852 года. В противовес этому площадь, занятая под паром, еще более уменьшается; в этот период она не выше 5 миллионов гектаров.

Посевы пшеницы продолжают расширяться за счет ржи и смеси ржи и пшеницы (meteil)[221]. Умолот зернового хлеба на гектар тоже вырастает настолько, что в 1865–1870 годах средний годовой урожай колеблется между 95 и 100 миллионами центнеров. Несмотря на это увеличение продукции, Франция вынуждена обращаться за границу, чтобы получить достаточное количество зерна, необходимого для ее потребления. За период с 1866 по 1870 год она ввозит в среднем ежегодно 6 миллионов центнеров зерна.

Среди промышленных культур наибольшее развитие получила культура сахарной свекловицы; она занимает теперь свыше 135 ООО гектаров и производит более 40 миллионов центнеров. Благодаря усовершенствованию обработки средний сбор с гектара увеличился за двадцать лет приблизительно на двадцать процентов.

Разведение винограда получает сильный толчок благодаря проведению железных дорог, которые открывают вину широкий сбыт как внутри страны, так и за ее пределами. Площадь, обработанная под виноградники, около 1865 года превышает 2 300 ООО гектаров. Цвель — болезнь, поразившая виноград около 1850 года, — значительно сокращает производство в течение нескольких лет; но начиная с 1856 года виноградарство идет вперед, все разрастаясь, и кончает тем, что достигает в урожайные годы до 65 и даже 70 миллионов гектолитров. Это — весьма важный источник национального обогащения для стран, могущих заниматься культурой винограда, ибо, несмотря на разрастание производства, цены на вино не только не падают, но, напротив, все время увеличиваются. Вывоз, достигавший около 1847 года лишь 1,5 миллиона гектолитров, около 1867 года превышает 2,5 миллиона.

Шелководство, начавшее чрезвычайно быстро развиваться с 1840 года, продолжает расти до 1853 года, но с этого времени оно жестоко страдает от так называемой пебрины — болезни, убивающей шелковичных червей. Франции, которая до сих пор довольствовалась своей гресой[222], теперь приходится выписывать ее из-за границы. Несмотря на все старания, разведение коконов значительно снижается: в 1856 году оно сократилось до 7,5 миллиона килограммов, а около 1868 года поднимается лишь до 9 или 10 миллионов. За пятнадцать лет эта болезнь нанесла французским шелководам убыток более чем в миллиард франков, — убыток тем более ощутительный, что эта промышленность была целиком сосредоточена в небольшой сравнительно области бассейнов Роны и Эрб (Herault).

Скотоводство. Все более и более растущее потребление мяса побуждает сельское хозяйство развивать скотоводство, в котором оно находит источник значительной прибыли.

Рогатый скот особенно привлекает к себе внимание скотоводов. Поголовье растет, и в то же время, в результате постоянного отбора, у животных развивается способность нагуливать больше мяса. В 1866 году количество рогатого скота во Франции исчисляется в 12,5 миллиона голов с лишком.

В противовес этому овцеводство сокращается. В те же годы оно насчитывает всего 30 миллионов голов. Это сокращение, которому суждено было продолжаться, начинается около 1850 года. Оно вызвано постепенным упразднением паров и превращением в пахотные земли значительной площади пустых и невозделанных пространств, некогда служивших овечьими пастбищами. Однако уменьшение численности овец компенсируется улучшением их пород, нагуливающих больше мяса, чем прежде, и скорее вырастающих. Производство мяса с этих пор обгоняет производство шерсти.

Несмотря на столь значительное увеличение поголовья, объясняющееся непрерывным ростом цен на мясо, отечественное хозяйство не в силах удовлетворить все потребление, и начиная с 1850 года Франция все больше и больше обращается к ввозу из-за границы. В период с 1862 по 1871 год французский импорт одного лишь рогатого скота доходит в среднем до 138 ООО голов за год; овец — до 872000 и свиней до 116 000 голов. За период с 1842 по 1851 год те же статьи ввоза выражались соответственно в цифрах 24000, 73000 и 75 000 голов.

Ощутительный подъем цен на молоко, масло, сыр, яйца доставляет сельскому хозяйству новые источники дохода, позволяя извлекать немалую выгоду из этих добавочных продуктов, тогда как прежде трудности транспорта сильно мешали многим областям, слишком отдаленным от крупных центров потребления, использовать эти продукты.

Общая стоимость сельскохозяйственной продукции достигает около 1870 года приблизительно 7,5 миллиарда франков. Это составляет за двадцать лет увеличение на 50 процентов.

Земельная собственность. Земельная собственность использует одновременно и развитие производительности и увеличение цен на сельскохозяйственные продукты. Стоимость земли увеличивается за десять лет больше чем на 43 процента. Средняя цена гектара с 1850 франков в 1862 году повышается около 1870 года до 2000 франков. Это повышение не в одинаковой степени совершилось по всей территории. Наибольшую выгоду получили участки, наиболее пригодные для мелиорации, сделавшейся возможной благодаря новым открытиям земледельческой химии. Северо-западные и западные области оказались в этом отношении в самом благоприятном положении. Впрочем, благодаря железным дорогам мы имеем заметную тенденцию к уравнению цен. Некоторые районы, некогда обездоленные вследствие своей изолированности, теперь перестают ее ощущать. Зато области, недавно бывшие в привилегированном положении, сталкиваются с невиданной ими прежде конкуренцией.

Заработки в сельском хозяйстве. Сельскохозяйственные заработки увеличились за тот же период с 40 до 45 процентов. В 1872 году статистики оценивают ежегодный средний доход семьи в 800 франков, а рабочий день мужчины — в 2 франка в среднем. Одной из причин этого увеличения, а может быть главной причиной, было уменьшение сельского населения. За двадцать лет население деревни сократилось приблизительно на 10 процентов, а так как это уменьшение шло главным образом за счет мужчин, то полагали, что общая сумма труда должна была снизиться на одну четверть. Без прогресса в обработке земли и улучшении инвентаря нехватка рабочих рук дала бы себя почувствовать еще сильнее.

VI. Торговля

Внутренняя торговля. Торговля должна была, естественно, выиграть от продолжительности и все возрастающей интенсивности промышленного и сельскохозяйственного подъема. Деятельность ее также значительно облегчилась в результате быстрого развития железнодорожных путей и создания новых кредитных учреждений.

Сумма ежегодных учетов Французского банка в годы, предшествующие 1870 году, превышает 6 миллиардов франков.

Коммерческий транспорт значительно увеличивается. В 1869 году железные дороги, сеть которых за двадцать лет выросла в десять раз, перевезли во всех направлениях 111 миллионов пассажиров и 44 миллиона тонн товаров, что составляет около 6270 миллионов километр-тонн. Водные пути ничего не потеряли от постройки железных дорог; за это самое время километрический тоннаж по рекам и каналам превысил 1900 миллионов тонн.

Однако это развитие несколько раз испытывает задержки. Кризис 1847 года, усиленный революцией, напоминал внезапно разразившийся ураган. Сила его была так велика, что временное правительство было вынуждено 15 марта 1848 года декретировать принудительное хождение кредитных билетов Французского банка и принять особые меры для ограничения возврата сумм, требуемых вкладчиками сберегательных касс. К концу 1849 года наметился возврат к прежнему, и 6 августа 1850 года принудительный курс был отменен. В 1857 году еще более сильный кризис разом обрушился на все великие торговые нации. Удалось избежать принудительного курса, но Французский банк вынужден был повысить размер учетного процента до десяти — цифры, дотоле неслыханной. Несмотря на свою серьезность, кризис 1857 года был вскоре ликвидирован, и толчок, сообщенный торговле новой таможенной политикой, очень скоро вызвал оживление торговых сделок. Междоусобная война в Соединенных Штатах, повлекшая рикошетом серьезные затруднения в хлопчатобумажной промышленности, — одной из важнейших во Франции, — вызвала в 1864 году легкий кризис, затянувшийся, впрочем, до 1870 года.

Широкий размах торговли поддерживался и отчасти даже возбуждался значительным увеличением металлического золотого запаса в результате открытия и быстрой эксплоатации новыми промышленными средствами калифорнийских и австралийских золотых копей. За одно двадцатилетие — с 1850 по 1870 год — добыча золота достигла почти 4 миллионов килограммов, что составляет более 82 процентов всей мировой годовой добычи до 1850 года. Эта настоящая революция в добыче драгоценных металлов отразилась на устройстве французского денежного обращения. Закон XI года признавал одинаково законным платежным средством золото и серебро. Вследствие своего относительного изобилия золото упало в цене; серебряные деньги, ставшие в силу этого дешевле заключенного в них металла, переплавлялись и вывозились за границу. Вывоз серебра был крайне стеснителен для мелких торговых сделок, так как разменная монета тоже исчезла. Чтобы с этим покончить, закон 1864 года снизил с 0,900 до 0,835 пробу серебряных монет в 50 и 20 сантимов, что привело к уменьшению лага на металл. Аналогичные неудобства обнаружились также в Бельгии, Италии и Швейцарии — странах, принявших французскую монетную систему, и это повело в 1865 году к заключению между названными державами монетной конвенции. Латинский союз — прозвище, данное союзу четырех упомянутых стран, к которому три года спустя примкнула Греция, принял общую монетную систему, основывающуюся на законе XI года. Но все серебряные монеты, за исключением пятифранковых, сохранивших неограниченную платежную силу, становились отныне вспомогательными деньгами (билонной монетой) и чеканились с пробой, сниженной до 0,835.

Принцип свободной торговли, принятый императорским правительством, привел к постепенному уничтожению всех ограничений, тяготевших над розничной продажей мяса и хлеба и к отмене монополии товарных маклеров.

Внешняя торговля. Внешняя торговля в течение этого периода развивается с необыкновенной быстротой. Общая сумма торговых оборотов, достигавшая 2555 миллионов франков в 1850 году, накануне проведения первых либеральных мероприятий в 1859 году поднимается до 5412 и превышает 8 миллиардов в 1869 году. В этот год цифра специальной торговли достигает 6228 миллионов, увеличившись с 1847 года почти в четыре раза. Из этой суммы на ввоз падает 3153 миллиона, из которых 979 миллионов — на статьи, предназначенные к потреблению, а 2173 миллиона — на материалы, необходимые для промышленности; в 1847 году этих последних насчитывалось только на 542 миллиона. В экспорте, общая сумма которого достигает 3057 миллионов, на долю продуктов земледелия падает 1435, а на мануфактурные товары, которых в 1847 году вывезено было из Франции только на 528 миллионов, теперь приходится 1640 миллионов.

VII. Рабочий класс

Рабочий класс и революция 1848 года. Революция 1848 года была социальной революцией. В первый раз рабочий класс в том виде, в каком его начала создавать крупная промышленность, мог — благодаря политическим событиям — надеяться, что заставит себя выслушать с некоторыми шансами на успех своих требований. Люди, принявшие к сердцу защиту дела рабочего класса и льстившие себя надеждой, что нашли действенные лекарства против его бед, очутились у власти в самый неожиданный момент. В течение нескольких дней рабочий класс, доверявший новому правительству, мог успокаивать себя надеждой на осуществление своих пожеланий.

Жестокий кризис 1848 года безжалостно выявил одно из зол новейшего времени, — самое грозное из всех причиненных крупной промышленностью, — а именно безработицу среди людей, живущих исключительно заработной платой. Нет работы, — и тотчас же неизбежно приходит нужда со всеми сопровождающими ее страданиями. Поэтому рабочие с особенной настойчивостью требовали организации труда. Они хотели, чтобы государство своим вмешательством урегулировало промышленное производство и ослабило его толчки и срывы, делавшие их жизнь столь необеспеченной, против чего были бессильны бороться даже самые трудолюбивые и самые степенные работники.

Временное правительство с большой смелостью обязалось удовлетворить это требование и в своем воззвании 25 февраля признало «право на труд», которое поздвее, при выработке текста конституции, превратилось в простой долг общественной благотворительности. Три дня спустя под председательством Луи Влана была учреждена постоянная комиссия, которой было поручено изучить способы реализации этого обещания. Но рабочие, потерявшие заработок вследствие кризиса, не могли ждать результатов обследования, и потому правительство 26 февраля декретировало организацию национальных мастерских, где безработные могли бы использовать свою активность и быть уверенными в получении вознаграждения за свой труд.

К несчастью, это слишком примитивное мероприятие не могло разрешить проблемы. Через четыре месяца после открытия национальные мастерские были закрыты[223]. Они доставили правительству много неприятных минут и оказались на практике лишь дорого стоящей и мало эффективной формой общественной благотворительности. Что же касается комиссии по труду, то она не привела ни к каким результатам.

В ответ на другое требование рабочих, декрет 2 марта сократил продолжительность рабочего дня в Париже до десяти часов, а в провинции — до одиннадцати часов. Впервые в экономической истории был установлен общий максимум рабочего дня. Эта радикальная мера, впрочем, не получила никакого практического применения: 9 сентября того же года она была отменена, и новый декрет удовольствовался тем, что фиксировал двенадцатичасовой рабочий день для взрослых только на фабриках и заводах. Однако никакому правительственному органу не было поручено следить за выполнением этого декрета, и он, подобно своему предшественнику, остался мертвой буквой. Точно так же обстояло дело с отменой подрядов на поставку рабочей силы, декретированной также по требованию рабочих.

Рабочее законодательство Второй империи. С исчезновением временного правительства рабочий класс перестал занимать первое место в правительственных заботах. Опасные утопии некоторых из его защитников помешали признанию справедливости большей части его требований. Национальное собрание, а за ним Вторая империя не могли, однако, сознательно игнорировать серьезные вопросы, вытекавшие из промышленного переворота, которые так ярко осветил недавний кризис 1847 года. Подумать об этом было тем более необходимо, что рабочий класс, до сих пор искусственно устраненный от государственных дел, только что получил право избирательного голоса.

В 1791 году право стачек было отменено как для хозяев, так и для рабочих. Однако по отношению к рабочим закон выказал больше строгости, чем к предпринимателям. В 1849 году в этой области было установлено равенство репрессивно-карательных мер. Но это равенство было явно недостаточно. Концентрация предприятий, последовавшая в результате новых технических изобретений, значительно облегчила соглашения между хозяевами, по отношению к которым правительство не сумело, вдобавок, сохранить беспристрастие. Иначе обстояло дело с рабочими: они не могли созывать исподтишка многолюдные собрания, необходимые для принятия единодушных решений. Итак, не имея права объединяться, они были фактически безоружны и попадали в невыгодное, сравнительно с хозяевами, положение при заключении договоров о заработной плате. Правами временных соглашений и постоянных союзов они дорожили больше всего. Право коллективных соглашений о заработной плате после долгих колебаний было наконец им «даровано» в 1864 году. Что касается второго права, то в нем правительство упорно отказывало, хотя ему и приходилось проявлять на практике некоторую терпимость в этом вопросе.

