sci_history Эрнест Лависс Альфред Рамбо Том 7. Конец века (1870-1900). Часть первая ru fr FictionBook Editor Release 2.6 25 February 2011 051E229F-2E89-4904-8CE2-864977A8D4CF 1.0

Восьмитомник французских историков Лависса и Рамбо появился на свет в 1893-1901 гг., а в России последний раз издавался еще в 1938-1939 гг. Он отнюдь не устарел и выгодно отличается от отечественных книг подобного рода. Во-первых, это не «братская могила» с десятком авторов, занудно излагающих свои знания по тому или иному отдельно взятому вопросу, а вполне цельная книга, ориентированная на читателя. Во-вторых, авторы не стремятся компенсировать недостаток содержания надуманными схемами и общими теориями. Их стиль – описание событий, анализ побудительных мотивов, оценки. В-третьих, интересно познакомиться с французским взглядом на события XIX века, причем взглядом, сформированным еще в эпоху здравого смысла, до мировых войн, до диктатуры политкорректности. В раздаче приводится Второе дополненное и исправленное издание под редакцией академика (тогда профессора) Е. В. ТАРЛE

Том 7. Конец века (1870-1900). Часть первая ОГИЗ Москва 1939

ГЛАВА I. ТРЕТЬЯ РЕСПУБЛИКА 1871—1900

I. Национальное собрание (1871–1875)

Национальное собрание в Бордо. Заключая перемирие с немцами, правительство национальной обороны обязалось созвать в Бордо «свободно избранное» Национальное собрание для решения вопроса о войне и мире. Система выборов была принята та же, что в 1848 году: голосование в главном пункте кантона по департаментским спискам, избрание относительным большинством, предоставление избирательного права также и колониям, вознаграждение депутатам по 25 франков в день, число депутатов — 750.

В Париже избирательная борьба велась между сторонниками правительства и революционерами, в департаментах — между сторонниками Гамбетты и оппозиционной коалицией, куда вошли орлеанисты, легитимисты и поссорившиеся с Гамбеттой республиканцы. Состав депутатов от Парижа оказался смешанным. Оккупированные и юго-восточные департаменты выбрали республиканцев. Но в большей части Франции, где население прежде всего жаждало мира, крестьяне, духовенство и буржуазия в пику Гамбетте, который считался сторонником «войны не на жизнь, а на смерть», провели «список мира», т. е. противников Гамбетты (8 февраля 1871 г.). Избрано было 630 депутатов. Затем Собрание было пополнено выборами 2 июля.

Состав Национального собрания оказался в большинстве своем монархическим: из 630 первоначально избранных депутатов на 200 республиканцев приходилось 400, сторонников монархии, среди которых преобладали орлеанисты; прошло, впрочем, и около сотни легитимистов. Избранное крестьянами, враждебно относившимися к республике и политическому влиянию Парижа, оно получило прозвище «собрания деревенщины». Открыв свои заседания в Бордо 12 февраля, оно увидело себя облеченным неограниченной властью; но, не находя в своем составе выдающихся монархических деятелей, оно избрало в председатели Собрания республиканца Греви, противника политики Гамбетты, и затем назначило главой исполнительной власти Тьера, выбранного в 26 департаментах и ставшего самым популярным человеком во Франции благодаря тому, что в 1870 году он высказался против объявления войны. Бывший орлеанист, перешедший на сторону республики, Тьер составил кабинет главным образом из республиканцев, стоявших за мир. Он обещал, что единственной целью его политики будет «умиротворение страны, преобразование управления, поднятие кредита» и что республика не будет пока признана окончательной формой правления во Франции. Это обещание нейтралитета, повторенное 10 марта, и составило «Бордосский договор».

Собрание утвердило предварительные условия мира и низложение династии Бонапартов[1]. Затем оно решило перенести свою резиденцию не в Париж, где находилось правительство, а в Версаль (10 марта).

Коммуна[2]. Парижская национальная гвардия оставалась вооруженной; в революционных кварталах, особенно в восточных предместьях, она за время осады организовала окружные комитеты, сформировавшие, в свою очередь, Центральный делегатский комитет. В феврале собрание делегатов и офицеров образовало Республиканскую федерацию национальной гвардии, задача которой заключалась в том, чтобы защищать их интересы и предупреждать всякую попытку, направленную к ниспровержению республики; федерацией должен был руководить Центральный комитет делегатов, окончательно сформированный 16 марта. Он-то и явился первым центром политической оппозиции против Национального собрания.

Парижане, раздраженные долгим бездействием во время осады и капитуляцией, с возмущением видели теперь, что Собрание, состоявшее в большинстве из монархистов, грозит упразднить республику и своим переселением в Версаль лишает Париж значения столицы. Кроме того, их интересы пострадали от двух практических мероприятий: 1) во время осады были приостановлены взыскание платы за наем помещения и уплата по торговым векселям; население просило о продлении этой отсрочки ввиду того, что деловая жизнь не вошла еще в колею, но Собрание в этом отказало, и в четыре дня было предъявлено 150 000 взысканий; 2) большинство рабочих, все еще не находя работы, жило почти исключительно на те полтора франка суточных, которые они получали в качестве национальных гвардейцев; собрание отменило это жалованье, сохранив его только для неимущих, которые должны были представлять особое удостоверение.

Тьер, прибыв 15 марта в Париж, решил властным актом подчеркнуть силу правительства. Национальная гвардия доставила на Монмартр 170 пушек, которые она считала своей собственностью (они были отлиты на деньги, собранные по подписке). Правительство послало войска отнять их силой. Но солдаты, окруженные толпой, наполовину состоявшей из женщин, кричавших «да здравствует армия!»[3], отказались стрелять и дали себя обезоружить; командовавший ими генерал Леконт и крайне непопулярный генерал Клеман Тома были арестованы (последний на площади Пигаль) и увезены на Монмартр; обоих расстреляли (18 марта).

Тьер, следуя плану, который он некогда предлагал Луи-Филиппу, удалил правительство, эвакуировал город и форты, даже Мон-Валерьен (который он потом приказал снова занять), и решил выжидать, пока ему удастся сформировать армию, достаточно сильную, чтобы овладеть Парижем.

Оказавшись хозяином в столице, Центральный комитет перебрался в Ратушу и взял власть в свои руки. Сторонники правительства, остававшиеся в Париже и предоставленные самим себе, в течение десяти с лишним дней пытались предотвратить разрыв. Мэры парижских округов выступили посредниками между Центральным комитетом и Национальным собранием. Переговоры, казалось, обещали успех; чтобы удовлетворить парижан, мэры потребовали разрешения на избрание парижского муниципального совета и командующего национальной гвардией; правительство соглашалось разрешить созыв выборщиков, но тем временем Центральный комитет ускорил срок выборов, назначив их на 26 марта. Мэры уступили, но Собрание не дало согласия, так что выборы оказались незаконными. Избраны были в большинстве случаев сторонники Центрального комитета, решившиеся на разрыв; приверженцы правительства, прошедшие в кварталах, где преобладало стремление к соглашению, явились было в совет, но вскоре перестали посещать его заседания.

Генеральный совет Коммуны, выбранный 229 000 избирателей из 485 000, внесенных в списки, состоял из 90 членов, но больше 20 из них устранились. Оставшиеся были в большинстве сторонниками революционной демократической диктатуры в духе Бланки, который тоже был избран; они называли себя якобинцами и считали себя продолжателями традиций 93-го года; из них наибольшей известностью пользовались бывшие депутаты 1849 года (Делеклюз, Пиа). Было среди них и человек 12 членов Центрального комитета, все неизвестные имена, и 17 членов Интернационала, сторонников социальных преобразований, осуществляемых мирным путем. Центральный комитет, давший обещание разойтись, продолжал, однако, заседать, присвоив себе роль «связующего звена между советом и национальной гвардией». Таким образом, власть осуществляли одновременно и совет и Центральный комитет; это-то смешанное правительство и называлось Коммуной. Ее сторонники называли себя федератами, но подавляющее большинство населения страны не желало признавать их за политических инсургентов и относилось к ним как к злоумышленникам; за ними установилась кличка «коммунаров»[4].

Заседания Коммуны были сначала тайными. Она организовала исполнительную власть в составе «исполнительной комиссии» и десятка специальных комиссий (военная, финансовая, судебная, общественной безопасности, труда, промышленности, продовольствия, общественных работ, народного просвещения, иностранных дел). Она уничтожила рекрутские наборы и установила обязательную военную службу в национальной гвардии для всех здоровых мужчин в возрасте от 18 до 40 лет. Она ввела революционный календарь и красное знамя — эмблему социальной революции — и объявила недействительными все распоряжения версальского правительства.

Вначале Коммуна пыталась низвергнуть правительство Тьера и Национального собрания и распространить революцию на всю Францию. 3 апреля федераты произвели общую вылазку; они двинулись по направлению к Версалю тремя колоннами — на Нантер, Мёд он и Со. Но все три колонны были отброшены линейными войсками и жандармами, и несколько федеральных вождей были расстреляны без суда. На это Коммуна отвечала декретом о заложниках; он предписывал заключать в тюрьму всех видных граждан, которых парижский суд присяжных признает «подозрительными в смысле сношений с Версалем», и объявлял, что на казнь каждого пленного федерата Коммуна будет отвечать казнью трех заложников[5]. Суд присяжных был образован только 19 мая.

В то же время революционеры южной и средней Франции пытались поднять города и организовать в них коммуны, независимые от Собрания. Такие попытки были сделаны в Лионе (март), в Крёзо (26 марта), в Сент-Этьенне, где префект был убит (25 марта), в Тулузе (23–26 марта), Нарбонне (14–31 марта), Марселе (23 марта — 3 апреля) и Лиможе (4 апреля). Всюду они были подавлены; в Марселе при этом были произведены казни.

Между тем вокруг Версаля формировалась армия из французских солдат, постепенно возвращавшихся из Германии. Когда она оказалась достаточно сильной для наступления, началась осада Парижа.

Изолированная, запертая в городе и принужденная ограничиваться оборонительной войной, Коммуна изменила свою программу и организацию. 20 апреля совет обнародовал Декларацию французскому народу. «Чего требует Париж? Признания и упрочения Республики… Полной автономии Коммуны и распространения этой автономии на всю страну. Автономия Коммуны должна быть ограничена лишь равной автономией всех остальных коммун, которые примкнут к договору и союз которых обеспечит единство Франции. Коммуне присущи следующие права: вотирование коммунального бюджета, определение и раскладка налогов, управление местными ведомствами, организация местной магистратуры, полиции и народного образования, избрание путем баллотировки или назначение по конкурсу всего персонала коммунальных чиновников, организация городской обороны и национальной гвардии, которая сама выбирает своих начальников и которой предоставляется исключительное право заботиться о поддержании порядка». Таким образом, Коммуна порывала с республиканской традицией 1793 года, основывавшей единство Франции на централизации и предоставлявшей Парижу непосредственное управление страной. Она усвоила выдвинутое федератами учение об автономии Коммуны и признала единственной связью между почти суверенными общинами «главное центральное управление, делегированное союзными общинами». Восстав против центрального правительства Франции, Коммуна принуждена была ограничиться захватом власти лишь в Париже, надеясь, что он своим примером увлечет и остальные общины[6].

Совет, пополненный 16 апреля избранием двадцати одного члена, преобразовал 20 апреля исполнительную власть, заменив все специальные комиссии «делегатами», исполнявшими функции министров; исполнительная комиссия, состоявшая из собрания этих делегатов, являлась как бы кабинетом министров. Члены Интернационала заставили принять несколько социальных реформ, которых, однако, Коммуна не успела осуществить. Она не сделала попытки овладеть Французским банком, где лежало ценностей на три миллиарда франков, и удовольствовалась лишь тем, что кое-что позаимствовала на общественные расходы, — в общем всего на семь миллионов франков.

Попытки добиться примирения, сделанные синдикальными палатами (8 апреля), «Лигой республиканского единства» (13 и 21 апреля) и масонами, потерпели неудачу по причинам принципиального характера: версальское правительство не желало вести переговоры с повстанцами. После потери форта Исси Коммуна незначительным большинством учредила Комитет общественного спасения[7]; меньшинство протестовало (15 мая) против этого отречения от власти «в пользу диктатуры». Теперь власть перешла в руки сторонников борьбы не на жизнь, а на смерть. Они выступили с предложением вести войну «научным методом», который состоял в том, чтобы разрушить город[8]. Суд присяжных по делам о заложниках был организован; Комитет общественного спасения закрыл оппозиционные газеты, дотоле терпимые.

Взятие Парижа и репрессии. Прежде чем удалось организовать оборону, версальская армия без боя вступила в Париж через незащищенное предместье Point-du-Jour и заняла западные кварталы (21 мая). Совет Коммуны рассеялся, так как все члены его отправились организовывать оборону в своих кварталах. Федераты соорудили баррикады и защищались без общего плана.

Сторонники «научной войны» сожгли ряд общественных зданий (Ратушу, Дворец юстиции, Тюильри, Министерство финансов, Счетную палату) и множество частных домов.

Часть заложников — архиепископ Парижский, президент Бонжан, многие священники и жандармы — были расстреляны по приказанию Ферре и прокурора Коммуны Рауля Риго; аркейльские доминиканцы были перебиты во время попытки к бегству.

Эти ужасные убийства и пожары окончательно ожесточили победителей[9]. Сражения на улицах во время так называемой «кровавой недели» (она длилась с 21 по 28 мая) были величайшей резней, какую только знает история Франции. Версальцы, занимая последовательно одно убежище федератов за другим, брали их в плен и многих тут же, после боя, расстреливали. Расстреляна была без суда и большая часть вождей Коммуны, которых удалось захватить; в общей сложности было подобрано около 17 000 трупов (действительное число убитых неизвестно). Те пленные — числом около 40 000,—которых пощадили, были отведены в Версаль; часть из них отпустили, остальных отправили на морское побережье на понтоны.

Занятый версальцами Париж остался на осадном положении, и аресты подозрительных продолжались; полиция, говорят, получила более 300 000 доносов. Министр иностранных дел Жюль Фавр потребовал выдачи коммунаров, бежавших за границу; но, кроме Испании, ни одно государство не согласилось на это.

Обвиняемых судили военные суды (сначала их было 4, потом 22), действовавшие вплоть до 1876 года; расстреляно было немного, но обвинительных приговоров было вынесено свыше 9000. Несмотря на то, что во Франции установилось обыкновение рассматривать связанные с гражданской войной проступки как преступления политические, караемые лишь ссылкой, и приговаривать к каторге только за уголовные деяния, совершенные в личных интересах, военные суды без строгого разбора присуждали одних к каторжным работам, других — к ссылке; 7600 осужденных были сосланы в Новую Каледонию.

Реорганизация Франции. Во время борьбы с Коммуной правительство получило множество официальных адресов и частных заявлений, свидетельствовавших о приверженности городов к республике. Это побудило Тьера заявить о том, что он не имеет в виду уничтожения республики. 16 апреля Национальное собрание вотировало закон, предоставлявший муниципалитетам право самим выбирать мэра[10]. На дополнительных выборах в июле в 39 департаментах из 46, где происходили выборы, были избраны республиканцы. Париж, где еще продолжались репрессии, в числе своих (21) депутатов выбрал 16 кандидатов Союза печати (V Union de la presse), сторонников Тьера. Стало очевидным, что Собрание не выражает мнения страны; но так как продолжительность его полномочий не была заранее ограничена, то не существовало никакого законного способа принудить его сложить с себя власть. Оно сохраняло ее около пяти лет и приняло на себя задачу выработать конституцию.

По предложению сторонников Тьера, был вотирован 491 голосом против 94 закон 31 августа 1871 года (закон Риве-Вите). Собрание, заявившее, что ему принадлежат «учредительные функции, как существенная часть суверенитета, которым оно облечено», постановило, что «глава исполнительной власти должен именоваться президентом Французской республики»; ему предоставляется право назначать и смещать министров, и, как в конституционных монархиях, каждое его распоряжение должно быть контрассигновано министром. Вместе с тем закон объявлял «ответственными перед Собранием» и совет министров и каждого министра в отдельности, а также и самого президента республики. Закон 8 сентября назначил Версаль резиденцией Собрания и министров. Эта конституция была временной; окончательной конституции пришлось ждать еще четыре года.

Партии стали объединяться в группы, куда входили депутаты одного образа мыслей, которые заранее сговаривались, как держаться на заседании. Таковы были: республиканская крайняя левая, республиканская левая, левый центр, состав вившийся из республиканцев и орлеанистов, примкнувших к республике под руководством Тьера; орлеанистский либеральный правый центр, правая и легитимистская крайняя правая, не считая мелких групп, колебавшихся между правым и левым центром. Позднее бонапартисты, число которых после дополнительных выборов дошло приблизительно до тридцати, образовали группу Обращения к народу. Прочного большинства в этом Собрании никогда не было; большинство создавалось каждый раз путем временного объединения групп. При всем том Собрание строго соблюдало парламентское правило, согласно которому министерство слагает с себя власть, лишь только оно остается в меньшинстве. Таким образом, направление политики постоянно зависело от фракционных группировок, необходимых для составления большинства.

Благодаря своему личному влиянию на «либеральных консерваторов» Тьер сумел в течение двух лет удерживать у власти смешанные министерства, опиравшиеся на оба центра и не встречавшие противодействия со стороны левой. За этот-то период согласия Тьер и Собрание, отложив до другого времени выработку конституции, и преобразовали французский кредит и учреждения.

Эвакуация департаментов, занятых немцами, была обусловлена уплатой контрибуции в пять миллиардов. Двухмиллиардный заем, выпущенный в июне 1871 года, был покрыт с превышением в два с половиной раза, и эвакуация началась. По соглашению, состоявшемуся в октябре 1871 года, оккупационная армия была сокращена до 50 000 человек. В июле 1872 года был выпущен второй заем в три миллиарда, реализованный в двенадцатикратном размере. Эта финансовая манифестация произвела тот эффект, которого добивалось правительство: она явилась свидетельством мощи французского кредита. «Освобождение территории» было закончено в 1873 году.

Принудительный курс ассигнаций дал возможность выждать обратного прилива звонкой монеты; затем он был отменен.

Для покрытия военных издержек и уплаты контрибуции Франции пришлось прибегнуть к займу; чтобы уплачивать проценты по этому займу, предстояло ввести новые налоги. Собрание отказалось предпринять общую фискальную реформу и отвергло проект подоходного налога, предложенный республиканцами. Оно сохранило традиционную во Франции систему, состоявшую в том, чтобы главную часть дохода извлекать из косвенных налогов, которые плательщик уплачивает по мелочам, не ощущая их в стоимости самого товара. Оно ввело новые налоги — на транспорт, на расписки в погашении обязательств, на бумагу, спички, на клубы, — всего на сумму до 800 миллионов. Тьер, пригрозив отставкой (которую взял назад по просьбе Собрания), заставил Собрание обложить даже сырье. Таким образом удалось свести бюджет без дефицита.

В области местного управления Собрание ввело тот режим, которого требовала при империи либеральная оппозиция, а именно децентрализацию. Муниципальный закон, принятый в апреле 1871 года, предоставил муниципальным советам, избираемым на три года всеобщей подачей голосов, право самим выбирать мэра; исключение составили только главные города округов. По органическому закону 1871 года, генеральный совет департамента превратился в собрание с публичными заседаниями и двумя сессиями в год, выбирающее департаментскую комиссию, которая в промежуток между сессиями следит за исполнением его постановлений.

Реорганизация войска началась в августе 1871 года уничтожением национальной гвардии, давнего учреждения, возникшего еще в 1789 году и со времени Коммуны взятого под подозрение. Затем была преобразована по прусскому образцу армия. Закон 1872 года установил обязательную воинскую повинность для всех, без права замены, но с полным освобождением учащего персонала, духовенства и единственных сыновей вдов. Срок службы делился, как в Пруссии, на четыре периода: 1) в действующей армии — с 20 до 25 лет, 2) в резерве действующей армии — с 25 до 29 лет, 3) в территориальной армии — с 29 до 34 лет, 4) в резерве территориальной армии — с 34 до 40 лет. Собрание хотело ограничить срок действительной службы тремя годами, как в Пруссии; но Тьер, оставшийся сторонником семилетней службы, склонил его к компромиссу-пятилетнему сроку. А так как держать под ружьем одновременно пять полных призывов было неудобно, то каждый призыв стали делить на две части, из которых одна должна была служить пять лет, другая — только шесть месяцев; распределение призывников по этим двум категориям определялось жребием. Для молодежи из буржуазии введен был прусский институт вольноопределяющихся, обязанных служить год: баккалавры и молодые люди, получившие свидетельство о сдаче специального экзамена, могли являться на службу до призывного срока и служить всего год в качестве «условно взятых на службу» (engages conditionnels). Но в то время как прусский устав предоставлял таким вольноопределяющимся право экипироваться на собственный счет, здесь они обязаны были вносить в казну определенную сумму — 1500 франков.

Оппозиция и манифестации. У правительства Тьера были противники двух родов: приверженцы монархии, не желавшие допустить упрочения республики, и республиканцы крайней левой, недовольные тем, что страной управляют бывшие орлеанисты.

В угоду правому центру Собрание в июне 1871 года постановило призвать назад принцев Орлеанских, затем в 1872 году вернуло им их вотчины, конфискованные в 1852 году. Зато в июле 1871 года правительство восстановило против себя все группы правой, отклонив петицию католиков, которые просили его вмешательства для восстановления светской власти папы. Весной 1872 года часть левого центра перешла в правый центр, и нападки на Тьера сделались более резкими; впрочем, вскоре они были прерваны роспуском Собрания на каникулы (апрель — ноябрь).

Оппозиция левой не могла осуществляться в обычных формах — путем печати и собраний; крупные города оставались на осадном положении (в Париже оно длилось до 1876 года), вследствие чего газеты всецело зависели от произвола правительства. Гамбетта, уехавший на время Коммуны в Испанию и оставшийся нескомпрометированным, организовал республиканскую оппозицию. Он стал во главе крайней левой в Собрании, основал в 1871 году газету Французская Респу* блика (La Republique Frangaise), а начиная с 1872 года совершил ряд поездок по республиканским городам, всюду произнося речи. В январе он выступал в Тулоне с требованием «роспуска этого Собрания», которое, будучи продуктом случайного стечения обстоятельств, «не считается ни с предостережениями, которые ему делают, ни с изъявлениями самодержавной воли народа». В апреле он изобличал в Ан-лсере и Мансе нападки на светское общество и требовал роспуска палаты, чтобы основать «республиканскую республику». В сентябре в Гренобле он заявил, что «новый социальный слой», выступая на политическое поприще, хочет испробовать республиканский образ правления, и предвещал близкий роспуск Собрания, уподобляя этот роспуск «могильщику, готовому бросить последнюю лопату земли на труп версальского Собрания».

Правительство тотчас по своем возвращении в Париж в ноябре 1872 года попыталось успокоить гнев большинства, предложив формулу перехода к очередным делам, направленную против речи Гамбетты. 13 ноября Тьер заявил: «Республика будет консервативной или ее совсем не будет», и сурово осудил агитацию в пользу роспуска, назвав ее «политикой буйного сумасшедшего». Однако большинство требовало репрессивных мер против «радикальной» агитации. Ватби, из правого центра, говорил о необходимости создания «боевого правительства». По настоянию Тьера Собрание избрало комиссию для выработки проекта конституции; в эту «комиссию тридцати» попали большей частью члены правых партий, враждебные республике.

Комиссия отвергла проект Тьера, по которому Собрание должно было принять на себя обязательство «в кратчайший срок» установить окончательную конституцию страны, и провела (13 ноября 1872 г.) постановление, направленное против «личного вмешательства главы исполнительной власти в парламентские прения». Для того чтобы Тьер не мог впредь влиять на Собрание своим словом, было решено, что отныне президент республики может сноситься с палатой лишь в форме посланий, по прочтении которых заседание закрывается. Тьер протестовал против этих «китайских церемоний», но подчинился.

Разрыв между большинством и Тьером проявился и в следующем инциденте, разыгравшемся в Собрании. Председатель палаты Греви, ввиду нападок на него со стороны большинства, подал в отставку, и на его место был избран 305 голосами против 285 орлеанист из правого центра Бюффе. Кризис, отсроченный пасхальными вакациями, обострился, когда в Париже 27 апреля 1873 года был избран депутатом радикал, поддержанный крайней левой против Ремюза, кандидата Тьера и левой; после этого монархисты заявили, что правительство Тьера неспособно положить предел развитию радикализма.

24 мая. По возобновлении заседаний после пасхи, один из вождей правого центра, герцог Бройль, от имени 320 депутатов предъявил министерству запрос по поводу «необходимости сделать политику правительства строго консервативной». Прения длились два дня. На второй день (24 мая) Тьер произнес речь в защиту своей политики; простой и ясный переход к очередным делам, одобренный министерством, был отвергнут в вечернем заседании 362 голосами против 348; своим поражением министерство было обязано тому, что против него голосовала небольшая группа Тарже (человек 15). Затем Собрание 360 голосами против 345 приняло переход, предложенный правой: «Принимая во внимание, что форма правления не подлежит обсуждению и что Собрание занято выработкой конституционных законов…, но что необходимо теперь же ради успокоения страны придать политике правительства строго консервативный характер, Собрание сожалеет, что недавние перемены в составе кабинета не принесли консервативным интересам того удовлетворения, которого оно было в праве ожидать».

Тьер мог удержать в своих руках исполнительную власть и переменить министерство ввиду того, что разнородное и незначительное большинство неизбежно должно было вскоре распасться; но он предпочел подать в отставку, уступив власть врагам республики. Вечером состоялось третье заседание; 365 голосами против 331 Собрание приняло отставку Тьера и 390 голосами избрало в президенты республики маршала Мак-Магона, кандидата правых, причем левые воздержались от голосования (24 мая 1873 г.). Организатор этой коалиции герцог Вройль, став главой правительства, образовал коалиционный кабинет, в котором преобладающую роль играл правый центр.

Попытка легитимистской реставрации. Принимая власть, Мак-Магон обещал, что в законодательстве и в существующих учреждениях не будет произведено никаких изменений, а министерство заявило, что «не сойдет с пути строжайшей законности». Однако часть республиканских чиновников была удалена и заменена роялистами и сторонниками империи. Сессия Собрания прошла в прениях по текущим вопросам; самым значительным актом было принятие закона, разрешавшего произвести необходимые отчуждения для постройки церкви Святого сердца (Sacre-Coeur) на Монмартре; этим исполнялся обет, данный, по преданию, св. Игнатием, основателем иезуитского ордена. В то же время были организованы многолюдные паломничества в Парэ-де-Мониаль в честь «сердца иисусова»; толпа, среди которой было и несколько депутатов правой, распевала гимн: «Спасите Рим и Францию во имя сердца иисусова!» Шли толки о восстановлении светской власти папы и легитимной монархии во Франции.

Дружную деятельность роялистов, направленную к восстановлению монархии, до сих пор парализовало разногласие между сторонниками двух претендентов: легитимисты поддерживали последнего представителя старшей линии Генриха V, графа Шамбора, орлеанисты — внука Луи-Филиппа, графа Парижского. Дело осложнялось еще столкновением из-за эмблем: орлеанисты стояли за трехцветное знамя, под которым орлеанские принцы сражались в рядах французского войска, а граф Шамбор несколько раз (в июле 1871 года, в январе и феврале 1873 года) заявлял, что считает долгом чести не отказываться от белого знамени, «полученного им в качестве священного залога от его деда, старого короля, умершего в изгнании, и не может принять трехцветное знамя революции».

После 24 мая обе партии сблизились, и вопрос о слиянии был решен в положительном смысле. Это было засвидетельствовано визитом (5 августа) графа Парижского графу Шам-бору, жившему тогда в Австрии, в Фросдорфе. «Я являюсь, — сказал он, — чтобы от своего имени и от имени всех членов моей семьи выразить вам наше почтение не только как главе нашего дома, но и как единственному представителю монархической партии во Франции». Решено было, что бездетный граф Шамбор станет королем Франции, а граф Парижский будет ему наследовать.

Во время летнего перерыва сессии Собрания все три группы правой выбрали комитет из девяти членов (по три от каждой группы) для переговоров с королем относительно условий реставрации. Этот комитет отправил к Генриху V в Австрию две делегации — одну в сентябре, другую в октябре. По главному вопросу было достигнуто соглашение: Собрание должно было не избирать короля, а заявить, что Генрих V, как глава законной династии, призывается на престол в силу наследственного права. Конституция будет предложена королем, вотирована Собранием и санкционирована королем; она предоставит королю исполнительную власть, королю и обеим палатам совместно — законодательную; подобно хартии 1814 года, она обеспечит равенство перед законом, гражданскую и религиозную свободу и вотирование налогов палатой.

Вопрос о знамени остался нерешенным; из-за него едка не были прерваны переговоры в сентябре, так как правый центр настаивал на сохранении трехцветного знамени. Решение этого вопроса условились отложить до возвращения короля; но в протоколе от 16 октября, который был предан гласности, говорилось, что трехцветное знамя сохраняется «и может быть изменено лишь по соглашению между королем и Собранием». Мак-Магон заявил, что, «будучи избран большинством консерваторов», он «не пойдет ему наперекор». Таким образом, реставрация казалась обеспеченной, и роялисты готовились уже к возвращению короля, как вдруг пришло письмо от графа Шамбора, датированное 27 октября, где он сообщал, что произошло недоразумение и что король остается верен белому знамени[11].

Септеннат. Принужденный, таким образом, отказаться от реставрации, правый центр решил для упрочения своей власти продлить полномочия Мак-Магона, именем которого он правил. Левый центр согласился на этот компромисс, чтобы предотвратить возможность какой бы то ни было реставрации. Правый центр требовал десятилетнего, левый — пятилетнего срока полномочий; в конце концов был принят закон о септенпате, который «на семь лет вверял исполнительную власть маршалу Мак-Магону с титулом президента республики и на существующих ныне основаниях» и учреждал комиссию из 30 членов «для пересмотра конституционных законов». Этот закон прошел 20 ноября 383 голосами против легитимистов, которые все еще надеялись, что им удастся восстановить престол (граф Шамбор приезжал в Версаль, чтобы столковаться со своими приверженцами). В состав комиссии вошло 25 членов правой и только 5 республиканцев; вместо того чтобы подготовлять конституционные законы, она занялась обсуждением избирательного закона и не составила ни одного законопроекта. Таким образом, остался в силе временный государственный строй.

«Правительство нравственного порядка». Кабинет, поддерживаемый коалицией всех групп правой, сплотил большинство на основе активной борьбы с республиканцами. Это он называл — восстанавливать нравственный порядок; прозвище «правительство нравственного порядка» так и осталось за ним.

Правительство оставило 39 департаментов на осадном положении, что давало ему возможность по своему произволу закрывать газеты. На протесты левой оно отвечало, что этот порядок оправдывается «поистине исключительным и ужасающим состоянием умов». Правительство приказало удалить из мэрий бюсты Республики и старалось не употреблять в официальных актах слово республика. Оно увольняло в отставку или держало в черном теле чиновников-республиканцев и назначало чиновниками монархистов; приказывало своим агентам поддерживать на выборах министерского кандидата и, пользуясь законом, по которому префект имел право закрывать питейные заведения, грозило закрытием тем винным погребкам, где собирались сторонники оппозиции. С целью лишить республиканцев влияния в муниципалитетах оно провело в январе 1874 года закон, предоставлявший правительству право назначать мэров во всех коммунах.

Эти гонения заставили все республиканские группы сплотиться и объединить свои голоса. Гамбетта, руководивший радикальной крайней левой, стал теперь проповедывать умеренность; левый центр сделался руководящей группой республиканской коалиции и оставался ею вплоть до роспуска палаты; вся политика этой коалиции сводилась к тому, чтобы спасать республику и защищать гражданские свободы против посягательств со стороны правительства.

Между легитимистами и правым центром возникли разногласия по вопросу о септеннате. Легитимистские газеты утверждали, что этот закон не препятствует восстановлению престола до истечения семилетнего срока, а министерство устами Мак-Магона заявило в феврале 1874 года: «в продолжение семи лет я заставлю всех повиноваться установленному законом порядку вещей».

Правый центр, после длившихся в течение трех месяцев парламентских конфликтов с левыми, сделал попытку обеспечить себе господство в будущих палатах, предложив учреждение совета, назначаемого президентом республики, и избирательный закон, по которому право голоса предоставлялось только лицам, прожившим в одной местности три года. Правая, соединившись с левыми, отвергла проект избирательного закона 381 голосом против 317 (16 мая 1874 г.).

Министерство Вройля сменил кабинет Сиссэ (24 мая, преобразован в июле), сформированный коалицией монархических партий. Сторонники империи, только что образовавшие активную партию с центральным комитетом под председательством Руэра, вошли в состав этого министерства. Но первенствующую роль в нем удержал за собой орлеанисте кий правый центр; Мак-Maгон по прежнему подчинялся указаниям вождей этой партии, доставившей ему власти. Избиратели продолжали выказывать вражду к правительству: на 23 дополнительных выборах из 29, произведенных в промежуток времени с мая 1873 года по январь 1875 года, победили республиканцы, на 6 — сторонники империи, роялистские же партии — ни разу. Для того чтобы продлить свою власть, большинство Собрания всячески уклонялось от выработки окончательного государственного устройства. Но одна из фракций правого центра, не решаясь долее оттягивать обсуждение конституционных законов, присоединилась к левым, и большинством 345 голосов против 341 было проведено предложение Казимир-Перье: «дабы положить конец беспокойству страны», Собрание 15 июня 1874 года предписало «комиссии тридцати» взять за основу своих работ проект, внесенный Тьером в 1873 году.

Республиканцы требовали окончательной конституции, которая организовала бы республиканский строй; легитимистская правая желала «личного септенната», т. е. оставления власти в руках маршала, с тем чтобы он мог в любую минуту уступить место законному королю; орлеанистский правый центр стоял за «безличный септеннат», т. е. за временное правительство, не сменяемое до 1880 года. Но ни один из этих проектов не собрал большинства.

С этого времени начался период сумбурных прений, приводивших к противоречивым постановлениям и прерываемых интерпелляциями; он продолжался до весны 1875 года, когда был найден тот компромисс, результатом которого явилась наконец конституция. Между республиканцами и сторонниками империи произошел ряд бурных сцен по поводу июньского избирательного закона, по поводу обнаружения бонапартистского комитета, существование которого Руэр отрицал (9 июня) под честным словом, по поводу расследования одних выборов, на которых победили сторонники империи (декабрь 1874 г.). Возрождение бонапартистской партии, по-видимому, напугало некоторых либеральных членов правого центра и побудило их наконец примириться с существованием республики.

Выработка конституции опять была отложена. Комиссия отклонила предложение Казимир-Перье и остановилась на мысли организовать временный государственный строй с одной палатой и сенатом до окончания септенната Мак-Магона. Лишь в 1880 году должно было вступить в силу окончательное государственное устройство. Эта комбинация была прозвана вентавонатом, по имени докладчика Вентавона. Собрание 374 голосами против 333 отвергло предложение Казимир-Перье и 369 против 340 — предложение созвать избирателей, и затем прервало прения по этому вопросу до возобновления сессии после вакаций. Но кабинет раздражил крайнюю правую тем, что признал испанское правительство[12] и сохранил нейтралитет в конфликте между папой и итальянским правительством. Крайняя правая, присоединив свои голоса к голосам республиканских групп, добилась того, что безличный септеннат был отвергнут 6 января 1875 года. Министерство подало в отставку, но осталось на своем посту до образования нового кабинета, которое Мак-Магон оттянул до марта.

Вотирование конституционных законов. Обсуждение законопроектов, относящихся к «организации общественной власти», началось наконец в январе 1875 года. В проекте комиссии слово «республика» не было упомянуто. Левый центр предложил формулировать первый пункт таким образом: «Правительство республики состоит из двух палат и президента». Коалиция правых воспротивилась этому предложению, и оно было отвергнуто 359 голосами против 336. Но один член правого центра, Валлон, внес поправку, где определялись способ избрания и продолжительность полномочий «президента республики»: наименование было произнесено. Комиссия отвергла поправку, но Собрание приняло ее 353 голосами против 352; успех голосования обеспечили человек 15 из правого центра, отделившиеся от коалиции. Таким образом, косвенное признание республики было обеспечено большинством одного голоса. Когда закончилось голосование статей, относившихся к президенту, Собрание приняло весь закон в целом 508 голосами против 174. Затем оно перешло к обсуждению законов о Сенате. Правый центр хотел предоставить назначение сенаторов президенту, левые желали, чтобы сенаторы выбирались всеобщей подачей голосов; 11 февраля последний проект прошел 322 голосами против 310 благодаря поддержке сторонников империи. Но глава уходящего в отставку министерства заявил от имени Мак-Магона протест- против этого постановления, «искажающего характер учреждения», и Собрание, приняв в отдельности все статьи, отвергло закон в целом.

Ввиду этой неурядицы республиканцы левой потребовали роспуска; но группы центра выработали по взаимному соглашению компромисс. Правый центр отказался от назначения сенаторов президентом, взамен чего решено было, что четвертая часть их (76) будет избираема Национальным собранием; этот компромисс, принятый левыми, прошел 422 голосами против 261.

Наконец, 11 марта, было сформировано «министерство примирения» во главе с Бюффе; в него вошли два члена левого центра и Валлон, «отец конституции»; оно опиралось на оба центра: левая с ним не боролась. Министерство провело закон 1876 года о свободе высшего образования, давший возможность открывать католические университеты[13].

Обсуждение последних конституционных законов, начатое в июне 1876 года, закончилось перед вакациями. Но примиренческое большинство распалось при проверке полномочий одного сторонника империи. В связи с вопросом о бонапартистских притязаниях, глава кабинета Бюффе сказал 15 июля: «Опасность угрожает не с одной только стороны… еще большая опасность может притти с другой стороны…» В ответ на эту выходку, направленную против левой, Гамбетта выступил с разоблачениями «партии 24 мая, которая заразила Францию бонапартизмом». Этот разрыв с левой привел Бюффе к открытой борьбе с республиканской партией и к глухой вражде с его товарищами из левого центра, Дюфором и Леоном Сэ; во время вакаций кабинет едва не распался.

Организация нового строя завершилась после вакаций, в ноябре 1875 года, обсуждением избирательного закона. Борьба развернулась вокруг вопроса о порядке выборов. Левые требовали голосования по департаментским спискам, но это предложение было отклонено 375 голосами против 326; правым удалось провести индивидуальный порядок выборов (неточно называемый «голосованием по округам»).

Конституция 1875 года. Политический строй, установленный в 1875 году Национальным собранием и остающийся и до сих пор в силе, если не считать некоторых частичных изменений, сделанных в 1884 году, носит печать своего происхождения: эта компромисс между противоположными тенденциями двух партий, из которых ни одна не располагала большинством и потому не могла провести своего проекта государственного устройства. В противоположность конституциям 1791 и 1848 годов, эта конституция даже не была вотирована Собранием как нечто целое. Так называемая «конституция 1875 года» — это соединение закона 1873 года, которым был установлен септеннат, и трех конституционных законов, принятых в 1875 году под названием: 1) «Организация Сената», 2) «Организация общественных властей», 3) «Взаимоотношения общественных властей», и дополненных органическими законами о способе избрания сенаторов и о Государственном совете. Для определения же полномочий президента республики приходится обращаться к законам 1871–1873 годов, установившим полномочия Тьера.

В основе этого режима лежит присущая либералам правого и левого центров концепция парламентарной монархии по образцу бельгийской конституции. Президент республики, избираемый на семь лет обеими палатами, соединяющимися для этого в конгресс (название заимствовано из Америки), облечен правами конституционного короля; он — представитель Франции перед иноземными державами и номинальный глава исполнительной власти внутри государства; он подписывает декреты, обнародывает законы и даже имеет право (которым ни разу не воспользовался ни один президент) вернуть закон в палаты и потребовать нового его обсуждения; он располагает правом помилования — прерогативой монархов; он не подлежит ответственности. Но, как и в парламентарных монархиях, он не в праве осуществлять лично ни одно из своих полномочий[14]; всякое распоряжение, исходящее от него, должно быть контрассигновано одним из министров. Он пользуется даже королевским правом роспуска палаты, но, в отличие от конституционного монарха, ему для этого требуется согласие Сената, что делает эту его прерогативу почти неосуществимой[15].

Законодательная власть принадлежит совместно двум палатам: палате депутатов, избираемой всеобщим голосованием и полностью обновляемой через каждые четыре года, и Сенату, четвертая часть членов которого (75 человек) была избрана пожизненно Национальным собранием; по мере того, как они выбывали, их вакансии замещались Сенатом; остальные три четверти (225) избирались на девять лет баллотировкой по департаментским спискам в сенаторских коллегиях, состоящих из делегатов от коммун, по одному от каждой, и из департаментских депутатов (членов Сената и палаты), а также из членов генеральных и окружных советов.1 Все коммуны были уравнены в отношении представительства в коллегиях по настоянию правого центра, который имел в виду обеспечить этим путем за небольшими сельскими общинами перевес по сравнению с крупными городскими коммунами. Состав этих 225 сенаторов обновляется по третям через каждые три года.

Обе палаты располагают совершенно одинаковыми правами, с той лишь разницей, что Сенат облечен правом давать согласие на роспуск палаты депутатов и что бюджет должен быть сначала вотирован палатой и уже затем представлен Сенату. Кроме вотирования законов и бюджета, в законодательную компетенцию палат входит решение вопросов о мире и войне, о трактатах и право запроса министрам; право законодательного почина принадлежит каждому депутату.

Сессии обеих палат должны всегда происходить одновременно; резиденцией им конституция назначала Версаль. Обязательная продолжительность сессии — пять месяцев в году. Президент в праве отсрочить заседания палат на всю остальную часть года, причем на время вакаций он остается только с министрами; постоянной комиссии, которая наблюдала бы за ним в этот период, не существует. Но, усвоив себе обыкновение вотировать бюджет неизменно в чрезвычайной сессии, палата тем самым лишает президента возможности пользоваться этим правом отсрочки.

Верховная власть принадлежит исключительно конгрессу, представляющему собой объединенное собрание палаты и Сената; конгресс выбирает президента, он осуществляет учредительную власть; он один в праве изменять конституцию, но для этого требуется отдельное постановление обеих палат.

На практике правительством, которое ведает делами и подготовляет бюджет и бблыпую часть законов, является совет министров. Во главе его стоит официальный глава, председатель совета, и конституция заявляет, что «министры несут солидарную ответственность перед палатами». Таким образом, то, что в английском парламентарном строе было лишь конституционной традицией, стало здесь формальным правилом. Будучи ответственным, министерство может сохранять власть лишь до тех пор, пока оно угодно палате[16], а так как оно, сверх того, и солидарно, то оно должно уходить целиком.

Конституция не определяет точно понятия ответственности; теоретически министерство может сохранять власть даже после того, как палата формально выразит ему недоверие (что и случилось в ноябре 1877 года). Теоретически министров назначает президент республики; закон 1871 года гласит даже, что он же их и увольняет. Но такое смещение министров было бы со стороны президента нарушением парламентарного режима; министр может быть уволен лишь по представленному им прошению об отставке. Парламентская практика не допускает, чтобы президент выбирал министров по своему усмотрению; он может брать их лишь из среды большинства. Таким образом, избираемая всеобщим голосованием палата, от которой зависит участь министров, является подлинным господином страны.

Выборы и роспуск Национального собрания. Правый центр постарался обеспечить за Национальным собранием право на избрание четвертой части сенаторов, чтобы при посредстве Сената и на будущее время удержать власть в своих руках. Левый центр предложил ему вступить в соглашение и поделить места, требуя себе 30 и предоставляя правым 45 мест; но правый центр соглашался уступить левым только 13 мест, и сделка не состоялась. В первый день выборов (9 декабря 1875 г.) абсолютное большинство получили лишь два кандидата; левые дружно голосовали за список, составленный комитетом трех групп, а голоса правых разбились из-за личного соперничества кандидатов.

Вечером того же дня комитет левых вступил в соглашение с бонапартистской группой, которая, из желания разрушить орлеанистские интриги, обещала подать свои голоса за список левых. Недоставало еще около 15 голосов; чтобы добыть их, комитет предложил 15 мест в Сенате легитимистам, принадлежащим к крайней правой и известным под названием легкой кавалерии (chevau-legers), которые взамен обязались голосовать за список левых. За пять дней баллотировки (10–16 декабря) эта коалиция провела всех сенаторов, кроме пяти. Эта четвертая часть сенаторов, избранная Национальным собранием, состояла из 58 республиканцев, 9 легитимистов и только 8 членов правого центра.

Приняв закон о печати, по которому значительная часть политических преступлений прессы подлежала суду исправительной полиции, Национальное собрание разошлось 31 декабря 1875-года. В кабинете Бюффе, оставшемся у власти, во время избирательной кампании произошел раскол: сам Бюффе заставлял чиновников своего министерства поддерживать кандидатов правой, а его товарищи — министры юстиции, финансов и народного просвещения — предложили своим подчиненным держаться нейтрально.

На сенатских выборах 30 января 1876 года делегаты мелких общин провели в большинстве случаев кандидатов правой, но так как Собрание избрало главным образом республиканцев, то состав Сената оказался поделенным почти поровну: в нем было 149 республиканцев и 151 представитель коалиции правых групп, в том числе 40 бонапартистов и 21 конституционалист.

Палата, избранная всеобщим голосованием (февраль — март 1876 г.), оказалась в большинстве своем республиканской: в ней было 360 республиканцев и 170 монархистов. Бюффе, не прошедший ни в Сенат, ни в палату, подал в отставку.

II. Конфликт

Министерства левого центра. Республиканское большинство в палате было так велико, что Мак-Магон согласился образовать республиканское министерство. В марте 1876 года был образован кабинет Дюфора, составленный из членов левого центра, самой малочисленной группы, отличавшейся от правого центра лишь лояльным признанием республики.

Республиканская партия, состоявшая из трех групп левого центра (менее 50 человек), республиканской левой (около 200 человек) и радикальной левой (более 90 человек), согласилась поддерживать министерство левого центра, но лишь под условием, что оно поведет активную борьбу с противниками республики. Она требовала чистки, т. е. смещения всех чиновников, явно враждебных республике, организации светского низшего образования и свободы печати.

Палата начала с того, что признала недействительными выборы 16 депутатов, произведенные под давлением чиновников и духовенства; затем она постановила упразднить испытательные комиссии для студентов католических университетов[17], чем вызвала конфликт с Сенатом: последний отверг этот закон 144 голосами против 139. Министерство согласилось произвести чистку лишь в самых ограниченных размерах. Палата значительным большинством отвергла все предложения радикальной левой — относительно избираемости городских мэров, подоходного налога, амнистии осужденным коммунарам, отделения церкви от государства, подсудности преступлений печати суду присяжных.

Чувствуя нерасположение к себе республиканского большинства в палате и консервативного большинства Сената, Дюфор вышел в отставку 2 декабря 1876 года. Ввиду отказа герцога Бройля Мак-Магон скрепя сердце поручил составление кабинета Жюлю Симону (12 декабря); это министерство рекомендовало себя «глубоко-республиканским и глубоко-консервативным» и пыталось угодить своей деятельностью обеим партиям. Но Мак-Магон держался недоверчиво и продолжал советоваться с бывшими министрами из правого центра.

«16 мая». Конфликт между президентом и его республиканскими министрами разразился в связи с вопросом церковной политики. Ряд католических петиций требовал от правительства, чтобы оно «оградило независимость святейшего отца», т. е. приняло меры к возвращению папе светской власти. Правая поддерживала их, но левая провела порядок дня, направленный против «ультрамонтанских манифестаций». В этом случае и была произнесена Гамбеттой его знаменитая фраза: «Клерикализм — вот враг» (4 мая 1877 г.).

16 мая в Оффисьель появилось письмо президента республики к председателю совета министров. Мак-Магон ставил Жюлю Симону в упрек, что тот не воспротивился двум мерам, принятым палатой, и спрашивал, «располагает ли глава кабинета достаточным влиянием на палату для того, чтобы проводить свою программу». В заключение он писал: «Объяснение на этот счет необходимо; потому что, если я не ответственен, подобно вам, перед парламентом, зато перед Францией я несу ответственность, в настоящее время озабочивающую меня сильней, чем когда-либо». Это письмо, не контрассигнованное ни одним министром, являлось личным актом Мак-Магона. Жюль Симон истолковал его как увольнение, и кабинет, хотя и поддерживаемый большинством палаты, подал 17 мая в отставку; тогда палата 347 голосами против 149 приняла предложенную левыми формулу перехода к очередным делам, которая гласила, что «верховенство палаты, осуществляемое путем ответственности министров перед нею, есть первое условие истинного народовластия». В тот же вечер было сформировано министерство Вройля, составленное из орлеанистов и бонапартистов.

Этот кабинет, прозванный «министерством 16 мая», повел борьбу с республиканской палатой, опираясь на президента республики и консервативное большинство Сената. Его план состоял в том, чтобы снова создать в палате консервативное большинство; для этого предполагалось при помощи сенатского постановления распустить палату и использовать влияние президента и администрации, чтобы обеспечить избрание депутатов, которых предложит правительство. С целью выиграть время для подготовки выборов министерство постаралось оттянуть их срок до крайнего предела, какой допускался буквой конституции.

Сначала оно отсрочило сессию палаты до 16 июня, а затем потребовало ее роспуска, который и был вотирован Сенатом 22 июня 149 голосами против 130. Согласно конституции, избиратели должны были быть созваны в трехмесячный срок; этот срок истекал 22 сентября, и кабинет, выждав этот день, созвал их на 14 октября. С мая правительство начало увольнять всех префектов и супрефектов республиканского образа мыслей и набрало вполне консервативный персонал, который и принялся систематически подготовлять условия, благоприятные для проведения официальных кандидатур. Стали запрещать продажу республиканских газет, закрывать республиканские кабачки, затруднять созыв республиканских собраний и увольнять мэров-республиканцев.

Левые, принужденные ограничиваться оборонительной тактикой, объединились для совместной кампании; все депутаты распущенной палаты, принявшие формулу перехода к очередным делам 18 мая — «363», — выступили с общей программой, каждый в качестве единственного республиканского кандидата в своем округе. Тактика республиканцев сводилась к тому, чтобы предстать перед страной в качестве защитников республики против коалиции монархических партий, защитников народовластия против единоличного господства президента, защитников мира против сторонников войны с Итальянским королевством[18].

В стране господствовало сильное возбуждение; но оппозиция ограничивалась законными протестами — статьями и речами. 16 августа Гамбетта заявил в Лилле, что когда Франция выскажет свою волю, придется «подчиниться или удалиться». За эту речь исправительный суд заочно приговорил его к трехмесячному заключению. После скоропостижной смерти Тьера (3 сентября) правительство постаралось внушить избирателям мысль, что в предстоящую кампанию надо будет сделать выбор между радикальной левой и президентом республики; появились даже афиши: «Мак-Магон или Гамбетта».

Мак-Магон, послушный своим советникам из правого центра, принял позу государя, призванного руководить народом. В своем приказе войскам от 1 июля он говорил о «миссии», которая вверена ему и которую он исполнит «до конца». В манифесте к избирателям 19 сентября он писал: «Мое правительство укажет вам среди кандидатов те имена, которые я одобряю. Выборы, благоприятные для моей политики, утвердят принцип власти, поколебленный демагогией. Что касается меня, я не могу ни стать орудием радикализма, ни покинуть пост, на который возвела меня конституция. Я останусь, чтобы при поддержке Сената защищать охранительные начала». В манифесте 10 октября говорилось: «Борьба идет между порядком и беспорядком. Вы должны голосовать за кандидатов, которых я рекомендую вам для свободного избрания».

Победа осталась за республиканской партией; 14 октября большая часть «363» была переизбрана, всего 15 человек из них не собрали абсолютного большинства. Палата составилась из 335 республиканцев и 208 консерваторов.

Конфликт между президентом и палатой. Разбитое на парламентских выборах министерство решило, не выходя в отставку, ждать результата выборов в генеральные и окружные советы (4 ноября). На этих выборах республиканцы приобрели 100 мест. Министерство заявило о своей отставке, но Мак-Магон не принял ее, и пошли слухи о том, что палата будет опять распущена Сенатом. Но палата тотчас же конституировалась и 10 ноября избрала комиссию для расследования случаев незаконного давления на избирателей, произведенного министерством. 20 ноября кабинет Бройля наконец вышел в отставку.

Мак-Магон, упорно не желавший подчиниться, образовал 23 ноября министерство Рошбуэ, составленное из консерваторов, не входивших в состав обеих палат, и рекомендовавшее себя как деловой кабинет, чуждый политической борьбе. Но республиканское большинство немедленно же вотировало (24 ноября) порядок дня, в котором констатировало, что «по своему составу и происхождению» настоящий кабинет является отрицанием прав парламента и может лишь усугубить политический кризис, длящийся с 16 мая, ввиду чего оно «находит невозможным вступать с ним в сношения». Бюджет 1878 года все еще не был утвержден, и палата отказывалась вотировать его, пока Мак-Магон не подчинится воле, выраженной избирателями. В Сенате конституционная группа, составлявшая большинство, не решалась взять на себя новый роспуск палаты; 3 декабря министерству пришлось уйти. Мак-Магон два раза (4 и 8 декабря) начинал переговоры с Дюфором, но они оказались безуспешными, ибо он хотел сохранить префектов, назначенных после 16 мая, и часть министров взять из правого центра. Тогда он вернулся к мысли о сформировании нового консервативного министерства; Батби из правого центра принял пост председателя совета, однако не нашлось никого, кто согласился бы стать министром финансов. Бюджет не был вотирован, и для того чтобы достать деньги на нужды правления, пришлось бы с 1 января 1878 года взимать налоги беззаконно.

Ввиду этих обстоятельств Мак-Магон хотел было уйти в отставку, но его советники из правого центра удержали его; скрепя сердце, он должен был покориться и поручил составление министерства Дюфору. Окончание конфликта было возвещено в послании президента от 14 декабря: «Повинуясь парламентским правилам, я образовал кабинет… составленный из людей, стремящихся защищать и поддерживать республиканские учреждения путем искреннего соблюдения конституционных законов… Право роспуска является своего рода обращением к мнению безапелляционного судьи и не может быть возведено в систему правления. Я счел своим долгом прибегнуть к этому средству и ныне сообразуюсь с ответом страны. Конституция 1875 года осноЕала парламентарную республику, установив безответственность для меня и вместе с тем солидарную и индивидуальную ответственность для министров». Так была официально осуждена попытка, направленная к тому, чтобы путем проведения официальных кандидатур навязать избирателям политику президента республики и таким образом установить непосредственное его управление страной. 16 мая было последним опытом «личного управления» во Франции[19].

Последнее министерство левого центра. Министерство Дюфора представляло собой компромисс между Мак-Магоном и большинством палаты; все видные члены его — Дюфор (министр юстиции), Марсер (внутренних дел), Леон Сэ (финансов), Барду (народного просвещения) — принадлежали к левому центру, наиболее консервативной республиканской партии. Тем не менее республиканское большинство поддерживало его, не требуя никаких крупных реформ.

Палата признала недействительными более 50 избраний, произведенных под давлением администрации или духовенства; почти ьсе вновь избранные оказались республиканцами. Правительство провело амнистию для лиц, подвергшихся после 16 мая преследованию за политические преступления. Оно удалило чиновников, которые поддерживали официальных кандидатов, и вернуло чиновников-республиканцев.

Главным делом этого министерства было проведение в палате бюджета 1878 года, задержанного из-за описанного только что кризиса. Затем подоспела выставка 1878 года, явившаяся показателем экономического подъема Франции.

Гамбетта, ставший во время кризиса 16 мая неоспоримым главой республиканской партии, произнес в разных городах целый ряд речей, в которых указывал радикальной партии ту тактику, которой она должна была держаться, чтобы стать правительственной партией, рекомендовал дисциплину и терпение и говорил о необходимости выдвигать вопросы последовательно, «по сериям».

Этой политике выжидания положили конец сенатские выборы. При трехгодичном обновлении Сената в январе 1879 года из 82 избранных 66 были республиканцы. Незначительное консервативное большинство в Сенате сменилось солидным республиканским большинством (174 против 126). Министерство заявило, что оно намерено доставить удовлетворение республиканскому общественному мнению, проведя обновление кадров чиновников. Но когда министры представили указы о смещении некоторых чиновников, Мак-Магон отказался их подписать; министерство заявило о своей отставке; Мак-Магон не принял ее (28 января 1879 г.) и 30 января сам вышел в отставку. Республиканская партия заранее столковалась относительно кандидата. Жголь Греви, не имевший соперников, был избран президентом республики. Теперь в руках республиканцев находились все три органа власти; левый центр, лишившись поддержки президента, навсегда ушел от кормила правления.

III. Правление республиканской партии

Вступление левой во власть. Греви привлек к себе внимание в 1848 году предложением законодательной поправки, упразднявшей пост президента республики. Став сам президентом, он воздерживался от всякого личного вмешательства в дела и создал традицию строжайшего нейтралитета, благодаря чему звание президента утрачивало монархический оттенок.

Пришедшая к власти республиканская партия состояла из нескольких групп: левого центра, республиканской левой и республиканского союза — группы Гамбетты. В состав министерства 4 февраля 1879 года (председатель Ваддингтон) вошли три прежних министра из левого центра, сохранившие свои портфели, и несколько членов республиканской левой. Гамбетта, выступавший уже в качестве главы республиканской партии, был избран президентом палаты.

Министерство Ваддингтона провело частичную амнистию для осужденных коммунаров и частичный пересмотр конституции, давший возможность перевести правительство и палаты в Париж (июнь 1879 г.). Оно представило план сооружения новых железных дорог (план Фрейсине). Его главным делом была подготовка реформы народного образования, которую, однако, оно смогло провести через Сенат лишь частично. Республиканское большинство палаты ставило в упрек кабинету, что он противится амнистии, свободе печати и избираемости мэров. Своими вотумами или воздержанием от голосования оно несколько раз обнаружило свое недовольство, и 21 декабря 1879 года кабинет подал в отставку.

В министерстве Фрейсине, составленном 28 декабря, не осталось уже ни одного человека из левого центра: в него вошли исключительно члены республиканской левой.

Министерство приняло амнистию, которую Сенат сначала, правда, отверг, но затем все же вотировал. Оно сделало 14 июля[20] днем национального праздника — в знак окончательного установления республики.

Министерство начало борьбу с Сенатом по вопросу о реформе обучения. Министру народного просвещения Жюлю Ферри удалось провести закон, устранявший представителей духовенства из главного совета по делам народного образования. Закон о высшем образовании, предоставлявший государственным факультетам исключительное право давать ученые степени, был вотирован в 1879 году палатой со включением знаменитого седьмого параграфа, редактированного так: «Ни одно лицо, принадлежащее к неузаконенной конгрегации, не имеет права ни руководить государственным или частным учебным заведением, высшим, средним или низшим, ни преподавать в нем». Эта мера была направлена против иезуитских средних учебных заведений. Параграф седьмой благодаря усилиям левого центра был отклонен 148 голосами против 129; остальную часть закона Сенат принял.

Палата приняла закон в таком же урезанном виде, но порядком дня, вотированным 324 голосами против 155, предложила правительству «применять законы, направленные против неразрешенных сообществ». Декретами 29 марта правительство, восстанавливая в силе старые, вышедшие из употребления законы, приказало иезуитам закрыть их учебные заведения, предоставив остальным конгрегациям трехмесячный срок для того, чтобы испросить разрешение на существование. Так как иезуиты по истечении этого срока (30 июня) отказались освободить помещения своих школ, та администрация приказала насильно их оттуда удалить. Во время вакаций часть кабинета сделала попытку тайно столковаться с папой, чтобы вынудить у прочих конгрегации заявление о подчинении их правительству. Эти переговоры ни к чему не привели, но результатом их был конфликт в среде самого министерства (18 сентября). Фрейсине подал в отставку, и его место занял Жюль Ферри. Конгрегации отказались разойтись и были разогнаны силой. Впрочем, они вскоре возродились, и число их питомцев даже стало возрастать, по мере того как республиканская буржуазия усваивала привычки консервативного дворянства.

Министерство Ферри, составленное 23 сентября почти из тех же министров, главное свое внимание обратило на реформу образования. Оно организовало среднее светское образование для девушек (декабрь 1880 г.) и бесплатное низшее (июнь 1881 г.). Оно провело два закона о свободах, которых требовала республиканская партия. Закон о праве собраний (июнь 1881 г.) признавал за каждым гражданином право созывать публичную сходку без особого на то разрешения (клубы были по прежнему запрещены). Закон о печати (29 июля) предоставлял всякому лицу право издавать газету без разрешения и залога, на основании простого заявления, и освободил от всякой регламентации продажу и рассылку газет. Процессы по делам печати отныне подлежали только ведению суда присяжных, исключая диффамацию против частных лиц; нападки на должностных лиц также подлежали суду присяжных, причем лицам, привлеченным к ответственности, разрешалось представлять доказательства выдвинутых ими обвинений.

Полномочия палаты, избранной в 1877 году, кончались в 1881; Гамбетта хотел предварительно изменить способ выборов. Республиканская партия с 1848 года поддерживала систему голосования по списку вместо одноименного голосования, установленного в 1862 году Наполеоном и в 1876 году правой. За теоретическими основаниями, выставляемыми той и другой стороной, скрывались личные мотивы: система голосования целого списка требует от кандидатов меньших затрат и усилий, так как издержки и тяготы избирательной кампании делятся между несколькими лицами, а одноименное голосование дает депутату прошлого призыва больше шансов быть переизбранным в своем округе. Гамбетта рассчитывал, что система голосования по списку позволит ему провести в палату его личных сторонников, так как их «протащило бы на буксире» его имя; Греви предпочитал одноименное голосование.

Законопроект о введении голосования по списку был при поддержке Гамбетты принят палатой в мае 1881 года, но отвергнут в Сенате 148 голосами против 114.

Выборы, неожиданно назначенные уже на 21 августа, прошли вполне спокойно. Дезорганизованные консервативные партии и не пытались бороться. В новой палате оказалось лишь 90 консерваторов при 467 республиканцах. Но республиканцы делились на сторонников и противников Гамбетты; 206 принадлежали к республиканскому союзу, 168 — к республиканской левой, 40 — к левому центру. Новая крайняя левая (из 46 членов) выставила старую радикальную программу, оставленную Гамбеттой, т. е. требовала отделения церкви от государства, упразднения Сената и прогрессивного подоходного налога.

«Великое министерство». Министерство Ферри заявляло, что с открытием палат оно уйдет в отставку, и общество ждало, что в новый кабинет войдут главари обеих республиканских групп, т. е. союза и левой, которые и проведут реформы, требуемые партией; этот кабинет заранее называли «великим министерством». Но Гамбетта, которому поручено было сформировать министерство, решился ввиду отказа Леона Сэ и Фрейсине составить его целиком из членов своей собственной группы — республиканского союза.

«Великое министерство» (так его назвали в насмешку) было с самого начала холодно принято остальными республиканскими группами палаты, которых тревожило личное верховенство Гамбетты. Гамбетта вскоре оттолкнул от себя большинство республиканских депутатов, выразив твердое намерение вернуть администрации полноту власти (4 ноября); на деле это означало, что префекты и супрефекты будут состоять отныне не под контролем депутатов от соответствующего департамента, а в прямой зависимости от министерства и его сторонников, и что рекомендовать своих протеже министрам депутаты смогут только через посредство префектов.

Решительный конфликт разыгрался по вопросу о пересмотре конституции. Так как на сенатских выборах в январе 1882 года прошло 66 республиканцев и 13 консерваторов, то в Сенате образовалось большинство, благоприятно относившееся к частичному пересмотру конституции. Правительство внесло соответствующее предложение. Но Гамбетта хотел также включить в конституцию пункт о том, что палата избирается путем баллотировки по департаментским спискам; республиканское большинство, сочувствовавшее этой системе, отказалось, однако, внести ее в органический закон. Комиссия из 33 членов, избранная палатой, высказалась против проекта, и палата его отьергла. 26 января 1882 года «великое министерство» вышло в отставку. Гамбетта более не вернулся к власти. Он умер 31 декабря того же года.

Раскол в республиканской партии. Падение министерства Гамбетты было вместе с тем и поражением республиканского союза; министерство Фрейсине (30 января) целиком было составлено из членов республиканской левой и пользовалось поддержкой радикальной левой. Оно провело муниципальный закон 1882 года, предоставивший во всех коммунах избрание мэра муниципальному совету и упразднивший институт крупнейших налогоплательщиков. Оно же, наконец, провело через обновленный на последних выборах Сенат закон, который вводил светское низшее образование — бесплатное и обязательное. Проект реформы суда не прошел, но палата установила принцип выборности судей.

С тех пор как произошел раскол между республиканским союзом и левой, в палате не существовало прочного большинства, и участь кабинета зависела от всяких случайностей заседания. Падение министерства Фрейсине 29 июля произошло в связи с вопросом об интервенции в Египте. Министерство Дюклерк — Фальера (7 августа), также составленное из членов республиканской левой, но со включением и нескольких членов республиканского союза, продержалось до февраля 1883 года отчасти благодаря каникулам, отчасти благодаря терпимому к нему отношению со стороны левых групп. Когда принц Наполеон, ставший в 1879 году, после смерти «императорского принца», претендентом бонапартистов, обнародовал манифест, направленный против республиканского правительства, палата не сумела столковаться с Сенатом относительно текста закона против претендентов, и министерство вышло в отставку.

21 февраля 1883 года был образован кабинет Ферри, составленный из представителей обеих главных групп — левой и республиканского союза; ему удалось создать в палате сплоченное большинство и продержаться больше двух лет. При этом министерстве произошел раскол между главной массой республиканской партии и крайней левой. Придя к власти, республиканская партия отреклась от программы 1869 года как от утопии; теперь она требовала только завершения школьной реформы, реформы воинской повинности, свободы синдикатов и пересмотра конституции, «умеренного, частичного и соответствующего обстоятельствам момента» (слова, сказанные Жюлем Ферри в 1881 году). Партия называла себя правительственно-республиканской, а противники прозвали ее оппортунистической[21].

Оппозиционная республиканская партия сохранила свое старое название радикальной и прежнюю программу: подоходный налог и отделение церкви от государства; кроме того, она требовала коренного пересмотра конституции с целью лишить Сенат возможности ставить преграды вотированным палатой реформам. Разногласие между обеими программами осложнялось соперничеством между двумя группами лиц. Сторонники Гамбетты и Ферри оставляли для себя все выгоды, которые приносит власть; на долю радикалов ничего не перепадало.

Сначала шла глухая борьба. Большинство, отказавшись от выкупа железных дорог государством, утвердило заключенные министерством в 1883 году сделки, в силу которых крупные компании остались хозяевами железнодорожных линий. Реформа суда была замепена частичной мерой — временной отменой несменяемости судей, давшей возможность правительству уволить в отставку наиболее враждебных республике представителей магистратуры (ноябрь 1883 г.). Радикалы выступали против этих обеих мер; зато они совместно с большинством вотировали закон 1884 года о публичности заседаний муниципальных советов, закон 1884 года, восстановивший во Франции развод, отмененный в 1815 году, и закон, разрешавший образование профессиональных синдикатов; было вотировано также уравнение всех граждан по отношению к обязательной воинской повинности, но Сенат отверг этот законопроект.

Конфликт между радикальной левой и правительством обострился во время обсуждения вопросов о пересмотре конституции, о колониальной политике[22] и финансовой политике. Министерство провело через обе палаты принципиальное решение о пересмотре, но при этом обещало Сенату ограничить дело небольшой реформой избирательной системы… Радикалы отстаивали ту точку зрения, что раз конгресс созван, он приобретает всю полноту власти и в праве произвести неограниченный пересмотр конституции. Конгресс 509 голосами против 172 произвел так называемый августовский пересмотр 1884 года, ограничившийся исключением из конституции всех статей, относящихся к сенатским выборам. Вслед за тем особым законом был установлен новый способ пополнения Сената; он предоставил департаментам право замещения всех 75 мест несменяемых сенаторов, по мере того как они будут становиться вакантными, и уделил муниципальным советам известное количество сенатских мандатов, изменявшееся в зависимости от числа членов муниципального совета; последним мероприятием ослаблялась, хотя, и в незначительной степени, привилегия мелких коммун.

В финансовой области республиканская партия начиная с 1879 года стала заменять систему бережливости и погашения долгов, введенную Национальным собранием 1871 года, принципом «производительных расходов», необходимых при демократическом устройстве, как то: на сооружение железных дорог, на начальные школы.

Издержки на колониальные экспедиции и колониальную администрацию с каждым годом возрастали на несколько сот миллионов.

Общество уже успело привыкнуть к тому, что каждый год доходы превышали суммы, предусмотренные бюджетом. Но долгий экономический кризис, начавшийся во Франции после краха банка «Union generale» в 1882 году, повлек за собой сильное падение ценностей. Результатом был хронический дефицит и быстрое возрастание государственного долга. С помощью явных или завуалированных займов правительство временно справлялось с этими затруднениями.

Наиболее ожесточенный характер носила борьба в области колониальной политики. Радикалы восставали против колониальных экспедиций и особенно против завоевания Тонкина. В ответ на это Жюль Ферри выступил с формулой: «опасность — слева». Масса республиканцев распалась на две партии — умеренных республиканцев (оппортунистов) и радикалов[23].

Депеша из Тонкина, сообщавшая об отступлении от Ланг-Сона, напугала большинство республиканских депутатов. Глава радикальной партии Клемансо стал обвинять правительство в том, что оно вовлекло Францию в войну против воли страны. Большинством 306 голосов (в числе которых было 86 голосов правой) против 149 министерству 30 марта 1886 года было выражено недоверие.

Выборы 1885 года. Министерство Бриссона, с трудом составленное 6 апреля из радикалов и республиканцев, обратилось к стране с воззванием о «концентрации республиканских сил». Оно заключило мир с Китаем и провело закон о баллотировке по департаментским спискам.

На выборах в октябре 1885 года консервативные партии почти повсеместно договорились об общем списке. К этому времени легитимисты, еще в 1883 году лишившиеся своего претендента вследствие смерти графа Шамбора, почти все влились в орлеанистскую партию. Теперь роялисты и сторонники империи объединились в конституционную оппозицию, которая, избегая прямо нападать на республику, ратовала во имя католической религии и консервативных интересов против школьных законов, изгнания конгрегации, чрезмерных расходов и Тонкинской экспедиции.

Республиканские же голоса разделились. Почти всюду были выставлены и республиканский и радикальный списки.

При первом голосовании (4 октября) прошло 176 консерваторов и 127 республиканцев. Это вызвало настолько сильное волнение, что при втором голосовании все республиканцы, подчиняясь «республиканской дисциплине», вотировали за объединенный список, куда были внесены республиканские кандидаты, при первом голосовании получившие относительное большинство. Палата составилась из 202 консерваторов и 382 республиканцев. Восточные и южные департаменты послали в палату республиканцев, западные и северные — консерваторов; политические симпатии страны на этот раз оказались в соответствии с областным ее делением. Республиканцы распадались на две почти равные партии (200 умеренных, 180 радикалов); таким образом, в палате не была прочного большинства.

Министерства концентрации. Министерство Бриссона не пользовалось расположением палаты, ставившей ему в вину успех консерваторов. Кредиты на Тонкинскую экспедицию, против которых возражали правая и радикалы, ему удалось провести большинством всего 4 голосов и то лишь благодаря тому, что в 22 случаях выборы кандидатов правой были признаны недействительными, а вследствие этого число консерваторов упало до 180. После того как Греви был вторично избран президентом республики, министерство вышло в отставку (29 декабря).

Министерство Фрейсине (7 января 1886 г.) заявило, что оно будет проводить «политику примирения» между «всеми фракциями республиканского большинства», и обещало «восстановить равновесие в бюджете». Оно допустило в состав чиновничества радикальные элементы и правило, опираясь на обе республиканские партии, поддерживавшие его против правой. Генерал Буланже, получив портфель военного министра благодаря поддержке радикалов, стяжал популярность в этой партии своими выступлениями против тех офицеров, которые «афишировали вражду к республике». Этому министерству удалось лишь провести закон об изгнании претендентов (22 июня) и закон 1886 года, который завершил организацию низшего образования, устранив из государственных школ конгрегационистских учителей и учительниц (27 октября). Министерство пало 3 декабря, когда палата большинством 262 голосов против 249 приняла поправку к закону о бюджете, требовавшую упразднения должности супрефектов. (От этой поправки сама же палата потом отказалась).

Министерство Гобле, составившееся (11 декабря) отчасти из членов предыдущего кабинета, следовало той же политике и обещало отложить рассмотрение Есех вопросов, по которым между обеими республиканскими партиями могло бы возникнуть разногласие. Оно было обеспокоено обострением отношений с германским правительством, которое завершилось инцидентом Шнебеле (21 апреля 1887 г.)[24], а 17 мая оно пало в связи с принятием палатой порядка дня, в котором признавались недостаточными «сокращения, сделанные в бюджете 1888 года». Свергнувшее его большинство составилось из 165 консерваторов и 110 республиканцев против 257 республиканцев; оно стремилось главным образом избавиться от Буланже.

Сформировать кабинет было предложено Фрейсине, но ему не удалось придти к соглашению ни с радикалами, требовавшими программы реформ, ни с умеренными, которые не хотели генерала Буланже. После долгих переговоров 30 мая образовалось министерство Рувье, составленное из членов умеренной республиканской партии. Оно отказалось от сплочения республиканских сил и держалось противоположной тактики; оно столковалось с правой, которая обещала прекратить свою оппозиционную деятельность, оставляя, однако, за собой право бороться против «антирелигиозных и социальных мер», т. е. займов и налогов. Это была «политика успокоения»; умеренно-республиканская партия заключила мир с духовенством и консерваторами для совместной борьбы против радикалов.

Президентский кризис. Министерство успокоения избавилось от генерала Буланже, назначив его командиром армейского корпуса в Клермоне; его отъезд послужил поводом для манифестации на Лионском вокзале (8 июля 1887 г.), а его сторонники начали ожесточенно нападать на министерство.

Во время парламентских вакаций помощник начальника штаба военного министерства был арестован и смещен за торговлю орденами Почетного легиона; в его лице правительство хотело нанести удар одному из помощников Буланже. Однако дальнейшее расследование обнаружило, что в подобных же делах замешан был и зять президента республики Вильсон[25].

По возобновлении заседаний палата 338 голосами против 130 постановила произвести парламентское расследование «по делу о торговле общественными должностями и знаками отличия». Радикалы заявили намерение Внести интерпелляцию о положении дела; министерство потребовало отсрочки запроса, а когда отсрочка была отвергнута 317 голосами против 238, оно 19 ноября вышло в отставку. Вотум палаты был направлен главным образом против Греви, который все еще поддерживал своего зятя.

Греви пытался сформировать новое министерство, но все политические деятели заявили ему, что никакое министерство невозможно, пока он остается президентом республики. Вплоть до 30 ноября Греви колебался. Еще 26-го он заявил о своем решении подать в отставку. Но радикалы из крайней левой, желая во что бы то ни стало предотвратить избрание Жюля Ферри, вошли в соглашение с Буланже, тайно прибывшим в Париж, и уговаривали Греви остаться, обещая составить ему министерство. Секретные переговоры шли в течение двух «исторических ночей» (28–30 ноября). В ночь с 28-го на 29-е были посланы делегаты к Флоке и Фрейсине с предложением взять на себя составление министерства, в которое должен войти Буланже, но они отказались. В ночь с 29-го на 30-е на совещании, где присутствовал и Буланже, был предложен в председатели совета министров Клемансо, который отказался, затем Андриё; последний Согласился, но при условии, что Буланже не войдет в министерство. Таким образом, соглашение не состоялось.

Толпа, нетерпеливо ожидавшая извещения об отставке Греви, двинулась к палате депутатов. Палата, чтобы произвести давление на Греви, прервала свое заседание до 6 часов вечера «в ожидании обещанного сообщения». В свою очередь и Сенат прервал заседание до 8 часов. Ввиду такого единодушия Греви наконец уступил и 1 декабря объявил, что готовит послание о своей отставке; 2 декабря оно было прочитано в палате.

Умеренно-республиканская партия желала провести в президенты Жюля Ферри, за которого стояло большинство в Сенате. Но Ферри был непопулярен в Париже еще со времени осады 1870 года; парижский муниципальный совет заявил, что, в случае его избрания, он не отвечает за сохранение порядка. Республиканское большинство, испугавшись конфликта, начало колебаться и в конце концов приняло кандидатуру умеренного республиканца Карно, предложенную радикалами с целью устранения Ферри. В первом туре Карно получил 303 голоса, Жюль Ферри — 212, Фрейсине — 76; правая, не желая голосовать за автора седьмого параграфа, вотировала за генерала Соссье. Во втором туре голосования 3 декабря Карно был избран 616 голосами.

Буланжистский кризис.[26] Карно снова выдвинул систему сплочения республиканских сил. Друг президента Тирар, приглашенный составить министерство, сформировал его из членов всех партий и в основу своей программы положил «солидарность и республиканское единение» (13 декабря). Между тем вокруг генерала Буланже сгруппировалась оппозиционная цезаристская партия. На дополнительных выборах особый ее комитет провел его избрание в четырех департаментах. Министерство, узнав, что генерал опять тайно приезжал в Париж для совещаний со своими сторонниками, сместило его с занимаемой им должности. Тогда образовался комитет национального протеста, руководимый несколькими радикальными депутатами. На этот раз министерство окончательно уволило Буланже из армии.

Получив теперь право быть избранным, Буланже принял за правило выставлять свою кандидатуру на каждых дополнительных выборах в тех департаментах, где объединенная оппозиция левой и правой была достаточно сильна, чтобы его провести. Свою программу он резюмировал в трех словах: «роспуск палаты, пересмотр конституции, учредительное собрание». Дело шло к тому, чтобы низвергнуть парламентарный строй и при посредстве специально избранного для этого учредительного собрания установить режим, сходный с конституцией 1848 года: одна палата и президент, непосредственно избираемый всеобщим голосованием и независимый от палаты, т. е. полновластный господин армии и бюрократии.

Радикальная партия высказалась против Буланже, не отказываясь, однако, от пересмотра конституции. Министерство, выступив против пересмотра, было оставлено в меньшинстве 268 голосами против 237; 3 апреля 1888 года его сменил кабинет Флоке, где преобладали радикалы.

В это время и роялистская партия открыто вышла на арену борьбы. Граф Парижский издал манифест, требовавший роспуска палаты и пересмотра конституции, с тем чтобы путем всеобщей подачи голосов установить демократическую монархию, основанную на апелляции к народу.

Лицом к лицу с республиканской партией остались теперь одни только плебисцитарные партии: сторонники империи, роялисты и ревизионисты. Монархические группы палаты образовали общий комитет, который должен был агитировать за роспуск палаты. Партия Буланже, приняьшая название национальной или ревизионистской, обратилась ко всем французам, в том числе и к консерваторам, с призывом основать «открытую республику». Монархические партии усвоили тактику «параллельного действия» с ревизионистской партией: они вотировали за Буланже, который должен был «пробить стену».

Избранный депутатом, Буланже потребовал в палате пересмотра конституции; его предложение было 4 июня отвергнуто 377 голосами против 186. Затем он потребовал роспуска палаты. Наконец, оставив мысль о воздействии на палату, он постарался подготовить общественное мнение к общим выборам 1889 года, сделав свое имя как бы предметом плебисцита на дополнительных выборах. В республиканских департаментах восточной и южной Франции он не имел никакого успеха; зато в консервативных и колеблющихся департаментах он был всюду выбран подавляющим большинством. Кампания велась со всеми приемами торгашеской рекламы: всюду расклеивались афиши, раздавались портреты и биографии генерала Буланже, наемными агентами устраивались манифестации. Позднее обнаружилось, что деньги на эту агитацию были получены преимущественно от роялистов, герцогини Юзес и графа Парижского.

Когда открылась вакансия в департаменте Сены, Буланже выставил свою кандидатуру. За него были все консервативные и большинство радикальных избирателей, всегда готовых вотировать против правительства; 27 января 1889 года он был избран 242 000 голосов против 165 000, поданных за кандидата республиканской коалиции.

Многие опасались, что Буланже в тот же вечер пойдет на Елисейский дворец и силой свергнет правительство; полицейские войска (полиция и республиканская гвардия) не скрывали своих симпатий к будущему диктатору. Но Буланже не сделал никакой попытки произвести государственный переворот: он возлагал свои надежды на общие выборы. Между тем его успех был возможен только при системе голосования по департаментским спискам, так как только его имя могло объединить на одном и том же списке и радикальных и консервативных избирателей. Обнаружив свою мощь, он тем самым указал своим противникам на надвигающуюся опасность.

Напуганные республиканцы решили пожертвовать системой избрания по спискам, и министерство внесло в палату законопроект о восстановлении индивидуального голосования кандидатов. Но вместе с тем оно тотчас же по возобновлении заседаний внесло и проект пересмотра конституции. Теперь вопрос заключался в том, какой из двух проектов будет рассматриваться первым. От этого зависел исход кризиса, так как в случае постановки в первую очередь вопроса о пересмотре конституции разногласия между республиканцами наверное сделали бы соглашение невозможным. Большинством всего нескольких голосов вопрос о первенстве был решен в пользу избирательного закона; затем этот закон был принят 12 февраля 268 голосами против 222 правой, ревизионистов и нескольких радикалов. В июне он был дополнен законом о воспрещении выставлять кандидатуру одного и того же лица в разных местах.

Затем начались прения о пересмотре конституции. В самом же начале, по частному вопросу об отсрочке, министерство Флоке было оставлено в меньшинстве правой, ревизионистами и умеренными республиканцами; 15 февраля оно вышло в отставку, и Тирар образовал концентрационное министерство, в котором преобладали умеренные республиканцы.