В 1848 году в Париже насчитывалось уже одиннадцать предпринимательских синдикатов, с существованием которых, вопреки закону, правительство мирилось. Эти ассоциации были почти неизвестны в провинции; начиная с 1862 года они под влиянием промышленного и торгового подъема развиваются, и в 1867 году в Париже насчитывалось более 50 предпринимательских синдикальных палат. Рабочие ассоциации, вынужденные действовать с большей осторожностью, в общем приняли форму обществ взаимопомощи; однако уже в 1867 году существовало четыре рабочих синдикальных палаты. С этого года число их непрерывно растет благодаря изменившемуся отношению к ним правительства, которое заверило рабочих в своей благосклонности и разрешило учреждение синдикальных ассоциаций. В этом случае, как и в большинстве других мер по отношению к рабочему классу, империя не желала давать ему свободу, столь для нее страшную, и предпочитала держать его под своего рода опекой, отдававшей рабочих на полное усмотрение властей.

В 1868 году была отменена статья 261 гражданского кодекса, предоставлявшая хозяину чудовищную привилегию устанавливать простым словесным заявлением всю фактическую сторону дела в спорах по договорам о личном найме; с этого времени во всех тяжбах такого рода восстанавливается общегражданский порядок.

За двадцать лет до этого декрет 27 мая 1848 года установил равенство сведущих людей (прюдомов) в советах по разбору конфликтов между предпринимателями и рабочими, определив, что число рабочих членов должно всегда равняться числу членов-предпринимателей, тогда как декрет 1809 года предоставлял большинство последним.

Одним из средств, на которое больше всего надежд возлагали руководители рабочего движения в 1848- году в смысле улучшения участи рабочего класса, было развитие производственных товариществ; они считали возможным добиться этим способом полного исчезновения наемного труда. Для содействия этому движению Национальное собрание ассигновало субсидию в три миллиона франков, предназначенную для распределения между рабочими товариществами, которые представят соответственное ходатайство. Пятьдесят шесть товариществ успели воспользоваться этим щедрым даром. Но достигнутые результаты отнюдь не соответствовали ожиданиям. К 1855 году из этих товариществ уцелело только девять. Новый подъем кооперации имел место в 1863 году и, чтобы его поддержать, закон 1867 года о торговых обществах установил особые правила для кооперативных обществ, именуемых обществами с переменным капиталом. Однако последствия их были мало ощутимы.

В 1850 году закон создал с государственной гарантией пенсионную кассу для престарелых, чтобы облегчить рабочим возможность до некоторой степени обеспечить свою старость; в 1868 году сюда присоединена была страховая касса на случай смерти и несчастных случаев, связанных с промышленным или земледельческим трудом.

Заработная плата. Изучение развития заработной платы с 1850 по 1870 год позволяет установить среднее ее повышение за это время на 30–40 процентов. На первый взгляд это кажется весьма значительным увеличением, особенно если принять во внимание вполне ощутительную тенденцию к сокращению рабочего дня в большом числе отраслей промышленности. Однако этому возрастанию номинальной заработной платы отнюдь не соответствовал такой же рост реальной заработной платы. Дороговизна жизни в общем возросла параллельно с увеличением заработков. Снижение цен на мануфактурные товары, связанное с усовершенствованием оборудования, было замедлено одновременно избытком золота и развитием потребления; таким образом, снижение цен на мануфактурные товары не превышало 25–30 процентов. В противовес этому цены на все сельскохозяйственные продукты сильно возросли; цены на растительные продукты поднялись приблизительно на 10 процентов, а цены на мясо, масло, яйца, сыр ит. д. — даже до 50 процентов. Квартирная плата в городах также испытала значительные надбавки. Словом, позволяя рабочим несколько повысить свое благосостояние, подъем заработков в общем совершался пропорционально возрастанию цен, а так как рос он гораздо медленнее, чем эти последние, — так как он не раз даже совсем останавливался во время экономических кризисов, — то рабочие часто оказывались в затруднительном положении, получая иногда плату, недостаточную даже для удовлетворения простейших житейских потребностей, которые, впрочем, непрерывно увеличивались по мере накопления национального богатства. Однако к концу описываемого периода равновесие восстановилось, и по крайней мере некоторая часть роста номинальной заработной платы соответствовала реальному повышению дохода[224].

VIII. Финансы

Бюджетное законодательство. Вторая республика не внесла сколько-нибудь существенных изменений в бюджетное законодательство. Предшествующие правительства начиная с 1816 года уже провели постепенно все мероприятия, могущие дать народным представителям желательные для них гарантии правдивости отчетов и закономерности производимых расходов.

Специализация бюджета продолжала развиваться естественным порядком, и число отдельных статей увеличилось с 338 до 362. Декретом 11 апреля 1850 года срок, в течение которого новый годовой бюджет мог применяться без одобрения парламента, был сокращен до двух месяцев.

Если республика считала для себя подходящим либеральное бюджетное законодательство монархических правительств, то совсем иначе должно было посмотреть на дело абсолютистское правительство империи. С самого начала было ясно, что в этом отношении неизбежен некоторый возврат к прошлому. Страна передала свои судьбы в руки единоличного государя. Могла ли она после этого обсуждать кредиты, которые он считал необходимыми для осуществления планов, благодетельных, по его мнению, для подданных? Систему обсуждения империя заменила патриархальной системой заочной подписки, режимом управления на началах хозяйственного подряда — «единственным, — как говорил министр финансов Бино, — который может обеспечить экономию». Сенатский указ 25 декабря 1852 года вернул страну к режиму 1817 года. Бюджет продолжал вноситься с подразделением по главам и параграфам, но вотировали его только по министерствам. Государственному совету было поручено окончательно распределять по главам отпущенные кредиты, но это распределение ни к чему не обязывало правительство, которое новыми декретами могло передвинуть ассигнованные суммы из одной главы в другую. В общем итоге правительство по своему произволу располагало кредитами, которые парламент отпускал ему целиком.

Возврат к этой системе длился недолго, и через некоторое время снова стали медленно подвигаться к более либеральным установлениям. В 1861 году специальные секции, введенные ордонансом 1827 года, были восстановлены в числе 67. Но право передвижения кредитов, продолжавшее существовать, практически сводило на-нет эту уступку парламентскому режиму. Многочисленные трудности, дававшие себя чувствовать в конце царствования Наполеона III, и все более смелые требования оппозиции заставили наконец вернуться к бюджетному расчленению 1831 года: в 1869 году было введено голосование бюджета по главам. Передвижение кредитов не было отменено, но казалось мало вероятным, чтобы им еще решились пользоваться.

Невзирая на рост материального благосостояния, что повлекло за собой усиленное поступление налогов, Вторая империя бывала вынуждена часто прибегать к займам для покрытия военных расходов и намеченной ею обширной программы общественных работ. К моменту падения империи постоянный государственный долг увеличился почти на 168 миллионов в ренте и более чем на 6 миллиардов в капитале; кроме того, правительство оставило переходящий долг свыше 800 миллионов.

Империя пробовала облегчить бремя долга, отягощавшего страну, прибегая к конверсиям. Первая из них, проведенная в 1852 году Бино, дала казне реальную экономию приблизительно в 16 миллионов франков в год. Вторая, проведенная в 1862 году Фульдом, оказалась менее удачной. Имевшая факультативный характер и усложненная операцией займа, она удалась лишь частично; если она доставила казне сумму в 157,5 миллиона, то вместе с тем увеличила капитальный долг на 1600 миллионов.

Налоги. Вторая республика, казалось, была призвана внести глубокие изменения в фискальную систему, унаследованную от монархии и подвергавшуюся в свое время яростным нападкам. Одно установление подоходного налога, чего требовало большинство сторонников нового режима, могло, по их словам, дать необходимые средства для проведения реформ, которых требовал принцип справедливого распределения общественных повинностей. Но как подоходный налог, так и принцип прогрессивности, остались в стадии проектов.

Но, разрушая раньше, чем созидать, временное правительство, несмотря на значительное снижение податных поступлений (против чего оно приняло паллиативную меру в виде взыскания добавочных 45 сантимов с каждого франка прямых налогов), отменило пошлину на соль и акциз на спиртные напитки. Эти последние вскоре были освобождены от всяких сборов Национальным собранием, которое, в предвидении новых выборов, отнимало таким образом у казны 110 миллионов ежегодно.

Впрочем, эти меры были вскоре отменены. В конце 1848 года налог на соль был восстановлен, но, по соображениям мудрой осторожности, старый тариф был понижен на две трети, и в следующем году, всего шесть месяцев спустя после отмены, снова введены были все сборы со спиртных напитков, в том числе акциз, необходимый для обеспечения правильного поступления всех остальных видов этого налога.

В 1849 году был создан новый налог — обложение недвижимых имуществ, не подлежащих отчуждению. Это обложение заменяло налог на наследства, который взыскивался бы с названных имуществ в случае принадлежности их физическим, а не юридическим лицам.

В 1850 году процентные бумаги, широкое распространение которых создавало богатый источник дохода, впервые привлекли к себе внимание фиска. Они были обложены гербовым сбором и в смысле наследования должны были подчиниться тому же тарифу, что и недвижимое имущество, тогда как прежде оплачивали только одну четвертую часть этого тарифа. В 1857 году к гербовому сбору была прибавлена особая пошлина, взыскивавшаяся при переходе процентных бумаг из рук в руки.

ГЛАВА XII. ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИТЕРАТУРА 1848—1870

Французская литература Второй империи по сравнению с литературой 1815–1848 годов являет признаки начинающегося упадка; скрывать это отнюдь не следует, потому что это вполне естественно по окончании литературной эпохи, которую можно поставить наряду лишь с веком Людовика XIV. Новый период ознаменовался оскудением романтизма и возвратом к реализму. Около 1850 года повторилось в точности то же самое, что произошло в 1660 году, с той лишь разницей, что в 1660 году реалисты стояли выше своих предшественников, тогда как около 1850 года именно реалисты оказались значительно ниже тех, кого они заменили и кого своим появлением показали в более ярком свете. Таким образом, хотя события развивались одинаково в обоих столетиях, тем не менее XVII столетие остается в памяти у людей веком классиков, а XIX — веком романтиков.

Поэты. Поэзия, благодаря романтикам, еще продолжала сиять ярким блеском между 1848 и 1870 годами. В 1853 году были изданы Эмали и камеи, о которых мы уже говорили, описывая в общих чертах литературное поприще Теофиля Готье. Кроме того, Виктор Гюго не только был жив, но находился в полном расцвете сил. Изгнание заставило его всецело отдаться литературе. С другой стороны, зрелость благоприятствовала этому мощному и терпеливому характеру, подобно тому как юность благоприятствует характерам более инстинктивного склада. Между 1850 и 1860 годами Гюго создал свои самые сильные произведения. То были прежде всего Созерцания, вышедшие в 1856 году, — сборник стихов, частью совершенно интимных и элегических, каковы, например, восхитительные Раисатеае[225], частью более объективных, подобных взорам, кидаемым на людские страдания и подвиги, — нечто вроде элегий, общих для всего человечества. То были Осенние листья и Внутренние голоса, но расширенные, возвышенные более широким воззрением на жизнь и чувством, усилившимся в страдании.

В гневе обманутых надежд и оскорбленных убеждений Гюго бросил миру свои грозные, но часто восхитительные Кары, где наряду с вульгарной и тривиальной бранью, недостойной искусства и не сглаженной талантом автора, содержатся отрывки редкой красоты, возрождающие лирическую сатиру, забытую со времен д'Обинье[226]. Впрочем, значение их было еще шире. Сравнивая величие первой Империи с ничтожеством второй, — антитеза, лежащая в основе этой книги, — Гюго вынужден был рассказать о наиболее выдающихся событиях царствования Наполеона I, писать— чего с ним доселе не бывало — рассказы в стихах, и он открыл в себе великого эпического поэта. Такого рода открытия никогда не проходят без пользы, и Виктор Гюго вспомнил об этом впоследствии. Отрывку Искупление из сборника Кары обязаны мы Легендой веков.

Последняя вышла в свет в 1859 году. То было последнее преображение творческой манеры Гюго, величайшее из всех когда-либо написанных им произведений. Как это бывает почти всегда, публика сразу этого не заметила и заговорила об упадке гения; один только Монтегю объявил новую книгу шедевром и лучшим творением поэта.

В 1865 году Гюго дал еще Песни улиц и лесов. Потому ли, что это произведение было продуктом юношеского творчества, как утверждал сам автор, или потому, что это был мимолетный экскурс в совершенно чуждую ему область, — но книга получилась весьма слабая. Кое-где в ней замечается виртуозность, никогда не изменявшая Гюго, и попадаются иногда довольно свежие наброски, но в общем это — тяжелое и неловкое острословие.

В рассматриваемую эпоху Гюго писал прозой больше, чем в какой бы то ни было другой период своей жизни.

В 1862 году вышли в свет Отверженные — роман с социалистическими тенденциями, в котором новоявленный эпический талант Гюго развернулся в полном блеске, особенно в сценах битвы при Ватерлоо, смерти героя романа Жана Вальжана и т. д. Труженики моря — очень скучный роман, в котором, однако, попадаются поразительные страницы, дышащие истинно художественной красотой, — появился в 1866 году, а в 1864 году была опубликована лирическая фантазия под маркой критической диссертации, озаглавленная Вильям Шекспир. Наконец, в 1869 году был издан Девяносто третий год — роман совершенно неинтересный[227] и даже с точки зрения стиля изобилующий лишь недостатками, характерными для Гюго.

С этого момента для великого писателя наступает период действительного упадка. Хотя он писал вплоть до своей смерти, последовавшей в 1885 году, и оставил посмертные сочинения, обнародование которых не закончено и поныне, мы укажем здесь главные его произведения, чтобы впоследствии не возвращаться к ним. В 1872 году появился Страшный год (1870–1871), где среди бесконечных словоизвержений попадаются очень сильные стихи и, по нашему мнению, даже самые могучие лирические отрывки Виктора Гюго. Во второй и третьей частях Легенды веков некоторые прекрасные поэмы, как, например, Кладбище в Эйлау, Искусство быть дедушкой и Четыре веяния духа, временами производят приятное впечатление.

Этот большой поэт, которому не могли повредить ни проявляемое им невыносимое самодовольство, ни чрезмерное поклонение друзей, остается одним из величайших имен французской литературы. Прежде всего он великий стилист. Он прекрасно знал все ресурсы языка и, со своей стороны, преумножил сокровищницу французской речи. Виктор Гюго был величайшим, искуснейшим и изумительнейшим литературным художником, т. е. чудеснейшим виртуозом слова, созвучий и рифм, какого только знала Франция.