Это министерство избавилось от Буланже, возбудив против него перед Сенатом, обращенным в верховный трибунал, процесс по обвинению в заговоре, угрожавшем безопасности государства. Буланже бежал из Франции.

Вотированный палатой в 1884 году военный закон прошел, наконец, в июле месяце и в Сенате с теми крупными поправками, которые внесла в него палата. Этот закон отменил смешанную систему 1872 года, добровольчество, освобождение от воинской повинности духовенства и преподавателей, разделение призыва да две части; он ввел трехлетнюю воинскую повинность для всех, исключая лиц, окончивших высшие учебные заведения, которые должны были служить всего год.

Всемирная выставка 1889 года, открытая б мая в ознаменование годовщины начала революции 1789 года, отвлекла внимание общества от политики; она оказалась блестящей и упрочила положение правительства. Монархисты и ревизионисты попытались воспользоваться выборами в генеральные советы, чтобы подвергнуть плебисциту имя Буланже; его кандидатура была выставлена в 80 кантонах, па вотум которых буланжисты полагались, но избрали его только в 16 кантонах.

На общих выборах 22 сентября борьба шла между республиканской коалицией, которую втайне поддерживала администрация, и открыто поддерживаемой духовенством коалицией врагов парламентарной республики — монархистов, католиков, ревизионистов. Ревизионистский национальный комитет составил список кандидатов, куда вошли частью и монархисты, известные под кличкой «присоединившихся республиканцев»; он требовал «национальной республики». Духовенство выступало против школьных законов и военного закона, а во многих местах и против самой республики.

Большинство избирателей голосовало за ту партию, которая олицетворяла собой принцип сохранения существующих учреждений. В состав вновь избранной палаты входили 366 республиканцев, 172 консерватора и 38 ревизионистов; 282 депутата впервые появлялись в стенах Собрания. Ревизионисты прошли только в департаменте Сены и в некоторых отдельных округах в разных частях Франции. Союз монархистов с ревизионистами распался. Буланжистский кризис пришел к концу. Осталась лишь небольшая группа бу-ланжистских депутатов, да и та после неудачи ревизионистов на парижских муниципальных выборах в апреле 1890 года (из 80 ее кандидатов был выбран только один) и самоубийства генерала Буланже в сентябре 1891 года распылилась по радикальным и социалистическим партиям.

Министерства концентрации (1890–1893). После выборов 1889 года республиканская концентрация остается официальной политикой всех министерств. Но радикальная партия превратилась в бессильное меньшинство; она сохранила сбою программу — пересмотр конституции, подоходный налог и отделение церкви от государства, — не имея, однако, надежды провести хотя бы малую часть ее. Умеренно-республиканская партия, усиленная своей победой над Буланже, располагала приблизительно 250 голосами в палате и крупным большинством в Сенате (в 1893 году Сенат избрал президентом Жюля Ферри, который вскоре умер); она одна составляла министерства и руководила правлением. Исчерпав свою программу реформ, она усвоила оборонительную политику, стараясь охранить школьные законы и закон о воинской повинности от посягательств католической партии и дать отдых стране, утомленной буланжистским кризисом.

Палата не пыталась даже аннулировать выборы, произведенные под давлением духовенства; она признала недействительными только выборы буланжистов, которые, впрочем, были снова избраны. По этому поводу разыгралось несколько бурных сцен; затем политическая жизнь свелась к личным столкновениям и незначительным инцидентам вроде осуждения герцога Орлеанского, манифестации 1 мая, манифеста графа Парижского (1890), дела в Фурми[27], дела архиепископа города Экс (1891).

В марте 1890 года министерство Тирара пало в связи с рассмотрением вопроса о торговом договоре с Турцией. Министерство Фрейсине, заявившее, что оно будет опираться на все фракции республиканской партии, вышло в отставку 20 февраля 1892 года из-за интерпелляции относительно закона, об ассоциациях. Но 27 февраля того же года оно возродилось под председательством Лубе и в прежнем составе, исключая Констана. Общестьо приписало этот кризис личному влиянию президента Карно, который был недоволен влиянием Констана на дела правления. Министерство Лубе, оставшееся в меньшинстве по вопросу о дагомейской экспедиции, подало в отставку 11 июля, но затем взяло ее назад, ограничившись заменой морского министра Кавеньяка, против которого собственно и был направлен вотум палаты.

Единственным значительным актом палаты, выбранной в 1889 году, было вотирование таможенных тарифов 1892 года. Система торговых договоров, усвоенная Наполеоном III с 1860 года, привела к тому, что таможенные пошлины между Францией и всеми крупными государствами стали фиксироваться договорами на определенный срок, причем каждое государство понижало свои ставки на известные товары и взамен выговаривало уменьшение пошлины на те товары, которые оно особенно стремилось вывозить. Это был путь к постепенному достижению свободы обмена. Но в 1871 году Бисмарк с целью сделать невозможным для Франции разрыв торговых сношений с Германией заставил ее принять статью, в силу которой обе державы обязались применять друг к другу тот тариф, который каждая из них предоставляла наиболее благоприятствуемой нации. Французские промышленники стали жаловаться на немецкую конкуренцию и называли Франкфуртский договор «промышленным Седаном». Крупные хлопчатобумажные и суконные фабриканты районов Вогез, северной Франции и нижней Сены открыли в печати протекционистскую кампанию и, увлекши за собой массу депутатов земледельческих округов, требовавших покровительственных пошлин на хлеб и скот, заставили палату ввести протекционистский режим.

Срок торговых договоров, которыми была связана Франция, истекал около 1890 года. Палата отказалась возобновить их и ввела систему «автономных тарифов», оставляющую каждому государству полную свободу по произволу повышать или понижать ставки на любой товар и держащую импортеров в постоянной неизвестности относительно размера пошлин, которые им придется уплачивать. Закон 1892 года, докладчиком по которому был Мелин, установил два тарифа: максимальный, применяемый ко всем товарам, относительно которых страна, их производящая, не вошла в особое соглашение с Францией, и минимальный, применяемый к известным товарам па основании специального соглашения с производящей страной. Следствием этой системы была тарифная война с несколькими иностранными государствами, в результате которой пришлось предоставить большей части великих держав минимальный тариф. и

Образование новых партий (1892–1893). После того как консервативная партия решила отказаться от открытой борьбы, чисто католическая фракция партии переменила тактику.

Она официально признала республику с целью войти в состав правительства и навязать ему политику, благоприятную интересам духовенства. Эту эволюцию поощрял Лев XIII, который в одной частной беседе так формулировал эту мысль: «Принять конституцию, дабы изменить законодательство», другими словами — чтобы добиться отмены школьных законов и закона о воинской повинности.

Католики-роялисты протестовали против этого вмешательства папы во внутреннюю политику, и Лев XIII открыто выступил против них. Энциклика 16 февраля 1892 года к французскому духовенству и ко всем католикам Франции предписывала им признать республику. Энциклика была подтверждена письмом от 6 мая к французским кардиналам, где осуждались те консерваторы, которые необходимое единение католиков приносят в жертву своим личным воззрениям или политическим партийным интересам. Затем, 14 июня, последовало формальное повеление подчиниться. Согласно приказанию Льва XIII, группа католиков, отделившись от правой, основала 3 марта 1892 года конституционную партию, называемую также партией присоединившихся (подразумевается: к республике).

В то же время подверглись преобразованию и социалистические партии. С возвращением в 1880 году амнистированных коммунаров социалисты приобрели штаб руководителей, а свобода печати, собраний и союзов (последняя была установлена в 1884 году) дала им возможность привлекать сторонников путем пропаганды.

Бывшая партия Бланки преобразовалась, главным образом в Париже и средней Франции, в революционно-социалистическую партию, которая ставила себе целью произвести революцию при посредстве пролетариата. В крупных городах и в промышленных и горных округах северной и средней Франции возникла социалистическая партия, состоявшая почти исключительно из рабочих; она усвоила программу и организацию немецких социал-демократов и приняла название французской Рабочей социалистической партии[28]. В 1882 году, после столкновения, вызванного вопросами тактики и осложненного личным соперничеством, она раскололась на две враждебные группы. Одна, руководимая Годом, сохранила старое название, немецкую коллективистскую программу, централизованное руководство в виде совета из пяти человек и тактику воздержания от парламентской деятельности. Другая, руководимая Бруссом, так называемый Союз французских рабочих-социалистов, выражала намерение разбить свою программу на части для осуществления того, что в данное время возможно осуществить; она допускала совместную деятельность с другими политическими партиями в интересах достижения социальных реформ и организовалась на федеративных началах, так что каждая областная группа располагала полной автономией. Противники называли членов этой группы поссибилистами. Во время буланжистского кризиса одни только поссибилисты поддержали республиканцев, тогда как остальные группы уклонились от борьбы[29]. В 1890 году эта партия из-за одного организационного вопроса распалась на две фракции[30]; главная часть партии во главе с Бруссом (бруссисты) сохранила название и тактику федеративной организации. От нее, под руководством Аллемана, отделилась революционно-социалистическая рабочая партия, которая отвергла совместную деятельность с буржуазными партиями и требовала подчинения областных групп центральному органу партии; ее излюбленным орудием сделалась всеобщая стачка. Эти четыре раздробленные партии, постоянно враждовавшие друг с другом, оказывали влияние только на муниципальные выборы в Париже.

В 1892 году стачка в Кармо, поддержанная избранником местных рабочих-социалистов — Жоресом, который вскоре приобрел известность как блестящий оратор, послужила поводом к сближению социалистических фракций. В 1893 году все они объединились ввиду избирательной кампании и образовали «Революционную лигу для установления социальной республики».

Панамский кризис и выборы 1893 года. Тотчас по возобновлении сессии палаты в октябре 1892 года разразился панамский скандал, подготовленный консервативной партией с целью повлиять на выборы 1893 года. После банкротства в 1888 году Общества Панамского канала судебное расследование, производившееся крайне медленно, выяснило, что дирекция растратила большие суммы и подкупала газеты, грозившие осведомить публику о печальном положении предприятия. Несколько депутатов оказались скомпрометированными — одни попользовались при выпуске акций, другие помогли компании получить от палаты в 1888 году разрешение на выпуск облигаций выигрышного займа, хотя лотереи во Франции запрещены были уголовным уложением.

Один из организаторов рекламы, барон Рейнак, внезапно умер 21 ноября, в тот самый момент, когда его должны были арестовать. Оппозиция настаивала на расследовании. Палата выбрала комиссию, которая потребовала наложения ареста на бумаги Рейнака и вскрытия трупа. Министерство отвечало, что комиссия превышает свои полномочия; простой переход к очередным делам был отвергнут 304 голосами коалиции правой и радикалов против 219. Министерство подало в отставку, но 6 декабря снова вернулось к власти под председательством умеренного республиканца Рибо; из прежнего его состава выбыло только два члена. Между тем консервативные и радикальные газеты не прекращали разоблачений: 13 декабря министру финансов Рувье, обвиненному в сношениях с Рей-лаком, пришлось выйти в отставку.

По распоряжению министерства были арестованы сначала два администратора Панамской компании и один бывший депутат, обвиненный в том, что в 1888 году он дал себя подкупить и представил благоприятный доклад относительно выпуска лотерейных билетов; вслед за тем, в декабре 1892 года, были преданы суду несколько депутатов и сенаторов. Все обвиняемые были оправданы судом присяжных, за исключением бывшего министра Вайо, который признался в получении 300 000 франков.

Сначала скандал коснулся видных членов умеренно-республиканской партии, затем в него запутали и военного министра Фрейсине из-за отношений между ним и Корнелием Герцем; вследствие этого министерство вышло в отставку, но 13 января 1893 года возродилось во главе с тем же председателем. Далее разоблачения задели и вождей радикальной партии: открылось, что Клемансо находился в сношениях с Корнелием Герцем ж что Флоке в 1888 году ходатайствовал перед администрацией Панамской компании о включении радикальных газет в число периодических изданий, пользующихся подачками компании.

Финалом этого скандала было устранение со сцены почти всего старого руководящего персонала обеих республиканских партий, место которого заняло новое поколение деятелей. По одному бюджетному вопросу коалиция всех оппозиционных групп 247 голосами против 242 оставила министерство в меньшинстве; коалиция эта составилась (30 марта) из 117 консерваторов, 102 радикалов и 28 буланжистов. Новый человек, Дюпюи, составил 4 апреля концентрационное министерство, в котором преобладали умеренные.

Консервативные партии и «присоединившиеся республиканцы» рассчитывали на выборах 1893 года извлечь выгоду из скандала, жертвой которого сделались наиболее громкие республиканские имена. Это заблуждение разделяли отчасти и сами республиканцы; Дюпюи, казалось, заигрывал с «присоединившимися». Он начал преследовать социалистов; воспользовавшись студенческой демонстрацией, которую агенты полиции представили как «бунт в Латинском квартале», он призвал в Париж войска и закрыл биржу труда, служившую центром для рабочих союзов (6 июля). Большинством 343 голосов против 149 палата одобрила его образ действий.

Выборы, прошедшие в полном спокойствии (20 августа, 3 сентября), обновили состав палаты наполовину. Число членов правой сократилось с 170 до 93, включая сюда и около 30 человек «присоединившихся республиканцев». Радикальная партия возросла приблизительно до 150 членов. Социалистическая лига, к которой примкнули избиратели распавшейся ревизионистской партии, провела более 50 социалистов. Теперь впервые образовалась социалистическая партия в парламенте. В общем, в составе палаты произошел сдвиг влево.

Анархистский кризис (1893–1894). Умеренно-республиканская партия все еще оставалась наиболее многочисленной партией и продолжала направлять политику. Она провела своего вождя Казимир-Перье в президенты палаты 295 голосами против 195, поданных за Бриссона, кандидата левой. 26 ноября министерство Дюпюи, ослабленное выходом в отставку двух его радикальных членов, ушло; его место занял 1 декабря кабинет Казимир-Перье, состоявший почти исключительно из умеренных. Он возвестил несколько фискальных реформ. Дюпюи был выбран президентом палаты.

В это время политическая жизнь была внезапно потрясена рядом анархистских покушений, направленных против общественных властей. Анархисты не составляли политической партии; они принципиально воздерживались от участия в выборах, не имели пи организации, ни программы. Перенося тактику русских террористов в свободную страну, они прибегали к взрывам, чтобы заставить общество подумать о недостатках социального устройства; они называли это «пропагандой действием». Этот способ, испробованный в провинции еще в 1882 году, стал в 1892 году систематически применяться в Париже. Покушения Равашоля и последовавший затем взрыв ресторана, в котором он был арестован, представляли собой факты, лишенные политического значения. Но вот 9 декабря анархист Вальян бросил бомбу в залу заседаний палаты. Обе палаты тотчас вотировали законы против анархистских газет и союзов. Вальян был приговорен к смерти и казнен в январе 1894 года.

Министерство Казимир-Перье, запретившее служащим на казенных железных дорогах участвовать в конгрессе рабочих союзов, было оставлено в меньшинстве 265 голосами против 225, и 30 мая Дюпюи сформировал новое министерство того же оттенка. Между тем анархисты не слагали оружия. 24 июня итальянский анархист Казерио убил в Лионе президента Карно.

Кандидат умеренной партии Казимир-Перье был выбран президентом республики 451 голосом против 195, поданных за радикального кандидата Вриссона, и 97, поданных за Дюпюи. Министерство Дюпюи внесло проект чрезвычайных мер, ставивших вне закона всякого заподозренного. в анархизме. Социалисты и радикалы восстали против этих репрессий и требовали, чтобы по крайней мере был ограничен срок их действия. Дюпюи не согласился на это и, поставив вопрос о доверии, заставил палаты принять его проект почти без изменений.

Конфликт по поводу чрезвычайных законов внес расстройство в ряды республиканской концентрации. К тому же умеренные начали требовать «однородного министерства», т. е. передачи власти одной какой-нибудь республиканской фракции, что, по их мнению, более соответствовало бы требованиям парламентарного строя. Однако, для того чтобы составилось абсолютное большинство, необходимо было присоединение к умеренно-республиканской партии известной части правой, а это было возможно только при условии возвращения к «политике успокоения». 3 марта 1894 года министр народного просвещения Спюллер намекнул на возможность такого сближения, заговорив о «новом духе», определяющем отношение правительства к церкви. Избрание Казимир-Перье довершило разрыв между умеренными и радикалами. Но между обеими партиями образовалась неустойчивая масса примерно в сто депутатов, всегда готовых вотировать с министерством во избежание министерского кризиса, но всегда способных вотировать и демократические меры в угоду своим избирателям. В то же время социалисты нападали лично на Казимир-Перье, чье имя и богатство являлись символом господства буржуазии[31]. В декабре 1894 года президентом палаты был избран Бриссон, прошедший 249 голосами против 213, поданных за кандидата умеренных — Мелина. А вслед за тем, когда в министерстве произошли разногласия в связи с отклонением предложенного им порядка дня по одному частному вопросу железнодорожной политики, Казимир-Перье 15 января 1895 года внезапно подал в отставку по причинам, не вполне ясным и до сих пор.

На конгрессе, созванном для избрания президента республики, большинство депутатов вотировало за кандидата радикалов Бриссона, который при первом голосовании получил 344 голоса, тогда как за кандидата умеренных, Вальдек-Руссо, было подано 195 голосов, а за морского министра Феликса Фора — 215. При втором голосовании Феликс Фор, открыто поддерживаемый правой, был избран 435 голосами против 363.

Министерство Рибо, составленное 27 января 1895 года из умеренных, вернулось к политике республиканской концентрации, провело амнистию за политические проступки, вынесло проект фискальной реформы и даже заставило палату принять в принципе прогрессивный налог на наследства.

Однородные министерства (1895–1898). Когда министерство Рибо пало в связи с одним расследованием, предпринятым палатой (28 октября), радикал Леон Буржуа взялся составить концентрационный кабинет; но так как умеренные отказались войти в его министерство, то он в конце концов образовал 1 ноября 1895 года однородное радикальное министерство. Из старой радикальной программы он удержал только один пункт — прогрессивный подоходный налог; к этому он добавил демократические экономические реформы и свободу «союзов и арестовал бежавшего в Лондон Артона — тайного агента Панамской компании.

Между министерством Буржуа и Сенатом не замедлил возникнуть конфликт, приведший к двум вотумам недоверия в Сенате (21 февраля и 3 апреля 1896 г.). Но министерство, поддерживаемое левой, привлекло на свою сторону неустойчивую массу депутатов центра, желавших прежде всего избегнуть министерского кризиса, и палата выразила ему доверие большинством свыше ста голосов.

Этот конфликт между обеими палатами содействовал окончательному разложению республиканской партии. На правом фланге умеренные республиканцы в союзе с консерваторами образовали партию социально-охранительную, опиравшуюся на буржуазию, духовенство и более крупное чиновничество; на левом фланге радикальные республиканцы в соединении с социалистами составили партию социальной реформы и обратились с соответственным воззванием к рабочим, к крестьянству и мелкому чиновничеству. Правая партия пользовалась преобладанием на западе и юго-западе Франции, левая — на востоке, юго-востоке и в промышленных центрах. Предметом борьбы был вопрос о прогрессивном подоходном налоге: социалисты отстаивали этот налог, консерваторы отвергали его как символ и начало реформы в области перераспределения собственности. Бюджетная комиссия его отклонила, но в палате министерству удалось провести его в принципе большинством нескольких голосов. Чтобы избавиться от оппозиции Сената, левая требовала также пересмотра конституции с целью изменить способ избрания в Сенат и урезать его законодательную власть.

Сенат, тайно поддерживаемый президентом республики, воспользовался тем, что министерство не позаботилось до пасхальных вакаций испросить себе кредит на содержание воевавших на острове Мадагаскаре войск; возобновив свои заседания прежде открытия палаты, Сенат отказал в этой ассигновке (21 апреля). Министерство Буржуа не пыталось вызвать конфликт между Сенатом и палатой, где к тому же оно располагало лишь шатким большинством, и вышло в отставку.

Министерство Мелина (29 апреля), однородное министерство, составленное исключительно из умеренных и поддерживаемое консерваторами, привлекло на свою сторону подавляющую часть неустойчивого центра и таким образом составило себе в палате большинство в 50–80 голосов. Его политика сводилась к сохранению status quo. Оно отказалось от проекта прогрессивного обложения общей совокупности доходов и предложило фискальную реформу, устанавливающую налог на отдельные статьи дохода; но и этот проект был отвергнут палатой. Оно провело закон об университетах, закон о городских ввозных пошлинах, закон о поземельном кредите и в конце законодательной сессии (1898) — давно подготовлявшийся закон об ответственности предпринимателей за увечья рабочих. Внимание публики было обращено преимущественно на франко-русский союз, на посещение царем Франции (1896) и французским президентом России (1897).

Министерство не сделало никакой законодательной уступки консерваторам-католикам и не принимало никаких мер ни против левой ни даже против социалистов. Но его противники слева обвиняли его в том, что оно тайно поддерживает в провинции консерваторов. Этот кабинет продержался два года и два месяца — дольше, чем какое бы то ни было французское министерство за все время существования республики.

Выборы 1898 года и возвращение к концентрации. Палата, выбранная в 1893 году на четыре года, продлила свои полномочия на шесть месяцев, для того чтобы впредь сессия каждой новой палаты открывалась до летних вакаций. На выборах в мае 1898 года министерская партия пыталась образовать правительственное большинство из умеренных республиканцев и «присоединившихся», которое давало бы ей возможность обходиться без поддержки со стороны монархической крайней правой; особенно напрягала в этом смысле свои усилия «присоединившаяся» католическая партия. Из остатков буланжистской партии составилась «националистическая» партия; в Алжире и нескольких округах Франции выставили свою кандидатуру антисемиты. Различные социалистические группы действовали, в общем, солидарно и при втором туре голосования обыкновенно соединялись с радикалами. Избирательная борьба против министерства сосредоточивалась преимущественно вокруг следующих пунктов: союза его с правой, прогрессивного подоходного налога и, в некоторых местах, вокруг сокращения срока военной службы. Она велась с небывалым оживлением; никогда еще относительное число голосующих не было так велико: во многих местах к урнам явилось более девяти десятых избирателей, занесенных в списки.

Министерская партия не только не увеличилась, но уменьшилась; правая не приобрела почти ни одного нового места. В состав новой палаты вошло около[32] 100 депутатов правой (в том числе 40 «присоединившихся республиканцев»), 200 радикалов или социалистов-радикалов (те и другие действовали совместно), 50 социалистов и 150 верных сторонников министерства. Остальная масса состояла из неустойчивого центра человек в 50 и приблизительно 20 националистов и республиканцев-антисемитов. И теперь, как и в 1893 году, выборы обнаружили общий сдвиг влево.

Однородного большинства, однако, не образовалось; это выявилось при выборах президента палаты. Умеренно-республиканская партия, принявшая теперь название прогрессивной, увлекла за собой большую часть неустойчивого центра, заключила союз с правой и антисемитами и провела своего кандидата Дешанеля 282 голосами против 278, поданных за Бриссона, чья кандидатура была выставлена коалицией левых. При первом запросе о политике министерства прогрессисты, неустойчивый центр и правая, большинством 295 голосов против 270, приняли порядок дня, выражавший доверие правительству. Вместе с тем левые и тот же неустойчивый центр 295 голосами против 246 вотировали добавление, в котором требовали «исключительно республиканского большинства» (14 июня). На следующий день министерство Мелина подало в отставку.

Составить кабинет было предложено вождям радикальной партии; их призывали одного за другим. Наконец им удалось сформировать 28 июня министерство под председательством Бриссона, составленное почти исключительно из представителей их партии. Оно заявило, что отказывается от подоходного налога и обещало следовать политике республиканской концентрации. 316 голосами против 230 ему было выражено доверие.

Вслед за тем политическая жизнь была потрясена делом Дрейфуса[33]. Агитация за пересмотр процесса началась в ноябре 1897 года; но министерство Мелина отказалось рассматривать этот вопрос, а избиратели в массе своей оставались безучастными (если не считать избрания антисемитов в Алжире). Военный министр Кавеньяк, вознамерившись доказать палате виновность Дрейфуса[34], представил документ, вскоре признанный подложным, и тем против собственной воли принудил министерство высказаться за пересмотр и передать дело в кассационный суд (сентябрь 1898 г.). По возобновлении сессии министерство Бриссона, из которого демонстративно на заседании палаты вышел военный министр, при вотуме было оставлено в меньшинстве прогрессистами, правой и националистами (25 октября). Оно было заменено кабинетом Дюпюи, составленным из прогрессистов и нескольких радикалов, членов предыдущего министерства. Этот кабинет выразил намерение опираться на союз республиканцев. В феврале 1899 года президентом республики был избран президент Сената Лубе. Будучи кандидатом четырех групп левой в палате и подавляющего большинства республиканцев Сената, он прошел 483 голосами против 279, поданных за Мелина, который не выставлял своей кандидатуры. Казалось, это избрание должно было укрепить политику республиканской концентрации. Однако прогрессивная партия, покинутая отколовшейся от нее фракцией, осталась вне республиканской коалиции.

ГЛАВА II. СОЕДИНЕННОЕ КОРОЛЕВСТВО ВЕЛИКОБРИТАНИИ И ИРЛАНДИИ

1873–1900

Консервативная партия перестроилась, в 1874 году взяла в свои руки власть, и с тех пор консерваторы и либералы по очереди располагали большинством в палате и составляли министерства. Палата избирается на семь лет, но обыкновенно распускается до истечения срока полномочий; выборы производятся почти всегда внезапно, и так как правительство не располагает никакими средствами давления, а народ живо интересуется политикой, то иногда они приводят к неожиданным результатам.

Главной ареной борьбы служила внешняя политика (Дизраэли против Гладстона), затем ирландский гомруль (Сольсбёри против Гладстона). После перехода Гладстона на сторону гомруля либеральная партия пришла в расстройство. Что касается внутренних дел Великобритании, то здесь консервативную программу можно отличить от либеральной лишь по деталям осуществления. Первая, как и вторая, стремилась завершить преобразования, начатые после 1832 года. Избирательную реформу, некоторой в 1867 году вернулся Дизраэли, продолжал в 1885 году Гладстон. Организацию выборного местного управления в Великобритании, которую проводил в 1870 году Гладстон и продолжал в 1888 году Сольсбёри, заканчивали в 1894 году либералы. Последние были проникнуты радикализмом и выдвигали более широкие и рациональные планы реформ; консерваторы держались традиционных форм и допускали новшества лишь понемножку, но они не были реакционерами и никогда не отменяли нововведений, сделанных их противниками. К этому еще можно добавить, что консерваторы представляют скорей собственно Англию и англиканство, либералы и их союзники — преимущественно кельтские и диссидентские области, Уэльс, Шотландию и Ирландию[35].

Английская политическая жизнь носит своеобразный отпечаток. Партии в избирательных округах и в парламенте организованы совершенно прочно. У каждой из них есть свой парламентский вождь (лидер), который избирается депутатами и которому поручается составить кабинет, когда партия приобретает большинство; у каждой своя программа, принятая всей партией и резюмированная в нескольких ярких формулах. Партии пользуются особыми приемами для агитации, каковы митинги под открытым небом, повозки-трибуны, иллюстрированные афиши, вопросники, заполняемые кандидатами. В общем парламентские прения и полемика в печати, за исключением борьбы между ирландцами и англичанами, носят более благопристойный характер, чем на континенте.

I. Конец первого министерства Гладстона

Арена оппозиции. Почти все реформы кабинета Гладстона встречали сопротивление со стороны консерваторов. Оппозиция ставила в упрек либералам, что они следуют политике централизации, принудительности (что было справедливо в отношении некоторых проектов школьного закона, но не в отношении окончательно принятого билля) и конфискации (намек на религиозные и аграрные мероприятия в Ирландии). Тем не менее Гладстону удалось сохранить за собой большинство в течение пяти лет. Только в 1873 году он впервые потерпел поражение в связи с законопроектом об основании в Ирландии университета, открытого для всех исповеданий. В Ирландии существовало два университета или две группы колледжей: Дублинский, англиканский, куда католики не допускались, и «Университет королевы» (Queen's University), светский, куда католики сами не шли. Гладстон предложил основать один университет, в состав которого могли бы войти и католические колледжи. Протестанты, не желавшие поступаться доходами и субсидиями, которыми пользовались их колледжи, подняли вопль против «конфискации», но и католики не были удовлетворены, так как они мечтали об основании особого университета специально для них. В результате палата общин отвергла проект большинством трех голосов. Гладстон немедленно представил королеве свою отставку, указав при этом, что власть должна перейти к Дизраэли, как вождю победоносной оппозиции; но Дизраэли отказался, возразив, что теория Гладстона обязывала бы лидера оппозиции, если он не расположен взять в руки власть, приостанавливать борьбу, чтобы не свергнуть противника. Гладстон снова занял свой пост, но прежнего большинства уже не нашел. Правительственный законопроект, имевший целью лишить палату лордов ее судебных полномочий и передать их апелляционному суду, был отвергнут нижней палатой. Министр внутренних дел стал поддаваться тенденциям партии трезвости, большинство членов которой принадлежало к диссидентским сектам, являющимся самой надежной опорой либеральной партии; он предложил усилить наказание за пьянство и сократить число часов, в течение которых могут быть открыты питейные заведения. Этот проект встретил плохой прием в палате общин, и консерваторы, стремившиеся приобрести поддержку оптовых и розничных торговцев спиртными напитками, оказали ему сильное противодействие. Так как одновременно с этим они протестовали и против существующей организации религиозного преподавания в Board Schools, то либералы говорили, что программой их противников является «библия и пиво». Упрекали они их и за то, что их программа чисто отрицательного свойства. Дизраэли в одном обращении к своим избирателям отвечал на это так: «Выло бы желательно, чтобы правительство выказывало побольше энергии в своей внешней политике и поменьше во внутренней». Консерваторы осуждали миролюбивую политику Гладстона: его невмешательство в европейские дела, приостановку колониальной экспансии, уплату вознаграждения Соединенным Штатам за убытки, причиненные «Алабамой», судном южан, которое в 1862 году было вооружено в одном из английских портов. Они одержали верх на многих частичных выборах. Все это заставило Гладстона решиться на роспуск парламента. Выборы были произведены в январе 1874 года; новая палата состояла из 350 консерваторов, 244 либералов и 68 ирландцев. Гладстон ушел от власти и, по видимому, хотел совершенно отказаться от политической деятельности. В 1874 году он еще дважды появился в палате — один раз, чтобы поддержать интересы шотландской церкви, второй — чтобы выступить в защиту «Высокой церкви» (англиканство, сохранившее некоторые римско-католические обряды)[36], которой угрожал закон «о публичном культе». В январе 1875 года было обнародовано письмо, написанное Гладстоном за десять месяцев до того, где он сообщал одному из своих друзей, что отказывается быть лидером либеральной партии. На его место партией был выбран виг — аристократ лорд Гартингтон, старший сын герцога Девонширского. После этого Гладстон два года провел вдали от политики; он писал брошюры против папской непогрешимости, комментировал Гомера, перевел стихами описание Ахиллова щита, принимал у себя инициатора троянских и микенских раскопок Шлимана. Он снова занял свое место во главе оппозиции лишь в годину болгарских ужасов.

Обе партии и законодательство о тред-юнионах. После избирательной реформы 1867 года, давшей право голоса множеству городских рабочих, тред-юнионы, т. е. профессиональные союзы, стали играть в Англии политическую роль. Терпимое отношение к союзам установилось еще в 1825 году, по право стачек, предоставленное в ту пору рабочим, было по закону ограничено вопросами заработной платы и продолжительности рабочего дня, и судьи карали за всякое коллективное действие, направленное к другим целям. Далее, союзы не пользовались правами юридического лица; когда в 1867 году секретарь одного из рабочих союзов растратил вверенные ему суммы, суды отказались произнести над ним приговор на том основании, что профессиональные союзы не правомочны ни иметь кассу, ни вести судебные процессы. Рабочие требовали, чтобы их профессиональные союзы были «инкорпорированы», т. е. снабжены правами юридического лица, наравне с обществами взаимной помощи. Кроме того, они требовали отмены закона о хозяине и слуге, на основании которого в договоре о найме на рабочего возлагались гораздо более тяжелые — обязательства, чем на нанимателя: в случае нарушения договора первый подпадал под действие уголовного закона и присуждался к тюремному заключению; если же хозяин увольнял «воих рабочих, то последние могли лишь взыскивать с него убытки. За один только 1863 год судам пришлось применить закон о хозяине и слуге 10 339 раз. Приговор по этим делам судья мог произносить единолично. Показания в подобного рода конфликтах принимались только от хозяина, но отнюдь ле от рабочего.

Протесты рабочих против этого закона были до некоторой степени удовлетворены уже в министерство Дизраэли (1867). Что же касается их требований относительно тред-юнионов, то сначала они были враждебно встречены и руководящими классами и правительством. В ту эпоху еще думали, что рабочие союзы — это тайные общества, где подготовляется социальная революция в самых насильственных формах. Как раз в 1866 году были произведены динамитные взрывы у нескольких рабочих в Шеффильде, отказавшихся вступить в профессиональные союзы или работать по установленным последними тарифам. Правительство назначило в 1867 году парламентскую комиссию, которая должна была обследовать деятельность рабочих синдикатов за последние десять лет. Это обследование, порожденное враждебным отношением к тред-юнионам, пошло, однако, им на пользу, так как обнаружило перед английским обществом истинный их характер: комиссия пришла к тому выводу, что шеффильдские покушения были индивидуальными актами, что девять десятых союзов ставят себе одну только цель — мирными средствами добиться от хозяев более выгодных условий для своих членов. Ввиду этого комиссия предложила правительству предоставить рабочим ^союзам права юридических лиц, обязав их, однако, держаться — в пределах, установленных законом 1825 года. Хозяева остались очень недовольны, но и рабочие не были удовлетворены. После четырехлетних обсуждений и споров в печати министерство Гладстона провело закон 1871 года о тред-юнионах, предоставлявший последним права юридических лиц; но в то же время, чтобы не оттолкнуть от себя предпринимателей, в большинстве случаев принадлежащих к либеральной партии, оно провело и «поправку к уголовному уложению», в силу которой «оскорбление и запугивание» со стороны рабочих караются тюремным заключением.

Этими формулами, заимствованными из старого законодательства и сохраненными в новом, в силу того, что они были не определенны и растяжимы до бесконечности, правительство главным образом имело в виду воспрепятствовать агитации стачечников за прекращение работы. Закон же 1859 года, разрешавший мирную пропаганду, направленную к привлечению рабочих в профессиональные союзы, был отменен. Суды тотчас начали применять поправку, внесенную в уголовное уложение: они стали карать так называемый пикетаж — исконное обыкновение английских стачечников ставить одного или нескольких рабочих у дверей мастерской или завода, хозяин которых не принял условий союза; цель пикета — не прибегая к насилиям, убедить товарищей оставить работу. Во время одной стачки семь жен рабочих были приговорены к тюремному заключению за то, что кричали «ба!» при проходе человека, не бросившего работы. Эти новшества в судебной практике обеспокоили вождей рабочего движения. Они делали настойчивые представления либеральному правительству с целью помешать вотированию поправки, и затем — с целью добиться ее отмены. Но Гладстон отвечал им упорным отказом. Вождь радикалов Джон Брайт утверждал, что профессиональные союзы приносят столько же вреда рабочим, сколько и хозяевам. Либерально-радикальная коалиция оставалась верна манчестерской точке зрения и стояла на том, что заработная плата должна регулироваться естественным законом спроса и предложения, как цена на хлеб. Рабочие, напротив, стремились ослабить для себя действие этого закона путем коллективной регламентации условий труда при посредстве профессиональных союзов. Их поддерживали и руководили ими несколько радикалов, отказавшихся от манчестерства, вроде философа Стюарта Милля, и несколько позитивистов. После 1871 года и те и другие стали советовать рабочим союзам вотировать против либералов.

На общих выборах 1874 года организованные рабочие покинули партию Гладстона; их вмешательством была обусловлена несколько неожиданная победа консерваторов.

Кабинет Дизраэли в первый же год своего правления предоставил тред-юнионам все, чего они требовали. Закон о хозяине и слуге, измененный в 1867 году, уступил место закону о предпринимателе и рабочем (1875), самое название которого указывает на юридическое нововведение. Отныне обе стороны договаривались на равных правах, и расторжение договора той или другой стороной влекло за собой только гражданский процесс и присуждение проторей и убытков. Поправка к уголовному закону была отменена. Рабочие союзы сохранили права юридических лиц, но все ограничения, ценой которых им была предоставлена эта льгота, были упразднены: Все формы мирной деятельности рабочих союзов, в том числе пикетаж, считались допущенными. Насильственные действия стали караться на основании общего уголовного закона: исчезло понятие преступного действия, вменяемого в вину рабочему союзу, как таковому. Ни одно его деяние не подлежало каре, раз то же деяние, будучи совершено отдельным лицом, не влекло за собой судебного преследования. В 1875 году рабочим было окончательно предоставлено право заменять единоличный договор коллективным со всеми вытекающими из него последствиями[37].

В этот период борьбы за существование тред-юнионы выработали свою организацию, которую сохраняют и до сих пор. Рабочие союзы, которые сперва были обособлены по профессиям, около 1860 года объединились во всех промышленных центрах и организовали местные комитеты, из которых важнейшим был совет лондонских рабочих союзов. В 1868 году по почину бирмингемского и манчестерского комитетов был созван в Манчестере первый общий конгресс всех тред-юнионов королевства. С этих пор национальный конгресс собирался ежегодно и в каждую свою сессию избирал парламентский комитет, куда входили наиболее влиятельные члены союзов. Этот комитет, назначение которого — служить посредником между рабочими и правительственной властью, фактически являлся руководящим органом рабочего движения в Соединенном королевстве. Тред-юнионам удалось провести в нижнюю палату несколько своих членов от рабочих и промышленных округов. Первые два рабочих депутата (labour members) прошли на общих выборах 1874 года. Рабочие депутаты, парламентский комитет и ежегодные конгрессы тред-юнионов долгое время в своих требованиях не шли дальше частичных реформ, направленных к улучшению положения рабочих. Их девизом было: «справедливая заработная плата за добросовестную работу». Они, следовательно, признавали законным существование наемного труда и были далеки от желания его уничтожить, как того хотели социалисты. Пропаганда Оуэна и чартистов была позабыта. Карл Маркс, после 1849 года поселившийся в Англии, находил последователей преимущественно среди иностранцев[38]. Международное товарищество рабочих, которому Маркс положил начало 28 сентября 1864 года, оставило немного следов в рабочем движении Соединенного королевства, после того как было распущено в 1872 году. Английские рабочие были наилучше организованными и вместе с тем наименее революционными из всех рабочих мира. Они составляли левое крыло радикально-либеральной коалиции, с которой примирились после 1875 года; «рабочие депутаты» не составляли отдельной группы в палате и не считали себя представителями особого класса. Все партии вплоть до бывших манчестерцев привыкли к существованию тред-юнионов и даже восхваляли их благодетельное и умеряющее влияние.

II. Консервативное министерство Дизраэли (лорда Биконсфильда)

Дизраэли и новый торизм. Возвращение консерваторов к власти было событием; расколовшись надвое вследствие перехода Пиля и его друзей в лагерь сторонников свободы торговли, они не стояли у кормила правления с 1847 года, если не считать трех коротких периодов (1852, 1858–1859, I860— 1868), когда они к тому же располагали весьма непрочным большинством. Их вождю, Дизраэли, было 69 лет, он состоял членом парламента с 1837 года, но до 1874 года он был первым министром всего только несколько месяцев после отставки лорда Дерби (1858). Бенджамин Дизраэли происходил из еврейской семьи, принявшей англиканство. Он дебютировал как романист и публицист, затем, после ряда неудачных попыток, был наконец избран в палату и вступил в ряды тори. Это был консерватор особого рода. Дизраэли не любил аристократии, надменность которой доставила ему немало горьких минут в первые годы его общественной деятельности. Он писал, что английский режим в период 1688–1832 годов походил на венецианское государственное устройство. Он утверждал, что одна из основных задач английской конституции — возводить в дворянство даровитых людей и что она должна совершенно игнорировать происхождение. Он с симпатией говорил о требованиях рабочих. Вступив в парламент в период чартистской агитации, он одобрял многие требования чартистов. В трех романах Дизраэли, изданных в 1844–1846 годах, — из них наиболее известен Сибилла (Sybil) — изображены молодые аристократы-консерваторы, которые идут в народ, научаются понимать его нужды и изыскивают средства к их облегчению. Таким образом, будущий министр усвоил своего рода социальный торизм, сходный с системой Томаса Карлейля и его ученика пастора Кингелея. По мысли Дизраэли, государь должен оказывать личное влияние на дела, должен не только царствовать, но и править, должен «эмансипироваться» от своей аристократической среды и парламентской опеки и опираться прямо на народ, который он может привязать к себе с помощью социальных реформ. Непосредственное общение короля с народом, сокращение до минимума роли депутатов является одной из излюбленных тем Дизраэли; по его мнению, печать — более желательный посредник между народом и государем, нежели парламент. В 1874 году он говорил своим избирателям: «Я полагаю, что партия тори занимает теперь более благоприятное положение, чем когда бы то ни было со времени смерти ее величайших представителей— Питта и лорда Гренвиля. Она освободилась от наростов, которые были чужды ее естественному развитию… Теперь мы выходим из периода фискальных задач… Но есть другие вопросы… они скоро займут внимание страны: это вопрос о прерогативах конституционной монархии, вопрос о том, будет ли аристократический принцип признан в нашей конституции, будет ли палата общин и впредь составлять один из чинов королевства или превратится в беспорядочное сборище; будет ли сохранена национальная церковь». Дизраэли всегда выступал защитником ортодоксального англиканства против диссидентов и особенно против ирландских католиков и ритуалистов из «Высокой церкви», которых подозревали в том, что они бессознательно подготовляют сближение с Римом. Он льстил английскому национализму во всех его формах; он положил начало системе постоянных вооружений, расширения колониальной державы и вмешательства в европейские дела, — системе, которая представляла собой полную противоположность политике Гладстона. Идеи Дизраэли резюмированы в одном из его публичных заявлений, по смыслу которого консервативная партия имеет три основные задачи: сохранить национальную церковь, оградить целостность британской державы и улучшить положение народной массы. Это и есть так называемый новый торизм; в нем все старо, новы лишь демократические заявления да готовность к социальным реформам. В чем обнаружился творческий талант Дизраэли — это в восстановлении консервативной партии; он воскресил ее в палате общин в то время, когда лидером в палате лордов был лорд Дерби. Отставка последнего передала наконец в руки Дизраэли руководство политикой Англии.

Империалистская политика. Дизраэли оставался первым министром шесть с половиной лет (1874–1880) и за время своего управления был пожалован королевой в пэры с титулом лорда Биконсфильда (1876). Мы видели выше, что его кабинет дал рабочим союзам то, в чем отказывало им министерство Гладстона. Он провел и другие законы с целью улучшить положение низших классов. Знаменитый Ten hours act 1847 года, установивший максимальный десятичасовой рабочий день для женщин и детей, занятых в промышленности, был исправлен уже в предыдущее министерство Дизраэли в 1867 году, теперь, в 1874 году, он был дополнен законом, запретившим работу в промышленности детей моложе десяти лет и обязавшим их до четырнадцати лет делить свое время между школой и фабрикой. В 1875 году закон о народном здравии (Public health act) объединил все узаконения в этой области, изданные с 1847 года, и дополнил их новыми постановлениями: городским управлениям было дано право выкупать нездоровые жилища в городах, сносить их и на их место возводить дома с небольшими и дешевыми квартирами. «Здоровье народа, — сказал Дизраэли в одной из своих речей в Манчестере в 1872 году, — важнейший из вопросов, какие только могут привлекать внимание государственного человека». Все эти мероприятия заполнили первый год пребывания министерства у власти. Но после этого оно уже не сделало никаких нововведений во внутренней политике, так что один либеральный депутат справедливо выразился, что со времени падения реформаторского министерства в палате царствует «почти священная тишина». Другие противопоставляли «величественному бездействию» Дизраэли реформаторский жар Гладстона.

Во внешней политике новое министерство, напротив, обнаруживало несравненно большую активность, нежели предшествовавшее. Гладстон сохранял status quo в колониях; если в последний год своего управления он организовал экспедицию против ашанти, то это было вызвано необходимостью уничтожить этот грабительский народец, — иначе пришлось бы потерять все побережье Гвинеи со всем, что там было создано[39].

В министерство Дизраэли принц Уэльский торжественно посетил Индию, где принимал приветствия местных вассальных князей. Спустя два года на чрезвычайном собрании этих князей, созванном в Дели, древней столице Великого Могола, королева Виктория была провозглашена императрицей Индии. В 1878 году афганский эмир отказался принять английское посольство, между тем как русское было им принято; в ответ на это три английские колонны вторглись (в 1878 году) в страну и выгнали эмира из столицы. Вспыхнула также война в Африке. Фроуд был послан в Капскую Землю с поручением склонить бурские государства к образованию южноафриканской федерации под руководством Великобритании; постигшая его неудача повлекла за собой присоединение Трансвааля (1877) и восстание буров (1880); в это же самое время Дизраэли отправил экспедицию против зулу (1879). Либералы горячо протестовали против всех этих войн и вызываемых ими расходов: они говорили, что предлог к вмешательству в афганские дела был так же ничтожен, как и тот, которым воспользовалась Франция, чтобы занять Алжир. Они требовали, по знаменитому выражению Гладстона, политики «чистых рук».

Особенно страстно нападала оппозиция на вмешательство лорда Виконсфильда в защиту Турции во время русско-турецкой войны. Биконсфильд хотел вернуться к политике 1855 года и преградить русским путь к Константинополю. Либералы возражали, что борьба с Россией не представляет в данный момент никаких выгод для Англии и что для цивилизованного государства позорно оказывать поддержку столь варварскому правительству, как турецкое. Корреспондент либеральной газеты Ежедневные новости (Daily News) выступил с разоблачением погромов в Болгарии, где турецкое правительство, чтобы предупредить возможность восстания, дало волю башибузукам безнаказанно жечь, убивать и насиловать. По этому случаю Гладстон нарушил свое уединение и издал брошюру под заглавием Зверства в Болгарии, направленную против туркофильской политики кабинета. Во многих больших городах оппозицией были созваны митинги для выражения негодования. Все это не выбило Виконсфильда из его позиции; за него была народная масса, которую радовало возобновление традиционной борьбы с Россией. В лондонских кафешантанах пелись патриотические и воинственные куплеты; злободневная песенка «Мы не хотим войны, но ей-ей (by jingo!), если уж придется…» внесла в английский политический жаргон два новых словечка — джинго и джингоизм — для обозначения шовинистов и шовинизма. Министерство очень искусно играло на национальном возбуждении против России. Лорд Биконсфильд разошелся со своим министром иностранных дел, стоявшим за мир, и заменил его лордом Сольсбёри, который до сих пор был статс-секретарем по делам Индии. Он испросил себе чрезвычайный кредит в 150 миллионов, призвал запасных и сосредоточил войска на Мальте. Позднее обнаружилось, что все эти воинственные приготовления были не чем иным, как мистификацией, имевшей целью занять английское общественное мнение; делая вид, что готовится к войне, Биконсфильд тайно вел переговоры с Россией и заверял ее в своем миролюбии[40]. Восточный вопрос был урегулирован на Берлинском конгрессе. Представителями Англии на этом конгрессе были Биконсфильд и министр иностранных дел Сольсбёри. Биконсфильд добился сохранения Оттоманской империи, отнятия у России части территории, приобретенной ею по Сан-Стефанскому договору, и присоединения Кипра к Англии. По возвращении шовинистский Лондон встретил его с триумфом; огромная толпа провожала его карету и теснилась перед его домом; первый министр появился на балконе, произнес речь к народу и среди рукоплесканий заявил: «Лорд Сольсбёри и я, мы приносим вам мир и, смею думать, почетный мир». В этот момент новый торизм торжествовал полную победу, по крайней мере в столице. Биконсфильду советовали тотчас распустить палату; то был для него удобный случай сохранить за собой большинство, неожиданно приобретенное в 1874 году, но он отложил это решение на два года, а за это время его популярность уменьшилась. Политика вмешательства обходилась недешево; в бюджете появился дефицит, тогда как при Глад-стоне доходы всегда превышали расходы. Пришлось повысить подоходный налог (income tax J, который в теории являлся временным налогом и который Гладстон обещал отменить. Податное бремя возрастало, а благосостояние Англии между тем падало. Начиная с 1873 года торгово-промышленная деятельность все ослабевала. С 1874 года цены на сельскохозяйственные продукты стали понижаться благодаря конкуренции Нового Света; начался аграрный кризис, который в Великобритании, как и во всех других европейских государствах, затянулся до конца столетия. Особенно сильно обострилось это положение в 1879–1880 годах, когда Великобританию и Ирландию постиг неурожай, подобного которому они не переживали в течение всего XIX века. К тому времени, когда лорд Биконсфильд решился распустить парламент (24 марта 1880 г.), недовольство уже достигло предела. На выборах либералы получили громадное большинство: прошло 349 либералов, 235 консерваторов, 68 ирландцев. Лорд Биконсфильд подал в отставку; в 1881 году он умер. Ему воздвигли статую в Вестминстере против здания парламента, и ежегодно его поклонники с подснежником в петлице, любимым цветком Виконсфильда, совершают торжественную демонстрацию вокруг этой статуи. Виконсфильда справедливо чтут как восстановителя торизма.

III. Парнель против Гладстона (1880–1885)

Повсеместный мир. Военные действия в Египте. После победы либералов в 1880 году королева предложила власть лорду Гартингтону, затем лорду Гренвилю, но оба отказались, заявив, что ее следует вручить Гладстону, который три года назад вернулся на политическое поприще. Королева не любила Гладстона, отстаивавшего права парламента с такой же твердостью, с какой Биконсфильд отстаивал прерогативы монарха. Говорят, что однажды она так выразилась о либеральном лидере: «Это единственный министр, который никогда не обращался со мной как с женщиной и королевой». Однако ей все-таки пришлось поставить его во главе нового кабинета. Гладстон, согласно своему обещанию, вернулся к миролюбивой политике. Он предложил перемирие восставшим бурам и, не стараясь отомстить за поражение, которое они нанесли английской армии в Натале, вернул им автономию, удержав за Великобританией лишь право контролировать их внешнюю политику (1881).

В Афганистане Гладстону удалось без ущерба для Англии выйти из очень запутанного положения; он отказался от мысли присоединить Афганистан и ограничился тем, что заставил эмира исполнить условия договора 1878 года, обеспечившего Индии часть научных границ, которых требовал Биконсфильд. В Калькутте он заменил вице-короля Литтона лордом Рипоном, человеком миролюбивым и склонным к преобразованиям; лорд Рипон сократил военные расходы, снова предоставил свободу туземной печати и провел анкету по Еопросу о народном образовании.

Империалисты, разумеется, жестоко критиковали эту политику. В конце концов, Гладстон в угоду им предпринял интервенцию в Египте, где вследствие военного и национального восстания европейские резиденты подвергались опасности. Англичане бомбардировали Александрию, и англо-индийские в эйска под командой Уэльслея разбили Араби-пашу при Тель-эль-Кебире (1882). Из-за этой интервенции Гладстон лишился поддержки нескольких радикалов, принципиально отрицавших всякую войну, в частности Джона Врайта, который после бомбардировки Александрии вышел из кабинета Гладстона. Но империалисты тоже не были удовлетворены; они ставили в упрек Гладстону, что он не умеет пользоваться выгодами положения; особенно негодовали они на то, что он оставил без поддержки Гордона, осажденного дервишами в Хартуме[41]. Гордон, состоявший на службе у хедива, не получал никакой официальной миссии от английского правительства, но он был чрезвычайно популярен в Англии благодаря своей отваге и «христианскому идеализму». После долгих колебаний Гладстон наконец решился начать приготовления к походу на Хартум; но едва они были закончены, пришло известие, что город взят и все его защитники перебиты (1885). Эта весть вызвала глубокое волнение и недовольство против кабинета. В палате общин едва не прошел вотум порицания правительству. В том же году, в связи с пререканием о границах, произошло сражение между русскими и афганцами, которые тем временем вступили в союз с англичанами. Война между Россией и Англией казалась неминуемой. Эти внешние осложнения способствовали добровольному уходу либерального кабинета; главную же причину его отставки надо искать в затруднениях, вызванных ирландским вопросом.

Ирландский вопрос. Земельный акт (Land act) 1870 года. Представителями Ирландии в парламенте по прежнему были националисты, но среди них не было теперь ни одного влиятельного человека. Великобритания начала забывать об ирландцах, когда внезапно ей о них напомнили революционные фении (1865–1867). Гонения и казни произвели большие опустошения в рядах фениев, и теперь эта партия сохранилась в Ирландии лишь в виде тайных обществ — в Дублине и некоторых других городах; центр ее пребывал в Соединенных Штатах. Фении были сторонниками установления республики путем вооруженного восстания и не интересовались парламентской деятельностью. Положение массы ирландских крестьян-католиков с течением времени почти не изменилось: земля по прежнему принадлежала англичанам-протестантам, которые обыкновенно не жили в своих имениях, предоставляя ведение своих дел приказчикам; они не обрабатывали сами своих земель, а эксплуатировали их путем сдачи в аренду мелкими участками ирландским крестьянам.

Ирландская семья могла оставаться на одном и том же участке в течение нескольких поколений, если лендлорд или его приказчик были ею довольны; но ее глава был держатель по воле собственника (tenant at will), который мог в любую минуту согнать его. Ирландия — страна крупного землевладения и мелкого земледелия со всеми неудобствами этих обеих систем — тиранией лендлорда, невежеством и нуждой земледельца. Крайняя нищета ирландцев объясняется разными причинами: земля очень раздроблена, и арендные участки слишком малы, чтобы фермер мог и кормить свою семью и платить аренду; климат вследствие обилия дождей неблагоприятен для культуры хлебных злаков; ирландец может разводить для своего пропитания только картофель; как раз в годы плохого урожая положение крестьянина особенно ухудшалось ввиду господствовавшего здесь обычая безжалостно сгонять с земли (eviction) тех, кто не в состоянии внести арендную плату. Притом же все эти ирландские фермеры принадлежат к другой религии и к другой народности, чем землевладельцы, и это усугубляло их ненависть к лендлордам. В стране существовало много тайных обществ, например «полунощники» (moonlighters — люди лунного света), «белые ребята» (white boys) и другие, которые, мстя за выселение фермеров, калечили скот, ломали изгороди, поджигали дома землевладельцев и их управляющих, а подчас и убивали последних. В этом и состояли так называемые «аграрные преступления». В общем, это были лишь разрозненные акты, никогда не являвшиеся такой угрозой для английского владычества, как революционная деятельность фениев.

Иначе обстояло дело в северо-западной части Ирландии, Ольстере, заселенном англичанами и шотландцами. Ольстерские фермеры — протестанты и преданы британскому владычеству; их называли оранжистами, намекая на события 1688 года[42]. Центром оранжизма являлся главный город Ольстера— Вельфаст. В Ольстере господствовало крупное землевладение, как и в остальных провинциях, но арендатор не мог быть согнан по произволу лендлорда; последний мог выселить фермера, лишь уплатив ему вознаграждение и возместив стоимость произведенных им улучшений.

Земельным актом 1870 года эти порядки были распространены на всю Ирландию, но Гладстон не придал «Земельному акту» обязательной силы; заключать арендные договоры можно было и вне установленных новым законом норм; лендлорды воспользовались этим обстоятельством и заставляли фермеров отказываться от защиты, предоставляемой им законом. Ирландские реформы 1870 года были обусловлены страхом, который внушало движение фениев. Параллельно реформам были приняты по отношению к Ирландии и чрезвычайные репрессивные меры, имевшие целью подавлять мятежные вспышки. Эти исключительные законы остались в действии и после того, как силы фениев были рассеяны. Ирландские депутаты в парламенте протестовали, но они были лишены всякого влияния; после выборов 1874 года из 103 представителей от острова Ирландии было 36 тори, избранных почти исключительно одним Ольстером, и 67 националистов; в шутку говорили, что между этими последними не найдется и двух настолько дружных между собой, чтобы обменяться двумя-тремя словами. Англичане насмехались над произношением, костюмом и простонародными манерами многих из них; националисты играли жалкую роль, находясь между двумя партиями, которые до сих пор были настолько сильны, что могли обходиться без их поддержки. К тому же, со времени реформ 1870 года у них не было ясной программы: наиболее радикальные из них требовали гомруля (самоуправления), т. е. отмены акта об унии 1800 года и учреждения ирландского парламента в Дублине.

Парнель и парламентская обструкция. Только усилия Пар-неля заставили вождей английских партий серьезно отнестись к вопросу о гомруле. Парнель родился в 1846 году в семье лендлордов, протестантской и английской, но преданной национальному ирландскому делу. Его дед, член дублинского парламента и министр финансов, отказался подать голос за унию в 1800 году. Его мать, по происхождению американка, в 1867 году навлекла на себя подозрение в укрывательстве фениев, и дом ее был обыскан полицией. Парнель дважды выступал кандидатом на выборах и так неудачно дебютировал в публичном собрании, что его прозвали Парнель с одной-единственной речью (single-speech Parnell). В 1875 году Парнель попал в парламент и занял место среди защитников гомруля. Это был английский джентльмен, холодный, корректный с цветком в петлице, очень непохожий на неугомонных, шумливых, небрежно одетых ирландцев, каковы были многие из его товарищей. Он держал их на почтительном расстоянии; рассказывают, что один из них, явившись к Парнелю с важной новостью, назвал его просто по имени. «Виноват, мистер Парнель, с вашего разрешения», прервал его ирландский лидер. Этим старанием не «шокировать», не возмущать английской корректности, Парнель внушил уважение парламенту. Благодаря своему тактическому таланту он сумел превратить националистическую партию в крупную силу. Сначала его план состоял в том, чтобы, не вступая в союз ни с консерваторами, ни с либералами, не давать ни тем ни другим спокойно править, пока они игнорируют ирландские требования. Для этого он пользовался парламентской обструкцией — старинным средством, применение которого облегчалось обычаями английской палаты: здесь не существовало правила о закрытии прений, и каждый мог по одному и тому же вопросу записываться в число ораторов сколько угодно раз; в момент подачи голосов любой депутат мог потребовать разделения, т. е. выхода в одну дверь подающих голос за проект, в другую — подающих против, причем голоса подсчитывались счетчиком в коридоре, и затем каждый возвращался в залу заседания через противоположную дверь. Эта процедура, подобная той, которая применялась в римском сенате, отнимала много времени. Обструкцией искони пользовалось каждое меньшинство в палате; ирландцы практиковали его и до Парнеля, но больше из озорства. Когда однажды среди публики появился принц Уэльский, один из ирландских депутатов прервал прения, чтобы заметить президенту, что посторонние не имеют права присутствовать на заседаниях парламента[43], и пришлось прервать заседание, пока не были очищены трибуны. Обструкция Парнеля носила иной, серьезный характер. «Речи, — говорил он, — бесполезны. Словами мы не выиграем сражения. Нам нужно затормозить работу палаты; мы должны показать этим господам, что если они не удовлетворят наших настоятельных нужд, им вообще невозможно будет ничего делать». Эту задачу Парнель начал осуществлять с 1877 года, поддерживаемый только семью националистами, так как остальные порицали обструкцию. В тот день, когда из палаты был изгнан принц Уэльский, один из них протестовал, воскликнув: «Правда, мы — националисты, но прежде всего мы — джентльмены!» Глава партии Бётт смотрел на Парнеля как на революционера. Но Парнель, не обращая на это внимания, упорно проводил свою тактику все три последние года консервативного министерства. Во время обсуждения билля о присоединении Трансвааля обструкционисты заставили палату трижды заседать ночью, причем одно из этих заседаний затянулось до 6 часов вечера следующего дня. Они требовали слова по всякому поводу, читали и комментировали из строки в строку весь текст правительственных сообщений, требовали разделении для каждого вотума. В 1879 году было подсчитано, что Парнель только за одну последнюю сессию говорил 500 раз, а двое других депутатов — по 300 с лишним раз каждый. В конце концов палата решилась предоставить своему президенту право подвергать баллотировке вопрос об удалении всякого члена, уличенного в том, что он «намеренно и упорно тормозит ход государственных дел».

Основание Парнелем Земельной лиги и организация партии гомруля. Вне парламента Парнель искал помощи фениев и поддержки ирландских крестьян. С первыми он вошел в сношения при посредстве нескольких фениев, приговоренных во время восстания к каторжным работам и условно освобожденных в 1877 году. Наиболее деятельным из них являлся один бывший рабочий, Майкл Дэвит[44], сын выселенного с фермы ирландского крестьянина. Дэвит отправился в Америку и уговорил часть фениев объединиться в своей борьбе с ирландскими депутатами парламента, от чего они до сих пор упорно отказывались (1878). Было условлено, что депутаты объявят себя чистыми автономистами и сторонниками аграрной реформы, направленной к тому, чтобы обеспечить крестьянину собственность на землю, что они откажутся от вероисповедных притязаний, будут ратовать против всяких репрессий и защищать интересы всех угнетенных народностей как в империи, так и вне ее. На этих условиях фении обязались содействовать парламентской агитации. Только меньшинство их в Америке и вся парижская группа Ирландское республиканское братство продолжали упорно оставаться верными принципу «физической силы».

Чтобы привлечь на свою сторону ирландских крестьян, оба союзника, Дэвит и Парнель, предприняли, отчасти против воли последнего, кампанию по аграрному вопросу. 1879 год был ознаменован очень плохим урожаем; голод давал себя знать в ряде мест, и множество арендаторов было выселено с ферм. В этот именно момент Дэвит и Парнель предложили крестьянам программу, резюмированную в трех положениях: 1) устойчивость аренды (fixity of tenure), право арендатора сохранять свой участок до тех пор, пока он вносит арендную плату; 2) свободная продажа (free sale) каждого участка с обязательством для покупщика уплачивать ренту собственнику; 3) справедливая арендная плата (fair rent). Эта программа получила название «трех f». В общем она сводилась к тому, чтобы обеспечить за ирландскими крестьянами постоянное владение землей, которую они обрабатывали, под единственным условием уплаты собственнику разумной ренты. Эту программу принял крестьянский союз Земельная лига (Land league), возникший в графстве Мейо и затем преобразовавшийся в октябре 1879 года в Национальную земельную лигу (National land league) под председательством Парнеля. Эта лига не имела политической программы и по уставу не должна была тратить своих капиталов на выборную агитацию; она служила исключительно делу коллективной защиты крестьян против лендлордов. Парнель советовал крестьянам платить лишь столько, сколько они считали справедливым в соответствии с урожаем 1879 года, и цепко держаться за землю, пока их не сгонят силой.

Так как вскоре можно было ожидать общих выборов, то Парнель после основания Земельной лиги отправился в Соединенные Штаты для сбора пожертвований. Он был принят президентом и министрами, и вашингтонская палата пригласила его произнести речь в зале ее заседаний. Он вернулся с 72 000 фунтов стерлингов, тогда как Земельной лиге удалось собрать всего 2000. На общих выборах было избрано 68 гомрулеров. На первом же своем собрании они выбрали своим лидером Парнеля. За три года Парнель сумел сплотить воедино все ирландские силы: американские фении дали денег, ирландские крестьяне — голоса, и, наконец, депутаты объединились в особую партию под руководством авторитетного вождя.

Борьба Гладстона с «гомрулерами». Гладстон был, по видимому, склонен внести дополнения в ирландские реформы, проведенные им в предыдущее министерство. Он заставил нижнюю палату принять закон, требовавший более строгого применения Земельного акта (Land act) и обеспечивавший вознаграждение фермерам, выселенным в неурожайный 1879 год. Но палата лордов отвергла этот билль. Со своей стороны, партия гомруля признала его недостаточным, потому что он не давал крестьянам земли, и Земельная лига открыла агитацию против выселения арендаторов. «Если кто-нибудь берет в аренду участок, с которого фермер был выселен, — заявил Парнель на одном собрании 19 сентября 1880 года, — старайтесь избегать встречи с ним где бы то ни было — на большой дороге, на городских улицах, в лавке, на ярмарке, на рынке и даже в божьем храме. Обрекая его на суровое одиночество, как некогда прокаженных, вы должны показать ему, какое отвращение внушает вам совершенное им преступление. Если хоть в одном ирландском графстве все население будет следовать этой системе, вы добьетесь того, что не найдется ни одного человека, столь опьяненного корыстью, столь лишенного чести, чтобы идти вразрез с общественным мнением всех порядочных людей этого графства и преступить ваш кодекс нравственных правил!» Эта мера, впервые примененная в ноябре 1880 года к агенту одного лендлорда, капитану Бойкоту, получила название бойкота. Как и организация самой лиги, она была заимствована из практики тред-юнионов: это была бескровная война с не вошедшими в союз и с его врагами; они не могли найти ни рабочих, ни приказчиков. В период этой агитации число аграрных преступлений возросло. По подсчету статс-секретаря по делам Ирландии, оно увеличилось с 301 в 1878 году до 4439 в 1881 году; правда, сюда включены и такие мелкие проступки, как поломка забора, угроза и даже посылка анонимных писем, и каждая драка принималась в расчет столько раз, сколько в ней было участников.

Либеральный кабинет выступил против националистов. Он приказал арестовать в октябре 1880 года секретаря Парнеля за соучастие в убийстве, затем самого Парнеля и четырех депутатов за их участие в Земельной лиге; все они были судом оправданы (январь 1881 г.). Тогда правительство внесло в палату проект двух исключительных законов, направленных против Ирландии: один временно отменял Habeas Corpus Act, другой разрешал полиции делать обыски по подозрению в хранении оружия. Гомрулеры снова прибегли к обструкции, чтобы не допустить принятия этих законов. Сменяя друг друга на трибуне, они слово за словом читали и комментировали синие книги об аграрных преступлениях. Заседание продолжалось с четырех часов дня в понедельник до половины десятого в среду. Гомрулеры тщательно следили за тем, чтобы кворум был налицо при каждом голосовании; поэтому депутаты большинства разделились на группы, которые сменяли друг друга. Наконец, после прений, длившихся 41 час, спикер собственной властью прекратил дебаты, заявив, что больше никому не даст слова. Ирландцы в знак протеста покинули залу; палата решилась ввести временный регламент: она заявила, что в случаях крайней необходимости распоряжения спикера, хотя бы и не имевшие прецедента, приобретают законную силу. Парнель и тридцать пять ирландцев, заявившие протест против этого постановления во имя прав народного представительства, были один за другим удалены из залы заседаний (январь 1881 г.). В следующем году Гладстон потребовал от палаты, чтобы она окончательно приняла постановление о прекращении прений (7 февраля 1882 г.); ему удалось добиться этого, лишь поставив вопрос о доверии к министерству. Но, вотировав эту меру, палата внесла оговорку, что дебаты не могут быть прекращены, если против закрытия прений выскажется меньшинство свыше чем в сорок человек. Со времени реформы 1832 года вопрос о закрытии прений был предметом обсуждения четырнадцати парламентских комиссий, но ни одна из них не довела дела до конца. Эту меру удалось ввести лишь под влиянием раздражения, в котором несколько лет держала парламент ирландская обструкция.

После принятия исключительных законов Гладстон продолжал сбою старую политику, комбинируя реформы с репрессиями. В августе 1881 года он провел новый Земельный акт (Land act), предоставлявший фермерам право при посредстве специальных судов фиксировать на пятнадцать лет свою арендную плату и обещавший им субсидии, при помощи которых они могли бы выкупать свои участки и становиться собственниками. Лично Парнель готов был принять этот закон, но, чтобы сохранить поддержку Дэвита и революционеров, он должен был неуклонно держаться лозунга Земельной лиги: «Земля — крестьянам». По мере того как сопротивление усиливалось, Гладстон Есе суровее применял репрессивные законы. 2 февраля 1881 года Дэвит был лишен временно дарованной ему свободы. В сентябре Земельная лига созвала в Дублине национальный конвент, который заявил, что единственным средством исцеления от бед, угнетающих Ирландию, является предоставление ей гомруля. Гладстон отвечал, что будет охранять и английское владычество и право собственности в Ирландии; он приказал арестовать Парнеля и всех вождей лиги за то, что они прибегли к угрозам, и объявил о закрытии лиги (20 октября 1881 г.). Все эти меры встретили полное одобрение английского общества: когда министр на большом публичном собрании в Честере впервые сообщил об аресте Парнеля, это вызвало продолжительные рукоплескания. Но Ирландия была уже настолько организована, что могла сама постоять за себя. Парнель дал лозунг не вносить арендной платы, пока правительство не откажется от системы репрессий и не освободит националистических вождей. Выселения арендаторов участились, и, в случае пассивного сопротивления со стороны ирландцев, лендлорды прибегали к содействию вооруженной силы. Во время одного из выселений две женщины были убиты полицией; один мальчуган был арестован за то, что свистел; три дамы были приговорены к тюремному заключению на три и шесть месяцев за то, что они якобы с целью запугать лендлорда выстроили хижины и дали в них приют выселенным фермерам. Агитацию продолжала Женская земельная лига (Ladies land league), основанная сестрой Парнеля. 2 января 1882 года на большом митинге в Дублине Пар-нелю впервые было дано ставшее вскоре знаменитым имя «некоронованного короля Ирландии». 3 января дублинский городской совет даровал ему и одному его арестованному товарищу звание почетного гражданина.

Правительство предпочло договориться с Парнелем, нежели продолжать политику репрессий; оно начало переговоры с ним и с его друзьями в Кильменгамской тюрьме, где они содержались. Министерство согласилось провести внесенный в палату одним из ирландских националистов законопроект об отсрочке земледельцам уплаты недоимок по аренде, а националисты обязались более не делать обструкции. Это был так называемый Кильменгамский договор. Парнель и его друзья были выпущены из тюрьмы. Лорд-наместник Ирландии и статс-секретарь по делам Ирландии подали в отставку; это как бы свидетельствовало о конце исключительного режима. Но едва только новый статс-секретарь — лорд Кавендиш — высадился в Ирландии, как был среди белого дня убит в Дублине, в Феникс-парке, во время совместной прогулки с прежним помощником статс-секретаря Бёрком (6 мая 1882 г.). Именно против последнего и было направлено покушение. Убийцы принадлежали к обществу «Непобедимых», которое являлось секцией Ирландского республиканского братства, упорно отвергавшего путь парламентской деятельности. Полиция долгое время тщетно разыскивала их; они были открыты только благодаря доносу одного из убийц — дублинского городского советника Кэри. В награду за донос Кэри был помилован и под чужим именем отправлен в Капскую Землю; но один из «непобедимых» выследил его и убил.

Парнель составил и вместе с Дэвитом подписал манифест с протестом против убийства, совершенного в Феникс-парке. Но Кильменгамскому договору этим происшествием все же был нанесен непоправимый удар. Консерваторы и часть либералов были с самого начала недовольны им. Многочисленные в Англии враги Ирландии принимали на веру слухи, приписывавшие Парнелю соучастие в убийстве, тогда как в действительности это преступление было направлено против его политики. Гладстон тотчас возвестил о новых исключительных мерах; он провел билль о предупреждении преступлений (Prevention of crime bill), который на три года водворял в Ирландии суровый режим, вводил в ней уголовные суды без присяжных заседателей и предоставлял полиции неограниченное право обысков. Парнель возобновил свою обструкцию, хотя теперь ее было труднее проводить благодаря закону о прекращении дебатов. В Ирландии ему удалось восстановить 17 октября 1882 года Земельную лигу под названием Ирландской национальной лиги (Irish national league). Он продолжал получать деньги из Америки. Большинство старых фениев были ему по прежнему преданы, но сторонники «физической силы» в Соединенных Штатах возобновили свою деятельность. Их газета Irish World, издававшаяся в Нью-Йорке Патриком Фордом, начала рекомендовать употребление динамита для устрашения английского правительства. Произошли взрывы в гласговском полицейском управлении (20 января 1883 г.), затем в Лондоне, потом на Лондонском мосту (1884). В конце концов была обнаружена бомба под зданием парламента, и в тот же день взрывом в лондонском Тоуэре было ранено несколько детей. Гладстон заставил усилить наказания за хранение взрывчатых Ееществ. Английское общество снова начало обвинять Парнеля в солидарности со сторонниками «физической силы». При открытии сессии 1883 года бывший статс-секретарь Ирландии Форстер повторил это обвинение. Парнель отвечал, что это ложь, и выразил порицание «тенденциям и программе Патрика Форда». В этот момент влияние Парнеля на ирландцев достигло кульминационного пункта. Католическое духовенство, хотя и осудило бойкот, повинуясь приказанию из Рима, но убедило папу не выступать против Парнеля, о чем ходатайствовало перед папой английское правительство. Американские ирландцы собрали 37 000 фунтов стерлингов, которые были поднесены Парнелю Дэвитом на банкете в Дублине. «Вот, — сказал при этом Дэвит, — ответ ирландского народа на клевету мистера Форстера» (11 декабря 1883 г.).

Избирательная реформа. Последние два года министерства Тладстона были заняты преимущественно обсуждением дополнительной избирательной реформы, которой либералы требовали с 1867 года. Она была проведена в два приема. 1) Условия права голоса (franchise), предоставленного в 1867 году так называемым boroughs, т. е. старым городам, были теперь распространены и на графства (сельские округа и новые города). Отныне избирателем повсюду мог быть всякий, кто по найму или в качестве собственника один занимал какой бы то ни было дом, внесенный в податные списки (household franchise), или, живя в одном доме с собственником, платил за квартиру не менее десяти фунтов в год (lodger franchise). Хаузхолъдеры оказались в более выгодном положении, так — как размер их квартирной платы не учитывался; правда, в средних слоях английского общества обычное явление, что семья занимает отдельный небольшой дом. 2) Затем нужно было отнять мандаты у старых городов, бургов, которые в среднем посылали в парламент одного депутата от каждых 40 000 жителей, и передать их графствам, где один депутат приходился на 78 000 жителей. Это перераспределение вызвало жаркие споры. Радикалы хотели, чтобы округа были по возможности равны и установлены сообразно населенности, а консерваторы требовали, чтобы все осталось по-старому; палата лордов задержала этот законопроект на год, пока Гладстон не обнародовал свой план перераспределения (1884–1886). Окончательный закон оставил за 34 наиболее населенными старыми бургами прежнее число представителей, избираемых по списку; для 37 бургов с населением ниже.60 000 человек сократил число депутатов до одного на каждый, уничтожил отдельные избирательные округа для 105 городов с населением ниже 16 000 человек и освободившиеся мандаты передал графствам, разделенным на округа по 50 000 человек в среднем, которые выбирали по одному депутату. В отличие от реформ 1832 и 1867 годов Гладстон не удовольствовался перераспределением мандатов: он создал двенадцать новых мест в палате, что довело число депутатов до 670. Эта реформа получила знаменательное название, на котором лежит печать радикального национализма: Акт о народном представительстве. И, однако же, это был только своего рода компромисс. Правительство не пожелало ввести всеобщее избирательное право. Если число избирателей и возросло до четырех — с лишним миллионов, то все же 1 800 000 взрослых мужчин были лишены права голоса: это были сыновья, живущие при родителях, съемщики меблированных комнат, домашние слуги и часть сельскохозяйственных рабочих. Другое неблагоприятное для рабочих условие состояло в том, что, не прожив двенадцати (фактически восемнадцати) месяцев в одном и том же месте, нельзя было быть внесенным в избирательные списки. Собственники и вообще состоятельные люди могли быть избирателями сразу во всех округах, где они удовлетворяли установленным правилам. Множественный вотум был возможен, потому что выборы не происходят везде в один день; радикалы возражали против него, противопоставляя ему формулу: одному человеку — один голос (one man — one vote). Наконец, демократические партии до конца XIX века тщетно боролись за введение парламентского вознаграждения (существующего в английских колониях) и перебаллотировки, так как система однократного голосования не позволяет им свободно располагать своим вотумом из страха доставить победу консервативному кандидату. Но, несмотря на свою неполноту, избирательная реформа 1885 года далеко превосходит по значению все прежние. Число избирателей в Ирландии более чем утроилось (хотя число депутатов осталось прежним), а для всего Соединенного королевства оно возросло на 75 процентов.

Права женщин. Несмотря на давнюю агитацию феминистов и радикалов, женщины не получили в 1885 году права голоса на парламентских выборах. Зато они на равных правах с мужчинами вотировали на всех муниципальных выборах— в комитеты общественного призрения (Boards of guardians), в школьные советы (School boards, 1870), в советы графств (1888) и приходов (1894). Они и сами могли быть избираемы в благотворительные и школьные советы и, действительно, фигурируют в большинстве из них, представляя в них главным образом диссидентские секты, радикализм, а иногда и социализм. Право для женщин вотировать на парламентских выборах было в принципе принято палатой общин в 1886 и 1897 годах, но третье чтение, окончательно решающее судьбу всякого законопроекта, так и не было произведено. Гражданское равноправие было почти полностью предоставлено женщинам рядом таких мероприятий, относящихся к последним десятилетиям XIX века, как уничтожение или регламентация проституции, предоставление замужней женщине права свободно распоряжаться своей собственностью и доходами и пр. Движение в пользу эмансипации женщин происходило во всех английских странах. И если Соединенное королевство в эту эпоху признавало за женщинами больше прав, чем другие европейские государства, то надо сказать, что многие из его колоний далеко опередили на этом пуш само королевство.

IV. Четыре министерства в пятнадцать месяцев (1885–1886)

Новая тактика Парнеля. Срок исключительных мероприятий для Ирландии, вотированных на три года, истекал в 1885 году. Гладстон заявил, что предложит парламенту возобновить их. Ввиду этого Парнель и 39 ирландцев вошли в соглашение с консерваторами и провалили правительственный законопроект об увеличении акциза на спиртные напитки. Гладстон подал в отставку, и в июне 1885 года власть перешла к консервативному кабинету Сольсбёри. Новое министерство вплоть до января 1886 года правило без большинства; однако либералы не свергали его: они ждали близкого роспуска и новых выборов по преобразованной избирательной системе. Центральным пунктом политики по прежнему являлся ирландский вопрос. Парнель ввел новую тактику, состоявшую в том, чтобы попеременно вступать в союз то с той, то с другой партией, пока он не выжмет из каждой все уступки, какие она способна ему сделать. После того как Парнель сверг Гладстона, Сольсбёри сделал попытку привлечь гомрулеров на свою сторону и ради этого отказался от продления исключительных законов, назначил расследование о наказаниях, присужденных за аграрные преступления, и стал подготовлять закон о покупке земли ирландскими крестьянами. Парнель поставил тогда вопрос о гомруле и 24 августа 1885 года впервые сформулировал его в Дублине; он требовал для Ирландии отдельного парламента и отдельного министерства, которое имело бы право ограждать ирландскую промышленность от английской конкуренции. Перед выборами лорд-наместник Ирландии просил у Парнеля тайного свидания, и Парнель утверждал позднее, что лорд-наместник обещал ему содействие консервативного правительства для достижения гомруля. Гладстон в своем округе выразил сочувствие «великодушным начинаниям по введению самоуправления (self-government) в Ирландии». Парнель предложил ему яснее определить свою точку зрения, но Гладстон отвечал, что сделает это после того, как Ирландия выберет своих депутатов. Тогда Парнель издал манифест, где обвинял либералов в том, что они относятся к Ирландии, как царь к Польше, и советовал ирландским избирателям Великобритании вотировать против либералов. В то же время, пользуясь своей популярностью в Ирландии, он играл руководящую роль при выборах в те собрания, которые должны были намечать кандидатов в члены палаты общин; с кандидатов брали обещание, что они будут подчиняться дисциплине ирландской парламентской партии и подадут в отставку, если этого потребует большинство их товарищей. На выборах в январе 1886 года масса новых ирландских избирателей грубо устранила старых депутатов, сохранивших верность либералам, так называемых номинальных гомрулеров, и выбрала 86 парнелистов. Консерваторы получили 249 голосов, либералы 335; последние победили, но без ирландцев у них не было большинства. Тактика Парнеля увенчалась успехом: его партия сделалась хозяином в палате. Кабинет Сольсбёри, который не мог удержаться у власти даже при поддержке ирландцев, воспользовался своими последними днями, чтобы возобновить старую консервативную политику: он предложил закрыть Национальную земельную лигу и издать закон против бойкота, но не успел провести эти мероприятия, так как был свергнут либералами и ирландцами. Во время своего короткого существования кабинет Сольсбёри присоединил независимую Бирму к Индии.