Рядом с ним другие поэты кажутся пигмеями, а между тем в эпоху Второй империи появилось несколько весьма почтенных имен. Ученик Ламартина, и при этом один из самых самобытных его учеников, Виктор де Лапрад издал в 1852 году Евангельские поэмы, обратившие на него внимание публики; его слава упрочилась изданием Психеи, большой и довольно удачно построенной мифологической поэмы, и некоторыми отдельными, весьма художественными стихотворениями, как, например, Смерть дуба. В 1860 году довольно неудачная экскурсия в область политической поэзии создала некоторый шум вокруг его имени. В общем он занимал весьма почетное положение в литературном мире.

Более значительным поэтом, по крайней мере в смысле совершенства формы, является Леконт де Лиль. Его Античные поэмы (1854) и Варварские поэмы (1863) несколько монотонны, так как автор сумел или захотел внести в них только цветовые и звуковые эффекты, но вместе с тем они отличаются бесспорной красотой и пластической гармонией. Воспользовавшись одним из приемов Виктора Гюго, Леконт де Лиль создал из него целый жанр, не лишенный сурового достоинства и величия, хотя, по нашему мнению, злоупотреблять им не следует. В период 1850–1865 годов Леконт де Лиль стоял во главе группы молодых поэтов, которая последовательно переменила множество названий, но в конце концов остановилась на имени парнасцев. Эти молодые поэты щеголяли главным образом полным отсутствием чувствительности и чрезвычайной заботой о форме.

В обеих этих тенденциях сказывалось влияние Леконта де Лиля и Теофиля Готье. Они ничуть не сердились, когда их называли бесстрастными. Они образовали маленькую школу, привлекавшую к себе довольно много внимания в годы Второй империи. Из нее вышли некоторые замечательные поэты, но о них мы поговорим в своем месте, тем более, что они, как это часто бывает, распрощались с тенденциями, общими всей их школе, лишь только дошли до сознания своей собственной оригинальности.

Вне их кружка стоял Отран; частью в театре, где он вызвал рукоплескания своей пьесой Дочь Эсхила, частью томиками своих стихов, в которых он изображал — сплошь и рядом сильно и почти всегда изящно — красоту полей и моря, он добился значительной известности, вполне удовлетворявшей его врожденную скромность.

В высокомерном, хотя не совсем полном уединении Шарль Бодлер — при весьма слабом таланте — выработал в себе вымученную оригинальность, которой некоторые молодые люди его времени, а также и нашего, слишком легко позволили себя одурачить. Благодаря некоторым стихотворениям, написанным в приподнятом тоне или изящно выражающим редкую и эксцентричную мысль, а также благодаря некоторым болезненным переживаниям, не всегда вытекавшим из чистого источника и описанным в томной, возбуждающей форме, жиденький томик Бодлера заслуживает внимания людей любознательных и еще некоторое время будет читаться с интересом. Но пытаться сделать из него одно из славных имен французской литературы — это значит подражать одной из черт его характера, а именно — упорному стремлению к мистификации.

В последние годы империи выступили Сюлли Прюдом, Франсуа Копне и, наконец, Хозе-Мариа де Эредиа, с которыми мы встретимся ниже, в пору их наибольших успехов, иначе говоря при Третьей республике.

Театр. Театр, не создавший ничего замечательного в области трагической драмы, — ибо можно указать здесь лишь пьесы Понсара Влюбленный лев (1866) и Галилей (1867), да пьесы Луи Буйе Г-жа Монтарси (1856) и Заговор в Амбуазе (1866), — блистал «высокой» и даже «низкой» комедией в течение всей Второй империи и в следующие за ней годы. Два соперника, всегда остававшиеся друзьями, Эмиль Ожье и Дюма-сын, в продолжение указанных двадцати или двадцати пяти лет создали комический репертуар, подобного которому не существовало за последние полтораста лет, и заняли место классических писателей комического жанра наряду с Мольером, Реньяром, Лесажем и Бомарше.

Оба они (в особенности Ожье) испытали на себе влияние Бальзака и поворота к реализму, сигнал к, чему во всяком случае был подан Бальзаком. Оба они старались освободиться от присущего им (первому в очень слабой степени) романтического элемента и стремились наблюдать и в живых красках изображать окружавшую их действительность. Оба они успели осуществить свою задачу сообразно своему темпераменту и индивидуальным особенностям своего таланта, порвали с искусной, но поверхностной и условной манерой Скриба (сумев в то же время использовать ее положительные стороны) и вернули французскому театру всю славу минувших великих эпох.

Ожье был во Франции основоположником реалистического театра. Эту славу он разделяет с Дюма-сыном, но если строго придерживаться хронологических дат, то пальма первенства принадлежит в данном случае Ожье, так как Габриэль относится к 1849 году, а Полусвет — к 1855 году, и даже Дама с камелиями (если признать эту драму реалистической) — к 1852 году. Ожье не сразу сделался реалистом. В начале своей литературной карьеры он искал нового пути. Врожденный антиромантик, не знавший, однако, чем заменить романтизм, закадычный приятель Понсара, он на первых порах мечтал о некотором возрождении классической древности. Отсюда его Цикута (1845) — хорошенькая пьеска, но слишком смахивающая на школьное упражнение. Затем он сделал некоторые попытки в области чисто психологической комедии; сюда относится его Честный человек (1845), пьеса весьма интересная, но требующая для полного ее понимания значительного напряжения мысли и потому не могущая рассчитывать на большой успех у публики.

Наконец в Авантюристке он дал первый опыт реалистической драмы, хотя и сделал это не прямо и не решительно; Авантюристка была задумана как реалистическая драма, но автор отступил перед грубостью сюжета. Желая изобразить старика, завлеченного в сети куртизанкой и бесцеремонно спасаемого собственным сыном, он не посмел одеть своих героев в современный костюм, например в гусарские панталоны Филиппа Вридо, и перенес действие в XVI век. Таким образом получилась, так сказать, пересадка реалистической драмы. В Габриэли (1849) Ожье окончательно дал образец новейшей мещанской драмы, решительно направленной против романтизма, проникнутой буржуазным настроением и заканчивающейся буржуазной моралью.

Он избрал сюжетом своих произведений французскую семью XIX века и сделался ее живописцем и историографом. С этого момента он мог, конечно, в виде развлечения посвящать часть своего досуга на сочинение таких (впрочем, превосходных) пьес, как Флейтист и Филибер, но его роль и задачи целиком определились: он стал изображать современное ему общество и в особенности то влияние, которое пороки и заблуждения мужчин и женщин оказывают на жизнь семьи, те бури, которые они вызывают, и те бедствия, которые они причиняют. Его деятельность в этом направлении встречала всеобщее понимание и одобрение, причем его поддерживали такие прославленные литературные друзья, как Мериме, с удовольствием наблюдавший, что драма вступает на тот же путь, на какой сам он поставил роман.

Затем последовал целый ряд пьес, как Зять г-на Пуарье (1864), Замужество Олимпии (1855), Бедные львицы (1858), Бесстыдники (1861), Сын Жибуайе (1862), Мэтр Герен (1864), Поль Форестье (1868), наконец Госпожа Каверле (1876) и Фур-шамбо (1878). Все эти пьесы изображали современную буржуазную французскую семью в различных видах; в них последовательно выводились деловой человек, провинциальный юрист, литературная богема, политический салон, мещанка, уродившаяся куртизанкой, и куртизанка, делающаяся «порядочной женщиной» (и вытекающие из этих превращений результаты); по гениальному наитию, которое он слишком часто превращал в чисто механический прием, Ожье противопоставил непримиримую и суровую честность двадцатилетнего юноши моральному падению пятидесятилетнего отца семейства, смущенного и краснеющего за свои грехи. В этих пьесах Ожье как бы делал смотр всему современному обществу и изображал его с некоторыми преувеличениями, обыкновенно свойственными театру, но с точностью, а иногда с глубокой проницательностью.

Все эти пьесы отличаются живым характером, очень актуальны и содержат также значительную долю общей и вечной истины, способной надолго пережить породившую их эпоху. Если считать по созданным типам, — а это отнюдь не плохой прием исчисления, — то следует упомянуть Габриэль («непонятую женщину», в то время новый тип, или, по крайней мере, впервые осмеянный), Пуарье — бедную львицу, Жибуайе, д'Эстриго, Наваретту (тип куртизанки-дельца, впервые выведенный на сцене), Герена и обольстительного Лести-булуа — префекта Второй империи. Это весьма недурная галерея типов. При этом Ожье обладал замечательной технической сноровкой и умел прекрасно компоновать театральные пьесы, даже очень длинные, ибо его пьесы слишком велики для комедий.

Ожье очень остроумен; его «словечки» удачны, совсем во французском духе и напоминают изящных болтунов конца XVIII века. Некоторые оригинальные черты дополняют его физиономию богатого французского буржуа середины XIX века; он верил в иезуитов и журналистов, в их колоссальное влияние. Это были его пугала. Он видел в них две грозные ассоциации, с которыми почти невозможно бороться человеку, попавшему в их коварные сети.

Страх перед иезуитами характерен для буржуа эпохи Луи-Филиппа, а ужас перед журналистами — для ученика Бальзака, который тоже приписывал журналистам несколько преувеличенное могущество в деле удушения их врагов.

В общем драматические произведения Эмиля Ожье представляют крупное явление. Ему можно, пожалуй, поставить в упрек некоторую сухость и стремление почти всегда избегать всякой чувствительности — недостаток, общий всем писателям, которым надоела романтическая декламация и которые старались с ней бороться. Но при всем этом пьесы Ожье представляют прочный и блестящий памятник, который через двадцать лет еще сильнее, чем в настоящее время, будет привлекать внимание и возбуждать удивление мужчин, — подчеркиваем: мужчин.

Дюма-сын был столь же велик и, пожалуй, более оригинален. Будучи сыном романтика, питая никогда не покидавшую его склонность ко всему романтическому, обладая особого рода чувствительностью, скорее нервического, чем сентиментального свойства, — но, во всяком случае, настолько сильной, что она должна была привязать его к школе, господствовавшей до 1850 года, — Дюма-сын не так скоро, как Ожье, нашел свое настоящее призвание. Свою литературную деятельность он начал романами, сентиментальными или комическими, но в общем довольно слабыми. Один из них, Дама с камелиями, оказался шедевром; в 1852 году автор переделал его в романтическую драму, отличавшуюся уже некоторыми реалистическими чертами. Он добился славы.

В 1853 году появилась Диана де Лис. Наполовину еще романтическая, наполовину реалистическая, эта пьеса не отличалась такой глубиной и трогательностью, как Дама с камелиями, но она упрочила все-таки мнение французской публики о таланте автора. А в 1855 году был поставлен на сцене Полусвет, доказавший, что народился не просто талантливый писатель, а большой драматург. Дюма увидел одну из существенных особенностей современного общества. Он подметил, что преграда, некогда почти непреодолимая, отделявшая мир честных женщин от всех остальных, стала ниже; что между обоими мирами установилось некоторое общение и на разделяющей их грани возник промежуточный мир, сомнительный полусвет, от которого настоящий свет не в силах надлежащим образом отмежеваться; что это явление чрезвычайно серьезное и во всяком случае весьма любопытное. Уловив основные черты этой картины, он написал очень сильную, прекрасно построенную, точную и правдивую пьесу, ничуть не романтическую и ни в малейшей мере не сентиментальную.

Успех был громаден, и с тех пор литературное поприще Дюма-сына было осенено славой. Он выработал для себя две манеры, к которым впоследствии присоединил третью. Иногда, подобно Ожье, он писал просто комедии нравов; таковы Блудный отец (1859), Друг женщин (1864), Понятия г-жи Обрэ (1867), Свадебный визит (1871), Г-н Альфонс (1873). В этих пьесах он изображал исконные людские пороки, но в той специфической форме, которую они приняли во второй половине XIX века. В Блудном отце осмеивается старый ловелас, упорно разыгрывающий роль молодого человека; в Понятиях г-жи Обрэ изображается столкновение слова с делом и описываются мучения человека, вынужденного в силу обстоятельств согласовывать поступки со своими словами. В Свадебном визите, замечательной одноактной драме, показано страшное разочарование человека, принявшего половое увлечение за истинную любовь; в превосходной пьесе Г-н Альфонс изображается любовь женщины из народа, эгоизм мужчины и — к ужасу виновных родителей — поражающее раннее развитие ребенка, родившегося и воспитанного в ненормальных условиях; в Друге женщин — самой глубокой по мысли пьесе Дюма и, пожалуй, всего новейшего театра — представлены неуравновешенность, нервозность, неустойчивость, преувеличенная стыдливость, немедленно сменяющаяся моральным падением, словом, «нелепый характер», созданный в не дурной по натуре женщине сентиментальным воспитанием и романтическим складом ума.

Иногда, подобно своему великому предшественнику Мольеру, Дюма писал тенденциозные пьесы, в которых выдвигал какую-нибудь проблему и заставлял действующих лиц, поставленных в определенные условия, давать на нее наглядный ответ. Так, в Денежном вопросе и в Побочном сыне он ополчился на защиту дорогих ему идей и позволял угадать решение, которое он лично предлагал для данной проблемы; в Денежном вопросе он клеймил социальный паразитизм и требовал, чтобы праздное и непроизводительное богатство было обложено особым налогом, как нарушение гражданского долга; в Побочном сыне он показал жестокость закона, который разрешает мужчине буквально выкинуть на мостовую своего ребенка и предоставляет драматургу карать этого недостойного отца единственно путем осмеяния.

К концу писательского поприща Дюма, вернувшись окольным путем к своим первоначальным тенденциям, сочинил несколько чисто романтических пьес, слегка отзывающих мелодрамой, очень патетических или очень веселых, как, например, Принцесса Жорж, Жена Клода (скорее едкая сатира на испорченных женщин, чем драма), Иноземка, Принцесса Багдадская и прелестная сентиментальная комедия Дениза.

В своих драматических произведениях Дюма-сын затронул множество мыслей, поднял целый ряд вопросов, изучил целые специфические области и потаенные уголки современного общества; при этом он обнаружил умелый выбор, останавливаясь на действительно интересных положениях и освещая их ярким светом. Если мы применим к Дюма тот же прием, что и к Ожье, и обратим внимание на созданные писателем устойчивые типы, то их у него, пожалуй, окажется меньше, чем у его знаменитого соперника, но все же: современный дон-Жуан, то великодушный, то черствый (де Рион, Шарзэ, де Жален); интриганка, прожигающая жизнь и пускающаяся «во вся тяжкия», чтобы пробраться из окончательно непорядочного общества в общество несколько более приличное (баронесса д'Анж); умный делец, человек не плохой, почти благородный, но совершенно лишенный морального чувства (Жан Жиро); расточительный отец; влюбленная женщина из народа (госпожа Гишар); наконец г-н Альфонс, — все это удачно схваченные типы, обрисованные неизгладимыми чертами. Искусство, с которым в этих пьесах развертывается действие, поистине изумительно. Быстрое движение, уверенность и точность эффектов, сильные сцены и нервные диалоги придают им огромное достоинство, обеспечивающее возможность надолго пережить породившие их условия и представленное в них общество. Середина XIX столетия выдвинула двух драматургов, которых одно поколение завещало следующему, чтобы последнее могло в их творениях узнать и самого себя и своих предшественников.