Гладстон — «гомрулер». Во главе министерства опять стал Гладстон (январь — июнь 1886 г.). Ясно увидев, что ничего не сможет делать, пока не удовлетворит ирландцев, он неожиданно изъявил готовность ввести гомруль, и 4 апреля внес в парламент законопроект, который во многих отношениях удовлетворял требования Парнеля. Ирландии предстояло быть организованной по образцу автономных колоний, с национальным парламентом и министерством, действующими под контролем британского правительства. Дублинский парламент должен был состоять из одной палаты с двумя разрядами депутатов, из которых один избирался бы посредством обычного голосования, другой — частью пэрами, частью крупными собственниками (в большинстве своем англичанами). Таможенные ставки, вопреки настояниям Парнеля, не должны были представляться на его усмотрение. Наконец, Ирландия обязывалась ежегодно вносить в имперскую казну 3 244 000 фунтов стерлингов. Гладстон предложил также проект наделения землей ирландских крестьян (16 апреля): Соединенное королевство ассигнует 1 миллиард 250 миллионов (по частям в течение четырех лет) на вознаграждение лишающихся земли лендлордов, крестьяне же должны вернуть казне эту сумму путем ежегодных погашений. Оба проекта Гладстона были одобрены ирландской партией и не встретили сопротивления со стороны большинства либералов. Но протестантско-английское общественное мнение высказалось против них; ссылаясь на положение дел в Ольстере, оно доказывало, что население этой провинции было бы принесено в жертву католическому и националистическому большинству будущего ирландского парламента. Оранжисты, организованные уже в оппозиционную партию, устроили ряд демонстраций и составляли петиции против гомруля; некоторые из них говорили, что скорее возьмутся за оружие, нежели подчинятся. Под влиянием этой агитации произошел раскол в либеральной партии. Лишь только Гладстон изложил свой проект перед членами кабинета, министр внутренних дел Джозеф Чемберлен подал в отставку. Чемберлен, бывший ранее фабрикантом в Бирмингеме, затем мэром этого города (1874–1876), вступил в 1876 году в парламент, имея репутацию «революционера»; программа его в это время была ультрарадикальной: запрещение продажи алкоголя, отделение епископальной церкви от государства, обязательное светское обучение, ограничение крупного землевладения. В 1886 году он был вождем так называемого передового крыла либеральной партии. Вместе с ним от нее отделилось несколько радикалов. С другой стороны, от Гладстона отпала также группа умеренных и аристократов с лордом Гартингтоном во главе. Так возникла либерально-унионистская партия, получившая это название потому, что она хотела сохранить унию Ирландии и Великобритании под властью одного правительства. Ее лидерами в палате общин были сначала лорд Гартингтон, потом, с 1891 года, Чемберлен. Положение партий изменилось: с одной стороны стояла коалиция консерваторов и унионистов-либералов, с другой — коалиция сторонников Гладстона и ирландцев. Парнель переменил свою тактику: после того как Гладстон стал на сторону гомруля, Парнель окончательно вступил в союз с либералами. Обе коалиции померялись силами при внесении в палату законопроекта о гомруле; 7 июня 1886 года он был отвергнут 241 голосом против 211; известие об этом вызвало настоящий энтузиазм среди большинства англичан. Гладстон немедленно распустил палату. На новые выборы решающее значение оказал вопрос о гомруле; в парламент прошли 191 либерал и 86 гомрулеров — с одной стороны, 317 консерваторов и 76 либералов-унионистов — с другой. Гладстон подал в отставку; лорд Сольсбёри составил кабинет из одних только консерваторов, но удержал в составе своего большинства 76 человек, отколовшихся от либеральной партии (июль 1886 г.). В следующем году были сделаны кое-какие попытки к примирению обеих фракций либеральной партии, но они оказались безуспешными, и раскол стал окончательным.

V. Кабинет Сольсбёри, опирающийся па упиопистскую коалицию (1886–1892)

Конец деятельности Парнеля. Министерство Сольсбёри вернулось к политике колониальной экспансии. Именно в этот период Англия приобрела новые владения в Африке путем полюбовного раздела с Францией, Германией и Португалией. Во внутренней политике первое место по прежнему занимали ирландские дела. Националисты продолжали агитацию, причем предлогом им служило применение Земельного акта (Land act) 1881 года; комиссия для определения размеров арендной платы, учрежденная этим законом, не облекала свои решения обязательной силой, вследствие чего лендлорды не повиновались ее указаниям, когда эти указания им не нравились. Двое ирландских депутатов посоветовали фермерам ввиду недостаточности закона соединяться и заключать со своим помещиком коллективный договор, как делают тред-юнионы с работодателями. «Посылайте, — говорили они, — делегата, который условливался бы с лендлордом об арендной плате и дайте все друг другу слово не платить ничего, если от вас потребуют больше того, что следует». Эта система получила название плана кампании. Правительство ответило арестом инициаторов ее и назначило министром по делам Ирландии Бальфура, завзятого сторонника репрессий; оно добилось того, что «план кампании» был осужден в 1882 году папой, как раньше бойкот. Не закрывая официально Национальной лиги, занявшей место Земельной лиги, Бальфур объявил ее опасной. Правительство предложило новые исключительные мероприятия, дававшие право мировым судьям упрощенным способом приговаривать к принудительным работам до десяти месяцев и разрешавшие устраивать процессы обвиняемых вне Ирландии; эти меры были вотированы на неограниченный срок. Лорду Сольсбёри приписывали такие слова: «Нужно бы на 20 лет приостановить в Ирландии действие конституционных гарантий». Дублинский городской совет, в виде протеста против правительственного законопроекта, отказался принять участие в юбилее королевы. Гомрулеры и объединившиеся с ними гладстонианцы пытались путем обструкций воспрепятствовать вотированию законопроекта. По требованию кабинета палата стала неумолимо применять по отношению к ним постановление о прекращении прений, причем спикеру предоставлено было право приступать к баллотировке, не давая никому слова. Оппозиция в виде протеста покинула зал заседаний (июнь 1837 г.). С этих пор Парнель ежегодно при открытии сессии предлагал выразить порицание правительству за применение исключительных законов; разумеется, это предложение каждый раз отвергалось. Благодаря этим дебатам либеральная Англия мало-помалу освоилась с идеей гомруля. В июне 1888 года на банкете, состоявшемся в Лондоне под председательством Парнеля, был провозглашен тост за ирландскую нацию. Автономные колонии, сочувственно встретившие законопроект 1886 года, в котором они усматривали подобие своей собственной конституции, и обладавшие большой примесью ирландского населения, присылали Парнелю деньги и на митингах, а иногда и в своих парламентах, выражали сочувствие идее ирландской независимости. Вопрос приобретал принципиальный характер и уже не так оскорблял национальное и протестантское чувство англичан, которые понемногу успокоились, приняв в соображение принадлежность Парнеля к протестантизму и парламентскую корректность его приемов. Ирландский лидер жил особняком, в стороне от своих приверженцев, избегая компрометирующих связей и всего, что могло бы возбудить неодобрение общества. Так, он не принял серьезного участия в проведении плана кампании. Однако враги нашли средство погубить его. В 1887 году консервативный Тайме открыл против него поход, кончившийся обнародованием записки, автор которой одобрял убийство в Феникс-парке[45] и выражал сожаление, что принужден публично осуждать его; эту записку Тайме приписывал Парнелю. Последний заявил протест и потребовал парламентского расследования, в чем правительство ему отказало; судебного же процесса он не хотел затевать, так как не доверял беспристрастию английских присяжных. Но когда вслед за тем, в 1888 году, один бывший ирландский депутат возбудил против Таймса обвинение в диффамации, защитник газеты изъявил готовность доказать, что между Парнелем и убийцами существовало соглашение. Парнель снова потребовал парламентского расследования, и правительство опять отказало ему, согласившись, однако, назначить для разбора дела трех специальных судей. В феврале 1889 года процесс закончился неожиданной развязкой: свидетель Пиготт, продавший газете Тайме письма Парнеля, признался редактору одной радикальной газеты, что сам их сочинил; затем он бежал в Мадрид и там покончил с собой в тот момент, когда его собирались арестовать. Невиновность Парнеля была блестяще доказана. В палате общин гладстонианцы, ни на минуту не поверившие наветам Тайме, устроили Парнелю овацию. Во время разбора дела Гладстон демонстративно принимал Парнеля у себя. Все это оказало большую услугу ирландскому делу. В Лондоне состоялся большой митинг для выражения протеста против приемов, применяемых Бальфуром. И министерство, казалось, готово было пойти на уступки: в 1890 году оно внесло законопроект о применении тех статей билля 1881 года, которые обещали помощь крестьянам для выкупа земли. Но в этот момент союз, в течение десяти лет составлявший силу Ирландии, распался. Парнель был осужден судом за прелюбодеяние (1890). Протестантские диссиденты, составлявшие главное ядро либеральной партии, отказались впредь иметь политические сношения с человеком, уличенным в безнравственности, а Гладстон в письме, ставшем достоянием гласности, заявил, что Парнель, несмотря на все его заслуги, более не может оставаться вождем ирландской партии. Католические архиепископы и епископы, не любившие Парнеля, также высказались против него[46]. Ирландская парламентская партия после пятидневных ожесточенных споров распалась на 66 парне листов и 45 антипарне листов; американские ирландцы сначала оставались верны лидеру, но тут и они наотрез отказались присылать деньги, пока обе группы не примирятся. Парнель пытался было придать этому личному инциденту значение национального вопроса, называя себя жертвою англичанина Гладстона, который желает диктовать ирландскому народу выбор его вождя. После целого ряда митингов в Ирландии, где его усилия разбились о противодействие католического духовенства, он умер в Брайтоне (6 октября 1891 г.).

Советы графств (1888–1889) и приходские советы (1894). Несмотря на борьбу с ирландцами, консервативное правительство нашло время для того, чтобы осуществить некоторые реформы, обещанные на общих выборах 1885 года и отложенные до более спокойного времени. Важнейшей из них была демократическая организация управления графств. До сих пор графствами управляли мировые судьи, ведавшие, кроме суда, также общественными работами и надзором за дорогами; они назначались королевой из числа местных землевладельцев. «Подобно феодальным сеньерам, которым они наследовали, — писал Стюарт Милль, — они осуществляют свои важные функции в силу своего владения землей. Этот институт является по принципу своему наиболее аристократическим из всех существующих в Англии». На выборах 1885 года либералы требовали, чтобы мировые судьи были заменены выборными коллегиями; требование это было осуществлено консервативным министерством. Закон 1888 года разделил собственно Англию и Уэльс на 122, частью вновь созданные, округа, которым дано было старое название графств. В это число входили: 1) 60 сельских графств, которые одни только и соответствовали в значительной степени старым административным делениям; 2) 61 городское графство, куда вошли все города с населением свыше 60 000 жителей, и 17 более мелких старых городков, из которых всех меньше был Кембридж (21 000 жителей), наконец, 3) Лондонское административное графство, включающее в себя Сити и все соседние приходы, которые до сих пор оставались разделенными и принадлежали к трем графствам. Каждым из этих округов управляет совет графства, избираемый плательщиками налогов и сполна обновляемый каждые три года. К нему перешли все несудебные функции мировых судей. В 60 сельских графствах он носит характер французского генерального совета, в остальных и в Лондоне он напоминает скорее муниципальный совет. Существуют и другого рода муниципальные советы — так называемые городские советы (town councils), стареййше из которых возникли еще в средние века. Законом 1835 года они были преобразованы, причем и система избрания их членов получила более демократический характер; после 1889 года они уцелели преимущественно в одних только бургах (boroughs)[47] с населением меньше чем в 50 000 человек. Помимо них, имеются еще окружные советы (выборные), обязанные следить за применением законов о народном здравии и состоянием дорог, и комитеты общественного призрения (boards of guardians), избираемые приходскими союзами, которые стали возникать после 1834 года для сбора и расходования налога в пользу бедных; и те и другие с 1889 года подчинены советам графств. Последним принадлежит контроль над деятельностью окружных советов, от них же зависит и образование приходских союзов.

Закон о советах графств был распространен в 1889 году на Шотландию. Применение его к Ирландии консервативное министерство отложило впредь до восстановления здесь спокойствия. Эта крупная реформа не коснулась сельских общин: они остались без выборной администрации.

В деревнях приход оставался, как и в средние века, основной административной единицей. Им управлял своего рода церковно-приходской совет (vestry), обязанный не только заботиться о поддержании церквей и культа, но и собирать налог в пользу бедных и ведать всем гражданским управлением; в нем председательствовал священнослужитель официальной церкви, действовавший под влиянием сквайра (местного помещика). Реформа приходов наносила удар влиянию англиканского духовенства и поземельной аристократии; поэтому ее и оттягивали до тех пор, пока не вернулись к власти либералы. Закон 1894 года о местном самоуправлении сохранил за сельскими общинами старое название прихода, но ограничил роль vestry функциями церковного совета: во всех деревнях были введены приходские собрания (parish meeting), в которых участвовали все местные плательщики налогов; в селах с населением свыше 300 человек (а факультативно и в остальных) был учрежден приходской совет (parish council), избираемый членами приходского собрания. Теперь крестьяне впервые были призваны к обсуждению своих дел и впервые созданы были в деревнях муниципальные советы. Так было завершено (вместе с организацией школьных советов — school boards — в 1871 году) устройство демократической и выборной местной администрации, заменившей старую, помещичью администрацию. Это преобразование началось после реформы 1832 года и происходило в дальнейшем по английскому способу, без общего плана, путем последовательно проводимых реформ, причем по возможности сохранялись старые названия и традиционный облик. И все же это была настоящая революция. Ее скорее всего можно сравнись с департаментской и коммунальной организацией, созданной во Франции Учредительным собранием, с той лишь разницей, что она не была проведена по одному систематическому плану и сразу; сходство заключается в том, что и здесь в местном управлении участвуют все плательщики налогов и что агенты центральной власти совершенно отсутствуют в провинции. В Англии совсем нет должностных лиц, подобных французским префектам. Местные коллегиальные власти являются хозяевами всех отраслей управления, в том числе и полиции (исключением является только Лондон). Они состоят под непосредственным контролем министерства по делам местного управления (Local government board), проектированного еще в 1834 году и окончательно организованного в первое министерство Гладстона. Консерваторы и это считали чрезмерной централизацией; правда, и некоторые радикалы склонны думать, что для успешности применения новых, более прогрессивных законов нужен менее многолюдный орган центральной власти, нежели тот, который действует теперь. К концу XIX века Англия являлась одновременно и децентрализованной и демократической страной. Отличительные черты старого самоуправления (self-government), которое так восхваляли Гизо и Тэн, состояли в том, что почти не было чиновников, что правосудие с грехом пополам отправляли сквайры, что воров ловили добровольцы, что по всем дорогам стояли турникеты и на всех мостах — шлагбаумы. С учреждением новых советов число чиновников в Англии начало возрастать, но они назначались в большинстве случаев выборными органами местного управления. Последние получают в свое распоряжение часть прямых налогов и имеют право увеличивать их или вводить новые, а также заключать займы под контролем министерства по делам местного управления (Local government board). «Советы графства» больших городов воспользовались своей автономией и крупными средствами, находящимися в их ведении, чтобы организовать на собственный счет водопроводы, эксплуатацию газа, трамваев, чтобы уменьшить рабочий день и упорядочить заработную плату своих рабочих и служащих, срыть нездоровые кварталы и застроить их благоустроенными квартирами для рабочих. Эта система организации общественного обслуживания и вмешательства выборной администрации в разрешение социальных вопросов получила несколько преувеличенное название муниципального социализма. Возрастающее развитие последнего в Англии знаменует собой отказ от манчестерского понятия свободы общественных отношений — laissez faire — и эволюцию, в сторону вмешательства властей и законного принуждения, которая чувствовалась уже в некоторых мероприятиях первого министерства Гладстона. Городские управления крупных британских городов стоят приблизительно на той же точке зрения, что и демократические государства — Новая Зеландия, Виктория и Южная Австралия.

Социализм в Англии. В коллегиальных учреждениях, проводящих так называемый муниципальный социализм, было очень мало социалистов в настоящем смысле этого слова.

Последние в качестве меньшинства фигурировали более чем в двухстах советах, но ни в одном из них не составляли большинства. Английский социализм того времени не стоял в прямой связи с пропагандой Оуэна и чартистов; революционеры эпохи, предшествовавшей 1848 году, уцелев от реакции, стали скромнее в своих требованиях и стали заниматься только устройством кооперативов или обществ взаимопомощи. Социалистическое движение конца XIX века имело своим источником новые, отчасти чужеземные влияния. Его успехам способствовал сначала аграрный кризис, обнаружившийся в Англии в 1873 году и особенно обострившийся в 1879 году. Стали возникать союзы сельскохозяйственных рабочих, и снова, как во времена чартизма, стал дебатироваться вопрос об отношениях между собственником и рабочим. В Соединенном королевстве этот вопрос обстоит своеобразно: три четверти всей земли принадлежит лендлордам, и крестьяне являются лишь батраками у крупных арендаторов. Для улучшения положения было предложено два средства. Радикалы, особенно Чемберлен, на выборах 1885 года требовали, чтобы в Англии было сделано то же, что Гладстон предлагал для Ирландии, т. е. чтобы государство скупило всю землю у лендлордов и распродало ее мелкими участками сельскохозяйственным рабочим с рассрочкой платежа. Эти требования привели к двум мероприятиям: 1) в 1887 году местным управлениям было разрешено приобретать землю для сдачи ее внаймы мелкими участками (allotments); эта мера главным образом имела целью обеспечить батраку клочок земли под огород, так как великобританские лендлорды сдают землю только крупным фермерам; 2) в 1892 году советам графства разрешено было покупать землю и от себя перепродавать ее малыми наделами (small holdings) с целью создать класс крестьян-собственников. Закон 1894 года, учредивший приходские советы, уполномочивает последние требовать allotments или small holdings от совета графства. Общий смысл всех этих законов тот, что государство вмешивается с целью создать мелкое землевладение за счет крупного: это — один из пунктов радикальной программы. Этой системе противопоставляется мысль о национализации земли, предложенная в Англии еще в конце XVIII века и воскрешенная в 1880 году естествоиспытателем Уоллэсом.

Уоллэс написал книгу, в которой требует, чтобы государство выкупило землю у лендлордов и раздавало ее отдельным лицам, в соответствии с их потребностями, на определенный срок и под условием личной обработки. Его идеи представлены возникшей в 1882 году Жигой для национализации земли. Другое общество — Лига для возвращения земли народу, основанная в 1884 году, — проводит теорию американца Генри Джорджа. Джордж стремится достигнуть той же цели, что Уоллэс, но более радикальным способом: по его мысли, государство имеет возможность принудить землевладельцев отдать «му всю землю без вознаграждения; для этого ему стоит только обложить ее единым налогом, соответствующим размерам поземельного дохода. Книга Джорджа Прогресс и бедность, изданная в 1879 году, имела в Великобритании, как и во всех английских странах, громадный успех[48]. Нельзя не признать, что она направила в сторону коллективизма мысль многих вождей современного социализма.

Джордж видит в национализации земли панацею, которая излечит все национальные недуги. Он не противник капитала и считает неизбежным существование наемного труда. Коллективизм и программу классовой борьбы стал пропагандировать в Англии ученик Маркса — Гайндман[49], основавший в 1883 году Социал-демократическую федерацию, первую — по времени ее возникновения — из современных социалистических партий Англии. Несколько позднее возникло Фабианское общество с программой в духе умеренного социализма. Оно было основано людьми, в намерение которых не входило вступать в борьбу с либеральной партией. Это прежде всего ученое общество, насчитывающее в своих рядах немало видных публицистов и государственных деятелей. Долгое время социалистическая агитация наблюдалась в одном лишь Лондоне. Пропагандисты использовали в своих целях торговое промышленный кризис, который начался в 1883 году и затянулся до 1888 года. В течение 1886 и 1887 годов безработные устроили ряд манифестаций, где участвовали и члены федерации. Наиболее драматичной была демонстрация 13 ноября 1887 года, когда социалисты, безработные и ирландцы сделали попытку устроить митинг-монстр на Трафальгарской площади, которая была закрыта для народных собраний консервативным правительством. Демонстранты были оттеснены полицией и войсками, многие из них были ранены, многие арестованы и приговорены к тюремному заключению. В это время число социалистов было еще незначительно; они не оказывали никакого влияния на выборах и не питали надежды достигнуть своей цели путем завоевания власти. Рабочие союзы относились к их пропаганде равнодушно и подчас враждебно.

Новый тред-юнионизм. Тред-юнионы возникли, как мы видели, еще до возрождения социализма в Англии. Они заняли мирную позицию и ограничивались требованием частичных улучшений в современном социальном строе; они представляли собой не только союзы, предназначенные добиваться у работодателей более выгодных условий труда, — это были вместе с тем общества взаимного страхования и взаимопомощи, облагавшие своих членов довольно высокими сборами (в среднем шиллинг в неделю). При таких условиях в них могли вступать только квалифицированные рабочие. Главными из них были союзы горняков, механиков, судостроительных рабочих, бумагопрядильщиков. Неквалифицированные рабочие, т. е. чернорабочие, в старые союзы совсем не допускались, так как не были в состоянии уплачивать регулярные крупные взносы. Так, союз каменщиков не принимал рабочих, разводящих известь; в союз железнодорожных рабочих не принимались члены рабочих артелей; в союзы прядильщиков и горняков— подсобные рабочие. Замкнувшись в кругу квалифицированных рабочих, профессиональное движение неустанно прогрессировало со времени вступления в силу законов 1875 года. Около 1889 года число рабочих, объединенных в профессиональные союзы, превышало в Англии миллион. Многие союзы преобразовались в федерации, старавшиеся охватить всех занятых в одной и той же отрасли труда на всем протяжении Соединенного королевства. Организация союзов и позже оставалась такой же, какой она сложилась в 1888 году. Ежегодно в одном из промышленных городов собираются на годичный конгресс делегаты от всех союзов. Муниципалитет и именитые граждане города и окрестностей приветствуют его так, как приветствовали бы промышленный или торговый съезд; конгресс работает по программе, составленной парламентским комитетом предыдущего года, и выбирает такой же комитет на следующий год; обыкновенно переизбираются те же лица, и в их число попадают виднейшие из рабочих депутатов (labour members). Около 1889 года все это были люди, поседевшие в рядах тред-юнионизма, привыкшие к старым методам и прежним теориям; они олицетворяли собой консервативный элемент, враждебный социалистическим учениям и вмешательству государства. Зато многие более молодые члены союзов уже были затронуты пропагандой национализации земли и даже социализма; они выступали с революционными предложениями, которые по настоянию руководящих элементов синдикализма обычно отвергались. Так, на конгрессе 1875 года был отвергнут вопрос о сдельной работе, на конгрессах 1882 и 1883 годов — предложение высказаться в пользу всеобщего избирательного права; требование национализации земли, несколько лет подряд вносившееся на конгрессы, было принято лишь в 1888 году. Это был первый успех социалистически настроенных союзов.

Их силы скоро возросли благодаря начавшейся организации, неквалифицированных рабочих, которая является одним из важнейших фактов в социальной истории современной Англии. В 1889 году после массовой стачки рабочие лондонских доков основали союз под руководством двух социалистов — Джона Бёрнса и Томаса Манна — социалистических членов профессионального союза механиков; еще раньше организовались служащие газовых обществ по почину одного из своей среды — Вильяма Торна — члена Социал-демократической федерации. За ними последовали докеры других портов, матросы и кочегары торговых судов и пр. Целый год между рабочими различных отраслей труда царила настоящая организационная горячка. Новые союзы, состоя из людей, получающих очень нерегулярную заработную плату, были не в состоянии устраивать кассы для безработных и кассы взаимопомощи, какие существовали при старых союзах. Они организовывали у себя только стачечные кассы, и в результате все их усилия стали направляться на борьбу с работодателями. Эта тенденция, обусловленная самой жизнью, создавала благоприятную почву для социалистической пропаганды. Начиная с того момента, как представители новых союзов были допущены на годичные конгрессы, старой политике пришел конец. Конгресс 1890 года высказался за законодательное введение восьмичасового рабочего дня; Норвичский конгресс 1894 года принял резолюцию, требующую национализации земли (уже однажды вотированную в 1888 году) и орудий производства (идея новейшего коллективизма). Тогда большинство парламентского комитета решилось произвести своего рода революцию и отказалось признавать делегатами тех, кто фактически уже не работал в представляемой им профессии. Результатом этой меры было то, что Кардифский конгресс 1895 года отказался от последней части резолюции, принятой в 1894 году. Но Эдинбургский конгресс 1896 года принял принцип национализации земли, рудников и железных дорог, а для некоторых отраслей промышленности — принцип муниципального социализма. Надо отметить кроме того, что различные конгрессы стали энергичнее высказываться за развитие рабочего законодательства и за вмешательство государства или местных органов управления. Прошло время, когда руководители союзов говорили: «Чем меньше рабочий имеет дела с законом, тем лучше для него». В профессиональном движении, как и вообще в Англии, принцип laissez faire уступил место идее вмешательства власти и законного принуждения; эта эволюция становилась все более явственной по мере того, как старые деятели сходили со сцены и их место занимали люди, одушевленные новыми тенденциями.

По видимому, и тред-юнионы склонны были также принять более деятельное участие в политической жизни; на их конгрессах уже поднималась речь об образовании настоящей Рабочей федерации (Trade-Federation), иначе говоря — новой партии, которая охватила бы все рабочие организации. Конгресс в Вельфасте (1893) в принципе постановил основать специальный фонд для проведения в парламент рабочих депутатов (labour members) из числа сторонников обобществления орудий производства. Это была бы, так сказать, классовая партия, тогда как рабочие депутаты, зависевшие в отношении программы только от своих округов и сидевшие в палате вместе с радикалами на левом фланге либеральной партии, были совершенно изолированы от общего профессионального движения. Но предложенная организация так и осталась только проектом, — конгрессы тред-юнионов продолжали из года в год обсуждать план Рабочей федерации и вопрос о рабочих депутатах. Таким образом, на парламентских выборах классовую точку зрения отстаивали только Социал-демократическая федерация и Независимая рабочая партия[50], основанная в 1893 году. Ни одной из них не удалось провести в палату своих кандидатов. Двое социалистов были, правда, избраны (независимо от какой бы то ни было организации) в 1875 году. Но один из них, Джон Берне, стал радикалом, другой, Кейр Гарди, бывший горняк и лидер Независимой рабочей партии, на выборах в 1895 году провалился. Федерация сохранила программу и тактику немецкой социалистической партии. Рабочая партия, менее замкнутая и более склонная к сентиментализму, часть своих членов навербовала среди христианских социалистов, филантропов, салютистов (из Армии спасения); число ее членов возрастало благодаря уступкам, которые она сделала английскому общественному мнению. В общем, английский социализм, за исключением федерации и части фабианцев, проникнут религиозным гуманитаризмом и близко напоминает континентальный социализм, каким он был до 1848 года.

VI. Коалиция сторонников гомруля; Гладстон, затем Роэбери (1892–1895)

На выборах в июле 1892 года либеральная партия, благодаря Уэльсу, Шотландии и Ирландии, получила большинство, правда, незначительное (275 либералов и 80 ирландцев, из которых 71 были антипарне листами). Консерваторы (270) и унионисты (45) прошли преимущественно в самой Англии. Ньюкестльская программа, составленная одним из радикальных вождей, Джоном Морлеем, и декларации Гладстона обещали, помимо гомруля для Ирландии, еще и новую избирательную реформу, сокращение прерогатив верхней палаты, отделение церкви от государства в Шотландии и Англии, ряд аграрных и рабочих реформ.

Таким образом, Гладстон, когда-то убежденный приверженец англиканства, дебютировавший на парламентской арене в качестве «надежды непримиримого торизма»[51], к концу своей долгой политической эволюции оказался лидером представителей диссидентских округов и вождем очень близкой к радикализму партии. Все сьои силы Гладстон посвятил теперь проведению гомруля. Он внес новый законопроект, очень отличавшийся от проекта 1885 года: он предлагал учредить в Ирландии двухпалатный парламент по образцу австралийских конституций и с теми же названиями, сохранив в британском парламенте ирландскую группу депутатов в количестве уже не 103, а 80 человек. После жарких прений, длившихся 82 дня, и оживленной агитации в стране, проект был принят в нижней палате большинством 35 голосов; но верхняя палата отвергла его в первом же чтении 419 голосами против 41 (2 сентября 1893 г.). Гладстон, казалось, был готов или прибегнуть коновым выборам, в связи с вопросом о гомруле, или сократить права палаты лордов. Когда верхняя палата отвергла законопроект о приходских советах, Гладстон сказал в палате общин: «По нашему мнению, такое положение дел не должно более продолжаться», — и под рукоплескания либералов возвестил о готовящемся крупном событии (1 марта 1894 г.). Думали, что он собирается осуществить план радикалов: преобразовать или уничтожить (mend or end) верхнюю палату. Но его партия не была согласна с ним в этом пункте. Тогда Гладстон окончательно вышел в отставку, и председателем совета назначен был министр иностранных дел лорд Розбёри, избранный лидером либеральной партии.

Министр финансов сэр Вильям Гаркур, кандидат радикалов, стал лидером их в нижней палате. Лорд Розбёри заявил, что гомруль откладывается до того времени, когда главная заинтересованная сторона (the predominant partner) — Англия — будет согласна. Он высказался в пользу имперской федерации и затеял Читральскую экспедицию. Он отказался вступиться за армян, как того требовали Гладстон и старые либералы. В области внутренней политики некоторое значение имели две меры либерального министерства: учреждение приходских советов, подготовленное еще Гладстоном и отложенное вследствие сопротивления лордов, и установление прогрессивного налога на наследства, внесенного Гаркуром в бюджет (который не вотируется палатой лордов). Все существенные законы встречали систематическое сопротивление со стороны верхней палаты. Правительство выработало законопроекты почти по всем важным пунктам радикально-либеральной программы: вознаграждение депутатам; равное голосование (one man, one vote)[52]; отделение церкви от государства в Уэльсе[53]; ответственность предпринимателей за увечья рабочих; восьмичасовой рабочий день для рудокопов; закон о защите детей на фабриках. Все они разбились об упрямство лордов. К тому же Гаркур возбудил недовольство содержателей винных лавок, внеся законопроект о предоставлении муниципалитетам права запрещать продажу спиртных напитков. Частичные выборы почти неизменно кончались победой консерваторов. Потеряв всякую надежду на успех, правительство воспользовалось как предлогом к отставке поражением, которое оно случайно потерпело по одному второстепенному пункту военного бюджета, и в июне 1895 года уступило место кабинету Сольсбёри.

VII. Возвращение к власти консерваторов

Новые, выборы, объявленные министерством Сольсбёри, дали ему огромное большинство: 340 консерваторов и 71 либерал-унионист против 177 либералов-радикалов и 82 ирландцев. В Англии либералы были разбиты, в Шотландии за ними осталось большинство только в 6 голосов; свои позиции они сохранили только в населенном методистами Уэльсе, которому обещали отделение англиканской церкви от государства (dises-tablishement). Впервые со времени Виконсфильда консерваторы обладали достаточным числом голосов, чтобы править без союзников; правда, либералы-унионисты теперь растворились в массе торийской партии. Их вожди — герцог Девонширский (бывший лорд Гартингтон) и Чемберлен — впервые вошли в торийский кабинет Сольсбёри.

Придя к власти в июне 1895 года, консервативное унионистское министерство нашло стоящим на очереди восточный вопрос и вопрос об индийской границе. На Востоке оно следовало той же политике, как и великие державы европейского материка: отнеслось равнодушно к погрому армян в Турции и вмешалось в дела Крита. Оно вело войны с соседними афганскими народцами, с дервишами[54] египетского Судана и в западной и южной Африке. Оно употребило все усилия, чтобы расширить английские владения при разделе этого материка. Общественное мнение Англии отнеслось одобрительно к этой стороне деятельности министерства и выказало сильное раздражение против Франции в вопросе о землях по течению Нигера и в вопросе о верхнем Ниле. Кабинет стяжал народное сочувствие, высказавшись также за образование британской имперской федерации. Главным представителем империализма был министр колоний Чемберлен, отрекшийся от своего старого радикализма и посвятивший свою деятельность расширению британских владений. Его заподозрили в том, что набег Джемсона на Трансвааль был произведен с его ведома, а, может быть, даже и одобрения, и он формально был обвинен в этом следственной комиссией, назначенной капским парламентом. Но комиссия, назначенная английским парламентом, в поисках виновных не дошла до него[55].

Политика территориального расширения заставляла Англию с опасением смотреть на европейские коалиции и самой искать союзников. Соперницами Англии являлись в это время Россия в Азии и Франция в Африке; с Италией ей удалось заключить договор, но наиболее сильное из государств тройственного союза, Германия, все успешнее и успешнее соперничала с Англией на поприще торговли и промышленности, и потому обе эти державы относились друг к другу с глубоким недоброжелательством. При таких условиях неудивительно, что лорд Сольсбёри оставался в «блестящем одиночестве», с которым английское общество, по видимому, не так легко мирилось, как первый министр. Англия с неудовольствием встретила известие о разделе Китая, где Сольсбёри волей-неволей принужден был оставить «открытые двери» и царю и германскому императору. Поэтому Чемберлен воспользовался случаем, чтобы в неофициальной речи предложить Соединенным Штатам союз с Англией. Соединенные Штаты, выступив против Великобритании в защиту Венесуэлы, кончили тем, что заключили с Великобританией соглашение, по которому впредь все разногласия между ними подлежали решению третейского суда (1896). С этого времени в Англии зародилось движение в пользу союза с Американской республикой. И попытки заключения договора и колониальные экспедиции стали толкать Англию на путь вооружений по примеру континентальных держав. Был представлен ряд проектов с целью увеличить численный состав армии, не вводя обязательной воинской повинности, которая была бы дурно принята большинством англичан. В деле обеспечения национальной обороны министерство главное свое внимание обратило на флот. Оно добилось кредитов для увеличения его до такой нормы, чтобы он всегда был равен соединенным морским силам двух других великих держав. «Старая либеральная программа — мир, сокращение расходов, реформы (peace, retrenchment, reform) — сошла со сцены вместе с Гладстоном, по крайней мере что касается первых двух пунктов. Реформ же при кабинете Сольсбёри было проведено немало. Иные из них имели целью просто удовлетворить консерваторов;, так, например, поземельный налог к выгоде лендлордов был значительно снижен с целью облегчить тяжесть аграрного кризиса. В бюджет стала ежегодно вноситься сумма в 616 000 фунтов стерлингов на субсидии конфессиональным школам (1897). Следующая крупная мера заставляет думать, что тори хотели вернуться к своей старой демократической традиции. Законом 1898 года об ответственности хозяев за увечья рабочих (Workmen's compensation act) был изменен, к большой выгоде для рабочих, закон 1880 года. Государственная власть принуждена была все более и более считаться с рабочими организациями. По мере того как рост индустрии в других странах подрывал процветание английской Промышленности, деятельность рабочих союзов становилась более агрессивной: все чаще стали повторяться крупные стачки. При либеральном министерстве происходили забастовки хлопчатобумажных, затем горнозаводских рабочих; при консервативном, — не считая множества более мелких забастовок, — были стачки механиков, добивавшихся восьмичасового рабочего дня и бастовавших в течение семи месяцев (1897–1898), и затем уэльских горнорабочих, требовавших увеличения заработной платы.

В Ирландии царила все та же нужда, но депутаты-националисты вследствие постоянных разногласий между собой не в силах были принудить парламент к разрешению ирландского вопроса. Консервативное министерство признало, что Ирландия платит слишком много налогов. Оно провело новый Ирландский земельный билль (Irish land bill) с целью дать возможность крестьянам выкупить землю (1896) и собиралось ввести в Ирландии выборные советы графства и приходские советы, как в двух других частях королевства; наконец, оно позволило отпраздновать столетнюю годовщину ирландского восстания 1798 года.

Либеральная партия все более проникалась радикализмом н в то же время склонялась к империализму. С 1895 года она вернула себе около двенадцати мест в парламенте, почти все — за счет унионистов. У нее не было вождя, так как лорд Розбёри отказался от лидерства, а Вильям Гаркур был недостаточно влиятелен, чтобы объединить под своим руководством разнородные элементы бывшей гладстоновской коалиции. Развитие Англии того времени можно резюмировать следующим образом: 1) демократизация избирательного права в три приема (1832, 1867, 1885); 2) создание выборного местного управления с большими полномочиями под широким контролем специального министерства (1835, 1894); 3) организация рабочих и постепенное вытеснение манчестерского принципа laissez faire[56] идеей вмешательства государства или местных властей (муниципальный социализм). Эта эволюция особенно ускорилась после избирательного закона 1867 года и реформ первого министерства Гладстона. Еще в 1870 году Тэн не замечал ее. Она была присуща всем английским странам, и ход ее был быстрее в колониях, особенно в Австралии, нежели в метрополии. На первый взгляд, Великобритания представляется менее демократичной, чем она есть на самом деле, потому что ее перерождение совершается за декорацией из старых, бережно охраняемых учреждений, каковы: монархия, палата лордов, официальная церковь и пр. Всего же медленнее меняется пуританско-аристократический дух английского буржуазного общества[57].

ГЛАВА III. БРИТАНСКИЕ КОЛОНИИ 1870–1900

Старая и новая колониальная политика. Английские колонии, кроме Индии, распадаются на три категории: 1) колонии, обладающие парламентом и ответственным правительством, 2) колонии, обладающие представительными учреждениями, и 3) коронные колонии. Первые (Канадский доминион, Ньюфаундленд, семь штатов Аьстралазии[58] и Капская колония), получившие свою организацию после 1840 года от либералов, представляют собой настоящие республики, где президентом является губернатор, назначаемый королевой. Губернаторы располагают правом veto, но по традиции не пользуются им. Английское правительство оставило за собой право верховного контроля над колониальной администрацией, но, как правило, не стесняет ее. В 1872 году оно отказалось изменить конституцию колонии Виктории; в 1878 году оно отозвало одного губернатора, который хотел навязать квебекскому парламенту своего ставленника в министры. Оно допустило введение в Австралазии более либерального, чем в Англии, закона о разводе и даже не нашло нужным воспрепятствовать проведению в жизнь радикальных мероприятий, касающихся избирательного права, борьбы с алкоголизмом, народного образования, отделения церкви от государства, фискального и промышленного законодательства. При этом режиме колонии, располагающие ответственным правительством, усвоили чрезвычайно независимый образ действий, оставаясь, однако, искренно преданными Великобритании. Канадский доминион и Австралазия радушно принимали делегатов ирландской националистической партии и снабжали их деньгами, но вместе с тем выказали лояльные чувства во время осложнений с Россией, Афганистаном и Венесуэлой, равно как и во время юбилеев 1887 и 1897 годов.

При настоящем положении приходится говорить уже не об английской колониальной политике, если иметь в виду автономные колонии, ибо у любой из них есть собственная история, более самобытная, нежели история многих независимых государств. Нельзя поэтому не признать вслед за сэром Чарльзом Дильком, что Сёмнер Мэн проявил большую узость, позабыв отвести им особое место в своем исследовании о парламентарном государственном устройстве.

В колониях, располагающих представительными учреждениями, законодательная власть принадлежит выборному собранию, которое вотирует бюджет, тогда как исполнительная власть по прежнему находится в руках губернатора и совета, состоящего из чиновников.

Коронные колонии остались в непосредственном заведывании метрополии, но и им даровано более или менее либеральное устройство — в зависимости от количества европейцев, населяющих каждую из них. На низшей ступени губернатор является полным хозяином колонии; это — старый порядок, и он удержался только в Гибралтаре, представляющем собой нечто вроде обширной казармы. В других колониях губернатор делит свою власть с исполнительным советом из. чиновников, своего рода министерством; иногда рядом с этим советом существует еще законодательный совет, частью составленный из колонистов, но назначаемый короной, либо совет смешанного состава, наполовину выборный. Верхнюю ступень занимают колонии с представительным управлением. Эти ступени представляют собой путь, который прошли колонии, обладающие теперь всей совокупностью парламентских учреждений.

Колония только в том случае может получить автономию, если она в состоянии содержать себя на собственные средства; поэтому некоторые коронные колонии не выказывают склонности заключить подобную сделку. Великобритания тратит деньги только на те свои колонии, которые подчинены ее контролю; она сократила свои колониальные расходы до 25 миллионов в год, что равно четвертой части колониальных издержек Франции, владения которой в десять раз меньше. Она держит в колониях (кроме Индии) всего 33 000 солдат, из них — около половины на Мальте (11 000) и в Гибралтаре (5500)[59]. Колонии с ответственным правительством содержат на собственный счет милицию для защиты своей безопасности. Исключая гарнизон в Галифаксе, исходной станции Канадско-Тихоокеанской железной дороги, Соединенное королевство принимает теперь на свой бюджет только морские силы.

Никаких новых присоединений, возможно меньше издержек и беспокойства, предоставление полной свободы действий колонистам и купцам — такова старая либеральная политика, которую Гладстон как ни как проводил каждый раз, когда стоял во главе кабинета. Напротив, Дизраэли и новые консерваторы вернулись к политике войн и завоеваний. Были заняты новые пункты на Суэцком пути (Сокотра — в 1876, Кипр — в 1878 году и др.), в Индийском и Тихом океанах, расширена граница Индии, захвачены большие куски при разделе Африки, произведенном европейскими державами. Политика колониального расширения оказалась в чести даже у нового поколения либералов; ее сторонники отбросили прежний оптимизм, стали обсуждать возможность колониальной войны, уделяли больше внимания вопросам обороны и стали предпринимать попытки создания имперской федерации, в которую вошли бы автономные колонии.

I. Английская Америка

С 1873 года Канадский доминион обнимает все английские владения в Северной Америке, кроме Ньюфаундленда. Это — обширнейшая из британских колоний.

Включение в Канадский доминион территорий по Гудзонову заливу. Когда организовался доминион, одним из пожеланий, высказанных английскому правительству делегатами четырех соединившихся колоний, было открытие для колонизации земель, принадлежавших Компании Гудзонова залива. Эта территория занимала всю прерию по ту сторону Великих озер до Скалистых гор и весь северный край до Ледовитого океана. В 1869 году она была уступлена доминиону; за это Компания получила вознаграждение в 300 000 фунтов стерлингов и сохранила право собственности на принадлежавшие ей леса и двадцатую часть всей пригодной для пахоты земли. На всем громадном протяжении новоприобретенного края был только один участок, где уже началась колонизация, именно тот, который простирается на юг от озера Виннипега. Здесь еще в XVIII веке поселились метисы (помесь белых с индейцами), которых Компания использовала в качестве охотников за пушниной. С другой стороны, один вельможа-филантроп около 1811 года поселил шотландских крестьян вокруг форта Дугласа (теперь Виннипег). Эта колония не процветала; многие из шотландцев покинули ее, но на их место явились эмигранты — англичане и канадцы. Около 1869 года берега Красной реки в районе Виннипега были заселены на протяжении 24 миль. Здесь жило до 5000 метисов, говоривших по-французски и исповедовавших католическую религию, почти столько же метисов англо-протестантов и 2000 чистых англичан; каждое из двух вероисповеданий имело свою школу и свои церкви.

Такова была будущая Манитоба, когда в 1869 году ее посетил Мак-Даугалл, вице-губернатор земель, уступленных доминиону. По его приказанию начато было составление кадастра края. Метисы испугались, как бы их охотничья территория не была захвачена федерацией и по частям распродана земледельцам. Они собрались, составили протест против захвата земли доминионом и образовали временное правительство, президентом которого был выбран шотландец Брюс, а секретарем франко-канадский метис, католик Луи Риэль (ноябрь 1869 г.). Между тем английские колонисты высказались в пользу Канады; к ним примкнуло изрядное количество англо-протестантских метисов; партия сопротивления составилась преимущественно из католиков, и вождем ее стал Риэль. По его приказанию вождь английских колонистов Скотт был схвачен и расстрелян в Виннипеге. Тогда доминион решил отправить против него войско: 300 солдат и 700 добровольцев, выступив из Канады под начальством Уэльслея, прибыли в Виннипег в августе 1870 года после трехмесячного трудного похода. Метисы рассеялись еще до их прихода, и Риэль бежал в Соединенные Штаты. Край был присоединен без труда. Область Красной реки и озера Виннипег была обращен» в провинцию под названием Манитоба (15 июля 1870 г.) и сделалась пятым штатом доминиона. Здесь были образованы парламент и ответственное министерство под контролем вице-губернатора. Манитобе с самого начала было даровано право представительства в обеих федеральных палатах в Оттаве. Подобно смежным областям, Дакоте и Миннесоте, Манитоба производит главным образом хлеб. Заселилась она с необычайной быстротой: народонаселение ее возросло с 12 000 в 1870 году до 108 000 в 1885 году. Виннипег, где в 1870 году жило. 241 человек, насчитывал к концу столетия в сто раз больше жителей. Ценность земли значительно возросла: участок, оцененный в 1872 году в 15 франков и обмененный- в том же году крестьянином-католиком на место в церкви, был десять лет спустя продан за 130 000 франков. Изменению экономических условий соответствовала социальная и политическая эволюция. Манитоба, населенная преимущественно шотландцами и американцами, отличалась демократическим и радикальным характером. В ней не было верхней палаты, она высказывалась за всеобщую подачу голосов, за отделение церкви от государства и против субсидий конфессиональным школам.

Остальная часть земель Гудзоновой компании была разделена на пять «округов», подобных «территориям» Соединенных Штатов: Киватин, управляемый вице-губернатором Манитобы, Ассинибойа, Саскачеван, Альберта, Атабаска — с представительным собранием, но без ответственного министерства, и с особым вице-губернатором в Реджине. Эти округа имеют представителей в федеральном парламенте в Оттаве… Здесь начали прививаться хлебопашество и скотоводство. Наконец, самая холодная и пустынная часть, известная под названием Северо-западной, территории, была временно разделена в 1896 году на четыре округа. Эта территория, повидимому, не способна привлекать эмигрантов. Открытие золотых приисков в Клондайке вызвало прилив золотоискателей; но так как почва здесь отличается вечной мерзлотой, то неизвестно, останутся ли пришельцы и. после того, как копи истощатся. Этот мало населенный край был присоединен без особых трудностей, если не считать еще одного восстания метисов в 1885 году. Оно было вызвано той же причиной, что и мятеж 1870 года. Когда правительство, уплатив вознаграждение, присвоило себе свободные земли, чтобы перепродать их колонистам, охотники-метисы покинули Манитобу, больше 4000 из них стали заниматься тем же промыслом в Саскачеване; но и сюда вскоре явились чиновники, присланные подготовить раздел земли на участки и продажу последних в пользу правительства. И вот, метисы снова восстали под предводительством Дюмона и Луи Риэля и близ Ватоша разбили конную стражу округа и волонтеров. В то же время, подстрекаемые метисами, восстали на другом конце территории индейцы, перебили немалое количество европейцев, в том числе нескольких католических миссионеров, и заставили конную полицию уйти из Форта Питта; главный город территории, Бэтльфорд, оказался между обоими мятежными станами. Канадские ультракатолики, несомненно, сочувствовали Риэлю, но политические деятели, даже французского происхождения и католического вероисповедания, высказались против него. Это было на руку франкоканадцам, входившим в состав федерального министерства; один из них, управляющий милицией Карон, немедленно же, не встретив при этом противодействия, сделал все нужные приготовления к подавлению мятежа. Собрано было 4000 солдат, в большинстве случаев добровольцев; их отправили по только что оконченной Тихоокеанской железной дороге. Спустя месяц после первых побед Риэля эти войска взяли Ватош, и в то же время другие федеральные войска усмирили восставшие индейские племена. Зачинщики убийства миссионеров были казнены, двое индейских вождей приговорены к двухлетним каторжным работам. Риэль, захваченный в Ватоше, был судим в Реджине, главном городе этих территорий, и приговорен к смерти за убийство Скотта в Виннипеге в 1869 году. Его осуждение сильно взволновало канадских и французских католиков. Федеральному министерству и английской королеве было представлено множество петиций об его помиловании, но тщетно: приговор был конфирмован в Оттаве, потом в Лондоне, и Риэль был повешен в Реджине.

После 1885 года на этих территориях больше уже не происходило волнений. Полицейскую службу несли здесь около тысячи конных стражников. Число метисов постепенно уменьшалось. Индейцев к концу столетия насчитывалось здесь не более 30 000 (что составляло самое большее треть всего числа индейцев, населявших доминион). Правительство, по примеру Соединенных Штатов, поселило их на особо отведенных землях, где они могли свободно охотиться, но за пределы которых не должны были выходить. Оно старалось дать им образование при посредстве миссионеров и обратить их в Хлебопашцев, как это сделали с ирокезами на Онтарио.

Присоединение к доминиону Колумбии и острова Принца Эдуарда. Британская Колумбия, обширнейшая область доминиона (в два раза больше Франции), представляет собой страну высоких гор и плоскогорий, со скалистым побережьем, изобилующим бухтами и островами. Она принадлежала сначала к территории Гудзонова залива. После того как здесь были открыты золотые копи, правительство обратило Колумбию в коронную колонию (1858), присоединив к ней и колонию

Ванкувер (1866). Между Колумбией и доминионом не существовало никаких путей сообщения; чтобы из Квебека или Оттавы добраться до Виктории, нужно было проехать через Соединенные Штаты. Поэтому правительство Колумбии считало нужным проложить на английской территории трансконтинентальную железную дорогу; с этим условием в 1871 году оно и вступило в доминион. Располагающая глубокими бухтами и разрабатывающая со времени истощения золотых приисков богатые каменноугольные залежи, Колумбия надеялась устроить в конечной точке железной дороги крупный порт на Тихом океане.

Остров Принца Эдуарда, самая малая из морских колоний (около 100 000 жителей), примкнул к доминиону в 1873 году под тем условием, чтобы федеральная казна ссудила ему нужные суммы для выкупа у скуотеров их владельческих прав. Доминион дал эту ссуду местному правительству и обязался провести На острове железную дорогу.

Канадские партии; протекционизм или свобода торговли. В 1873 году Канадский доминион состоял из семи штатов и нескольких территорий. Чисто внутренняя история каждого штата имеет мало значения. Главнейшим вопросом федеральной политики являлся вопрос о таможенных тарифах, от которого зависели отношения с Соединенными Штатами. Либералы в большинстве стояли за свободу торговли или, вернее, требовали, чтобы доминион заключил с Соединенными Штатами договор о торговой взаимности[60], аналогичные тому, который был расторгнут в 1866 году; они хотели приобрести для Канады американский рынок. Напротив, консерваторы являлись протекционистами, особенно когда дело касалось торговли с Соединенными Штатами; они утверждали, что канадский лес, хлеб и скот будут находить очень выгодный сбыт в Европе.

В 1867 году у кормила правления в Канаде стояли консерваторы. Вождь консерваторов прежней единой Канады, Мак-Дональд, был одним из создателей доминиона; он стал его премьер-министром, и его партия сохраняла власть до 1873 года. С 1873 по 1878 год власть в доминионе принадлежала либералам с Александром Мэккензи во главе; затем она на двадцать лет снова перешла к консерваторам, во главе которых стояли сначала Макдональд (ум. в 1891 г.), затем несколько других лидеров, из которых самым выдающимся был сэр Чарльз Тёппер, первый министр Новой Шотландии и один из инициаторов федерации. Консерваторы ознаменовали свое возвращение к власти введением очень высокого покровительственного тарифа (1879). При этом режиме таможенный доход начал составлять более половины федеральных доходов. Торговля с Соединенными Штатами все более и более падала, но торговля с Европой значительно возросла. К прежним предметам вывоза из доминиона — меху, рыбе и лесу — прибавились хлеб, сыр и скот. В Англию, которой для прокормления ее населения недостаточно собственного скота, суда доставляли канадских быков. Но английские промышленники жаловались, что пошлина, которую они платят при ввозе их продукции в доминион, сильно повышает цену на их товары. Еще большее недовольство царило в Соединенных Штатах. В 1866 году Соединенные Штаты отказались возобновить договор о торговой взаимности, опасаясь конкуренции канадских сельскохозяйственных продуктов. В 1874 году, когда в доминионе правительство состояло из сторонников свободной торговли, Соединенные Штаты провалили новый проект торгового договора, так как не желали признать права взаимности за английскими товарами, идущими через Канаду. Вслед за тем власть в доминионе снова перешла к консерваторам, и они решительно высказались против возобновления торговых сношений с соседней республикой. Проект договора о взаимности, представленный в 1888 году палате общин в Оттаве, встретил отпор со стороны министерства и был отвергнут палатой, которая в особой декларации высказалась за протекционизм. В свою очередь и Соединенные Штаты стали проводить резко протекционистскую политику: они приняли тариф Мак-Кинлея; тогда первый министр доминиона Макдональд (консерватор) заявил, что Соединенные Штаты задались целью присоединить к себе Канаду, а для начала хотят принудить ее составить с ними таможенный союз, но что его партия никогда не поддастся на эти происки. При таком настроении обеих сторон не удивительно, что столкновение между обоими правительствами по вопросу о рыбной ловле приняло затяжной характер. Спор шел, во-первых, о том, в праве ли американцы по прежнему ловить рыбу в канадских водах; во-вторых, в праве ли канадцы продолжать охотиться на тюленей у американского побережья Берингова моря. Оба вопроса были решены третейскими судами (1886–1890), которые, однако, не удовлетворили ни ту ни другую сторону и не положили конца столкновениям.

Образ действий консерваторов по отношению к Соединенным Штатам возбудил недовольство в приморских провинциях, которые хотели продавать рыбу своим соседям, американцам, и покупать у них фабричные продукты.

В Новой Шотландии выборы 1886 года дали большинство либералам, отстаивавшим необходимость заключения торгового договора с Соединенными Штатами. Парламент этого штата грозил отложиться от доминиона, если не получит удовлетворения в этом пункте. «Федерация загнила, — заявил один из министров, — не пройдет и 15 лет, как она рухнет». И всюду либеральная партия высказывала те же пожелания, как и в Новой Шотландии (но не говорила об отложении). В 1893 году на большом политическом конгрессе либералов под председательством Лорье была выработана избирательная программа партии. Она содержала требования понижения таможенных ставок, насколько это позволит равновесие бюджета, и заключения торгового договора с Соединенными Штатами; другие статьи программы требовали изменения ценза для федеральных выборов, земельных законов для поддержки мелких арендаторов и борьбы со спекуляцией, плебисцита по-вопросу о продаже алкоголя. Главной ареной борьбы между обеими партиями по прежнему являлся таможенный вопрос. Консервативное правительство понизило тарифы в надежде этим путем несколько ослабить своих противников. Но на выборах 1896 года либералы получили большинство. Своей победой они были обязаны французско-католической провинции Квебеку, доставившему им 50 депутатских мест из 65. Объяснение этого явления заключалось в том, что либералы не были настроены антиклерикально и что их лидер — французский канадец Лорье, — занявший после победы своей партии пост председателя федерального министерства, был первым федеральным премьером не английского происхождения.

Канадо-Тихоокеанская железная дорога. Консервативное правительство провело Канадо-Тихоокеанскую железную дорогу, которая была обещана Колумбии с целью склонить ее к вступлению в союз. Когда консервативная партия вернулась к власти в 1878 году, железной дороги еще не было, и Колумбия грозила выйти из федерации. Творцом великого трансконтинентального пути был основатель доминиона министр Макдональд. В 1880 году министерство вошло в соглашение с компанией английских капиталистов относительно постройки железной дороги; в следующем году этот проект был одобрен английским парламентом. Вся линия с ее разветвлениями была построена в несколько лет; на ней работали одновременно 23 000 рабочих. При прорытии Скалистых гор потребовался целый ряд сложных инженерных сооружений; часть пути пришлось защитить от снежных обвалов. Работы велись энергично и были закончены на пять лет раньше, чем рассчитывали. 26 июня 1886 года из Монреаля вышел первый поезд по направлению к Ванкуверу. В следующем году по этому пути пошла почта из Англии в Китай. Это — кратчайшая дорога между Великобританией и Дальним Востоком; по ней войска могут прибыть из Англии в Гонконг в 21 день вместо 43, которых требует дорога через Суэцкий канал); по ней подкрепления могут быть доставлены в Индию исключительно через владения британской державы. Эта железнодорожная линия представляет собой важнейшее, но не единственное государственное сооружение, выполненное со времени основания доминиона. Канада, как и остальные английские колонии, не побоялась войти в долги, чтобы обзавестись хорошими путями сообщения. Ей оказалось под силу то, чего отдельные колонии никогда не могли бы осуществить; она располагала солидным кредитом и находила деньги из четырех процентов и ниже; с помощью займов она построила порты, провела сеть каналов и железнодорожных линий. Она располагала теперь приблизительно 5000 километров судоходных путей и 25 000 километров железных дорог. Сооружение последних почти всегда передавалось частным обществам, как это делалось в Англии; единственной большой линией, построенной по примеру Австралазии самим государством, является Межколониальная дорога (Intercolonial Railway) — первое предприятие, затеянное доминионом в видах соединения приморских провинций с собственно Канадой и оконченное в 1876 году. Эта казенная линия теперь окупает свои расходы.

Путем субсидий доминион содействовал учреждению пароходных рейсов между Колумбией, Японией и Австралией. Все эти затраты тяжелым бременем легли на союзный бюджет, и увеличения таможенных доходов оказалось недостаточно для покрытия возросших расходов. Подобно остальным автономным колониям, и у доминиона образовался дефицит, который он стал покрывать путем займов. Его долг возрос до 355 000 000 долларов, долг отдельных штатов — до 34 000 000 долларов. Отношение суммы долга к количеству жителей здесь оказалось почти так же велико, как и во Франции.

Школьный вопрос в Манитобе. Компетенция федеральной власти была достаточно ясно определена в акте 1867 года; поэтому столкновения между местными и союзными властями возникали лишь изредка и только по частным вопросам. Так, в 1887 году доминион вмешался с целью воспрепятствовать * штату Манитоба провести железнодорожную линию, которая пересекла бы Тихоокеанскую. Результатом этого вмешательства было то, что в Квебеке немедленно собрались на конференцию представители отдельных частей союза. Здесь присутствовали премьер-министры ьсех провинций, кроме Колумбии и острова Принца Эдуарда, а также множество депутатов. Конференция высказала следующие пожелания: право veto должно принадлежать одной только королеве, но не губернатору; половина сенаторов должна быть избираема на определенный срок провинциями; право голоса при выборах в союзный парламент должно определяться каждой провинцией самостоятельно; штаты должны быть полновластны в деле железнодорожного строительства и общественных работ; верхние палаты в провинциях подлежат упразднению; доля доходов, причитающаяся каждой провинции, должна быть увеличена; необходимо заключить торговый договор с Соединенными Штатами. Часть этих требований была принята либералами, которые в 1896 году одержали верх над консерваторами.

Либеральному министерству Лорье (1896) пришлось на первых же порах распутывать новые затруднения, вызванные опять Манитобой. Постройка железной дороги, раньше не дозволенная, была разрешена в 1888 году. Но между федеральным правительством и Манитобой возник конфликт по вопросу о начальных школах. Народное образование в доминионе не составляет отрасли государственного управления. Правительство ограничивается субсидированием частных школ с таким расчетом, чтобы обучение было почти бесплатным; такова английская система. Субсидией пользуются школы всех вероисповеданий. Католики добились того, чтобы субсидии выдавались их школам, куда принимались только дети католиков и где учащими являлись духовные лица. Этот порядок существовал в провинциях Квебек и Онтарио. Манитоба не захотела подчиниться этому порядку, хотя он и был основан на конституции 1867 года. В 1890 году правительство Манитобы заявило, что отныне оно не будет субсидировать чисто католических школ; население этой провинции состояло тогда из 132 000 протестантов и всего 20 000 католиков. Епископы апеллировали к союзному правительству, которое признало за ними право требовать субсидий для своих школ. Но законодательное собрание Манитобы отказалось подчиниться этому решению и пригрозило вотировать присоединение своей провинции к Соединенным Штатам. Конфликт продолжался и при консервативном правительстве и был разрешен только уже либеральным министерством, ратовавшим, как мы видели, за провинциальные вольности.

В ноябре 1896 года Манитобе было предоставлено право требовать почти полной нейтральности субсидируемых ею школ. Последние должны быть открыты для всех детей без различия вероисповедания; обучение закону божьему любой религии производится в школе лишь по требованию школьной администрации и 10 родителей в деревне, 25 — в городе; вне уроков «закона божьего» детине должны быть делимы на вероисповедные группы. Преподавание ведется на французском языке или же на двух языках (французском и английском), если учеников-французов не меньше десяти. Введение этой сложной системы (мы изобразили ее лишь в главных чертах) имело последствием отнятие субсидии у 51 чисто католической школы. «С нами обращаются, как с ирландцами или русскими», сказал однажды архиепископ Ланжевен и следующим образом резюмировал «исторические права» канадских католиков: «Мы требуем для себя: 1) контроля над нашими школами, 2) католической школьной администрации повсюду, 3) католических учебников истории и словесности, 4) католических инспекторов, 5) католических преподавателей, обученных нами, 6) субсидий и освобождения нас от обязанности платить какой бы то ни было налог на содержание чужих школ». Программа архиепископа Ланжевена удержалась в Квебеке и Онтарио. Во всех прочих местах католики пользуются свободой преподавания, но субсидируемые школы должны быть почти нейтральны, как в Манитобе.

Народонаселение и эмиграция. Одной из самых грозных опасностей для будущего Канады является упадок иммиграции. Доминион увеличил свой долг и возвел множество сооружений в расчете на приток жителей, а следовательно, и плательщиков. Между тем перепись 1891 года принесла разочарование. С 1881 по 1891 год народонаселение увеличилось лишь на 11,76 процента, тогда как за время с 1871 по 1881 год оно возросло на 18,97 процента. Несмотря на открытие для колонизации западных территорий значительное количество канадцев продолжало эмигрировать в Соединенные Штаты, куда их привлекала высокая заработная плата. В Манитобе число жителей с 1881 по 1891 год увеличилось лишь на 144,95 процента против 247 процентов за предыдущее десятилетие. В Квебеке и Онтарио оно возрастало слабо, а в приморских провинциях совсем не росло. Только в Колумбии благодаря железной дороге оно повысилось в 1881–1891 годах на 98 процентов, т. е. больше, нежели в 1871–1881 годах, когда рост его выразился в 36 процентов. В 1901 году общее количество жителей доминиона равнялось 5 371 000, из которых 1 650 000 французов. У франко-канадцев более многодетные семьи, чем у англичан, но их число не увеличивается иммиграцией. При том же 800 000 из них переселились в Соединенные Штаты.

Канада — страна с редким и почти исключительно земледельческим населением; старые провинции сохранили свои католические и аристократические тенденции; демократический дух проникает сюда медленно — отчасти при посредстве поселенцев, колонизующих новые провинции, особенно же вследствие влияния Соединенных Штатов.

Ньюфаундленд. Ньюфаундленд с зависящим от него Лабрадором насчитывал к концу столетия 210 000 жителей; до самого последнего времени его народонаселение состояло исключительно из рыбаков, занятых ловлей трески и омаров. Внутренность острова оставалась почти неисследованной. Теперь здесь начали разводить скот. Были открыты залежи драгоценных металлов и каменного угля, а также и нефтяные источники; все это предполагается разрабатывать. Если эти надежды осуществятся, в Ньюфаундленде, может быть, станет больше жителей и больше доходов, — в этом он сильно нуждается. Налоги до сих пор давали очень мало дохода, и главным его источником являлись таможенные пошлины; рыбаки — народ бедный, и, когда улов плох, правительство вынуждено помогать им. Ньюфаундленд обременен большим долгом. Его правительству не на что произвести те общеполезные сооружения, которые нужны острову. Оно постоянно колеблется между двумя решениями: либо присоединиться к доминиону и тем самым переложить на союзное правительство заботы об уплате своего долга, проведении железных дорог и почтовой сети, либо вступить в Соединенные Штаты, в которых Ньюфаундленд, как и приморские провинции, нуждается, чтобы сбывать там свою рыбу и закупать фабрично-заводскую продукцию. Но Ньюфаундленд не решается сделать выбор; он остается жалкой изолированной колонией рядом с двумя крупными федерациями. С 1855 года он обладает ответственным правительством.

Единственным крупным событием в жизни Ньюфаундленда является вопрос о французских рыбных ловлях. Со времени Утрехтского договора (1713), в силу которого остров был уступлен англичанам, его прежние владельцы, французы, сохранили право ловить треску у западного побережья и строить себе здесь временные пристанища. Так как трески стало мало, то французы устроили здесь садки для разведения омаров.

Ньюфаундленд оспаривал у них это право, но в 1890 году оно было признано за французами третейским судом. В пику французскому правительству, выдающему премии своим рыбакам, ньюфаундлендцы отказываются продавать приманку французам; они признают французское побережье пустопорожней землей и стараются водворять на ней колонистов. Отсюда возникают беспрестанные трения.

Упадок Вест-Индии. В Вест-Индии негритянское население было многочисленнее, нежели белое (на Ямайке 300 000 черных при 30 000 белых). После своего освобождения негры стали жаловаться, что с ними по прежнему обращаются — особенно в судах — как с низшими существами, и начали требовать наделения землей. Отношения между обеими расами были очень натянуты. В октябре 1865 года на Ямайке несколько негров освободили одного из своих соплеменников, преданного суду. Власти и креолы приняли это за общий мятеж и крайне жестоко наказали мнимых инсургентов. Правительство метрополии произвело расследование, результатом которого было закрытие выборного законодательного собрания Ямайки, старейшего из колониальных представительных учреждений — оно существовало с 1661 года. В сущности эта мера была принята в угоду белым, которые предпочитали утратить свои вольности, нежели видеть в собрании негритянское большинство.

Освобождение рабов имело и другое последствие, которое дало себя чувствовать на всех английских Антиллах: мы говорим о сахарном кризисе. Правда, британское правительство пыталось создать замену труда невольников, субсидируя ввоз индийских и китайских кули. Эта мера имела успех особенно на Тринидаде и Барбадосе, которые производят каждый больше сахара, чем Ямайка, хотя и уступают ей как пространством, так и числом жителей. Впрочем, тростниковый сахар перестал идти в Европу с тех пор, как страны, разводящие свекловицу, стали поощрять премиями вывоз производимого ими самими сахара, и английским Антиллам пришлось изыскивать другие ресурсы. На островах Багамских и На-ветреных (Доминика) разводят апельсины, лимоны и ананасы; на Тринидаде, Тобаго и Подветреных островах (Гренада) — какао. Все эти острова, за исключением Тринидада, нуждаются в помощи британской казны для приведения в равновесие своего бюджета и обходятся ей в несколько миллионов в год. Кроме того, у них крупные долги. Принимаются меры к уменьшению их расходов. Для сокращения штата чиновников, Тобаго цо своей просьбе был присоединен в 1889 году к Тринидаду; в интересах экономии поднимался вопрос и о соединении Малых Антильских островов в федерацию. Федералисты заходят в своих мечтах еще дальше: они хотели бы объединить в одно государство все английские Антиллы и даже присоединить их к доминиону. Канада сделала соответствующее предложение Ямайке, которая отвергла его (1884). В том же году Доминика потребовала свободы торговли с Соединенными Штатами или присоединения к ним. Дело в том, что Соединенные Штаты являются для Вест-Индии лучшим рынком по сбыту хлеба и особенно сахара, бывшего до сих пор их главным продуктом. Англия не берет его, потому что она дешевле покупает континентальный свекловичный сахар. Вест-Индия, раньше так процветавшая, переживает долгий кризис, который кончится тогда, когда она найдет себе рынки сбыта. Наиболее выгодным для нее рынком являются, по видимому, Соединенные Штаты, наиболее желательным в интересах английской державы — Канада.

II. Демократическая Австралазия; попытки создать австралийскую федерацию

Австралазийские колонии к концу XIX века еще не были объединены в федерацию[61], но четыре главные из них — Виктория, Новый Уэльс, Новая Зеландия и Южная Австралия — производили почти одни и те же товары и вели одинаковую политическую и социальную жизнь. Тасмания, остающаяся земледельческой страной, и новые провинции, Квинсленд и Западная Австралия, по видимому, должны проделать ту же эволюцию, что и старые, более развитые колонии. Поэтому позволительно соединить в одном очерке характерные черты современной истории всех семи австралийских колоний. Это — централизованные штаты (конституция Новой Зеландии, носившая с 1852 года федералистический характер, была в 1857 году заменена унитарной) с европейским населением, состоящим из сравнительно новых пришельцев и сосредоточенным преимущественно в промышленных городах, с демократическими учреждениями и очень передовым социальным законодательством.

Шерсть и золото. Главным продуктом Австралии и Новой Зеландии по прежнему остается овечья шерсть, составляющая половину всего их вывоза. В последующие годы научились замораживать мясо, яйца, масло, мед так, что их можно перевозить даже в Англию и они при этом только немного теряют во вкусе; эта отрасль торговли теперь все более и более развивается в Австралии. Наконец, производство хлеба начинает достигать в Австралии, особенно в южной, таких размеров, что становится возможным вывоз его. Пространство земли, Занятое под скотоводство, все дальше расширяется в глубь страны. Плуг благодаря ирригационным работам проник в такие места, которые казались обреченными навсегда оставаться пустыней.

В северной части Квинсленда, где климат тропический, разводится сахарный тростник. Но главными ресурсами страны являются овцы, крупный рогатый скот и хлебные злаки, ввезенные европейцами. Тасмания и Квинсленд остались почти исключительно земледельческими странами. В прочих коло-ниях, вслед за первым открытием драгоценных металлов, развилась промышленность. Добыча золота упала после 1867 года, но затем в Виктории она снова возросла, а недавно найдены новые залежи в Квинсленде и особенно в Западной Австралии. В Австралии теперь добывается золота приблизительно на 360 миллионов, и в этом отношении она занимает второе место после Соединенных Штатов и стоит на одном уровне с Трансваалем. Недавно в Новом Уэльсе найдено и серебро. Около 7 миллионов тонн каменного угля добывается ежегодно в Ньюкестле и Уоллонгонге (Новый Уэльс). В Новой Зеландии также находятся каменноугольные залежи. Уголь, добываемый в Австралии, частью продается на суда, частью потребляется в самой стране. Начинают возникать фабрики для переработки сала, бумагопрядильни и металлургические заводы. Но по-настоящему промышленность развилась только в Виктории, где нужно было дать заработок множеству рабочих, хлынувших сюда в период золотой горячки; впрочем, значительная часть их нашла работу на постройке казенных железных дорог. Фабрики работают на местное потребление; правительству приходится защищать их изделия таможенными пошлинами от английской и иностранной конкуренции.

Белые, туземцы, китайцы. Народонаселение Австралазии отличается весьма малой плотностью. В самой населенной колонии — Виктории — на каждый квадратный километр приходится всего пять человек, т. е. меньше, чем в Верхнем Жеводане. Но в промышленных и горнопромышленных областях (Новый Уэльс, Виктория) значительная часть колонистов сосредоточена в городах. В Виктории в городах живет три пятых всего населения. В одном только Мельбурне, наиболее населенном городе Австралазии (494 000 жителей), обитает две пятых всего населения колонии. По крайней мере половина обитателей Нового Уэльса и Южной Австралии, несмотря на преобладающий земледельческий характер последней, живет поселениями более чем в 5000 человек. Благодаря этому преобладанию городского и рабочего элемента, Австралазия все более и более демократизировалась, по мере того как возрастало число ее жителей.

С 1871 года народонаселение Австралии возросло с 1 600 000 до 3 600 000; Тасмании — с 99 000 до 172 000; Новой Зеландии — с 256 000 до 772 000 (не считая, примерно, 43 000 маори)[62]. Между тем иммиграция уменьшилась с тех пор, как стала падать добыча золота. Почти все австралийские колонии перестали субсидировать иммиграцию за счет государства. Число пришельцев начало сильно колебаться от года к году. Около 1891 года иммиграция в некоторых колониях, особенно в Новой Зеландии, сошла почти на-нет, затем она возобновилась, но слабо. Одна только Западная Австралия благодаря своим золотым россыпям привлекает множество иностранцев; за десять лет ее народонаселение утроилось. Напротив, Виктория больше теряет поселенцев, нежели получает. Большинство нынешних обитателей Австралазии — английского происхождения и англиканского вероисповедания; довольно много ирландцев-католиков живет в Новом Уэльсе и Виктории, шотландцев-пресвитериан — в этих же двух колониях и в Новой Зеландии. В Южной Австралии и Квинсленде живет несколько тысяч немцев. Большинство иммигрантов не британского происхождения натурализовалось; в Австралазии для этого не требуется ни длительного проживания, ни особых формальностей.

Туземцы еще играют некоторую роль только на северном острове Новой Зеландии. Здесь живет 40 000 маори, которым принадлежит одна седьмая всей территории колонии. Они сгруппированы по деревням, почти все обращены в христианство, имеют английские школы и посылают из своей среды четырех депутатов в Веллингтонское собрание. С 1868 года мир между ними и белыми не нарушался, но время от времени происходят столкновения из-за земли. Маори почти совсем не занимаются хлебопашеством, однако не желают уступать свою землю правительству, которое хотело бы купить ее для перепродажи колонистам. В 1894 году демократический министр Седдон заявил маори, что если они будут оставлять свою землю необработанной, в то время как тысячи людей не имеют ни одного акра под пашню, то правительство распорядится ею помимо их согласия. Но маори пока еще слишком много, чтобы их земли можно было экспроприировать — хотя бы даже в интересах общественной пользы и за вознаграждение.

Смышленые, ловкие, воздержные и бережливые китайцы, которым тесно у себя на родине, в большом числе начали эмигрировать в Австралазию; они знали все ремесла и работали по дешевой цене. Европейские рабочие, потребляющие мясо, не могли конкурировать с китайцами, которые питаются одним рисом, и, как в Соединенных Штатах и Канаде, добились того, что власти начали принимать меры против китайской иммиграции. В 1881 году Виктория, а затем Новый Уэльс и Новая Зеландия, под предлогом борьбы с оспенной эпидемией, разрешили китайцам въезд лишь на следующих условиях: на каждом прибывающем судне они могут находиться лишь в определенной пропорции к грузу: один человек на 100 тонн; при высадке уплата 250 франков. В 1888 году Новый Уэльс изменил пропорцию до одного эмигранта на каждые 300 тонн и удесятерил пошлину. Этим путем удалось остановить китайскую иммиграцию, которую прямо запретить было невозможно, так как это было бы нарушением международного права. В настоящее время китайцы могут свободно высаживаться только на Северной территории, где их нанимают для разведения тропических культур и для горных работ.

Политика и партии. В общем вопрос о туземцах не имеет в Австралазии того острого характера, как в Капской Земле; европейцы преобладают здесь, и большинство их состоит из новых пришельцев, которым по своем прибытии не пришлось преодолевать сопротивления старого слоя консервативных поселенцев, как в Канаде. Поэтому борьба партий в Австралазии происходит вокруг вопросов более современных и более европейского характера, чем в какой бы то ни было другой английской колонии, особенно с тех пор, как здесь начала развиваться промышленность. После учреждения ответственного правительства на первый план выступил, особенно в Новом Уэльсе и Виктории, вопрос о таможенных тарифах. Старая либеральная партия, подготовившая введение конституций, ратовала за свободу торговли. Консервативная партия является сторонницей протекционизма. Как мы видели, почти так же обстоит дело и в Канаде. Но в Виктории протекционисты нашли опору в рабочей партии. Последняя была по английскому. образцу организована в профессиональные союзы. Как и в Англии, она задается целью защищать непосредственные интересы рабочих в отношении заработной платы, продолжительности рабочего дня и пр. От теоретического социализма она берет лишь то, что соответствует ее специальной программе. Рабочие в Виктории поддерживают протекционистов, так как желают сохранить свою заработную плату, которая теперь ниже, чем в период золотой лихорадки, но все еще выше, нежели в Англии. В единении с работодателями они стараются отразить иностранную конкуренцию. Поэтому-то протекционизм рано восторжествовал в Виктории и держится там до сих пор. В Новом Уэльсе борцом за свободу торговли выступил известнейший из представителей старого либерализма, сэр Генри Парке, эмигрировавший из Англии в 1839 году, бывший депутатом с самого учреждения ответственного правительства и пять раз занимавший пост премьера. Этот Great old man[63] Нового Уэльса умер в Сиднее в 1896 году. Протекционисты, руководимые Дибсом, лишь несколько лет располагали властью в Новом Уэльсе. В министерство Рида, вождя демократов, вошедших в союз с либералами, эта колония оставалась единственной частью Австралазии, где существовал умеренный тариф. Наряду с таможенным тарифом важнейшими вопросами были непрерывный спор скуотеров с сетлерами и обусловливаемое им земельное законодательство, новые налоги, требуемые ростом общественных работ, их раскладка, а также проектируемые займы в Европе и, наконец, бюджетные сокращения во избежание дефицита.

При решении этих вопросов все большую роль стали играть рабочие партии, сила которых возрастала. Кроме того, они принесли с собой в парламент проекты социального законодательства, о которых речь будет ниже. В новозеландском парламенте большинство после 1891 года перешло к передовой, или народной, партии; это — коалиция демократов и рабочих, руководимая сперва Джоном Балленсом, затем, после его смерти (1893), Седдоном, который занимал в Новой Зеландии пост первого министра. Вот почему в Европе думали, что правительство в этой колонии — социалистическое; мы увидим ниже; насколько правильно было это огульное утверждение. В Новом Уэльсе, Виктории, Южной Австралии и даже в Квинсленде рабочие партии составляли крупное меньшинство в представительных собраниях. В Новом Уэльсе министр Рид только с их помощью мог держаться против крайних протекционистов; поэтому он издал ряд деклараций, враждебных капиталистам, и обещал «смести обломки старого консерватизма». После рабочих партий, возникших в Австралии одновременно с образованием тред-юнионов, появились чисто социалистические партии, руководимые энергичными и сведущими пропагандистами. Коллективизм всех оттенков, коммунизм, анархизм были занесены в Австралию из Европы и Америки, но в парламентах они почти не были представлены.

Партии, как и в Англии, имеют прочную, постоянную организацию, но их здесь больше, и оттого парламентская жизнь гораздо сложнее; каждый министр опирается на коалицию, всегда грозящую распасться. С 1856 года падения кабинетов повторялись очень часто, особенно в Новом Уэльсе и Виктории, и результатом их нередко бывал роспуск парламента губернатором по просьбе того политического деятеля, программа которого имела шансы собрать на выборах большинство голосов. В парламентах часто прибегают к обструкции; она носит в Австралазии особое название — загромождение камнями (stonewalling), завезенное из Новой Зеландии.

Расширение представительства. Дарование права голоса женщинам. Старая либеральная партия добилась установления в австралазийских колониях ответственного правительства (1855–1856). Новые партии, имевшие за собой большинство, направляли усилия к тому, чтобы делать представительство все более и более демократичным. Это движение началось в 1856 году в Южной Австралии и продолжалось преимущественно в Виктории и Новой Зеландии. Вот главнейшие его результаты: 1) Члены верхних палат (Legislative councils) назначаются пожизненно только в Новом Уэльсе. Да и здесь министерство Рида готовится внести законопроект об ограничении срока их мандатов по примеру, поданному Новой Зеландией при «передовом» министерстве (1891). Во многих колониях ценз для избирателей и избираемых в верхние палаты (councils) был понижен. 2) Всеобщая подача голосов при выборе членов нижней палаты (House of Assembly) введена теперь всюду, за исключением Тасмании; но за собственниками, как в Англии, сохранялось право вотировать во всех округах, где они владеют недвижимостью; эту привилегию отняли у них сначала в Новом Уэльсе (1893), затем в Виктории и Новой Зеландии (1896). Таким образом, принцип равного голосования (one man — one vote)[64] осуществлен был в Австралазии, между тем как метрополия еще ожидала этого. 3) Еще одна реформа была проведена в Австралазии раньше, нежели в Англии: женщины добились права голоса для выборов в законодательное собрание на одинаковых условиях с мужчинами — в Новой Зеландии в 1893 году и в Южной Австралии в 1895 году. Новозеландский парламент незначительным большинством отказал женщинам в праве заседать среди его членов. Но Южная Австралия не установила такого ограничения, так что теоретически здесь возможно образование исключительно женского министерства. Женщины-избирательницы уже дважды участвовали в общих выборах в Новой Зеландии и являлись к урнам в очень большом количестве. Их вмешательство в политическую борьбу оказалось выгодным для правительства, опиравшегося на народную массу: оно сохранило большинство, между тем как партия трезвости, ратующая за религию и против алкоголизма, с уверенностью рассчитывавшая на голоса женщин, вопреки своим ожиданиям, была разбита. 4) Вознаграждение членам парламента, в Англии не существующее, было установлено в Австралии после долгого сопротивления верхних палат. Законопроект в этом смысле, впервые предложенный в парламенте Виктории в 1861 году и вносившийся затем почти в каждую сессию, был принят лишь двадцать лет спустя. Законодательные собрания Новой Зеландии и Квинсленда после нескольких неудач в верхних палатах (councils) пришли в 1885 году к мысли провести вознаграждение депутатов под видом статьи бюджета, который, как и в Великобритании, не подлежит ведению верхней палаты. Новый Уэльс, край исконного либерализма, только в 1889 году решил выдавать жалованье своим депутатам, вопреки усилиям сэра Генри Паркса, опиравшегося на верхнюю палату (council).

«Рай рабочих». Если по демократичности своих учреждений Австралазия является самой передовой частью Британской империи, то в области социального законодательства некоторые из этих колоний представляют собой наиболее смело идущие вперед государства всего мира. Викторию назвали «рабочим раем». Не будь это название одновременно и слишком неопределенным и слишком гиперболичным, его следовало бы дать и Южной Австралии и Новой Зеландии. Уточним вопрос: в этих колониях рабочие нашли высокую заработную плату и короткий рабочий день. Вначале эти преимущества являлись результатом «свободной игры природных сил». Золота было много, а рабочих рук недоставало и в горном деле и в обрабатывающей промышленности. Позднее эти достижения уцелели благодаря вмешательству парламентов, и к ним были добавлены и некоторые другие. Рабочий класс достиг своих успехов в Австралии почти тем же путем, как и в Англии, именно сначала помимо правительства, благодаря взаимопомощи (self-help) и деятельности союзов. Еще до золотого периода английские эмигранты-безработные, найдя в Австралии, родине, право союзов и принеся с собой привычку к объединению, основали ряд союзов, которые обсуждали с работодателями условия труда. Уже в 1853 году в Мельбурне стали требовать восьмичасового рабочего дня. Его удалось добиться лишь после огромного наплыва переселенцев, вызванного открытием золота, и опять-таки — по примеру старых английских тред-юнионов — помимо специального закона, путем частных соглашений между отдельными рабочими союзами и предпринимателями. В Виктории восьмичасовой рабочий день прежде других добыли себе в 1856 году строители и металлисты; в 1890 году им пользовались шестьдесят различных профессий. В этом же году в Мельбурне состоялась манифестация 1 мая, установленная международным рабочим социалистическим конгрессом, заседавшим в Париже в 1889 году. Профессиональные союзы Виктории продефилировали, по английскому образцу, со знаменами и затем собрались под открытым небом вокруг передвижных платформ, откуда говорили ораторы. Это — британские обычаи, и не в Австралии впервые они появились на свет. Но невиданной вещью было то, что в день рабочего праздника палата прервала свое заседание и министры приняли участие в банкетах, устроенных профессиональными союзами; с этих пор 1 мая становится ежегодным национальным праздником.