Эта же эпоха породила еще по крайней мере двух писателей, не столь великих, но обладавших высоко развитой техникой, умевших построить комедию с утонченной ловкостью, заинтересовать или развлечь зрителя, и бывших замечательными мастерами в области этого самого трудного из всех видов искусства. Викторией Сарду в начале империи со страстью изучал Мольера, Бомарше и Скриба; уверяют, что он проделывал следующие упражнения: прочитав первый акт какой-нибудь пьесы Скриба, он закрывал книгу и старался представить себе дальнейший ход интриги и развязку, причем бывал совершенно счастлив (и это с ним случалось нередко), если придуманная пьеса более или менее точно совпадала с произведением Скриба. Впрочем, — а в таком деле это все, — он сам был талантлив. Драматическая комбинация непроизвольно слагалась в его мозгу.

Его первые пьесы — Черный жемчуг, Бабочка являются чудом остроумия и технической ловкости и в этом смысле стоят даже выше его позднейших произведений. К этому искусству, которому он не разучился до конца своих дней, присоединилась впоследствии довольно поверхностная наблюдательность, схватывавшая налету случайные промахи, эфемерные смешные черты, изменчивые моды и причуды. Этой способности он обязан успехом своих комедий: Наши ближние, Семейство Бенуатон, Серафина, Даниэль Рота, Рабагас.

Наконец, будучи по существу водевилистом, он при желании мог сочинить и недурную мелодраму. Ненависть и Родина — патетические и красноречивые драмы, тогда как Мадам Сан-Жен с одной стороны и Теодора с другой — представляют собой очень искусное и любопытное воскрешение прошлого, сопровождаемое интересной интригой. Среди этого разнообразного репертуара, свидетельствующего о невероятной плодовитости и гибкости таланта, пьеска Разведемся в трех коротких актах, наряду с достоинствами, обычно присущими нашему автору, обнаруживает поразительную тонкость психологического анализа самого высшего разбора и заслуживает восхищения не только рядового зрителя, но и знатоков. Сарду, подобно Скрибу, рядом с которым его поставит потомство (ибо потомство возвратит Скрибу незаслуженно отнятую славу), даже в преклонном возрасте сохранил — случай необычайно редкий в театре — всю живость своего таланта, приобретая вместе с тем, быть может, несколько больше уверенности. В то время, когда пишутся эти строки[228], он еще создает превосходные произведения, и ничто не возвещает близкого конца его поприща. Это человек с самым необычайным театральным темпераментом из всех когда-либо существовавших.

Лабиш был одарен воображением и веселостью; его комическая фантазия совершенно неистощима в изобретении различных инцидентов, вполне естественных сюрпризов, неожиданных, но вместе с тем логических положений, занимательных интриг, развивающихся как бы самопроизвольно и смешных до буффонады при полном сохранении правдоподобия. Его веселость откровенна, непосредственна, отнюдь не наиграна, никогда не грешит искусственностью; он сам забавляется ею, забавляя других; она никогда не бывает злобной, ни даже горькой. Кажется, что автор просто благодарен людям за то, что они так комичны. Насмешка у него теряет характер зложелательства, ей обычно присущий даже в ее наиболее ослабленном виде; она кажется лишь несколько пикантной формой благосклонности. Эта радость, сотканная из веселой доброты и разлитая во всем легком творчестве Лабиша, таит под собой подлинную правдивость, если и не подлинную глубину наблюдения. «Ему нехватает, — сказал о нем Ожье, — только небольшой дозы горечи, чтобы прослыть глубокомысленным». Это совершенно справедливо. У Лабиша имелись все данные, чтобы сделаться грозным цензором наших слабостей и пороков. Но он предпочел считать их забавными и показывать в забавном свете. Он оставил целый репертуар, проникнутый жизнерадостным настроением, здоровый и освежающий; ряд комедий, которые действительно комичны, — вещь редкая не только в его время, — ряд маленьких шедевров, исполненных веселой живости движения и остроумия. Не скоро ему отыщется преемник!

Романисты. Романисты Второй империи замечательны, а один из них воистину велик: это Гюстав Флобер. Подобно Бальзаку, Флобер соединял в своем лице романтика и реалиста. Реалист стоял выше, но сам писатель ценил в себе его меньше, как это часто бывает. Он писал Госпожу Бовари со скукой, а Искушение св. Антония с энтузиазмом. Романтик, непосредственный ученик Шатобриана, он прежде всего любил красивую прозу, плавную, размеренную, звучную и блестящую. Флобер знал в ней толк и создал страницы описаний, несравненных по своей широте, красочности и изяществу. Кроме того он любил воскрешать исчезнувшие эпохи и с наслаждением воспроизводил картины варварской Африки времени Сципионов (Саламбо)[229], средневековье (Легенда о св. Юлиане Милостивом), иудейский мир времен Иисуса (Иродиада) и т. д. Реалист обладал замечательно ьерным глазом для разглядывания людей и вещей, особенно вещей убогих и людей маленьких. Он воспроизводил не только смешные стороны, но самую природную суть мужчин и женщин, населяющих небольшие городки, умел проникаться их чувствами, понимать отдаленные причины их действий, последовательное развитие их страстей. Или же он с удивительной верностью схватывал дух эпохи, не слишком удаленной от нашей (Воспитание чувства), воссоздавал всю совокупность предрассудков, тенденций и маний целого поколения, показывая людей, управляемых этими силами, страдающих от них, потрясаемых ими или же прозябающих и почти отупевших под их мягким, но непобедимым влиянием, остающихся пассивными даже в минуты наивысшего внешнего возбуждения. И он описывал все это с гораздо более мелочной правдивостью, с гораздо большей близостью к изображаемым предметам, чем Бальзак, без неожиданных вмешательств преувеличивающего и искажающего воображения, без насильственно вводимых черт, без внезапных уклонов в область фантастики или хотя бы простого преувеличения.

Одаренный этими чудесными свойствами, он создал Госпожу Бовари — литературный шедевр, который по своим тенденциям является почти что добрым делом, ибо он изобразил то, что Ожье лишь наметил в Габриэли и Бедных львицах, — женщину с хорошими задатками и не глупую, но испорченную сентиментальным воспитанием, романтическим и несерьезным чтением, пристрастием к роскоши, слепым преклонением перед великосветским образом жизни, впадающую поэтому в наихудшие заблуждения и недостойную даже жалости, потому что она все время остается смешной. Такова мораль книги. Роман Воспитание чувства, более богатый мыслями, а также разнообразными житейскими типами, стбял бы выше, если бы не был так скучен. Плохо построенный, тягучий, изобилующий ненужными длиннотами, он читается с трудом. Его надо одолеть один раз и затем, отметив места, являющиеся шедеврами наблюдательности и вдумчивости, постоянно возвращаться к ним. Этот человек деятельной мысли, но с трудом писавший, терзаемый желанием не оставить после себя ни одной строчки, которая не была бы верхом точности, ясности и чистоты языка, создал очень мало. Тем не менее все выпущенное им в свет заслуживает глубокого интереса. Он оказал величайшее влияние на реалистическое движение в литературе, начавшееся, впрочем, до него; он ускорил это движение и сообщил ему окончательное направление.

От Флобера довольно далек во всех отношениях Октав Фейлье — очень утонченный, очень благовоспитанный, хорошо знавший светских мужчин и женщин, восхищавшийся ими, пожалуй, немного больше, чем следовало, и слишком любивший им угождать, что не мешало ему изображать их настолько точно, насколько это позволяла отнюдь не заурядная наблюдательность, — впрочем, идеализируя их постоянно, даже тогда, когда приходилось рассказывать об их ошибках. Слогом очень чистым, слегка преувеличенно элегантным, немного кокетливым, если не манерным, он писал красивые истории о молодом человеке, бедном и гордом, и о молодой девушке, гордой и богатой; о глубоко верующей молодой девушке, которая порывает с возлюбленным потому, что у него совсем нет религиозного чувства; о светском человеке, очень порядочном и гордом, дворянине до мозга костей, но с сердцем сухим и жестким, который поэтому распространяет вокруг себя только горе и, в конце концов, сам страдает и гибнет от посеянных им вокруг себя несчастий.

Эти романтические повести в одном отношении были правдивы. Они изображали душевную настроенность некоторой части французского общества около 1860 года. Этот совсем особый мирок, очень замкнутый, еще колебавшийся тогда между откровенным эгоизмом и новейшим сенсуализмом с одной стороны и некоторой склонностью к традиционному и наследственному сентиментализму, религиозному духу и рыцарскому благородству с другой, — узнавал себя (в сильно приукрашенном виде, что ему нравилось) в этих картинах и выказывал к ним интерес, бывший несколько сродни тому удовольствию, которое мы ощущаем, увидев, что нас разгадал человек очень вежливый и скромный. Широкая публика, в свою очередь, не переставала интересоваться этими стилизованными откровениями из жизни высшего света, перед которым она всегда полусознательно преклоняется, лишь злословием утешаясь в том, что сама не принадлежит к нему. Фейлье имел большой и заслуженный успех. Он писал также и для театра, иногда переделывая свои романы в довольно складные пьесы, иногда работая непосредственно для сцены (Далила). Драматические опыты Фейлье, сплошь проникнутые романтизмом, именно потому и нравились, что, как мы уже говорили, убежденные реалисты, владевшие сценой (Дюма и Ожье), а также — по несколько другим основаниям — Сарду, и тем более водевилисты вроде Лабиша, который совершенно пренебрегает женскими ролями, отводили очень мало места сердечным чувствам в своем репертуаре. Но если «люди стыдятся плакать в театре», как говорит Лабрюйер, то все же они очень любят, чтобы им хотелось плакать, и вот, если не считать народных мелодрам, то одни лишь пьесы Фейлье удовлетворяли этому вполне законному желанию. Это был чело-век талантливый и умный, с очень небольшим воображением, одаренный известной силой пафоса, наблюдавший жизнь в весьма ограниченном кругу, но наблюдавший верно. С большим искусством он использовал до конца все свои способности, и этого оказалось достаточно, чтобы создать ему очень почетный и достойный зависти успех.

Эдмон Абу так остроумен, что его с первых же шагов прозвали сыном Вольтера и даже просто Вольтером, что, пожалуй, грешит излишней лаконичностью. Воспитанник Нормальной школы, окончивший затем Французскую школу в Афинах, он привез оттуда в 1855 году свою знаменитую книгу Современная Греция, проникнутую такой лукавой веселостью, что имя его прославилось в одну неделю. Потом Толла, излишне остроумный роман из итальянского быта, Парижские браки, Король гор, который следовало бы озаглавить Плутовская Греция, наконец, Жермена, парижский роман, оканчивающийся в Греции, — книга, где Абу парижский и Абу греческий подают друг другу руки, — создали молодому писателю блестящую репутацию. Он никогда не терял ее, но почти не увеличил во второй половине своего поприща. Нос господина нотариуса, Человек с разбитым ухом и Тридцать и сорок (азартная игра) еще могут считаться весьма забавными комическими романами, но Казус с мэтром Гереном производит впечатление несколько вымученной фантастики; повесть Маделон, несмотря на блестящее и сильное начало, кажется растянутой; в сборнике Провинциальные браки еще есть несколько пикантных новелл, но все остальное представляет весьма посредственный интерес. Впрочем, Абу с головой бросился в журналистику, и сперва на страницах Фигаро, потом в Голуа, потом в XIX веке, главным редактором которого он состоял с 1872 года вплоть до своей кончины, последовавшей в 1884 году, он потратил много таланта и нажил репутацию грозного полемиста без большой пользы для настоящей литературы. Человек легкого и подвижного ума, стилист, владевший языком бесподобно чистым, живым и ясным, одаренный изумительной восприимчивостью к чужим идеям, что делало его несравненным популяризатором (Прогресс, Азбука труженика), Абу мало мыслил самостоятельно и не был способен долго заниматься одним и тем же предметом. Поэтому на него чаще всего смотрели как на изысканного забавника. Но он был более значителен, хотя ему не хватало той степени силы, которая из умного человека делает мыслителя.

Философия. Эпоха Второй империи была едва ли не великой философской эпохой. Она видела постепенный упадок и исчезновение эклектической школы Кузена, Жоффруа, Да-мирона и др. Она видела возникноЕение позитивистской школы и в то же время зарождение группы идеалистов, весьма выдающихся и сильных духом. Таким образом, наблюдался разброд умов и расхождение тенденций. Но как раз это и знаменует общую работу мысли и указывает историку эпоху, по существу философскую. Самый блестящий из учеников Кузена, впрочем, ученик совершенно независимый, рано добившийся громкой известности (что заставило его бояться, не суждено ли ему слишком краткое поприще, в. чем он, однако, ошибся), Жюль Симон, чувствовавший, быть может, что метафизика его школы очень слаба, сосредоточил свое внимание главным образом на изучении морали. Он написал прекрасную книгу Долг; потом перешел к изучению морали общественной; в своих книгах Работница и Восьмилетний работ^ пик он поставил грозную проблему материальной жизни в ее отношениях к жизни нравственной в новейшие времена. Вскоре он увлекся политической деятельностью, и немного дальше мы встретимся с ним как с оратором. Прекрасный ораторский стиль, мысль очень ясная и словно прозрачная, редкая гибкость ума, большое остроумие и лукавство, которые были несколько скрыты в начале карьеры, но в конце ее уже проявлялись более откровенно, — таковы главные черты этого выдающегося ума.

Позитивизм только что потерял своего знаменитого и могучего основателя — Огюста Конта; он нанисал свои труды в царствование Луи-Филиппа, но о нем гораздо удобнее поговорить здесь, потому что, как все великие мыслители, он начал жить лишь после смерти и жил, таким образом, преимущественно между 1848 и 1870 годами. 1 Конт хотел окончательно устранить всякую метафизику из человеческого мышления, основать философию на точной науке, начертать людям программу их обязанностей и создать мораль, которая вытекала бы исключительно из их природы, подобно тому как сама эта природа проистекает из естественных законов, известных науке. То была прекрасная, хотя, быть может, тщетная попытка разрешить противоречия, которые мы ощущаем между нашими животными инстинктами и нашими возвышенными стремлениями, — попытка у простить наше представление о самих себе, упростить также мораль, не жертвуя тем, что в ней есть существенного и вечно необходимого, упразднить тайну, скрытую в нас и столь чреватую опасениями и тревогами. Конт был почти неизвестен в свое время; но его ученики Литре и Тэн привлекли внимание к нему и к себе самим в первые годы Второй империи. Литре написал замечательное предисловие к изданию трудов своего учителя и затем, в философских журналах, при содействии нескольких друзей упорно и последовательно пропагандировал учение позитивизма. Так как мы уже заговорили о Литре, то не можем не назвать здесь его знаменитого труда совсем в другой отрасли, сделавшего его имя всемирно известным. Мы разумеем Исторический словарь французского языка.