Настает пора, когда политические деятели испытывают нужду в рабочих, а последние начинают предпочитать законодательные постановления частным соглашениям. Эта эволюция не ограничилась Австралазией: ее проделывают сейчас и английские тред-юнионы, раньше относившиеся к вмешательству государства равнодушно или враждебно. В Австралии, как и в Англии, промышленные кризисы заставили рабочих требовать поддержки правительства. Пропаганда небольших социалистических групп придала характер сознательности этому стихийному движению. Торгово-промышленный застой, которым ознаменовались в Австралии 1892–1894 годы, немало способствовал появлению в парламентах рабочих депутатов (labour members). А благодаря этому социальные вопросы стали занимать видное место в парламентских прениях. Австралийские рабочие союзы уже и до того выказали свою силу во время большой стачки рабочих в лондонских доках (1899). В этот период они устроили ряд митингов и, собрав 50 000 фунтов стерлингов, отправили их в Лондон. Солидарность крепла все более и более. Когда в следующем году в Австралии вспыхнула стачка в морских доках, ее поддержали как другие австралийские рабочие, так и английские тред-юнионы. Начиная с 1890 года рабочие партии приобретают политический вес, который с тех пор все возрастает. В Новом Уэльсе сэр Генри Парке, идя навстречу требованиям рабочей партии, видоизменил закон «о хозяине и слуге» в том смысле, чтобы рабочий мог на равных правах договариваться с хозяином; однако накануне выборов 1894 года он отказался обещать восьмичасовой рабочий день и воскресный отдых с сохранением заработной платы. Рабочая партия перешла тогда на сторону его противника Дибса, но в дальнейшем она снова стала поддерживать Рида, более демократического преемника Паркса. Почти во всех колониях уже по нескольку раз были внесены законопроекты об установлении восьмичасового рабочего дня. По другим пунктам рабочие добились здесь больших льгот, чем где бы то ни было. Так, в Виктории были учреждены советы на паритетных началах из хозяев и рабочих для установления заработной платы для рабочих, занятых в домашней промышленности и на фабриках. Новая Зеландия ввела в 1894–1895 годах обязательный арбитраж в случаях столкновений между хозяевами и рабочими: сторона, не подчинившаяся решению суда, назначенного под контролем государства, подвергается судебному преследованию и карается штрафом.

Такой режим возможен лишь там, где рабочие объединены и договариваются коллективно под ответственностью избранного ими бюро; существование профессионального союза как бы признается обязательным самим законом. Подобный же радикальный характер носит и все новейшее рабочее законодательство Новой Зеландии. Так, закон 1892–1894 годов об охране несовершеннолетних, занятых в торговых предприятиях, идет гораздо дальше, чем соответствующие законы французский или английский: он распространяется на все магазины, мастерские, лавочки и т. д., имеющие не меньше двух приказчиков; запрещает принимать на службу несовершеннолетних в возрасте до 14 или 16 лет — в зависимости от степени их начального образования; определяет их максимальный рабочий день в 8—972 часов, смотря по условиям труда, включая сюда и перерыв на обед; запрещает ночной труд; обеспечивает им воскресный отдых и, сверх того, для тех, кто не достиг восемнадцатилетнего возраста — свободных полдня в неделю. В последние годы австралазийским социальным законам отводится одно из первых мест в специальных сборниках, посвященных этому вопросу. Мы привели здесь лишь некоторые из них в виде образчика.

Государство и земельная собственность. Свободный выбор земель (free selection) до сих пор остается в силе, но пространство свободных земель, годных для обработки, уменьшилось; значительно упал и доход от продажи участков; около 1877 года он составлял в Новом Уэльсе четвертую часть всех доходов, теперь он не достигает даже восьмой. Только в обширных и мало населенных Квинсленде и Западной Австралии еще много свободной удобной земли. Эти условия тяжело отзываются и на бюджетах, обремененных дефицитом, и вообще на состоянии колоний, ищущих средства увеличить плотность своего народонаселения. Чтобы помочь злу, издан целый ряд законов, подробности которых крайне сложны, а основные пункты могут быть резюмированы следующим образом:

1) Free selection оставлен в силе, но уменьшен размер участков и увеличены обязательства, налагаемые на концессионера; так, он должен выстроить дом, обработать часть земли, поставить изгородь, жить на своем участке и пр. Концессия ни в каком случае не может превышать известного максимума, который, впрочем, довольно велик (от 200 до 800 гектаров, смотря по плодородию почвы). Тасмания и Новая Зеландия с целью привлечь эмигрантов стали в конце концов раздавать участки даром, правда, в меньших размерах (от 5 до 20 гектаров). Но основным правилом остается продажи общественных земель сравнительно небольшими участками. Эти правила, естественно выросшие из политики предшествующего периода, имеют целью создать класс средних и мелких собственников.

2) Новый способ введен Новой Зеландией. Эта колония, продолжая продавать участки, вместе с тем начала в 1892 году сдавать землю в аренду на 999 лет за ежегодную ренту, равную 4 процентам стоимости земли. Таким образом государство не теряет навеки права собственности на землю и обеспечивает себе хоть не столь высокий, но зато более регулярный доход.

3) Та же Новая Зеландия в 1894 году ввела в обычай производить в общественных интересах экспроприацию слишком крупных имений. Особая палата определяет цену экспроприируемого владения, государство выкупает его и затем распродает или сдает в аренду более мелкими участками. Следуя тому же принципу, новозеландское правительство присвоило себе право следить за тем, чтобы крупные землевладельцы ставили своим фермерам умеренные условия, и отчуждать у них (за вознаграждение) их землю, если они упорно не желают понизить свои требования (1895).

Новый Уэльс позаимствовал отсюда систему долгосрочных концессий и принудительной экспроприации крупных имений.

Подобно прежним мероприятиям, и эти меры имеют целью раздробить земельную собственность, чтобы увеличить число землевладельцев; но они носят своеобразный и при этом революционный характер. Они направлены уже не только против скуотера, «съемщика» обширных пространств, как закон о free selection, но против крупной собственности, на которую законодательство предшествующей эпохи не решалось нападать. Кроме того, посредством института 999-летней аренды имеется в виду приучить часть новых концессионеров смотреть на себя как на простых государственных арендаторов. Это, без сомнения, результат влияния теории Генри Джорджа о национализации земли: сочинения Генри Джорджа имели в Австралазии не меньший успех, чем в Англии. Английские и американские «джорджисты» превозносят позднейшее аграрное законодательство Новой Зеландии и рекомендуют перенести его в их страны в качестве переходного этапа к окончательной национализации земли. По их мнению, государство должно иметь монополию на земельную собственность и предоставлять каждому в пользование столько земли, сколько ему нужно для прокормления себя и своей семьи, и при непременном условии, чтобы он лично ее обрабатывал. Если такова цель новозеландского правительства, то оно идет к ней путем законодательных мер, рассчитанных на очень долгий срок.

Более революционными попытками и коммунистическими опытами считали некоторые типичные земледельческие колонии, основанные Новой Зеландией, Викторией, Южной Австралией и позднее Квинслендом. Наиболее своеобразные из них были устроены таким образом, что концессия на землю давалась товариществу хлебопашцев, которые должны были обрабатывать эту землю сообща и делить между собой плоды своего труда, уплатив предварительно ренту казне и возместив выданную ею для начала субсидию. Эти поселения состояли из 200–300 человек каждое. Те, которые были созданы в Южной Австралии, потерпели полную неудачу и почти все распались. В сущности, это был лишь способ сделать хлебопашцами тех безработных, которых уже нечем было занять в городах.

Компетенция правительства в Австралазии. Австралазийские колонии создали у себя больше учреждений государственного управления, нежели европейские государства. Зато из тягот, присущих последним, они избавили себя от одной, именно от бюджета вероисповеданий: за исключением Тасмании церковь всюду отделена от государства. Надо прибавить, что сравнительно с Европой военный бюджет в Австралазии совершенно ничтожен. Но ни одна страна не тратит столько на народное образование, на общественные работы и не обнаруживает в этих вопросах столько инициативы, как главные колонии Австралазии.

Всюду, кроме Тасмании, государство отказалось от системы, существовавшей в Англии до 1870 года и состоявшей в том, чтобы предоставлять школьное дело частной инициативе, поддерживая ее субсидиями: в каждой австралазийской колонии существует министерство начального образования и государственные школы для детей от 6 до 14 лет, светские и бесплатные, по крайней мере для бедных. Посещение их обязательно. Конфессиональные школы дозволены, но не субсидируются. Австралазийские колонии тратят на народное просвещение десятую часть своих доходов, а Виктория в первые годы расходовала на него даже треть их. Во Франции на народное образование пе расходовалось в этот период и шестнадцатой части бюджета.

С алкоголизмом борются во всех колониях. Приняты меры к тому, чтобы не увеличивалось количество лавок, торгующих спиртными напитками, и чтобы в рабочие дни их рано закрывали и вовсе не открывали в воскресенье. Сторонники трезвости в Новой Зеландии образуют политическую партию. Они требуют, как в Англии, предоставления местной власти права регламентировать и даже запрещать продажу алкоголя.

Но ни в одной области вмешательство государства не оказалось столь значительным, как в области общественных сооружений. Большая часть железных дорог либо куплены, либо выстроены государством. В Виктории вся железнодорожная сеть принадлежит казне; в остальных колониях частные линии занимают незначительное пространство по сравнению с правительственными. Шоссейные дороги, порты, даже заводы для замораживания мяса устроены на казенный счет; подобного рода предприятия приняли особенно крупные размеры во время кризиса 1893 года, когда множество рабочих осталось без работы; но это не простые паллиативы вроде земледельческих колоний. Австралийские государства задавались целью почти во всех областях труда превзойти частную инициативу, стать либо образцовыми работодателями, либо образцовыми предпринимателями и поставщиками. Чтобы дать понятие о многообразии их функций, достаточно перечислить начинания наиболее передового и наиболее предприимчивого из них — новозеландского.

Новозеландское государство является самым крупным землевладельцем всей Австралазии: ценность его земель превышает тридцать миллионов. Ему принадлежат три четверти начальных школ, и оно обучает в них десятую часть всех детей; оно — единственный железнодорожный предприниматель (владеет 2235 милями железнодорожного пути, и лишь 88 миль находится в руках частных лиц); оно — крупнейший промышленный предприниматель и дает заработок почти половине рабочих; им учрежден национальный банк, выдающий ссуды под меньший процент, нежели частные банки; впервые в мировой истории оно дает каждому гражданину, достигшему пятидесятилетнего возраста, годовую пенсию в 450 франков; наконец оно уже несколько лет является самым крупным предпринимателем по страхованию жизни. Так осуществляется программа, которую 25 марта 1895 года изложил в Нью-Плимуте Риес, бывший в то время членом демократического министерства, а теперь состоящий генеральным представителем колонии в Лондоне: «Чем больше государство делает для граждан, тем лучше оно исполняет сбои обязанности… Фупкции государства должны быть расширены елико возможно… В этом расширении заключается истинная демократия». Это — тот принцип, который в Англии называют «муниципальным социализмом». Разница лишь в том, что общественные предприятия организуются в Австралазии центральным правительством, в метрополии — местной администрацией.

Дефицит, займы, прогрессивный налог. Участие государства в общественных работах и во всевозможных предприятиях легло на бюджеты тем большим бременем, что государство при этом совсем не стремится к непосредственному извлечению прибыли, а хочет только удовлетворить избирателей. Если многие железнодорожные линии приносят доход, то другие, проведенные для местных нужд или ради того, чтобы дать занятие безработным, далеко не покрывают своих расходов. Каждая из колоний, за исключением Южной Австралии и Тасмании, обладает более обширной железнодорожной сетью, нежели Алжир (Виктория — почти вдвое большей, хотя поверхность ее равна лишь четырем девятым Алжира); но обыкновенных доходов нехватало на постройку этих дорог; приходилось делать займы, и в таких размерах, что по степени своей задолженности австралазийские колонии превосходят все государства мира. В то время как во Франции, например, па одного человека приходится 800 франков государственного долга, здесь в среднем —1300 франков, а в Квинсленде даже 1800. Около четвертой части доходов уходит на проценты и погашение займов. В последние десять лет почти все колониальные бюджеты стали сводиться с дефицитом. Это обстоятельство вызвало ряд министерских кризисов; для устранения дефицитов предлагались те же средства, как и во Франции, с той лишь разницей, что применялись они здесь быстрее и решительнее. Консерваторы предлагали сократить расходы, в частности уменьшить число чиновников, и они осуществляли эти меры, увольняя чиновников и железнодорожных рабочих, понижая вознаграждение депутатов. Напротив, демократы предлагали прогрессивный налог на наследства, на доходы с движимых имуществ и на земельную собственность. Налог на наследства установлен был почти во всех колониях и заимствован отсюда, как и многие другие реформы, Англией. Прогрессивный налог на доходы с движимостей, из которого изъяты доходы ниже 5000 франков, существует в Виктории и Южной Австралии, а также в Новой Зеландии и Новом Уэльсе, где от него свободны доходы ниже 7500 франков. Прогрессивный налог на земельную собственность горячо дебатировался в нескольких парламентах. Введен он только в тех двух колониях, где аграрное законодательство до известной степени руководится теорией национализации земли. Новая Зеландия установила прогрессивный налог на крупные имения стоимостью более 125 000 франков; в этой колонии из 90 000 землевладельцев налог этот платят только 13 000 наиболее крупных собственников. Новый Уэльс в министерство Рида также установил прогрессивный поземельный налог; здесь из 1 300 000 жителей только 60 000 обложены прогрессивным налогом с движимого и недвижимого имущества.

Золото, иммиграция и парламентарный строй в Западной Австралии. Западная Австралия по площади своей почти в пять раз больше Франции; она превосходит даже Южную Австралию с Северной территорией в придачу. Но лишенная дождей Западная Австралия осталась гораздо более бедной и менее населенной, нежели каждая из остальных шести колоний. Обитатели ее, терпя недостаток в рабочих руках, требовали присылки каторжан, в то время как остальные колонии отказывались пускать их к себе, — их и присылали сюда вплоть до 1863 года. В 1870 году во всей колонии было не больше 25 000 жителей. Она не имела ответственного правительства и управлялась губернатором и советом, состоявшим из чиновников. После открытия золотых приисков положение дел изменилось. В 1886 году в речных наносах были найдены золотые самородки и золотой песок; тотчас начался наплыв диггеров (diggers), вооруженных заступом и решетом. Им приходилось углубляться в страну почти на 1000 километров и жить в безлесной и безводной местности, где предметы первой необходимости вследствие трудности доставки стоят необычайно дорого. Но эти препятствия не останавливали иммигрантов. В 1893 году среди полей вырос целый город из листового железа и холста — Кульгарди. Воды здесь было так мало и она была так дорога, что ее не хватало на умыванье, зато появился телеграф, железнодорожная станция и несколько газет. Между 1881 и 1891 годами население колонии возросло с 30 000 до 50 000 человек. Часть новых пришельцев занялась разведением овец и рогатого скота, а также хлебопашеством для прокормления рудокопов. Правительство расширило телеграфную сеть и про Бело несколько железнодорожных линий, использовав на это часть таможенных доходов и прибегнув к займам. В конце концов колония начала сама покрывать сбои расходы; тогда британское правительство решило предоставить ее собственным силам, но зато дать ей ответственное правительство. Эту реформу ускорило возникшее в Новом Уэльсе по инициативе сэра Генри Паркса движение в пользу автономии западной колонии; лозунгом движения было «Австралия — для австралийцев». Английское правительство без труда согласилось на уступку, которой у него просили: в 1890 году оно даровало Западной Австралии государственное устройство по образцу конституции 1855 года. Колония имеет две палаты. Члены верхней сначала назначались короной, а с тех пор, как народонаселение превысило 60 ООО человек, они избираются на шесть лет цензовыми избирателями. Члены второй палаты избираются на четыре года почти всеобщим голосованием; вознаграждения они не получают. Министерство формируется из парламентского большинства. Продажу казенной земли метрополия предоставила колониальному правительству. К 1897 году народонаселение Западной Австралии возросло до 160 000 человек (включая сюда и около 6000 приобщенных к культуре туземцев). В предшествующем году число иммигрантов превысило 55 000. В этой колонии, которая так долго была лишена всяких жизненных сил, народонаселение теперь растет чрезвычайно быстро.

Присоединение тихоокеанских островов и интервенция па Тихом океане. Несмотря на то, что в австралазийских колониях еще много свободной земли, они издавна ходатайствовали перед английским правительством о присоединении к ним тихоокеанских островов. Они желали: 1) расширить площадь земель, пригодных для тропических культур, и занять области, населенные туземцами, которых можно употреблять для работы на плантациях и которые не угрожают, подобно китайцам, немедленно же стать конкурентами европейских рабочих; 2) утвердить владычество Англии над архипелагами, чтобы их не заняли другие морские державы, флот которых представлял бы угрозу для Австралазии. Первыми из тихоокеанских островов были присоединены острова Фиджи. Этот архипелаг лежит в десяти днях плавания от Сиднея; в нем около 200 островов, из которых самый крупный по величине равен Ямайке. Главным его продуктом является сахар. Он был занят в 1874 году, в министерство Дизраэли, и стал коронной колонией; им управляет губернатор с помощью административного совета и совета законодательного, члены которого назначаются имперской властью. Его народонаселение составляют приблизительно 105 000 туземцев и метисов, 10 000 индусов и более 3000 европейцев — владельцев сахарных плантаций, купцов и миссионеров.

И дальнейшие захваты были вызваны настоятельными ходатайствами австралазийцев. В 1875 году в Лондон отправилась депутация просить Дизраэли о присоединении Новой Гвинеи, где квинслендские колонисты имеют плантации и откуда они получают чернорабочих (кули). В это же самое время и в Англии одно колонизационное общество ратовало за экспедицию в Новую Гвинею. Вместе с тем общество для борьбы с невольничеством просило министра не допускать присоединения, указывая на то, что белые дурно обращаются с новогвинейцами и силой принуждают их работать. Министр ничего не предпринимал ни за, ни против. Прождав несколько лет, квинслендское правительство решилось собственной властью занять Новую Гвинею и с этой целью послало в 1883 году на остров делегата. Либеральный кабинет Гладстона осудил это выступление, но парламент Нового Уэльса выразил сожаление по поводу того, что имперское правительство не поддержало начинания Квинсленда. Парламент Виктории присоединился к настояниям Квинсленда и отправил адрес королеве с просьбой присоединить Новые Гебриды и Соломоновы острова, прежде чем Франция займет первые, а Германия — вторые. Наконец, первый федеральный съезд, созванный в декабре 1883 года для изыскания мер к обороне Австралии, заявил, что отныне никакая иностранная держава невправе утвердиться на Тихом океане к западу от Австралии. Этим как бы провозглашалась для Австралазии доктрина Монро. Британское правительство лишь наполовину удовлетворило притязания австралийцев, присоединив юго-восточную часть Новой Гвинеи. Было условлено, что новое владение будет подчинено вице-губернатору, а его расходы будут оплачиваться Квинслендом, Новым Уэльсом и Викторией (1888). Австралийские штаты приняли в интересах туземцев меры к установлению контроля над наймом туземных рабочих на островах Фиджи и Новой Гвинее.

Те же австралийские колонии помешали Франции присоединить Новые Гебриды. Британское правительство, по видимому, не было склонно воспротивиться намерению Франции (1886). Но австралийцы послали в Лондон депутацию, которая, если верить Чарльзу Дильку, говорила с лордом Сольсбёри в тоне «чисто экзотической откровенности». Один из делегатов будто бы сказал министру, что Австралия не прочь прогнать французов, если понадобится, даже из Новой Каледонии; затем, когда лорд Сольсбёри объяснил медленность переговоров «хаосом», в который ввергли Францию министерские кризисы, другой делегат отвечал: «Вот нам бы здесь нужно немного такого хаоса». В конце концов метрополия сдалась на увещания австралийцев, и Новые Гебриды были объявлены нейтральными под соединенным контролем Англии и Франции. Архипелаги Самоа и Тонга на пути из Новой Зеландии в Америку были объявлены независимыми под гарантией Англии, Соединенных Штатов и Германии (1889 и 1891). Новая Зеландия ходатайствовала о присоединении к ней этих островов.

Объединение с целью обороны. Попытки образовать федерацию. Одним из доводов в пользу присоединения тех или других островов являлась необходимость обеспечить оборону Австралазии. В последние пятнадцать лет этот вопрос занимал большое место в переговорах между колониальными правительствами; он был одной из главных причин, обусловивших попытки федерации[65]. Особенно интересовались колонии морской защитой, которую они, по примеру Англии, считают наиболее важной. В связи с этим вопросом Виктория предложила созвать межколониальную конференцию в 1883 году в Гобаре. Новая Зеландия потом устранилась от переговоров, Южная Австралия участвовала не во всех дальнейших съездах; но с самого же начала отказался прислать делегатов только один Новый Уэльс. Острога Фиджи прислали представителей. На съезде в Гобаре был основан первый общий для всех колоний орган — федеральный совет {Federal council), который должен был выработать меры обороны, но был лишен исполнительной власти. Начиная с 1886 года Federal council собирается почти ежегодно в одном из главных городов Австралии. В то время, когда федеральный совет организовывался, британское правительство поручило нескольким сухопутным и морским офицерам составить план защиты его владений в Тихом океане. Австралазинские и британские проекты были обсуждены в Лондоне представителями колоний и теми министрами, в чью компетенцию входил этот вопрос; результатом этой конференции был Акт об австралийских морских силах (Australian naval force act) 1887 года. По этому соглашению Англия обязывалась усилить свою австралийскую эскадру пятью крейсерами и двумя океанскими миноносцами, которые должны быть ею построены и остаются ее собственностью, но содержатся на счет колоний; за это колонии получают ручательство, что эти суда постоянно будут стоять в их портах. Ассигновка на морские нужды была вотирована всеми парламентами, исключая квинслендский, который губернатору пришлось распустить, чтобы добиться субсидии. После акта 1887 года английские министерства и федеральный совет продолжали сообща работать над морской обороной Австралии. В 1892 и 1893 годах были приняты совместные меры для защиты двух угольных складов, устроенных в Олбани (на юго-западе) и на островах Тёрсдей («Четверга») в Торресовом проливе.

Так состоялось федеральное соглашение относительно обороны Австралии. В 1889 году Новый Уэльс, отказавшийся принять участие в создании федерального согета, предложил гораздо более широкий проект политической федерации, сходной с канадской; этот новый проект был составлен, повидимому, премьером Нового Уэльса — сэром Генри Парксом, который желал закончить свою долгую карьеру президентом Тихоокеанской федерации. По его инициативе в Мельбурне была созвана в 1890 году федеральная конференция, на которую все семь колоний прислали своих представителей. Здесь Парке провел резолюцию, которой одобрялась конференция 1883 года, создавшая федеральный совет, и заявил, что семилетний опыт доказал необходимость более теспого объединения. Однако его проект, предусматривавший образование федерального парламента и федерального министерства, был принят холодно. Один из делегатов Южной Австралии назвал его «выдумкой политиканов». Тем не менее в следующем году состоялся в Мельбурне второй съезд; но выработанный здесь проект конституции не удовлетворил колоний: они не могли столковаться относительно союзного таможенного тарифа, так как Новый Уэльс требовал умеренных пошлин, остальные — высоких. Новая Зеландия совсем устранилась от совещаний, мотивируя это тем, что она расположена слишком далеко. В эпоху экономического кризиса 1892–1894 годов этот проект был, по видимому, забыт. В 1895 году его извлекла из-под спуда конференция первых министров Тасмании и всех австралийских колоний, за исключением Квинсленда; решено было, что парламенты отдельных штатов образуют конвент, который и обсудит план федерации под названием Австралийской республики {Commonwealth). После двухлетних переговоров конвент, в который вошли наконец и. делегаты Квинсленда, закончил в марте 1898 года свою работу в Мельбурне. Конвент предлагал: учредить сенат с равным числом представителей от каждой колонии (как в Соединенных Штатах), избираемый всеобщим голосованием на шесть лет и обновляемый в половинном составе, и палату депутатов, избираемую на три года — всеобщим голосованием и пропорционально числу жителей; далее — упразднить межколониальные таможни, а таможенное дело и военную оборону поручить федеральной власти, представляемой ответственным министерством и генерал-губернатором (назначаемым королевой). До сих пор в демократической Австралии не существовало референдума; теперь его предполагалось ввести для изменений и дополнений к конституции, и в первую очередь ему должен был подвергнуться самый проект конституции. Всенародное голосование состоялось в июне 1898 года в тех четырех колониях, парламенты которых приняли Федеральный билль (Federation Bill). В общем, подано было 320 897 голосов, из них 214 038 за федерацию и 106 859 против.

Несмотря на громадный перевес утвердительных голосов, билль не был принят, так как новоуэльский парламент, по требованию министра Рида, постановил, что он может быть окончательно утвержден лишь в том случае, если за него будет подано (в Новом Южном Уэльсе) 80 000 голосов. Эта мера и сравнительно большое число отрицательных вотумов в Новом Уэльсе были обусловлены вопросом о таможенных тарифах. Таким образом, осуществление этого объединения в федерацию (Commonwealth) было отсрочено из-за частного вопроса.

В 1899 году новый референдум был проведен в пяти колониях. На этот раз проект был окончательно принят. Английский парламент одобрил его 9 июля 1900 года. С 1901 года федерация (Commonwealth) фактически существует. Она охватывает все колонии Австралии и Тасманию.

III. Капская колония, Наталь и расширение английских владений в Африке

Английские колонии в Южной Африке к концу XIX века распадались на три группы: 1) Капскую колонию, страну шерсти, хлеба и винограда, наиболее населенную (полтора миллиона жителей в самой колонии, из них треть — белые), с выборным парламентом и ответственным правительством; это — единственная из колоний, в которой шла политическая жизнь. Ее губернатор являлся вместе с тем и «верховным комиссаром» Соединенного королевства в Южной Африке. Никакая экспедиция, никакое присоединение не могло состояться без его ведома. 2) Наталь, страну сахарного тростника. Население ее состояло из 786 000 кафров, 74 000 индусов и только 63 000 белых. Последние отказались от парламентарного режима и по собственной просьбе, из страха перед туземцами, остались под непосредственной властью метрополии. 3) Замбезию, или Родезию, совокупность огромных территорий, пустынных или населенных неграми, управлявшихся монопольной колонизационной компанией. В эти три группы были включены все английские владения, кроме Вазутоленда, отделенного от Капской колонии в 1884 году. Оба бурских государства не входили в состав английских владений; они оставались независимыми под управлением парламента (Volksraad) и президента, избираемых прямым голосованием. Потомки старых голландских колонистов составляют значительную часть населения Капской колонии.

В истории южной Африки вопросы бурский и туземный играли первенствующую роль. После открытия алмазных и золотых копей и вызванного им прилива белых иммигрантов эти вопросы получили своеобразный характер.

Присоединение, а затем эвакуация Трансвааля англичанами. До открытия золота Южноафриканская республика (Трансвааль) считалась имеющей гораздо меньше значения, нежели Оранжевая. Белых насчитывалось в ней едва 50 000 при 800 000 туземцев; дорог совсем не было; к иностранцам отношение установилось плохое. Так, очень дурно был встречен здесь Лиьингстон, в качестве миссионера заподозренный в расположении к туземцам. Когда в 1854 году было открыто золото, правительство сперва пыталось держать эту новость в тайне, чтобы не привлечь эмигрантов, но затем разрешило золотоискательство, которое началось сперва в восточной части страны, в Драконовых горах. Бургерс, бывший пастор, избранный в 1872 году президентом, заключил заем для проведения железной дороги от залива Делагоа до рудников. Трансваальские буры, почти не платившие податей и враждебно относившиеся к иммиграции, в большинстве высказались против президента. Тогда вмешалось английское правительство; министр колоний в кабинете Дизраэли сначала предложил образовать союз южпоафрикаиских штатов по образцу Канадского доминиона и послал в Капскую колонию Фроуда агитировать в пользу этого проекта. Губернатора не предупредили, и он недружелюбно встретил Фроуда. Последний устроил несколько собеседований с бурами, причем цитировал даже Горация, но убедить их ему не удалось. Тогда министр усилил гарнизон в Натале и прислал в колонию чрезвычайного комиссара с полномочиями производить аннексии по соглашению с губернатором. Комиссар в сопровождении отряда конной полиции отправился в Преторию, где был встречен партией, стоявшей за присоединение. Он предложил фольксрааду следующий ультиматум: «Более сильное правительство или аннексия»; когда же фольксраад разошелся, не дав ответа, комиссар объявил Трансвааль включенным в состав британских владений (12 апреля 1877 г.). Английское правительство одобрило образ действий комиссара и отказалось принять две делегации, явившиеся в Англию — одна от прежней исполнительной власти, другая с петицией от лица 6000 буров в пользу сохранения независимости Трансвааля. Буры в большинстве были против присоединения, но они боялись вторжения английских войск, действовавших против зулу у самой их границы. Английское правительство сочло свое владычество в Трансваале вполне обеспеченным, чего на самом деле не было. Оно не созвало фольксраада. Уэльслей, победитель зулу, по окончании войны с ними прибыл в Преторию и организовал здесь правительство из английских чиновников, без представительных учреждений; он заявил при этом, что британское владычество будет длиться до тех пор, пока сияет солнце и реки текут в моря. Тогда сторонники автономии восстали. Члены старого фольксраада, не созывавшегося с 1877 года, собрались 13 декабря 1880 года в одной деревне, избрали Крюгера, Жубера и Преториуса (сына Андрея Пре-ториуса) триумвирами для восстановления республики и призвали народ к оружию. Буры стали собираться верхом и с оружием, блокировали все английские гарнизоны и разбили английский полк, приближавшийся от границы Наталя к Претории. Получив известие об этом, губернатор Наталя собрал все силы, какие были в его распоряжении — 100 человек и шесть орудий, — и двинулся ущельями к Трансваалю. Буры, расположившись на горах, задерживали его в течение 16 дней и в конце концов отразили отчаянную атаку англичан, потерявших шесть офицеров и губернатора (при Маджуба-Хилл, 27 февраля 1881 года). «Наши воины, — писал трансваальский генерал Жубер, — дрались как герои, и господь послал нам победу». Английское правительство сначала, по видимому, намеревалось возобновить экспедицию и с этой целью сосредоточило силы в Натале. Но в это время власть перешла к Гладстону, который высказался против присоединения; либеральный кабинет предложил бурам временное соглашение, обещав им фольксраад и автономию под суверенитетом королевы. Буры согласились (1881), и по окончательному договору, заключенному в Лондоне, за Англией осталось только право veto на трактаты, заключаемые Южно-африканской республикой с иностранными державами, за исключением Оранжевой республики. Английский комиссар в Претории был заменен дипломатическим агентом, и были восстановлены автономия и старая конституция. Буры обещали не притеснять туземцев (1884).

Война с зулу. Присоединение побережья вплоть до Мозамбика. Зулу называются кафрские племена, живущие между Трансваалем и восточным побережьем; их воины, вооруженные щитами и дротиками, в начале XIX столетия составили одно большое войско под начальством Дингаана, а затем его брата Панда; они дрались сомкнутыми фалангами, опасными как своей массой, так и стремительной энергией своих атак. Зулу в течение долгого времени воевали с трансваальскими бурами из-за земли и угоняли у них скот. По временам они грабили также северную границу Наталя. Наконец консервативный кабинет решился истребить их войско; это совпало с моментом его вмешательства в дела Трансвааля. Энергичный губернатор, сэр Барт ль Фрер, переведенный сюда из Индии (1877), отправился в Наталь, определил точно границу и потребовал от вождя зулу Ситивайо, сына Панды, чтобы он выдал зулу, уличенных в убийстве европейцев, допустил обратно изгнанных им миссионеров и принял британского резидента, без согласия которого он был бы не в праве выступать на войну (1878). Так как Ситивайо не дал ответа, то английский отряд в январе 1879 года вступил на его территорию. Сначала англичане не встретили никакого сопротивления, но однажды, когда начальник английского отряда отлучился на рекогносцировку, 700 европейцев и вспомогательный отряд из 600 черных, оставшихся в лагере у Изандлгавна и не позаботившихся устроить, по бурскому обычаю, прикрытие из телег, подверглись внезапному нападению 14 000 зулу, которые подобрались ползком, через кустарники, и почти всех перебили копьями[66]. Одновременно отряд зулу сделал попытку вторгнуться в Наталь, но был остановлен огнем английской колонны. Английское войско отступило, заново сформировалось в Натале, двинулось сомкнутой массой в 4000 человек к столице зулу Улунди и в виду ее перебило воинов зулу (4 июля 1879 г.). Ситивайо был взят в плен и отправлен в Англию. Зулуленд был объявлен английской территорией и организован по образцу Капской земли: туземные вожди сохранили свою власть под контролем немногочисленных белых чиновников. В 1883 году либеральное правительство сочло возможным восстановить власть Ситивайо под британским протекторатом; но едва он вернулся в свою страну, как его брат и несколько вождей начали против него ожесточенную войну, в которой погибло 6000 человек. Ситивайо бежал к англичанам и умер в изгнании. Во время этой смуты появились здесь бурские искатели приключений; на территории Зулулеида они основали небольшую республику Врихейд, которая вскоре была присоединена к Трансваалю. Остальная часть Зулуленда под властью Динизулу, сына Ситивайо, оставалась британским владением и сильно страдала от восстаний и разбоев. В 1888 году Динизулу и несколько вождей были арестованы английскими властями и сосланы на остров св. Елены, а в 1897 году британский Зулуленд с народонаселением в 179 000 туземцев и 1100 белых был включен в состав колонии Наталь.

К северу от Зулулеида лежат две территории, населенные другими кафрскими племенами: Тонгаленд, или Аматонгаленд (38 000 туземцев), и, на побережье, Суазиленд (80 ООО туземцев), в долинах которого, примыкающих к Драконовым горам, буры часть года пасут свои стада. Аматонгаленд был занят англичанами в 1887 году и одновременно с Зулулендом был включен в состав Наталя. Суазиленд, объявленный независимым по англо-трансваальскому соглашению 1884 года, был после смерти своего главного вождя поставлен под общий контроль буров и англичан (1889), а затем перешел под управление одной лишь Южноафриканской республики (1894–1895). Все эти территории управлялись туземными вождями под европейским контролем. Кафры платили подать с хижины; правительство гарантировало им право охоты и пастьбы, запретило производить у них торговлю спиртом и охраняло миссионеров.

Когда и Пондоленд (бывшая независимая Кафрария), отделявший от Наталя Капскую колонию, был включен в последнюю в 1894 году, все восточное побережье вплоть до Мозамбика и почти вся бывшая территория разных племен оказались под прямым управлением Англии.

Между равнинами Пондоленда и Оранжевой республикой лежат горные области восточных гриква и базутов. Базуты, присоединенные в 1871 году к Капской колонии, восстали в 1880 году в союзе с гриквами, когда власти вознамерились их обезоружить; они убили резидента, но были усмирены добровольцами. Восточный Грикваленд был включен в состав Капской колонии. Базутоленд, который последняя неохотно приняла в свой состав, так как не хотела нести расходов по его оккупации, был в 1884 году обращен в отдельную колонию, управляемую почти так же, как области зулу. Таким образом, оба бурские государства были блокированы со стороны моря английскими владениями.

От Бечуаналенда до Танганьики. Сесиль Роде и Chartered Company. На западе англичанам тоже удалось остановить расширение бурских государств. Здесь, к северу от Капской колонии, жили небольшие племена бечуанов, мирных пастухов. Их страну, начиная с 1852 года, оспаривали друг у друга англичане и буры. Ко времени заключения договора 1884 года курскими voortrekker'ами уже было основано на земле бечуанов несколько небольших республик: Стеллалепд, Евгения, Го-шен. Теперь было решено, что спорная территория будет поделена между Южноафриканской республикой и Англией, которая желала обеспечить себе дорогу в центральную Африку. И та и другая заявляли притязания на главный поселок — Мафекинг; в конце концов он был занят английскими волонтерами и конной полицией и остался под властью англичан (1884). Вся территория к югу от Молопо была выделена в особую область — Британский Бечуаналенд (1885), которая сперва являлась коронной колонией, а затем была включена в Кап-ленд (1895). В 1885 году вся страна до Замбези была объявлена находящейся под суверенитетом Англии и составила так называемый протекторат Вечуаналенд; но в настоящее время под этим названием разумеют уже только самую пустынную часть страны (Калагари), где на пространстве, равном Франции, живет едва 200 000 человек. Эта пустыня была занята для того, чтобы немцы, утвердившиеся в 1885 году на Атлантическом побережье, не могли закрыть англичанам путь в глубь материка; в 1890 году была установлена англо-германская граница. Протекторат Бечуаналенд управляется туземными начальниками (из коих главный — Хама) под контролем британского резидента, зависящего от верховного комиссара.

Дальше к северу лежат необозримые пространства, более плодородные и более населенные; занятие их англичанами вызвало протест со стороны Португалии, так как последняя считала своей собственностью все земли центральной Африки, простирающиеся между португальскими колониями Анголой и Мозамбиком; однако в конце концов она согласилась признать спорный край английским владением (1889–1891). Эти вновь присоединенные области были предоставлены в распоряжение привилегированной южноафриканской компании, получившей особую хартию — Chartered Company. Под управлением последней находятся: 1) к северу от Калагари — перешедшие к Англии в 1889 году плоскогорья, обитаемые туземным негритянским племенем магауа и воинственным кафрским пародом — матабелами, пришедшим с побережья; 2) к северу — от Замбези — вся английская (с 1891 года) центральная Африка, за исключением Ньяссаленда, составлявшего отдельный протекторат, — в общем, пространство, более чем вдвое превышающее площадь Франции. Компания эта была основана англичанином Сесилем Родсом, который приехал в Капскую колонию собственно для поправления здоровья и остался здесь, чтобы принять участие в разработке алмазных копей. Ему пришла мысль объединить эти конкурировавшие между собой копи в синдикат с целью установить соответствие между производством и спросом[67], а когда алмазные залежи истощились, он образовал такой же синдикат золотых рудников в Йоханнесбурге. Вместе с тем Роде выступил сторонником политики присоединений: именно по его настоянию был в 1884 году занят Мафекинг. Лишь только был провозглашен английский протекторат над землями, простирающимися до Замбези, Роде основал в 1888 году компанию для эксплуатации рудников в горах Матабелеленда, древнего Офира, где находятся еще развалины Зимбабея, некогда принадлежавшего, по всей вероятности, финикийцам. Английское правительство незадолго перед тем заключило с главным вождем матабелов Лобенгулой дружественный договор, в силу которого тот обещал не вступать в сношения с иностранцами без разрешения верховного комиссара. Желая использовать этот далекий край, английское правительство приняло предложение компании Родса; 29 октября 1889 года оно даровало ей монопольную хартию и суверенные права (управление, суд, войско, продажа концессий) под тем условием, чтобы компания продолжила железную дорогу, доведенную до Кимберлея, и телеграф, доведенный до Мафекинга, и старалась развивать иммиграцию, торговлю и разработку копей. Компания тотчас набрала партию пионеров, проложила их руками дорогу больше чем на 600 километров, дающую возможность проникнуть в горы, в конце этой дороги воздвигла форт Сольсбёри, главный город Родезии; затем поставила их на рудокопную работу (1890). Но ход колонизации скоро был нарушен матабелами, которые по своей воинственности и склонности к грабежу не уступают кафрам. В 1893 году они остановили курьерский поезд и обобрали нескольких купцов; тогда верховный комисcap разрешил компании начать войну против их вождя Лобенгулы. Компания организовала конное войско из 670 белых и 570 черных под командой доктора Джемсона; война состояла в конных набегах на краали, в стычках с отрядами воинов; при этом было убито множество туземцев, много их также было задушено дымом в пещерах[68]; наконец, укрепленное селение Лобенгулы, Вулувайо, было взято, и вождь исчез. Война возобновилась в 1896 году, после того как, в результате экспедиции Джемсона в Трансвааль, часть копной полиции ушла из страны. На этот раз вспыхнул общий мятеж; пришлось призвать добровольцев из Канской земли и организовать иррегулярные отряды. Компания издержала более пятидесяти миллионов. Белые с разных сторон проникали в горы и охотились на людей. Одним из любопытнейших эпизодов этой кампании является история двух добровольцев, которым удалось через скалы добраться до пещеры, где жил прославленный в стране колдун, и насмерть уложить его пулей во время волшебного танца[69]. Война кончилась поголовным разоружением туземцев; последствием ее был голод, опустошивший их ряды, и без того ставшие немногочисленными вследствие ряда битв и жестокой резни.