Тэн был больше чем популяризатором. Это был настоящий философ. Глубоко проникнутый идеями Курса позитивной философии Конта, он вместе с тем был хорошо знаком с Мил-лем, Дарвином и Спенсером, которые в то самое время, когда он вступал в умственную жизнь, основывали в Англии современную философию. Отнюдь не пренебрегая метафизической философией немцев, напротив, изучив ее до самой глубины, особенно Гегеля и Фихте, Тэн, с его изумительной способностью к быстрому чтению и усвоению, стал ученым двадцати лет отроду и начал писать тотчас же (быть может, слишком рано) книги философские, моральные, литературные, художественно-описательные и критические. Таковы прежде всего: Французские философы XIX столетия — одновременно жестокий памфлет и теоретическое исследование, с большой силой отстаивавшее позитивизм; Томас Грэндорж — зачастую поверхностный, но временами необычайно острый взгляд, брошенный на все современное общество в целом и уже позволявший предугадать будущего мрачного мизантропа; Об уме и познании — сильно написанный этюд по физиологической психологии; История английской литературы — произведение очень неровное, местами превосходное, некоторые части которого, например глава о Шекспире, являются шедеврами могучего ясновидения и картинного изложения; Лафонтен и его басни — образец скорее философской, чем литературной критики, этюд скорее психологический, чем эстетический, но написанный очень тонко, с блестящим искусством и с изумительной широтой обобщений; Опыты исторические и критические — сборник статей, являющихся, быть может, самым совершенным созданием Тэна, где статья о Бальзаке представляет собой целую прекрасную книгу, а статья о Расине, сколь бы мало мы ни соглашались с автором, стоит другой книги. Такова была — причем мы поименовали здесь далеко не всё — заря литературной деятельности Тэна. Позднее, все более увлекаясь историей, он принялся за обширный труд Происхождение современной Франции — исследование последних лет старого порядка, Революции, Империи и рассмотрение того, как сложилась современная Франция под действием всех этих потрясений. Это произведение, в высшей степени спорное, как все, проводящие новую мысль, останется тем не менее великим памятником. Оно есть результат неутомимой работы, постоянного размышления и такой силы проникновения и синтеза, подобной которой я не берусь указать на всем протяжении XIX столетия. Оно заставляет размышлять, колебаться, спорить. Оно создало эпоху. До тех пор Французская революция вызывала только проклятия или фетишистское поклонение. После этой книги она стала объектом физиологического, так сказать, изучения[230].

На противоположной окраине философского мира Ренувье и Равэсон выделялись среди многих других как реставраторы идеализма на различных основах, а Каро и Жане — как свободные и оригинальные продолжатели старой спиритуалистической школы. Каро, весьма красноречивый на своих лекциях в Сорбонне и в своих сочинениях, держался главным образом на почве морали и силился доказать, что с нею будет покончено, если мы примем и решимся распространить позитивистские идеи. Его книги Понятие о боге, Конец XVIII столетия, Философия Гёте и многие другие написаны чистым языком, с очень теплым чувством и отличаются гораздо большими философскими достоинствами, чем это было угодно признавать его противникам. Жане, более ученый и хорошо знакомый с историей философии, отличающийся умом широким и, так сказать, восприимчивым, — впрочем, без отказа от своих спиритуалистических верований, — старался все понять и излагал различные философские системы одинаково добросовестно и умно. Равэсон после великолепной диссертации Привычка писал мало, а свои возвышенные и зачастую весьма утонченные философские идеи любил излагать в разговорах, оказавшихся плодотворными для многих возвышенных умов; в 1867 году он составил Обзор философии XIX столетия, являющийся историей и даже более чем историей всей современной философии; в конце концов он целиком ушел в изучение искусства, которое любил страстно и в котором был вполне компетентен. Ренувье омолодил и оживил философию Канта в своих Опытах общей критики (1854–1864) и в своей Философской критике, тогда как Лашелье, профессор Нормальной школы, в своей книге Индукция и в своих, к сожалению, слишком редких статьях, отстаивал аналогичные идеи с изумительной изобретательностью и с сжатой диалектикой при анализе чужих мнений.

Но как бы в центре и вместе с тем на вершине интеллектуального мира стоял Эрнест Ренан; философ, историк, моралист, филолог и фантаст, он с одинаковой легкостью манипулировал идеями всякого рода и привлекал к себе внимание. Это был ум высшего порядка в соединении со столь же необычайной трудоспособностью, как у Тэна. В молодости он хотел посвятить себя служению католической церкви, так как был воспитан в родной Бретани католическими священниками и принадлежал к весьма благочестивой семье. Проходя курс в семинарии св. Сульпиция, он со страстью предавался изучению экзегетики и наконец решил, что подлинность священных книг сомнительна; это разрушило в его глазах самые основы католической веры; тогда он отрекся от церкви и от веры. На первых порах, как это часто бывает, он пробовал заменить одну религию другой и твердо уверовал во всемогущество науки, которая должна усовершенствовать человека, дать ему правила поведения, обосновать мораль и расширить ее пределы до бесконечности. Он изложил эти убеждения в книге Будущее пауки, которую издал гораздо позже, когда уже давно перестал верить во что бы то ни было. Затем он разделил свою жизнь на две половины: одну решил посвятить обширному труду о происхождении христианства от библейских времен до Марка Аврелия, другую хотел использовать, чтобы подхватывать налету все важные идеи и вопросы, вставшие силою обстоятельств на его пути, и обсуждать их перед читающей публикой. Оба эти замысла он выполнил. К первому из них относятся этюды о семитических языках и литературах, представляющие собой как бы подготовительные этюды к задуманному великому произведению, а также само это произведение — История Израиля и История происхождения христианства. Изумительное умение оживлять человеческие лица, наиболее затуманенные далью веков; прозорливое и тонкое понимание исчезнувших цивилизаций, будь то Иерусалим, Галилея, Антиохия, Афины, Коринф или Рим; редкая проницательность, позволяющая следить за развитием религиозной идеи в различные времена, в различных местах и у различных людей, которые ее искажают, преобразуют, расширяют или уточняют; искусство, порой превращающееся в механический прием, делать понятия давно исчезнувших поколений доступными людям нашего времени путем остроумного сближения тех и других, — словом, необыкновенно редкие и драгоценные качества историка-моралиста делают эту книгу не только собранием сведений о христианстве, его происхождении и начальном развитии, но и великим руководством по нравственной истории человечества вообще, описанием всевозможных форм, в которых выражаются чувства, мысли, надежды, отчаяние и вера человечества. За пределами этого памятника, который Ренан строил всю свою жизнь, он, словно между делом, осуществил свой второй замысел, высказывая свое мнение по всем важным идейным вопросам.

Так, в Умственной и нравственной реформе (1871) он рассматривал новые условия политического и нравственного существования, созданные для Франции умалением ее роли в Европе; так, в Современных вопросах размышления социологические, литературные, моральные и политические перемешиваются и дополняют друг друга; так, в Смеси истории и путешествий вопросы археологии, истории литературы и исторической философии затрагиваются поочередно; так, в изумительных Философских диалогах — сперва точная и строгая наука, потом гипотезы уже довольно смелые, но все еще правдоподобные; наконец, поэтическое и философское воображение самого Ренана как бы громоздятся друг на друга последовательными ступенями, чтобы раскрыть перед читателем чудесное, но несколько головокружительное зрелище бесконечности.

Сверх того — и тут мы, пожалуй, не совсем точно выразились, сказав, что Ренан разделил свою умственную жизнь на две части, — он находил еще время и силы с полной непринужденностью предаваться чисто литературным работам, которые одни могли бы прославить всякого другого писателя, а для него служили только умственным отдыхом. Так написал он свои очаровательные, поэтические, подчас красноречивые и трогательные Воспоминания детства и юности; он излагал свои фантазии в форме диалогов {Калибан, Эликсир юности, Нэмийский жрец, Жуаррская аббатисса, 1878–1886), в которые вкладывал грацию, остроумие, парадоксы, бутады, иногда философскую глубину или пессимистическую горечь, более или менее прикрытую внешним добродушием, — словом, все то, чего он не хотел допускать в свои более серьезные труды. Гибкость его непрестанно обновлявшегося таланта вызывала всеобщее удивление. Наконец, прежде чем навеки почить над своей чудесной работой, он издал под заголовком будущее науки ту написанную в 1848 году книгу, которую в свое время отложил в ящик письменного стола, как бы желая в последний момент показать, откуда он вышел и куда пришел.

Ренан-историк, несмотря на излишне широкое гостеприимство, которое он оказывает гипотезам, не имеет себе равных в искусстве освещать ярким светом души людей далекого прошлого и, следовательно, остается великим ретроспективным психологом. Как философ, он лишен определенной доктрины; в основе позитивист, но проникнутый и, по его собственному образному выражению, пропахнувший ароматом христианства, которым он надышался до опьянения в том возрасте, когда впечатления бывают неизгладимы, он всегда стремился спасти не только христианскую мораль, которую внушал другим и применял сам, но также веру в бога, любовь к богу и надежду на бога[231], которая была ему всего дороже, как чувство, быть может, наиболее изысканное. Отсюда колебания, которые показались бы неприятными у всякого другого, но которые он умел делать очаровательными благодаря своему волшебному умению переплетать на одной и той же странице в тысяче переходных оттенков, а иногда даже в одной переливчатой и пленительной фразе, два противоречивых понятия. Отсюда также стремление доказать если не бытие божие, то по крайней мере присутствие в человеческом сердце и в мире «божественного начала», иначе говоря — в человеке — религиозного чувства, в мире — некоего смутного, но могущественного тяготения к идеальному миру; отсюда, наконец, сложившаяся с помощью и под влиянием германской философии тонкая и немного коварная мысль, столь обольстительная под его пером, — мысль, что если бога нет, то он созидается, творится последовательно каждым из нас в наших стремлениях к истине, красоте и добру, в каждом из наших бескорыстных поступков, и наши усилия приближают наступление его царствия. Такова была новая и любопытная форма надежды на бога, превратившаяся в желание бытия божьего; быть может в этом и состояла интимная, затаенная мысль этого искалеченного христианина, который вырвал бога из своего сердца, но не вырвал оттуда желания и надежды и надеждой и желанием заново творил божество.

История. Алексис де Токвиль, о котором мы говорим здесь с некоторым опозданием, в 1835 году начал и в 1839 году закончил свое прекрасное сочинение об Америке, — сочинение несколько тяжеловесное, но в ту эпоху еще совершенно новое по своим руководящим мыслям, очень ценное и в высшей степени полезное. В этой книге автор с полнейшей добросовестностью, на живом примере, с помощью проницательного и терпеливого наблюдения, старался заранее учесть те выгоды и невыгоды, которые демократия должна принести европейским народам в тот день, — по его мнению, неизбежный и близкий, — когда она воцарится среди них. В 1856 году Токвиль издал свое исследование Старый порядок и революция, которое Тэн лишь продолжил и расширил в Происхождении современной Франции[232] и которому он был бесконечно обязан. Изучив со своей обычной добросовестностью и скрупулезностью провинциальные архивы XVII и XVIII столетий, Токвиль пришел к выводу, тогда еще совсем новому, что административная централизация не была созданием Французской революции, что тут революция лишь продолжала и углубляла дело старого порядка и что современная Франция является Францией старого порядка, но лишь более тесно сплоченной и подтянутой, чем прежде. Это неоконченное произведение, которое, будь оно доведено до конца, вероятно, отличалось бы в своих последних выводах если не большей глубиной, то большим беспристрастием и меньшей запальчивостью, чем труд Тэна, является одной из лучших книг XIX века[233]. Множество идей, составивших славу не одного писателя и послуживших материалом для споров политических деятелей, заимствовано оттуда. Немногочисленные посмертные сочинения, оставленные этим философом, слишком рано отнятым у социологической науки (Переписка и неизданные произведения, 1860), интересны лишь для тех, кто хочет целиком ознакомиться со складом ума, характера, а также страстями, незаметными в дидактических писаниях этого выдающегося человека.

Когда Токвиль умирал, Виктор Дюрюи был всего-навсего скромным преподавателем истории в одном из парижских лицеев и не помышлял о том, что через какие-нибудь два года разумный каприз Наполеона III сделает его министром. Но он написал уже много книг; последние, предназначенные для школьников, как и подобает книгам хорошего учителя, пользовались большим успехом, так как были написаны живо, легко и ярко. Переход Дюрюи к политической деятельности излечил его от единственного, быть может, присущего ему порока, а именно от излишней скромности; он понял, что годится на что-нибудь получше, чем составление хороших учебников. Он переделал эти книги, составленные на основании чужих работ, в настоящие исторические исследования, терпеливо написанные по источникам, так как он, в сущности, был подлинным и едва ли не великим историком[234].

Так родились его обширная История греков и обширная История римлян. Употребленные им приемы повредили этим книгам в глазах широкой публики. Читатели вообразили, что новые сочинения Дюрюи представляют просто видоизмененное переиздание его прежних учебников. Но профессиональные историки не впали в подобную ошибку и сумели разглядеть в них совершенно новые, серьезные и полноценные произведения, стоящие на уровне последних научных открытий и наряду с новыми качествами отличающиеся всеми прежними достоинствами, т. е. написанные так же живо и блестяще, как юношеские учебные руководства преподавателя в лицее Генриха IV[235].

Виктор Дюрюи после долгой жизни, посвященной ученому труду и организации новых педагогических учреждений, которые новый республиканский режим принял из его рук и счел возможным одобрить, скончался в декабре 1894 года, окруженный всеобщим уважением.

Фюстель де Куланж также начал с истории античности. Его Гражданская община древнего мира (1864) была настоящим откровением. История моральная и философская, но подкрепленная мелочной и почти героической добросовестностью в подборе фактов, бесконечное усердие при изучении текстов, но вместе с тем редкая сила синтеза и искусное расположение материала, — позволили Фюстелю дать в одном томе новое, точное и весьма правдоподобное объяснение самой сущности политической и религиозной жизни Греции и Рима и, так сказать, национального духа обоих великих народов[236].

В другом сочинении, более значительного объема, оставшемся незаконченным (История политических учреждений древней Франции), Фюстель с тем же литературным талантом, с еще более обширной эрудицией, с несколько, пожалуй, преувеличенной систематичностью бросил яркий свет на одну из самых темных областей всемирной истории и поставил перед своими преемниками грандиозную задачу, показав им, сколько еще остается сделать на этом поле, лишь наполовину обработанном им самим.

Подобно двум предшествующим историкам, Гастон Буасье тоже начал с изучения древности, но почти никогда не выходил из этих рамок. Его первая книга Цицерон и его друзья, обаятельно написанная, была наполовину литературной критикой, наполовину анекдотической историей. Она составила автору хорошую репутацию; нужно было поддержать ее, и Буасье ее укрепил. Оппозиция при Цезарях, Римская религия от Августа до Антонинов, Конец язычества на Западе — являются своего рода историей нравственных понятий в древнем Риме, дополняют и разъясняют труды Ренана, тем более, что сочинения Буасье настолько же далеки от современных интересов, насколько мысль Ренана естественно с ними связана. Буасье продолжал до восьмидесятилетнего возраста свои исследования в области античного духа и делал в этой области открытия, равно интересные как для историка, так и для моралиста. Время от времени он совершал экскурсии по местам, где обитали его любимые герои, и привозил оттуда выходившие серией Археологические прогулки, в которых научный интерес соединяется с очарованием красиво изложенных путевых впечатлений.

Ораторы и критики. Блестящие ораторы, правда, в не очень большом числе, также встречались в эпоху Второй империи. За правительство стоял хитрый и ловкий краснобай Руэр, изъяснявшийся языком часто неправильным, но порой пылким. Он был очень изобретателен по части убедительных доводов и метких возражений. Оппозиция, численно слабая, но богатая талантами, насчитывала в своих рядах мощного и едкого Жюля Фавра, очень крупного оратора, быть может слишком старательного, с красноречием несколько нарочитым, отзывавшим риторикой, но говорившего прекрасным и сильным языком, который напоминал ораторов Реставрации. Чуть-чуть ниже его стояли остроумный и иронический Пикар, мрачный и мелодраматичный Эжен Пельтан, не лишенный в качестве верного ученика Ламартина известного ораторского подъема, гибкий, ловкий и находчивый Жюль Симон, способный усвоить любой тон — от самой остроумной и язвительной насмешки до самого возвышенного красноречия. Не забудем также, что Тьер, сохраняя полнейшую независимость, предоставил к услугам этой оппозиции свой опыт и свой ораторский талант, выраставший с годами. Наконец, Эмиль Оливье, долго принадлежавший к оппозиции, потом присоединившийся к правительству, когда ему показалось, что он может создать «либеральную империю», и в той и в другой роли всех удивлял и чаровал своим легким, гармоническим красноречием, изливавшимся в плавных периодах, блестящих, образных, быть может излишне цветистых, но ласкавших и обольщавших одновременно слух и ум.

Эта эпоха была вместе с тем цветущей порой литературной критики. Сент-Вёв, который в 1850 году насчитывал уже двадцать лет литературной деятельности, находился, однако, между 1850 и 1869 годами в полном расцвете таланта, в полной силе влияния и в полном сиянии славы. Он начал, как все, стихами, большей частью плохими; потом попробовал Очинить роман Чувственность (1834). Роман стоил не многом больше, чем стихи, однако в нем уже сказывался ум, необычайно способный к психологическому анализу. Он кончил тем, что ушел целиком в историю литературы и в критику и сделался мастером в обеих областях. История Пор-Рояля[237], законченная только в 1860 году, но в значительной части изданная еще в царствование Луи-Филиппа, очень плохо скомпонована: в бесконечных отступлениях в сторону автор связывает весь XVII век с историей одного монастыря, придавая этому монастырю значение, какого он, быть может, не имел, или сообщая светскому XVII веку сектантский характер, что, может быть, не отвечает действительности. Но, указав раз навсегда на этот недостаток, приходится признать Пор-Рояль произведением, исполненным обширной учености, глубокой психологии, проницательной и справедливой критики, словом — почти великим произведением, одновременно историческим и философским. Кроме того, Сент-Бёв печатал

В различных журналах и обозрениях статьи, объединенные впоследствии в сборниках Литературные портреты и Современные портреты. Статьи эти, отличавшиеся серьёзным характером, были все же несколько испорчены романтизмом, влиянию которого, впрочем отнюдь не чрезмерному, подвергся Сент-Вёв; они до тонкости разрабатывали все детали и полны были тех оттенков, без которых истина неуловима и критика невозможна; но вместе с тем они были слишком тщательно обработаны, писались слишком медленно и, вероятно, переделывались много раз; они были продуктом изучения и искусства, причем автор был вечно недоволен собственными достижениями; они были перегружены деталями, затемнявшими основные мысли. В 1850 году, приглашенный вести еженедельный литературный фельетон в ежедневной газете, Сент-Бёв был вынужден писать быстрее, меньше оглядываться назад и прямее итти к цели. «Он будет писать хорошие статьи, — говорили люди, понимавшие толк в этом деле и знавшие Сент-Вёва, — ему нехватит времени их портить». Это была правда. Еженедельный литературный фельетон Сент-Вёва, писавшийся с необычайным трудолюбием в течение двадцати лет подряд, превратился в Понедельничные беседы — обширнейший сборник метких литературных заметок и правильных и умных литературных идей, и даже нечто большее: Сент-Бёв писал по вопросам политической истории, истории морали, социологии, истории литературы и современной критики. Не много найдется важных общих вопросов, которых он не коснулся хотя бы мимоходом; не много крупных литературных имен, не считая бесконечного множества малых и даже бесконечно малых, чьего творчества он не рассмотрел и не изучил бы наряду с подробным обсуждением литературных проблем. Начав с изучения сенсуалистов XVIII столетия, привлеченный и очарованный мощной и напряженной нравственной жизнью янсенистов, так что одно время его можно было даже принять за христианина, Сент-Бёв возвратился позднее к своеобразному позитивизму, мало отличавшемуся от его первоначальных умонастроений, и в глубине души всегда оставался если не скептиком в грубом смысле слова, то во всяком случае человеком, который воздерживается от окончательных суждений и усваивает чужие взгляды лишь настолько, насколько это нужно для их понимания. Его влияние на Тэна и вообще на всех историков н критиков, выступивших после него, как и следовало ожидать, было весьма значительно. Он их научил уважению и страстной любви к истине, а также важности моральных изучений в деле литературной критики, которой они дают основу и душу.

Вокруг Сент-Вёва группа блестящих критиков, не разделяя его славы, привлекала, однако, внимание французской и даже европейской читающей публики.

Жюль Жанен, уже очень известный между 1830 и 1840 годами, вступил в 1836 году в редакцию Журиаль де Деба, где оставался вплоть до 1874 года в качестве литературного и главным образом театрального критика. Одаренный легким и капризным умом и большим остроумием, владея стилем гибким, колоритным, многокрасочным и пестрым, часто очень безвкусным, порой очаровательным и всегда занимательным, он не переставал беседовать с двумя поколениями читателей о старой литературе, о современной литературе, о театре и о фантазиях самого г-на Жанена; его очень любили вплоть до того дня, наступившего довольно поздно, когда он потерял свою легкую и непринужденную грацию и сохранил только основу, которая была у него слаба. Это был человек выдающийся и блестящий, но опасный образец для подражания. Тем временем Монтегю в Ревю де дё Монд, как раз наоборот, выказывал солидные познания, большую силу ума, истинную оригинальность самостоятельной мысли и вообще был достойным преемником Гюстава Планша. Основательно знакомый с иностранной литературой, особенно английской, обладавший широким умственным кругозором и хорошим вкусом, основанным на солидных принципах, — он был самым подходящим человеком, чтобы говорить о литературе с людьми, уже знавшими в ней толк.

Вейс, окончивший Нормальную школу в 1848 году, одно время факультетский профессор, потом политический и литературный журналист, был человек в умственном отношении весьма любопытный. Довольно образованный, хотя, по видимому, с большими пробелами, одаренный ярким воображением, стилист нервный, быстрый, живой и сильный, подчас воистину поражавший читателя внезапными взрывами красноречия, которое никогда не казалось фальшивым или неуместным, — он обладал вкусом странным, чтобы не сказать, самым ложным (поскольку в вещах такого рода никогда нельзя знать, что такое истина), какой только можно себе представить. Суждения Вейса были так эксцентричны, что их всегда принимали за парадоксы блестящего ума, который играет идеями и забавляется, слагая хвалы дождю, москиту или Калигуле. Этот большой писатель (потому что он действительно был большим писателем) создал довольно мало вследствие некоторой лености своего характера и врожденной причудливости ума. Как и следовало ожидать, он сделал блестящую карьеру столь же благодаря своим недостаткам, сколь и благодаря выдающимся достоинствам, так как некоторые читатели восхищались именно этими недостатками, а другие любили читать писания человека, о котором никогда нельзя было заранее знать, что он будет утверждать, опровергать или защищать, и от которого — а в этом есть известное очарование — постоянно можно было ждать чего-нибудь непредвиденного.

Поль де Сен-Виктор, подобно Жюлю Жанену, но в гораздо большей степени, воплощал в своем лице романтическую критику в эпоху ее упадка — ту критику, историю которой нужно еще написать, которая началась Предисловием к Кромвелю и журналом Французская муза, которая — и этого не нужно забывать — около 1836 года имела своим поборником Сент-Вёва, а позднее ряд других писателей, весьма многочисленных, но сравнительно мало известных. Ее последним словом, причудливым и раздутым почти до какого-то извращения, явился Вильям Шекспир Виктора Гюго, изданный в 1869 году. Критика эта пренебрегала логическими доводами. Она старалась составить себе о каждом данном авторе или отдельной книге некое общее впечатление, потом воспроизводила это впечатление образами, картинами, красочными и пышными уподоблениями, размышлениями, лирическими отступлениями и сплошь да рядом просто красноречивыми восклицаниями. Поль де Сен-Виктор имел кисть живописца на конце пера. Он пользовался ею умело и порою блестяще.

Франциск Сарсэ в годы Второй империи положил начало той репутации, которую доблестно поддерживал до последнего времени. Это был театрал до мозга костей, по его собственному выражению; он любил театр страстно, понимал его очень хорошо и притом понимал в самой сути, — иначе говоря, любил и понимал не то, что театр может допустить, усвоить или позаимствовать от других искусств, но то, без чего он перестает быть театром, и что, следовательно, существенным образом отличает и отделяет его от других искусств. Итак, не вздумайте, например, сказать Сарсэ, что театр, дескать, есть воспроизведение человеческой жизни. Отнюдь нет, ибо роман и эпическая поэма также воспроизводят человеческую жизнь. Не говорите ему, что в основе театра лежит сочувствие человека человеку: это не основа театра, ибо такое же сочувствие лежит в основе волнения, которое мы испытываем, читая элегию или надгробную речь. Не говорите ему, что театр есть трагическое или комическое изображение особо сильных людских страстей, — отнюдь нет, поскольку роман, эпопея и лирическая поэзия также занимаются или могут заниматься этим. Театр имеет свою собственную основу, без которой он перестает быть театром, исчезает, превращается в совсем другую вещь. — Что же он такое? Театр есть действие, представляемое актерами на подмостках с намерением удерживать тысячу человек зрителей в четырех стенах театральной залы и в течение трех часов подряд, причем зрители не должны испытывать желания уйти поскорее домой. Вот чего не могут сделать ни роман, ни эпопея, ни элегия, ни лирика, ни дидактическая поэзия, и вот что такое театр. Отсюда следует, что театр может иметь тысячу общих качеств со всеми остальными искусствами, но его существенные качества вытекают из вышеприведенного определения.

С этим пробным камнем в руках и со своей манерой им пользоваться Сарсэ в течение более сорока лет дал оценку десяти тысячам театральных пьес, старых и новых, оценил их уверенно, твердо, поддерживаемый своей страстью к театру, затем своей добросовестностью, трудоспособностью и силой внимания, изумлявшими его современников. Как почти всегда бывает, он перегнул палку. Когда пьеса грешила по части интриги, когда ей не хватало ясности, интереса или занимательности, но при этом она обладала выдающимися достоинствами в других отношениях, Сарсэ не прощал ее недостатков за ее красоты и с излишней, быть может, поспешностью, предлагал переделать ее в роман, в эпопею или во что-нибудь другое. Он, однако, исполнял работу хорошего, добросовестного и осведомленного критика. Не оставляя своего обычного труда драматического рецензента, газетного журналиста и публичного лектора, Сарсэ нашел время написать несколько непринужденных и остроумных книг: Воспоминания детства, Как я стал публичным лектором и превосходную, картинную и патетическую Осаду Парижа. Это, несомненно, один из самых прямолинейных, самых лойяльных и самых благородных людей, каких только знали наше и предшествующее поколения.

Эта эпоха насчитывала также журналистов с достаточно большим талантом, чтобы они могли занять видное и почетное место в истории литературы. Мы уже назвали некоторых из них, — Вейса, Сарсэ и Эдмона Абу, — говоря о других литературных жанрах. Среди тех, которые были главным образом и почти единственно политическими журналистами, надо назвать Луи Вельо, страстного и резкого защитника религии и католической церкви и прежде всего безжалостного сатирика, нападающего на всех, кто не принадлежал к этой церкви и к этой религии. Замечательный стилист, он владел одновременно классическим слогом, классическим языком и простонародной грубостью и умел объединить все это в одной манере, свойственной только ему, — сильной, нервной, сочной, чередовавшей без трудностей и без диссонансов короткую и хлещущую фразу Вольтера с гармонической и многословной фразой Воссюэ.

Прево-Парадоль, воспитанник Нормальной школы, бывший одно время факультетским профессором подобно Вейсу, в середине Второй империи прославился как политический и литературный журналист и прославился быстрее и с большим шумом, чем кто-либо из представителей этого жанра[238]. Язык безукоризненной чистоты и неизменной элегантности, — быть может, даже слишком неизменной, — которая была ему свойственна, сыграл здесь некоторую роль; его остроумие и глубоко осмысленная ирония, которой он владел в совершенстве и которая иногда вынуждала читателей быть столь же остроумными, как он, чтобы понимать его надлежащим образом, и потому льстила их самолюбию, еще более способствовали его успеху. Книга, посвященная общей политике, прекрасно написанная, очень полная, резюмировавшая все учения либеральной партии 1868 года, была издана им под заглавием Новая Франция. Ее еще и теперь можно читать с пользой. Прежде чем окончательно предаться политике, он издал отдельной книгой курс, читанный им на факультете, под заглавием Французские моралисты.

В качестве фельетонистов и «хроникеров» некоторые писатели создали себе настоящую и вполне заслуженную славу. Еще до 1860 года в этой области блистали то на страницах Фигаро, воскрешенного Вильмесаном, то в Голуа, то в иллюстрированных журналах Альфонс Карр, Альберик Сегон, Эдмон Абу, Сарсэ, Огюст Вильмо. Жанр этот был создан во времена Луи-Филиппа г-жою Жирарден, женой Эмиля де Жирардена, основателя газет Пресс, Либерте, Франс и т. д. Эмиль де Жирарден, журналист большого таланта, ввел во Франции дешевую повременную прессу, г-жа де Жирарден основала хронику как особый литературный жанр: эта супружеская чета имела большое влияние на судьбы французской печати.

ГЛАВА XIII. ИСКУССТВО В ЕВРОПЕ

1848–1870

Период, сложную и обильную содержанием историю которого нам предстоит вкратце рассказать здесь, так богат опытами и произведениями, часто противоречивыми, что тщетно было бы пытаться выразить в одном определении его господствующие черты. Натиск реализма, который, находясь между истощившимся классицизмом и утомленным романтизмом, становится доктринерским и воинствующим и своими крайностями и узостью компрометирует содержащееся в нем плодотворное зерно истины; возрождение идеализма, уже не формального и не традиционного, но сентиментального и «архаизирующего», который за пределами круга классических мастеров и язычников Ренессанса уже стремится отыскивать свои примеры, если не свои образцы; между ними обоими с одной стороны попытки омолодить классическую педагогику и появление неоклассицизма, который вскоре смешивается с жанровой живописью — мало почтительной и образумившейся наследницей великих честолюбивых стремлений романтизма; с другой стороны — возрастающая важность и новые победы пейзажа, который все более и более проникает во все жанры, уничтожает строгие пределы, некогда его ограничивавшие, и даже порождает новую технику, — вот в общих чертах главные элементы, выявляемые при анализе европейского искусства за этот период.

Во всех странах именно среди художников наблюдаем мы наиболее деятельную жизнь, наиболее энергичную борьбу, наибольшее разнообразие взглядов, наибольшее освобождение личности. Архитектура еще только пробует при постройке вокзалов, рынков и больших общественных зданий применить железо, которое промышленность предоставляет к ее услугам, изменяя тем самым некоторые форму и традиционные навыки. Обширные галереи всемирных или национальных выставок, входящих во всеобщее обыкновение у разных народов, сами по себе оказывают заметное влияние на эту особую отрасль архитектуры, тогда как сравнения и обмен знаниями, облегчившиеся в результате этих периодических встреч, вносят новое начало в художественное творчество. Скульптура стремится избавиться от узкой и холодной дисциплины, которая со времен реформы, проведенной Давидом, тяжело ее подавляла, и снова вступает в соприкосновение с жизнью. Быстрый упадок прикладных искусств, отторгнутых от общей жизни искусства аристократической педагогикой академиков, привлекает внимание и пробуждает тревогу некоторых проницательных умов, которые, не зная, чем помочь злу, все же указывают на опасность и стараются ее предотвратить.

I. Искусство во Франции (1848–1870)

Живопись. «Февральская революция застала академическое жюри при исполнении служебных обязанностей», писал 17 марта 1848 года критик Т. Торе. При шуме восстания «члены жюри цивильного листа» не имели даже времени «снять свои очки и сдернуть парики»; Салон был объявлен свободным, и комиссия, избранная всеобщим голосованием художников, получила от властей поручение разобрать под руководством Жанрона 5180 произведений искусства, которые разом потребовали для себя места в выставочных залах. Это была неописуемая путаница, из которой не выделилось и не могло выделиться ничего нового. Некоторые художники, до того времени никогда не допускавшиеся в члены жюри, могли, однако, благодаря голосу народа появиться бок о бок с академиками. Бари заседал рядом с Абелем де Пюжолем, Теодор Руссо — рядом с Леоном Конье, Рюд и Давид (Анжерский) впервые попали в число избранных.

Революция 1848 года носила слишком эфемерный характер, чтобы оказать решающее влияние на развитие искусства. Она, однако, оставила след своего шествия и своего энциклопедического и гуманитарного идеала в виде обширного проекта росписи Пантеона. Художник Шенавар, ученик Энгра, искусный рисовальщик в условном стиле, человек очень образованный и с философскими наклонностями, нечто вроде французского Корнелиуса, измыслил план «всемирного палингенезиса», в котором мечтал показать «последовательные преобразования человечества и нравственную эволюцию мира». Стены Пантеона как нельзя лучше годились для развертывания на них целой серии символических и исторических изображений, которые должны были представить мысль Шенавара глазам всех. В глубине храма предполагалось изобразить Нагорную проповедь Христа, являющуюся как бы центром или водоразделом мировой истории. Языческая древность должна была занять всю левую сторону; правую сторону автор собирался посвятить христианской эре вплоть до революции; Конвент должен был явиться последней картиной в ряду. Ледрю-Ролен открыл живописцу первый кредит в размере 30 000 франков, и огромное произведение было немедленно начато. В течение четырех лет Шенавар посвящал ему все свои силы; но на другой день после декабрьского государственного переворота Монталамбер и его друзья, «раздраженные тем, что художник так много места отвел философии наряду с религией», и полагая, что эти картины не достаточно правоверны, добились их устранения. Пантеон был возвращен духовенству, и произведение осталось незаконченным. Картоны к нему хранятся в Лионском музее.

Шенавар надеялся открыть для живописи плодотворный путь; он верил, что она должна быть в наши дни философской и моральной. Благоприятная возможность, представившаяся ему, исчезла слишком скоро, чтобы он мог осуществить свою мечту. Впрочем, «живописец» в нем сильно отставал от мыслителя.

Логика вещей и общее движение умов толкали современную живопись в совсем иную сторону. Романтизм, достигший крайнего предела своей эволюции, исчерпал — говоря словами гегелевской' Эстетики — до конца свое назначение и вместе с тем назначение самого искусства. Когда личность достигает крайней точки развития, когда все подчиняется индивидуальному инстинкту, фантазии и виртуозности артиста, становящегося безусловным хозяином действительности, тогда искусство превращается лишь в изощренную ловкость при изображении видимости, — реализм торжествует. И действительно, реализм выступил на сцену не без шума и нашел, или пытался найти, отзывчивого союзника в лице демократического движения.

В Салоне 1851 года Гюстав Курбе (1819–1877), основательный и плодовитый работник, выставил Каменщиков, Похороны в Орнансе, Человека с трубкой и объявил войну всем формам идеализма, как романтического, так и классического.

Вскоре затем последовали (1853) Купальщицы, потом Девушки на берегах Сены и Возвращение с ярмарки. В 1855 году, воспользовавшись всемирной выставкой, он собрал в одном помещении все свои картины и обратился к миру с громовым манифестом. «Ныне, — писал он, — после того как философия нашла свое последнее выражение, мы обязаны рассуждать даже в искусстве и не смеем позволять чувствительности побеждать логику. В человеке над всем должен господствовать разум. Мое понимание искусства есть последнее, поскольку доселе оно одно сочетало в себе все элементы. Отправляясь от отрицания идеала и всего с ним связанного, я прихожу к полному освобождению личности и наконец к демократии. Реализм — по существу демократическое искусство… Изображать идеи, нравы, общий вид моей эпохи сообразно моему пониманию, быть не только живописцем, но, кроме того, человеком — словом, заниматься новым искусством — такова моя цель».

Вскоре после того Прудон написал статью о «великом живописце из Орнанса» и, не одобряя безусловно всех его тенденций и всех изобразительных форм, раскрыл их философское и социальное значение. «Изображать людей со всей правдой их натуры и их привычек, в их трудах, при исполнении гражданских и домашних обязанностей, с их нынешней физиономией и прежде всего без всякой позы, так сказать, подстерегать их врасплох, в домашнем платье, не просто для удовольствия посмеяться над ними, но с целями общественного воспитания и эстетического предупреждения — таков, кажется мне, истинный отправной пункт современного искусства». Заснувшая пряха, Возвращение с ярмарки, Похороны в Орнансе были в его глазах произведениями глубокого моралиста и в то же время самобытного художника; Каменщики, по его мнению, выражали «иронию по адресу нашей промышленной цивилизации, которая каждый день изобретает чудесные машины, чтобы пахать, сеять, косить, жать, молотить, молоть, месить, прясть, ткать, шить, набивать… и которая неспособна освободить человека от самых грубых и самых противных работ, являющихся вечным уделом нищеты».

Картина Девушки на берегах Сены представлялась ему не менее многозначительной. Одна из девушек, брюнетка с резкими и слегка мужественными чертами, лежащая на траве, «прижавшись к земле своей пылающей грудью… это Федра, которая мечтает об Ипполите, это Лелия (из романа Жорж Санд), которая обвиняет мужчин в несчастиях своего сердца, упрекает их в неумении любить, и, однако, отталкивает робкого и преданного Стенио… Бегите от нее, если вы дорожите вашей свободой, вашим мужским достоинством; если вы не хотите, чтобы эта Цирцея превратила вас в скота…». Другая, — блондинка, изображенная в сидячей позе, «также преследует химеру, но химеру не любви, а холодного честолюбия… У нее есть акции и бумаги государственной ренты; она знает толк в делах и внимательно следит за биржевыми курсами… Она не строит себе никаких иллюзий; безумная любовь не терзает ее. В отличие от своей подруги, она полная хозяйка своего сердца и умеет властвовать над своими желаниями. Она долго сохранит свою свежесть; в тридцать лет она будет казаться не старше двадцати. Рано или поздно она повстречает в Булонском лесу русского князя, испанского гранда или биржевого маклера. Впрочем, в каком бы возрасте она ни вышла замуж, у нее не будет детей…».

Без всякого сомнения, то была критика чересчур высокопарная, литературная, романтическая и скорее «идеалистическая», чем реалистическая. Но эти толстые девы, широко и пышно написанные (впрочем, какое дело философу, будь то Прудон или Паскаль, до «живописи», этой «тщеты»), — эти толстые девы все же говорили нечто и приблизительно следующее: «Наступили новые времена; всего несколько лет назад мы не могли бы расположиться здесь, чтобы спать тяжелым сном или предаваться грубым мечтаниям; место было занято хорами нимф и дриад, всеми божествами вод и лесов. Их царство кончилось, наше начинается». «Курбе, живописец критический, аналитический, синтетический и гуманитарный, есть истинный выразитель нашего времени, — писал далее Прудон. — Творчество его совпадает с Позитивной философией Огюста Конта, с Позитивной метафизикой Вашро, с моими собственными книгами Человеческое право или Имманентная справедливость, с правом на труд и с правом труженика, возвещающего конец капитализма и грядущее торжество производителей, — с френологией Галля и Шпурцгейма, с физиогномикой Лафатера».

И, однако, в то самое время волшебник Коро (1796–1875) воскрешал в невинности своего сердца Нимф, играющих в любовь, и зритель, вопреки Курбе и всем его манифестам, подпадал под влияние этих чар, в которых вся гармония, вся нежность и вся поэзия природы были сообщниками простодушного колдуна. Коро прославлял в своей манере, одновременно непосредственной и умелой, смену отблесков света, эхо беглых и певучих звуков, которые пробуждаются, перекликаются и отвечают друг другу со всех концов горизонта.

Своим живым чувством, своим утонченным безошибочным пониманием внутренней жизни атмосферы и ее отношений ко всему, что она окружает и оживляет, он открывал путь импрессионизму; но нельзя не сказать, что он был и остался «идеалистом» в истинном значении этого слова; вместе со своим видением мира он сообщил нам тот очаровательный лиризм, которым созерцание природы наполняло его сердце.

Равным образом из созерцания природы серьезной и задумчивой душой родилось творчество Ж.-Ф. Милле (1814–1875), которого также можно, по контрасту с Курбе, назвать идеалистом. В каждой из своих картин он, казалось, запечатлел окончательно и навсегда одну из существенных черт, одно из привычных движений тех поселян, которых Милле так любил, — и в то же время землю, которая их носит и которой они принадлежат, «как машины заводу», — землю, от которой они — «комья земли» — произошли и медленным процессом одухотворялись. Его произведения образуют собой как бы отдельные песни обширной поэмы, христианские Георгики, без воззваний белокурой Церере и Палере, богине стад, — поэмы, на заглавной странице которой вместо «Fortunatos nimium» («Слишком благополучных») стоят трагические слова библии: «В поте лица твоего будешь есть хлеб твой». «Я стараюсь, — писал он, — создавать вещи, не имеющие такого вида, будто они нагромождены случайно и с какой-нибудь преходящей целью; нет, они должны иметь между собою неустранимую и неизбежную связь… Произведение искусства должно быть все целиком из одного куска, люди и вещи должны служить одной и той же цели. Ничто не идет в счет, кроме того, что является самым основным. Что прекраснее — прямое или искривленное дерево? То, которое больше на своем месте… Не столько самые вещи создают красоту, сколько наша потребность изобразить их. Не надо смягчать характерные черты: пусть Алкивиад будет Алкивиадом и Сократ — Сократом. Можно сказать, что все прекрасно, лишь бы оно появлялось в свое время и на своем месте… Создать немножко больше или немножко меньше вещей, которые ничего не выражают, не значит творить. Творчество только в выражении… Горе художнику, талант которого больше бросается в глаза, чем его создание». И никогда, быть может, живые связи творения с человеком и таланта с душой не раскрывались с более интимной очевидностью, чем у этого художника, отнюдь не бывшего виртуозом, несколько лишенного легкости, но у которого мысль всегда была суровой, воля непреклонной, волнение мужественным и человечным,

Милле был из числа тех, для кого, по выражению Гёте, действительность бывает источником всяческой поэзии, и в этом отношении отличался от догматизирующих и сектантствующих реалистов, которые меньше заботились об истине вообще, чем о некоторой заранее данной истине, и в пылу полемики и своего мятежа против «идеалистов» доходили до резких отрицаний и узких предвзятых взглядов.

Раскрывать в самых убогих житейских сценах заложенную в них долю человеческого чувства и внутренней красоты, подходить к ним не с суетным любопытством и не с педантическим интересом «к документу», но с той творческой симпатией, которая открывает наверняка — ибо она этого желает — идеальный смысл всякой реальности, показывать людям, что из окружающего их будничного мира достойно любви, — вот чему Милле, Коро, Т. Руссо и Жюль Дюпре научили художников своего времени, ущемленных между бесплодным академизмом и грубым реализмом.

Теодор Руссо, такой внимательный к вечной и в то же время изменчивой красоте, раскрывающейся в смене времен года и часов дня, а также «в существах, которые сами не мыслят, но заставляют мыслить», хотел писать все: реку и лес, равнину и гору. Со страстным любопытством он вопрошал неистощимую природу. Регистр его ощущений был бесконечен, как она сама. «Наше искусство, — говорил он, — может достигнуть патетической силы лишь с помощью искренности. Если мне удастся слить воздух со всем тем, что он оживляет, свет со всем тем, чему он дает расцвет и смерть, оживотворяя растительный мир, тогда вы услышите, как деревья стонут под ударами вьюги и птицы призывают в гнезда своих птенцов».

Его друг Жюль Дюпре был также живописцем беррийских и крезийских пастбищ, лесов Иль-Адана, солнечных закатов на берегах У азы; по выражению самого Теодора Руссо, он не имел равных в искусстве «сгущать внутренние силы картины». Добиньи, товарищ и отчасти ученик Дюпре, вложил в свои тихие созерцания, хотя и с несколько меньшим лиризмом, глубокое чувство умиротворяющей красоты вещей.

В то время как эта группа натуралистических живописцев, к которой вскоре примкнул Жюль Бретон, выставивший в 1857 году Освящение жатвы, обогащала французскую живопись здоровыми и сильными творениями и направляла ее на истинный путь, новое поколение классиков, под бдительным надзором старого Энгра, также изъявляло намерение обновиться. Эрнест Эбер, изучавший живопись на вилле Meдичи[239] под руководством Эягра и потом Шнеца, друг Леопольда Робера, подобно ему уважавший Давида и влюбленный в современную народную итальянскую жизнь, стремившийся воспроизводить ее стильно и величаво, но замораживавший ее в виде условных пластических силуэтов, — этот самый Эрнест Эбер, которому Жюль Дюпре раскрыл всю важность экспрессии в пейзаже, прислал в Салон 1850 года картину, какой трудно было ожидать от стипендиата Академии. Малярия была встречена с восторгом. Казалось, что художник раскрыл в глубине больших черных глаз, расширенных лихорадкой, и на бледнопепельном челе девушек римской Кампании тайну новой поэзии — меланхолической, болезненной, но захватывающей, которая одинаково тронула сердца классиков и романтиков. Это была крестьянская сцена в чувствительном и итальянском вкусе и вдобавок очень хорошая картина.

Кабане ль (1824–1889), которого желание нравиться и довольно банальное стремление к элегантности часто делали пресным, выразил в некоторых своих портретах и перед лицом природы наилучшие свои вдохновения. Делонэ (1828–1891) как «исторический живописец» никогда не создал ничего лучше своей картины Чума, изборожденной резкими линиями, но он остается одним из великих портретистов нашего века. Странным образом соединяя в себе твердую волю и чувствительность, упрямство и тревогу, надменную сдержанность и застенчивость, печаль и иронию, он оставил целую галерею портретов, которым нечего страшиться любого соседства в будущих музеях.

Поль Бодри (1828–1886), также бретонец родом, искал советов и уроков у флорентийцев и венецианцев. На первых порах главным образом Венеция восхитила его. Прелесть белокурой Фортуны с ребенком пленила все взоры и покорила все сердца в Салоне 1857 года, тогда как Портрет Бёле и вскоре затем Портрет Гизо показали одного из лучших портретистов нашего времени. Впечатлительность, пылкое и добивающееся правды любопытство на протяжении его блестящей и, к несчастью, слишком короткой жизни заставляли его поочередно подражать то Клуэ, то Микель-Анджело, то Тициану, после чего он наполовину примкнул или, во всяком случае, с искренним волнением остановился на пороге школы «плэнэристов» («рlan-air»), Все это, без сомнения, помешало полному расцвету его оригинальности, и, однако, именно этим качествам он был обязан тем, что в своих портретах мог проникаться живейшей симпатией к самым разнообразным лицам. Роспись фойе Большой Оперы была главным делом его жизни. Там он нашел блестящее применение всему тому, чему научился в Римской школе; и он омолодил во вкусе жизнерадостной новизны несколько подавлявшее его богатство художественных воспоминаний. В его лице группа «классиков» нашла своего' наиболее славного и в то же время самого независимого представителя.

Л.-Г. Рикар (1823–1872) был только портретистом. Он также любил венецианцев и Флоренцию, с ними у него мешались воспоминания об Англии, и сквозь все эти влияния он запечатлел неповторимо индивидуальной печатью свои портреты, где — среди блеска и пышности материальных предметов — раскрывается таинственный цветок жизни и как бы излучается душа.

Начиная с последних лет Второй империи Эннер, Бонна, Ж.-П. Лоране были уже известны, но лишь после 1870 года для них начались годы полного творческого расцвета. Равным образом скорее к этому последнему периоду принадлежат: Пювис де Шаванн, открывший — одновременно с аналогичными работами Бодри — принцип более простой и вместе с тем более синтетической росписи стен, на которых пейзаж оттеняет фигуру своей мягкостью и величием, и Гюстав Моро, ясновидец и поэт, увлекшийся архаизмом, но сообщивший античным мифам новую и как бы совершенно современную форму, создавая меланхолическую роскошь эмалевых красок и позолоты. С 1855 года он сделался известен, он был одним из самых «видных» художников этого поколения, которое так глубоко прониклось романтизмом и «литературным недугом», что уже не могло создавать «форму», не обремененную замыслом и идеей.

Школа изящных искусств (L'Ecole des Beaux-Arts), которая, в силу устава от 4 августа 181*9 года, должна была управляться общим собранием профессоров, передававших свои полномочия комитету из пяти чледов, находилась фактически в полной зависимости от Института. В 1863 году наступил, казалось, подходящий момент, чтобы несколько расширить рамки и гпустить немного свежего воздуха в окна старого учреждения. Императорский декрет 13 ноября, преобразовавший разом и школу и Французскую академию в Риме и отнимавший — или пытавшийся отнять — у Института часть его исключительной власти над этими двумя учреждениями, вызвал в рядах академиков сильное волнение и послужил поводом для резкой полемики. Пожелания этого декрета остались довольно платоническими; из него, в сущности, почти ничего не вышло, если не считать создания специальных мастерских, польза которых была весьма спорной, а последствия, обнаружившиеся несколько позже, только повредили намеченной цели. Но на первых порах можно было думать, бояться или надеяться (смотря по лагерю), что преимуществам и власти академии нанесен чувствительный удар, и Эягр от имени четвертого класса Института составил Ответ на доклад об императорской школе изящных искусств, поданный маршалу Вальяну, министру императорского двора и изящных искусств. «Не подлежит сомнению, — писал он, — что Франция уже свыше 30 лет страдает от язвы, именуемой романтизмом, губящей и портящей вкус к античному искусству, которое наш великий и славный учитель Давид возродил в своих удивительных творениях и которое после него так жестоко оскорбляли». Для школы, которая «под своим благотворным влиянием ведет юных учащихся к достижению истинной цели искусства при помощи классических изучений природы, греческой и римской древности и прекрасных времен Возрождения и Рафаэля», Энгр провозглашал право «бесконтрольного обучения». Он «никого» не признавал достаточно сведущим в искусстве, «чтобы считать себя более художником, чем сами художники, в особенности, когда эти художники — члены Института». Он негодовал, что обязательное пребывание стипендиатов в Риме находят слишком продолжительным. «Рим; — отвечал он, — соединяет все возможные течения и представляет искусство на всей высоте его развития; я хотел бы, чтобы стипендиаты были прикреплены к нему».

Эта заядлая непримиримость свидетельствовала об упорстве старого художника, плохо понимавшего свою подлинную силу и тайну своего гения. Это лишь доказывало, что классическая и академическая педагогика ничего не забыла и ничему не научилась, но плохо умела скрывать свой упадок. Конфликт стремлений современного и живого искусства с требованиями традиций от этого лишь еще более обострился.

В том же 1863 году в Монитере от 24 апреля можно было прочесть следующую заметку: «До сведения императора доходят многочисленные жалобы на чрезмерную строгость жюри, отбирающего произведения искусства для выставки. Его величество, желая дать публике возможность судить о справедливости или несправедливости этих жалоб, приказал, чтобы произведения искусства, отвергнутые жюри, были выставлены в другой части Дворца Промышленности». В мастерских «молодых» художников началось всеобщее ликование». «Ни Миланский эдикт, ни Нантский эдикт, — писал Кастаньяри, — не пробуждали такой радости в сердцах угнетенных. Все смеялись, плакали, обнимались». В этом «Салоне отвергнутых» появились многие художники, впоследствии прославившиеся или ставшие известными: Шентрейль, Фантен-Латур, Жопке, Лансье, Альфонс Легро, Воллон, Уистлер, Арпиньи, Писсаро, Мане. Здесь-то импрессионизм впервые привлек к себе общее внимание и стал предметом суждений критики. Впоследствии мы увидим, какова была его роль в развитии новейшей живописи.

Преобладающей чертой у поколения молодых в последние годы Второй империи была потребность возвратиться к «краскам» и к светлой живописи. «Если бы первые учителя Рубенса постоянно упрекали его за неправильность рисунка и вульгарность типов, — писал Эягр маршалу Вальяну, — им, без сомнения, удалось бы сделать этого великого художника более совершенным в отношении формы, без ущерба для других выдающихся качеств». И он добавлял: «Рисунок составляет все, это — искусство во всем его объеме; материальные же приемы живописи очень легки и могут быть изучены в одну неделю». Но способы изучения рисунка отвечали не столько истинным требованиям искусства, сколько известному идеалу каллиграфии, правильной и изящной, которой щеголяли некоторые ученики Эягра, ничем не выделившиеся в истории французской живописи. Те, которые, как Лекок де Вуабодран, пытались ввести в школу менее узкие принципы преподавания и предлагали систему воспитания живописной памяти, скоро были обескуражены и опустили руки. В противовес академической традиции «краска» казалась условием самой жизни. Именно красок отправились по стопам Делакруа искать ориенталисты по ту сторону Средиземного моря. Те же краски лирически прославлял в своих письмах из Испании Анри Реньо (1843–1871), мечтавший бежать от «грязных теней» и хмурого света парижских мастерских. Тех же красок искал он с пылким энтузиазмом в своих первых картинах. Отмыть палитру от грязи — таков был лозунг новой школы, родившейся, в силу логического развития, из пейзажа, отныне освобожденного и торжествующего.

Между этими двумя главными течениями жанровые живописцы, во все времена уверенные во внимании и благосклонности широкой французской публики, продолжали тихонько идти своей дорогой. Если одни из них, в вечных поисках анекдота и забавных «сюжетов», были всего-навсего костюмерами, то другие поднимались до живописи нравов. Тассэр, Альфонс Легро, Франсуа Вонвен считаются в числе лучших; Мейссонье благодаря совершенству своего волевого и точного мастерства, особенно же благодаря интересу своих батальных картин сохранит в глазах потомства часть той славы, дары которой в течение всего его долгого поприща расточали перед ним современники. Но, в сущности, его творчество могло бы не нарождаться вовсе: можно сказать, что оно ровно ничего не изменило в общем движении живописи века.

Скульптура. Смерть Прадье в 1852 году, Рюда в 1855 году и Давида (Анжерского) в 1856 году унесла в лице этих художников неравной величины трех наиболее влиятельных представителей различных направлений, на которые разделялась французская школа ваяния. Каждый оставил учеников, если не продолжателей. Из мастерской Прадье вышла большая часть скульпторов, для которых классическая древность осталась излюбленным идеалом и которые силились продолжать античную традицию, приспособляя ее к потребностям своего времени. Гильом, Перро, Жуффруа стоят в первом ряду. Среди учеников Давида (Анжерского) одни, как Кавелье и Бонассьё, усвоили себе то, что было в нем классического, другие, как Прэо, представили романтическую сторону его эстетики и воображения. Милле, Фуятье — эклектики и умеренные новаторы — доискивались в своих исторических или героических фигурах движения и иногда даже «современности» (например, Фуятье в Полуденном отдыхе, 1848), никогда не достигая ни глубины жизни, ни истинной оригинальности. Мастерская Кавелье, прославленная его Пенелопой, сделалась рассадником скульпторов. Через его выучку прошла большая часть тех, которые в свою очередь стали мастерами. Благодаря таким учителям и передается из поколения в поколение совокупность доктрин, положительная и доступная для усвоения традиция и совершается пополнение школы, поддерживается ее незыблемость, ее честь. Они заполняют, ничего не теряя из прошедшего, ничего не компрометируя в будущем, неизбежно долгие перерывы между появлением гениев.

Зато к числу учеников Рюда принадлежали те, кто подарил французской школе наиболее жизнеспособные и значительные произведения. Карпо, умерший 47 лет (1828–1875), сообщил мрамору, который разбудил его учитель Рюд, лихорадочность и опьянение жизнью. Когда его группа Пляска появилась на фасаде новой Оперы, это вызвало большой переполох. Один разгневанный «классик» дошел до того, что вылил бутылку чернил на торс танцовщицы, чей «канкан» казался явным оскорблением величия места и достоинства большого искусства. Время стерло чернила и сохранило на месте образцовое произведение. Никогда скульптура не была более пылкой и блистательной. Мастера XVIII века признали бы в ней свою породу, как, например, ео Флоре, столь грациозной в полноте и улыбке своей цветущей юности. В бюстах Карпо — кого бы ни изображал он, от Шарля Гарнье до Александра Дюма и Наполеона III и от мадемуазель Фиакр до маркизы де Лавалетт — оживают мужчины и женщины Второй империи. Карпо был скульптор в полном значении слова и останется в пластике великим выразителем этого периода французской истории.

Выло время, когда можно было думать, что Клезанже ожидает та же судьба, что и Карпо. Женщина, ужаленная змеей, в Салоне 1847 года вызвала возгласы восхищения. Автора провозгласили «Мюратом от скульптуры», Ееликим ваятелем и мастером будущего. Будущее пе оправдало этих ожиданий.

Главным образом после 1870 года стяжали широкую известность Фремье — ученик Рюда, Далу — ученик Карпо, Поль Дюбуа, Шапю, Фальгьер.

Архитектура. Статуям и ваятелям этого периода не доставало главным образом поддержки истинно национальной архитектуры. Разрыв между зодчеством и другими искусствами, которые некогда питались им, дополняли и возвышали значение памятника, ими украшаемого, раскрывали его душу, — вот чрезвычайно слабое место новейшей школы или, скорее, одна из основных причин, объясняющих исчезновение всякой школы, понимая это слово в том смысле, какой оно имело когда-то. В самом деле, недостаточно в канцелярии какого-нибудь департамента «изящных искусств» «заказать» живописцам и скульпторам партию статуй, барельефов или картин, предназначенных для украшения здания ратуши, оперы или церкви, чтобы возобновить между искусствами тот внутренний и плодотворный союз, который составлял их силу в великие эпохи художественного творчества. Союз, связующий эти разнородные произведения, имеет ныне исключительно административный, т. е. искусственный, характер. Для создания «стиля» в архитектуре необходимо продолжительное вынашивание, в котором принимают участие все силы общественной и нравственной жизни народов.

Период Второй империи видел, как обрисовывались в смутных чертах некоторые попытки новой архитектуры. Железо как элемент конструктивный, дающий невиданные формы, стремилось взять па себя роль, которая в дальнейшем не замедлила получить еще большее преобладание; но с точки зрения привычных вкусов публики, роль эта еще долго признавалась скорей «промышленной», нежели художественной. И все же Центральный рынок В. Вальтара, совсем не имевший предшественников, сделался типом всех рынков, сооружение которых было вызвано необходимостью снабжать продовольствием население больших городов. С образцовой решимостью, логикой и силой художник при первом же опыте создал тип металлической конструкции. Менее успешно при постройке церкви св. Августина стремился Бальтар сочетать одновременное использование камня и чугуна. Результат этого смешения двух материалов, интересный как опыт, остается посредственным в смысле монументальной выразительности. Зато Лабруст в большом читаль