Несмотря на эти две войны и обусловленные ими расходы, компания сильно двинула вперед начатые ею общественные работы. Железная дорога в центральную Африку была продолжена, сплошь по английской территории, от Кимберлея до Мафекинга, телеграф — от Мафекинга до форта Сольсбёри и отсюда (Африканской трансконтинентальной телеграфной компанией) до озера Ньясса; дорогу предположено продлить до Уганды и затем до Нила. Почтовое сообщение совершалось довольно быстро и по довольно хорошему пути, так что из Лондона можно было доехать до форта Сольсбёри в 24 дня. Наконец начата постройка железной дороги от Сольсбёри до Веиры на португальском побережье; это — будущий путь из Европы в Родезию. Дорога в Капскую Землю слишком длинна и проходит через очень бедные страны.

Проекты федерации. Африканский союз; нападение на Трансвааль. После того как туземцы были почти совершенно покорены, Южная Африка снова была взволнована — на этот раз бурским вопросом, ставшим на очередь одновременно и в Капской колонии и в обоих автономных республиках. Капские голландцы, более других склонные к общественной жизни, создали у себя политическую организацию: в 1880 году они образовали Африканский союз (Afrikander Bond), целью которого было осуществить старый проект слияния южноафриканских государств в федерацию под верховенством Англии и под условием неприкосновенности прав голландцев. В частности, последние требовали разрешения говорить на родном языке в парламенте; это право было им дано либеральным правительством в 1882 году. Спустя десять лет голландцы располагали половиной депутатских мест. Сесиль Роде, став первым министром Капской колонии, сумел помирить англичан с африкандерами. Он провел избирательный закон 1892 года, по которому избирателем в ту и другую палату может быть лишь тот, кто умеет подписать свое имя и либо располагает собственностью в 75 фунтов стерлингов, либо получает не меньше 50 фунтов в год жалованья. Фактически этим было отнято право голоса у туземцев, что оказалось по сердцу всем белым колопистам. Роде публично заявил в 1891 году в Кимберлее, что желает основания федерации, но ждет его от свободной боли колоний: такоЕа была программа африкандеров. Оставалось склонить к ней обе республики. Оранжевая республика (77 000 белых и 130 000 туземцев), поддерживавшая торговые сношения почти исключительно с одной Капской колонией, позволила последней продолжить ее железнодорожные линии через свою территорию и заключила с ней в 1890 году таможенный союз. Английское влияние не встречало здесь серьезного противодействия. Напротив, президент Южноафриканской республики Павел Крюгер, один из повстанцев 1880 года, враждебно относился к чужеземной иммиграции и к планам федерации, и большинство фольксраада разделяло его точку зрения. Однако разногласие между ним и Родсом, может быть, и не вызвало бы конфликта, если бы не вмешались в дело иностранцы, добывавшие золото в Трансваальских копях.

Эти россыпи, беспримерные по обилию золота, были открыты в 1884 году на юге республики. Трансвааль, пришедший в упадок после того, как старые россыпи истощились, опять в несколько лет достиг благосостояния. Богатые залежи эти почти все сосредоточены в округе Витватерсранд.

Золото находят здесь в кварце, который приходится взрывать динамитом и затем дробить посредством паровых машин. Эту работу исполняют кафры под присмотром персонала белых; общее же руководство находится в руках богатых и влиятельных людей. Главный центр золотоносного района Йоханнесбург, основанный в 1886 году в пустынной степи, к концу столетия представлял собой большой город с 102 000 жителей, с электрическим освещением на улицах и в магазинах, с биржей, газетами, вообще со всем, что характерно для европейских городов, — кроме воды, которой до конца XIX века не сумели в него провести. Из всех быстро выросших городов он рос, быть может, наиболее скоро. Уже и железные дороги проникли в Трансвааль, не знавший до тех пор иного способа сообщения, кроме телеги, которую тащили несколько пар быков. Претория и Йоханнесбург соединены рельсовым путем с Капской колонией (через Оранжевую республику) и с Лоренсо-Маркес на португальском берегу. Доходы Трансвааля возросли с 30 000 фунтов стерлингов в 1870 году до 1 260 000 в 1892. Тем не менее президент Крюгер и фольксраад были недовольны приливом иностранцев. Когда у президента попросили разрешения продолжить железную дорогу на север, где открыты были новые залежи, он отказал, говоря: «Довольно одного Йоханнесбурга, двух нам не нужно». Йоханнесбург, населенный исключительно иностранцами, совершенно затмил столицу Трансвааля Преторию, насчитывавшую едва 10 000 жителей и представлявшую собой в сущности большую деревню. Буры и иностранцы, уитлендеры (uit-landers), являлись двумя враждебными группами населения. Уитлендеры были лишены политических прав и жаловались, что правительство, в котором у них нет своих представителей, эксплуатирует их. Республика взимала крупные поборы за предоставляемые ею концессии на разработку руды, а также с вывоза и ввоза (исключая португальские товары): это были ее главные доходы. Она предоставила монополию на продажу динамита одной компании, которая подняла цены на сорок процентов, эксплуатацию железной дороги передала Нидерландской компании, установившей такой тариф, что каменный уголь вздорожал вдвое. Она отказывалась разрешить вопросы, связанные с трудом туземцев, согласно желанию уитлендеров. Последние требовали: воспрещения ввоза алкоголя через португальскую территорию, повышения подати с хижины с 12 франков 50 сантимов до 125 франков, исключая те случаи, когда туземец работает в копях, и, наконец, обязательства для туземцев носить номер, который заменял бы им метрику и по которому их можно было бы разыскать, если бы они, нанявшись к белому на службу, сбежали. Уитлендеры не добились никаких уступок и решили терпеть, рассчитывая, что золотоносный слой кварца истощится в несколько лет, и тогда они оставят безводный и чуждый культуре Йоханнесбург, подобно тому как искатели алмазов покинули Кимберлей. Но близ Йоханнесбурга под старым золотоносным слоем был открыт новый слой; в других частях Трансвааля были найдены новые залежи золота. Уитлендеры увидели, что им предстоит надолго обосноваться в республике, и решили во что бы то ни стало добиться политических прав и использовать их в интересах своего промысла (1894).

Поселившиеся в Йоханнесбурге англичане основали Национальный союз под руководством Чарльза Леонарда; этот союз, безуспешно требовавший учреждения английских школ и предоставления гражданских прав иностранцам, вошел в соглашение с Горнозаводской палатой, т. е. с синдикатом всех компаний, председателем которого был Лайонель Филиппе. До сих пор синдикат ограничивался подкупом членов фольксраада; так, например, он издержал 75000 франков на то, чтобы не допустить принятия закона о воскресном отдыхе. На этот раз речь шла о завоевании политических прав. Леонард, Филиппе и несколько промышленников, в том числе один американец, сговорились начать в этом смысле агитацию в Йоханнесбурге; они не останавливались и перед мыслью о восстании; были тайно ввезены и спрятаны в магазинах оружие, боевые припасы и провиант. Роде, бывший в это время первым министром Капской колонии и игравший видную роль и в Chartered Company и в главном синдикате золотых приисков, был осведомлен о движении и одобрял его. Коноводы полагали, что буры осадят Йоханнесбург, и обеспечили себе на этот случай помощь одного из агентов компании, доктора Джемсона, победителя матабелов, который должен был в этом случае со своим отрядом конной полиции освободить город. К концу 1895 года все было подготовлено. Сторонники движения изложили на митинге в Йоханнесбурге план требуемых ими реформ, сопровождая его угрозами по адресу бурского правительства, если оно не уступит; но в ответ на это немецкие, голландские и французские уитлендеры устроили в здании биржи манифестацию с выражениями лояльности по отношению к бурскому правительству. Таким образом, иностранцы разделились на две враждебные группы, и шансы на успех значительно уменьшились[70]. Леонард поспешно отправился в Каптоуп к Родсу с просьбой телеграфировать Джемсону, чтобы он оставался дома со своими солдатами. Но Джемсон «закусил удила»; он вторгся на трансваальскую территорию, предварительно перерезав телеграф, соединявший ее с Капской колонией. Будучи предоставлен собственным силам, лишенный провианта, он был окружен и взят в плен бурской милицией. Последняя обратилась затем против Йоханнесбурга, где несколько дней главенствовал комитет партии реформ, и захватила вожаков движения. Нападение Джемсона и явное вмешательство компании Родса возбудили в голландцах недоверие к англичанам. Южно-африканская республика закупила пушки и ружья, готовясь защищать свою независимость. Оранжевая республика сблизилась с нею и заключила договор. Наконец и африкандеры Капской колонии выступили против своего бывшего союзника Родса, а выборы 1898 года дали им большинство в несколько голосов в законодательном собрании Капской колонии. Образование федерации в южной Африке, по видимому, было отсрочено надолго[71].

Английские колонии в других частях Африки. Английские владения в южной и в центральной Африке (вторые представляют собой продолжение первых) образуют лишь один из кусков, которые достались Англии при разделе этого материка. Раздел этот следует признать одним из крупнейших колониальных событий конца XIX века. Подготовлен он был рядом военных миссий, которые являлись сюда с поручением заключать договоры с туземными вождями и подчас принуждены были прокладывать себе путь силой оружия в виду враждебного отношения со стороны представителей других наций; произведен же этот раздел был в Европе несколькими дипломатическими конгрессами, наметившими — на картах, подчас несовершенных, — зоны влияния различных наций. Каждый договор сопровождался обозначением границ на самой территории, но ни один не устранил всех затруднений. Раз утвердившись на побережье, европейцы принуждены были уничтожать туземные военные государства путем кровопролитных и дорого стоящих экспедиций. Английские экспедиции, особенно первая из них, направленная против ашантиев (1873–1874), считаются наиболее тщательно подготовленными в смысле снабжения продовольствием и санитарными средствами.

Здесь невозможно подробно говорить о всех захватах, произведенных в Африке. Вот в общих чертах расположение английских владений: 1) На западе по Гвинейскому побережью они были окружены и отделены от внутреннего материка французскими колониями; но по конвенции 1890 года англичане получили нижнее течение Нигера и Бенуэ — две судоходные реки — и плодоносную, хорошо населенную часть Судана до озера Чад (коронная колония Лагос, протекторат Нигерия). Конвенция 1898 года поделила одну спорную территорию между Францией и Англией, округлив французские владения при устьях Нигера присоединением к ним Дагомеи. 2) На востоке побережье и область озер были рядом соглашений поделены между Германией и Англией. Здесь английская территория обнимает: Занзибарский протекторат; так называемую I.B.E.A. {Imperial British East Africa — Имперскую британскую восточную Африку), которая до 1895 года была отдана в концессию особой компании, а с тех пор управляется непосредственно метрополией, и, наконец, протекторат Уганда (1894). 3) Египет был оккупирован английской армией, которая от имени хедива и с помощью египетских войск снова заняла часть Судана, захваченную махдистами. Вопрос о том, кому должны принадлежать земли по верхнему Нилу, до восстания махди подвластные Египту, был решен победами английской экспедиции и англо-французским соглашением 1899 года[72]. В общем, если исключить немецкие владения в восточной Африке и Нил от озера Виктории до Хартума, снова отданный Египту, то территории, состоявшие под влиянием или управлением Англии в Африке, простирались к концу XIX века, по выражению Родса, «от Капа до Нила». Большая часть английских владений в Африке к концу XIX века — это недавние приобретения, и устройство их едва начато. Две очень важные области (Нигер и Родезия) предоставлены компаниям. Единственной колонией, похожей на европейское государство, являлся Капленд (Капская Земля), который своим недавним расцветом обязан был разработке алмазных копей и в XX веке стал центром Южноафриканской федерации.

IV. Индийская империя

Королева Виктория была провозглашена индийской императрицей 1 января 1877 года в древней столице Великого Могола Дели, на дарбаре, или собрании князей и вельмож; здесь присутствовало 63 индусских государя, 300 представителей знати, генерал-губернатор португальских владений, послы от Сиама, Непала, Кашгара, Белуджистана, 15 000 солдат; были пушки с золотой и серебряной чеканкой, слоны, парадно убранные. В сущности, это было лишь театральное зрелище, подготовленное Дизраэли и символизирующее прямое управление короны. Был создан новый титул — и только. Английское правительство продолжало политику, начатую в 1858 году: оно отказывалось от всяких новых (прямых) присоединений в Индии; вассальные княжества сохраняли своих государей; в 1882 году была даже восстановлена Майсорская династия, изгнанная англичанами полвека назад. Администрация продолжала понемногу усваивать западные приемы и заботиться о нуждах страны, а не служить, как другие восточные правительства, простым орудием эксплуатации населения, из которого выжимают налоги[73]. Вразрез с этой эволюцией идут экспедиции и захваты, снова начинающиеся на северо-западной границе в противовес успехам России в Средней Азии[74].

Англичане и туземцы. Вступив в непосредственное управление Индией, Англия приняла троякого рода меры в пользу туземцев:

1. Она начала понемногу осуществлять данное ею в 1858 году обещание предоставить индусам наравне с англичанами доступ в администрацию: они стали занимать все низшие места в полиции, в финансовом и судебном ведомствах. В 1893 году парламент обещал, что испытания на право занимать высшие должности гражданского ведомства будут производиться одновременно в Индии и в Англии. Но этот порядок еще не применялся, а допущение туземцев к высшим постам не дало пока положительных результатов. В администрацию входят преимущественно только бенгальские индусы. Мусульмане, состоящие на подозрении по воспоминаниям 1857 года, и сикхи, предпочитающие службу в солдатах, презирают бенгальцев и не потерпели бы их власти над собой в качестве начальников. Туземные чиновники не отличаются европейским представлением о морали; судьи легко оправдывают членов высших каст, и это заставило в 1862 году уничтожить индусские суды присяжных. Представители администрации кормятся своей службой. «Что касается нас, индусов, — сказал один из них члену финансового совета Индии, — мы лжем каждый раз, когда это для нас представляет удобства». Таковы чиновничьи нравы, встреченные европейцами повсюду на Дальнем Востоке.

2. Правительство пыталось вызвать в индусах интерес к делам их страны путем учреждения муниципалитетов, окружных советов, всей местной администрации, в которую они могут входить либо по выборам, либо по назначению. Несколько индусов назначены правительством членами Калькуттского совета и советов президентств. При либеральном губернаторе, лорде Рипоне, туземной печати была предоставлена довольно значительная свобода (1882); в стране издается около 600 газет на 16 языках. С 1886 года собирается ежегодно в одном из главных городов Индии Национальный конгресс, состоящий из индусов-браманистов; он неизменно выражает пожелание о предоставлении индусам высших должностей и введении парламентарного режима. Движением руководят высшие классы браманистского общества, им же главным образом идут на пользу уступки англичан. Они подчеркивают свою лояльность по отношению к англичанам, но насколько они искренни — неизвестно. Индусы учатся английскому языку, но сохраняют свою религию и свои кастовые обычаи. Знать весьма падка до приглашений к вице-королю, но избегает пить и есть с европейцами и остерегается прикосновения к ним, считая их нечистыми.

3. Что касается народной массы, то правительство продолжало просвещать ее, искореняя те обычаи, которые оно считает варварскими, и прививая ей европейские нравы. Так, в Пенджабе запрещено было убивать девочек, на северо-западе и в Бомбее запрещен брак в слишком юном возрасте (1891) и введено обязательное оспопрививание. Развитием фабрично-заводской промышленности в последнее время было обусловлено издание закона, запретившего детский труд в возрасте до 14 лет и ограничившего рабочий день женщин 11 часами (1892). Особой комиссии поручено было исследовать действие опиума, и она установила, что опиум приносит меньше вреда индусам, нежели алкоголь европейцам (1896)[75]. Комиссия по народному образованию, учрежденная либеральным вице-королем Рипоном (1882), добилась ассигнования субсидий туземным школам, которые до тех пор были в пренебрежении. С 1858 по 1898 год бюджет народного образования возрос в десять раз; однако школы посещают еще только 21 процент мальчиков и 2 процента девочек. Едва ли наберется 12 миллионов туземцев, умеющих читать и писать. Мероприятия английской администрации часто неверно толкуются туземцами. Так, один мусульманский князь принял оспопрививание за средство открыть махди, которого можно узнать по цвету крови. — Индусы не хотели допустить прививку, чтобы не оскверняться прикосновением белых. Все племена и все религии Индии противятся ассимиляции. Упорная и дорого стоящая пропаганда христианских миссионеров в течение целого века с лишним не обратила в христианство и одной двухсотой части туземного населения; принято говорить, что в Индии каждое обращение обходится в 25 000 франков. Туземца отталкивает жестокость англичан, презирающих его как blackfellow, или «идолопоклонника»; но истинные причины его вражды к белым — религиозного свойства. Впрочем, этими же причинами обусловлена и рознь между индусскими кастами и постоянные столкновения между приверженцами разных религий: мусульмане оскорбляют браманские процессии и режут коров на их пути; те в отместку бросают свиней в мечети; так возникают частые столкновения, в которые приходится вмешиваться английским солдатам для восстановления порядка, так как туземная полиция слишком пристрастна. В общем Индию объединяет одна только администрация, и раздоры между населяющими ее народностями являются одним из факторов, поддерживающих иноземное господство[76].

Голод и предупредительные меры. Ни в чем не обнаруживается так наглядно и новое направление английской администрации и недостаточность ее действий, как в мерах, принимаемых ею для предупреждения голода. Недаром сказано, что голод — «индусское установление». Огромное большинство населения занимается земледелием. На побережьях оно кормится рисом, внутри страны маисом. Необходимый для хлебных злаков дождь выпадает в тот период, когда с Индийского океана дуют муссоны, пригоняющие дождевые тучи. Если муссонов нет или они запоздали, урожай погиб, и начинается голод. Голод искони периодически повторяется в Индии, но ни раджи, ни мусульмане, ни Ост-Индская компания не принимали никаких мер против него. Только по введении непосредственного коронного управления вице-король начал вмешиваться в это дело. В промежуток времени с 1861 по 1869 год он трижды во время местных голодовок раздавал съестные припасы жителям. В 1873–1874 годах голод, ограничившийся на этот раз одним Вигаром, в первый раз возбудил участие в метрополии, и она прислала денежные средства. В 1876–1877 годах на юге два года сряду не было дождя, а в 1877 году это случилось по всей Индии, за исключением Бенгалии. 59 миллионов человек страдали от голода, к которому прибавилась еще холера. Голодающих ставили на благотворительные работы, им даром раздавали пищу, и одно только правительство истратило 275 миллионов рупий. Несмотря на помощь, 5,25 миллиона человек умерло от голода и холеры, а рождений оказалось на 2 миллиона меньше обычного. По распоряжению британского парламента было произведено широкое обследование, результаты которого обнародовали в 1880 году. Решено было образовать путем ежегодных отчислений из бюджета особый фонд для предупреждения голода. Деньги эти предполагалось употреблять в благополучные годы на ирригационные сооружения, при помощи которых рассчитывали восполнить недостаток дождей, на проведение железных дорог в видах быстрейшей доставки продовольствия в отдаленные округа, остальную часть собирались раздавать в виде пособий во время голода. Голодный фонд был организован, но так как бедствие не повторялось, а рост военных издержек поглощал все большую часть доходов, то его перестали пополнять, и ужасный голод 1896 года застиг индийское правительство врасплох. В этом году совершенно не выпало дождей в бассейне среднего Ганга, самой богатой и самой населенной части Индии; немногим лучше было положение в Пенджабе и в центре. Около 60 миллионов человек страдало от голода. Продовольственный фонд, пожертвования вассальных князей и метрополии, благотворительные мастерские и бесплатные раздачи продовольствия были каплей в море. Туземцы умирали от голода на дорогах, на улицах и во дворах, где они искали кухонных отбросов и очисток; то и дело голодающие нападали на обозы с провиантом и приходилось разгонять их ружейным огнем. В Бомбее и нескольких других городах появилась чума. Дожди прошли только в конце 1896 и в 1897 годах.

Правительство издержало на помощь 50 миллионов рупий, кроме того, недобрало на 40 миллионов податей. Теперь оно вспомнило о предупредительных мерах и восстановило продовольственный фонд. Небрежность индийской администрации вызвала в Англии сильное возмущение. Либеральная часть английского общества высказалась против репрессий, которые консервативное правительство со времени голода применяло к туземной печати[77].

Сельское хозяйство; зачатки крупной промышленности; торговля и таможни. Система мероприятий, имевших целью защитить мелких фермеров Бенгалии от вымогательств земиндаров, была расширена: в Декане, где преобладали обремененные долгами мелкие собственники, суду дано было право снижать проценты, а в известных случаях и основную сумму долга. Выходило так, будто в Декане и Бенгалии правительство более «революционно» и земледельцы пользуются большей защитой, нежели в Ирландии или Англии; надо, впрочем, заметить, что эти меры вызвали протест со стороны английских консерваторов. В видах поощрения сельского хозяйства правительство улучшало пути сообщения и подвергло пересмотру таможенный тариф. В настоящее время Индия располагает обширнейшей в Азии железнодорожной сетью — в тридцать с лишним тысяч километров; эти линии были проведены для содействия развитию торговли, для подвоза провианта в районы, угрожающие голодом, и, наконец, особенно на северо-западе, в видах обороны. К постройке их правительство приступило в 1875 году; большая часть линий, проложенных в последние десять лет XIX века, принадлежит государству и эксплуатируется им же или концессионными компаниями. Таможни вассальных княжеств были упразднены. Что же касается внешних таможен, то, как уже было сказано[78], они были учреждены отчасти для защиты английской промышленности и торговли против индийской. Индийские промышленники протестовали, и им был сделан ряд уступок. В 1873 году вывозная пошлина на индийское зерно была отменена; с этого момента Пенджаб и район среднего Ганга начали посылать хлеб в Европу; их экспорт растет с каждым годом. Это — капитальное явление в экономической истории Индии.

Может быть, еще более важным событием является возрождение хлопчатобумажной промышленности. Старое, ручное тканье было убито конкуренцией ланкаширских и глазговских паровых бумагопрядилен. Индия, когда-то бывшая единственной поставщицей хлопчатобумажных материй, попала теперь в этом отношении в полную зависимость от Англии; бумажные ткани стали главным предметом вывоза из Англии в Индию. Долгое время они, как и все импортные товары, были обложены ввозной пошлиной в десять процентов. Но в конце концов английские мануфактуристы, несмотря на оппозицию вице-короля, добились свободы торговли с Индией (1879–1882). Финансовое ведомство протестовало ввиду дефицита в бюджете, вызванного отменой пошлин; члены же советов и торговых палат, как английские, так и туземные, выступали в защиту индийской промышленности, парализованной при самом ее зарождении. На первый план были поставлены интересы бюджета, и законодательный совет в Калькутте восстановил ввозные пошлины на все товары, за исключением бумажных тканей (1893). Но так как и это не привело бюджет в равновесие, то законодательный совет обложил равным налогом все бумажные изделия и ткани, как ввозные, так и туземные; это не удовлетворило индийских фабрикантов, которые продолжали требовать покровительственных пошлин.

В индусской промышленности было занято в конце XIX века около 220 000 рабочих — почти все на паровых бумаго- и джутопрядильнях и в рисовых винокурнях. Начата разработка каменноугольных копей, где занята 61 000 человек и где добывается ежегодно 4 миллиона тонн угля. Производство хлопка, быстро упавшее, по окончании синайского восстания начинает с каждым годом возрастать; все большее количество его прядется на месте, в самой Индии. Индийские бумажные ткани, грубые и дешевые, стали вывозиться на западное побережье Африки. Хлопок — единственный из старых предметов индийского производства, который снова приобретает значение. Выделка шелка все больше падает, точно также и производство кофе, парализуемое болезнью кофейного дерева и конкуренцией Бразилии. Напротив, чай, производимый англичанами на склонах Ассама (в районе Брамапутры), имеет шансы вытеснить на английских и австралийских рынках китайский чай (46 процентов против 32). На Цейлоне производство кофе совсем упало, его заменили культурой чая. В 1875 году чай начали вывозить и уже в конце XIX века отсюда поставляли пятую часть всего чая, потребляемого в Англии. Замена одной культуры другой всюду является почином англичан; благодаря им и развитию путей сообщения индийская торговля непрерывно прогрессирует. Торговля эта преимущественно вывозная.

Падение рупии. Военные расходы; дефицит. Индийская торговля сильно страдала от падения цены на серебро. Узаконенная монета в Индии — серебряная, ее единица — рупия, номинальная цена которой 2 франка 50 сантимов[79]. Ввиду обильной добычи серебра рупия падала Есе более и более и в 1893 году дошла до 70 сантимов. Правда, в Индии она продолжала ходить по своей номинальной цене, но при размене на золото теряла две трети своей стоимости. А так как в Англии узаконенная монета — золотая, то индийские коммерсанты и промышленники принуждены были рассчитываться по своим долговым обязательствам с метрополией в золоте, что удваивало или утраивало долг. Страдал от этого и индийский бюджет, так как индийская казна должна была выплачивать в Англии значительные суммы в виде уплаты по займам, пенсий, жалованья. Европейские чиновники жаловались, что покупная способность получаемого ими жалованья значительно понизилась везде, кроме Индии. Ввиду того, что цена серебра не поднималась, правительство приказало исследовать вопрос, и затем официальный курс рупии был понижен до 1 франка 60 сантимов, а свободная чеканка серебра на индийских монетных дворах запрещена.

Падение рупии и увеличение казенных расходов, особенно на военные нужды, сильно обременили бюджет и увеличили долг Индии. Дефицит появился в 1881 году вслед за возобновлением больших экспедиций; с 1882 года он сделался хроническим. В 1898 году индийский бюджет дал следующие цифры: 981 миллион рупий расходов при 956 миллионах дохода; долг возрос до 2320 миллионов рупий. Главными статьями расходов являются: армия (241 миллион рупий, а во время войны 1880–1882 годов — 280 миллионов), железные дороги (234 миллиона при доходе в 206 миллионов), жалованье гражданским чиновникам (154 миллиона) и расходы по сбору поземельной подати (93 миллиона)[80]. Основные источники дохода следующие: 1) поземельная подать; несмотря на то, что она все еще является главной статьей поступлений (256 миллионов рупий), британское правительство, взяв в свои руки прямую власть над Индией, не пожелало ее увеличить; 2) доходы с железных дорог; 3) соляная монополия, установленная различными способами, но распространенная в 1878 году на всю Индию, чтобы возместить постоянную убыль налога на опиум, обусловленную закрытием китайского рынка[81]. Калькуттское правительство неизменно стремится увеличивать косвенные налоги и таможенные ставки, но не принадлежащие к бюрократии члены совета обычно отклоняют первые, вторые же допускают лишь в том случае, если по характеру своего применения они могут содействовать развитию индийской промышленности.

Афганская экспедиция (1878–1880). Увеличение военных расходов, являющееся главной причиной дефицита, было обусловлено возобновлением завоевательной политики. После двадцатилетнего мира министерство Дизраэли неожиданно предприняло большую экспедицию против афганцев. Афганский эмир Шир-Али, один из сыновей Дост-Мухаммеда, был признан вице-королем и считался нейтральным соседом. Англичане и русские дали друг другу обещание ничего не предпринимать против него. В 1878 году его посетило русское посольство; тотчас к нему было послано английское посольство, но он отказался допустить последнее на свою территорию; тогда три английские колонны вторглись в Афганистан через проходы Хайбар, Курам и Волан. Шир-Али бежал в Туркестан, где и умер. Его сын Якуб признал за англичанами научно установленную границу (т. е. отдал им проходы в Гиндукуше) и право держать в Кабуле резидента для надзора за его внешней политикой. Первый резидент был убит тотчас же по приезде. Английское правительство снарядило новую экспедицию; Якуб был взят в плен и сослан (1879). Тем временем консервативный кабинет сменило министерство Гладстона, относившееся отрицательно к войнам и приобретениям, а вице-короля лорда Литтона — лорд Рипон, которому поручено было заключить мир. Несмотря на всю добрую волю правительства, война продолжалась еще целый год, так как против иностранцев восстал претендент, правитель Герата. Наконец англичанам удалось поставить эмиром потомка Дост-Мухаммеда, Абдуррахмана, который гарантировал им исполнение договора 1879 года; английские гарнизоны очистили Кабул, а затем и Кандагар. Партия, стоявшая за колониальную экспансию, была очень недовольна Гладстоном: она хотела, чтобы Англия удержала Афганистан за собой. Зато индусские плательщики налогов радовались окончанию войны, ведшейся за их счет и стоившей в общей сложности 17 миллионов фунтов стерлингов. Равновесие бюджета, расшатанное этими затратами, было восстановлено на несколько лет. Контингент войска сокращен до 111 000 человек.

Расширение северо-западной границы в конце XIX века. Казалось, мир был обеспечен на долгое время. Но начиная с 1884 года, ввиду успехов России в Средней Азии, последовали со стороны Англии новые захваты и новые экспедиции, так что состав армии возрос до 216 000 человек, в том числе 74 000 европейцев (1898).

Вот главные изменения, которым подверглась северо-западная граница Индии в конце XIX века. Велуджистанский хан, которому стали выплачивать субсидии, обратился в вассального государя, правящего под контролем агента, подчиненного вице-королю (договоры 1854 и 1876 годов). В 1893 году индийское правительство заставило его отречься от власти за то, что он убил своего министра, и назначило на его место его сына. Стратегическая железная дорога, начинающаяся от Инда, пересекает Белуджистан, следует Боланским проходом и кончается у Ходжакского ущелья, ведущего к афганскому городу Кандагару; она была очень спешно и с большими издержками построена после заключения мира 1880 года. Здесь одновременно работали, получая по рупии в день, 40 000 туземцев; из них 10 000 умерли от холеры. Белуджистанский округ Кветта, где находятся Боланское ущелье и конечная станция дороги, был в 1882 году уступлен ханом англоиндийскому правительству. Границы Белуджистана и Афганистана были в 1882 году определены по соглашению с русскими, а граница между Белуджистаном и Персией отмечена линией межевых столбов, установленных в пустыне (1896).

Афганский эмир сохранил свою независимость, но фактически находился под надзором индийского правительства, выплачивавшего ему ежегодную субсидию. Он безуспешно добивался прямого договора с британским правительством (1895). Англичане заключили с ним два ряда территориальных соглашений: 1) Граница между Афганистаном и Россией была установлена двумя военными миссиями — английской и русской; сначала была определена северо-западная граница между афганским Гератом и Мервом, который в 1884 году был занят русскими[82]. Во время этих операций русские напали на афганский город Пендже и оккупировали его (1885). Война между Англией и Россией считалась неминуемой[83]. Индийское правительство стало набирать войска и позволило вассальным князьям вооружить по европейскому образцу вспомогательные отряды; но мир был сохранен, и Пендже оставлен русским. Затем предстояло определить афганскую границу на Памире, где русские утвердились в 1891 году. С этой целью была сформирована англо-русская комиссия, которая закончила свою работу в 1895 году. Все трудности были разрешены полюбовно; начальники обеих миссий на заключительном банкете поздравили друг друга и говорили о незыблемости мира. Со времени этих разделов прекратились столкновения между англичанами и русскими в Средней Азии. 2) Граница между Афганистаном и британской Индией была изменена в 1880 году лишь в общих чертах. Установлена она была рядом соглашений, из которых главным является Кабульский договор, торжественно заключенный между эмиром и советником иностранных дел британской Индии. По этому случаю эмир произвел смотр своему войску в присутствии английской миссии и объявил своим солдатам, что отныне они — союзники англичан и в случае надобности будут драться бок-о-бок с ними. В силу этого договора были присланы английские офицеры для управления оружейным и патронным заводом в Кабуле. Эмир предоставил во владение англичан все долины, ведущие с Памирского плоскогорья в Пенджаб. Главная из них, Читральская, была занята англичанами в 1893 году. К югу от Хайберского прохода эмир признал за ними суверенные права над горными областями, простирающимися от проходов из Афганистана в Пенджаб до белуджистанской границы. Лежащий у этой границы Сивистан управляется непосредственно индийским правительством, и конечная точка железной дороги, пересекающей Белуджистан и направляющейся к Кандагару, лежит по ту сторону Ходжакского ущелья, в уступленном эмиром афганском городе Шамане. Во власти эмира оставался один только Хайберский проход; по разграничению, произведенному позднее (1896), англичане приобрели южный выход этого ущелья и таким образом дополнили «научно установленную» границу.

Итак, англичане встретили во всех этих местах немалые трудности; но все это — трудности местного характера, и, по-видимому, с ними можно справиться при помощи жертв людьми и деньгами, если только не помешают внешние осложнения; впрочем, разногласия с Россией, едва не приведшие к войне (1885), были устранены с тех пор, как англо-русские военные комиссии точно разграничили в 1885–1895 годах территорию независимых государств, лежащих между рекой Индом и русскими провинциями.

Индусское общество сильно роптало на увеличение военных тягот. Особенно недовольно оно было тем, что Англия на индийский счет посылала индийские войска в Суданскую экспедицию. Это существенный вопрос: обязана ли Индия, теперь почти умиротворенная, еще к чему-нибудь, кроме защиты своей необъятной территории?

В общем, население Индии представляет собой огромную инертную массу (три четверти населения Европы), находящуюся под властью 200 000 англичан, из которых 76 000 — солдаты.

Все важнейшие явления истории Индии — улучшение административных методов, возрождение стг. рых полевых культур или замена их новыми, введение паровых машин в промышленности — являются делом рук европейцев. Туземцы не ассимилировались, не играли руководящей роли ни в одном ведомстве и к концу XIX века едва только начали давать себе отчет в характере чужеземного управления[84].

V. Попытки создания имперской федерации

Мы видели, что пример Канадского союза подал мысль о создании других федераций — Австралийской, Южноафриканской, Вест-Индской. Наконец предложено было объединить в федерацию все части Британской империи. Речь шла не о том, чтобы вернуться к административному деспотизму начала века, когда губернаторы были самодержавны и ни в одной из колоний не существовало представительных учреждений. Империалисты, т. е. сторонники федерации, намеревались сохранить и даже расширить автономию колоний. Но они полагали, что и для колоний и для метрополии было бы выгодно теснее скрепить политические и экономические узы, которою их связывают. Одни предлагали таможенный союз, другие хотели бы просто соглашения в целях общей защиты, вроде того, которое существует между Австралией и Соединенным королевством. Для заведывания общими делами предлагали или присылку колониальных депутатов в имперский парламент, как это принято во Франции, или же учреждение специального собрания делегатов, аналогичного австралийскому федеральному совету и ведающего только определенными функциями — таможней или обороной.

Термин «Британская империя» в применении ко всей совокупности английских владений возник в середине, даже, может бвгть, в начале XIX столетия. Империализм же[85] стал развиваться главным образом со времени министерства Дизраэли, который провозгласил королеву индийской императрицей и вернулся к системе колониальной экспансии. Это движение началось около 1868 года как реакция против политики стоявших тогда у власти либеральных манчестерцев, которые предоставляли колонии их собственным силам. В 1869 году, когда министр колоний Гренвиль отозвал последние войска из Австралазии и заявил, что автономные колонии должны впредь сами оборонять свои границы, противники этой политики, в виде протеста против этой меры, попытались созвать в Лондоне во время сессии парламента съезд делегатов от всех парламентов Австралазии. Министр предложил колониям не следовать этому совету, и манифестация не состоялась. Планы сторонников колониального расширения были в эту эпоху еще довольно смутны. Они изложены в программе Королевского колониального института, основанного в 1868 году и состоявшего под председательством принца Уэльского; он представляет собой общество пропаганды, собирает колониальную библиотеку, поощряет разведки, устраивает лекции и издает брошюры с целью вызвать в публике интерес к различным частям колониальной державы и установить сношения между ними и метрополией. Когда правительство уничтожило эмиграционный фонд и упразднило институт эмиграционных комиссаров (1873), это вызвало повсеместный протест. Около 1882–1885 годов, после нового голода в Ирландии и во время экономического кризиса, было основано несколько обществ для поощрения эмиграции. Старое общество, образовавшееся в 1833 году для распространения идей Уэкфильда относительно колонизации с помощью государства (State aided), преобразовалось в общество для пропаганды эмиграции, руководимой государством (State directed). В этом смысле были возбуждены ходатайства перед рядом кабинетов, увенчавшиеся частичным успехом. Так, в 1886 году правительство устроило справочное бюро для эмигрантов, издающее статистические таблицы и брошюры; парламентская комиссия, работавшая с 1889 по 1891 год, обнародовала чрезвычайно важные данные по вопросу об эмиграции. Согласно ее указаниям предположено было организовать при участии государства помощь ирландцам, отъезжающим в колонии из перенаселенных округов. Но тем временем экономический кризис прекратился, и с 1888 года движение в пользу эмиграции ослабело.

Во время этого возбуждения и зародился империализм в том виде, как он выше охарактеризован: его программа была выработана в 1886–1887 годах. В парламентской тронной речи 1886 года говорилось об «имперской федерации». В том же году Королевский колониальный институт был переименован в Имперский институт. Организовалась Лига имперской федерации, пославшая одного из своих членов, Паркина, в Канаду и Австралазию для устройства лекций в пользу федерации (1891). Председателями Лиги были видные члены либеральной партии: сначала Форстер, затем лорд Розбёри. Империализм, зародившийся в рядах торизма, проник во все партии. Радикал сэр Чарльз Дильк, дебютировавший замечательной книгой об английском мире Большая Британия (Greater Britain — 1868), издал в 1882 году одно из лучших империалистических сочинений Проблемы Большей Британии (Problems of Greater Britain). Старая политика status quo в отношении колоний, блестящим представителем которой был Гладстон, имеет теперь лишь горсть адептов, называемых в насмешку сторонниками Малой Англии (Little Englanders).

Проект федерации начал приводиться в исполнение в 1887 году, в год юбилея. Первая конференция представителей главных колоний, созванная в Лондоне, обсуждала основы почтового союза и план обороны; дебаты привели, как мы видели выше, к соглашению с Австралазией относительно увеличения морских сил.

При первых же попытках осуществления плана федерации обнаружились и трудности. Федерация должна была стать или таможенным союзом, или союзом военным. В таможенном вопросе интересы Англии и интересы ее главных колоний стояли в противоречии. Последние, желая содействовать развитию своей молодой промышленности, придерживались протекционизма. Между тем экономическая жизнь метрополии основана была на свободе торговли; Англия нуждается в беспошлинном ввозе сельскохозяйственных продуктов, которых сама она не производит в достаточном количестве, чтобы прокормить свое городское население. Для поддержания своего промышленного производства она также нуждается в возможности свободно продавать за границей свои бумажные ткани, железные изделия и каменный уголь. Говорили, что Великобритания могла бы заменить своих иностранных поставщиков и клиентов своими колониями, и теоретически такое положение кажется верным, хотя оно предполагает продолжительные потрясения, а может быть, и кризис; но в этом случае вся выгода была бы на стороне метрополии; колонии должны были бы принести ей в жертву свою промышленность. Поэтому нельзя удивляться, что все планы таможенного объединения были отвергнуты промышленными и протекционистскими колониями. Паркин со своими лекциями встретил дурной прием в Австралазии и даже в Ноеом Уэльсе, держащемся принципов свободной торговли. Канадские консерваторы, пока они стояли у власти, решительно отклоняли имперскую федерацию. Таможенный союз нашел сторонников лишь в Кап-ленде, т. е. в колонии с наименее развитой промышленностью (если исключить копи). Лидер африкандеров Гофмейер является автором наиболее разработанного и наиболее остроумного плана таможенного союза, согласно которому колонии совершенно самостоятельно устанавливают свой тариф на иностранные товары. В общем можно сказать, что проекты таможенного объединения были отвергнуты колониями, как выгодные для одной только метрополии. Во время юбилея 1897 года вопрос о федерации снова обсуждался английским министром и первыми министрами автономных колоний, собравшимися в Лондоне для участия в торжествах. Большинство последних приводило возражения; за проект высказался почти один только канадский министр сэр Уильфрид Лорье, либерал и сторонник свободной торговли. Когда, некоторое время спустя, Великобритания объявила о своем нежелании возобновить торговый договор, соединявший ее с Германией, прошел Слух, что она намерена организовать вместе с Канадой таможенный союз — британский Zollverein. Однако Новая Зеландия предлагала уменьшение тарифных ставок, совсем не такое значительное, как Канада. Австралия желала сохранить свой тариф и предлагала просто удвоить пошлины для неанглийских товаров. Эти две колонии хотели остаться протекционистскими, чтобы поддержать высокую заработную плату для своих рабочих.

Усилия империалистов ограничивались теперь подготовкой федерации с чисто оборонными задачами. Именно такова точка зрения сэра Чарльза Дилька. По его мысли, колонии должны содействовать необходимому увеличению английского флота. Это — главная жертва, которую надо потребовать от них, потому что защита империи осуществляется преимущественно морскими силами. Австралазия уже участвует в содержании эскадры, как и Канада. Капская колония во время юбилея 1879 года подарила королеве военное судно «Африкандер». Но остальные колонии не выказывали охоты принять на себя крупные военные расходы.

В общем надо признать, что английское общественное мнение так увлеклось идеей имперской федерации потому, что видело в ней противовес протекционизму и вооружениям континентальных держав. Если бы колонии согласились на осуществление этой идеи, британский мир оказался бы — в экономическом и военном отношениях — в том «блестящем одиночестве», о котором говорил один из английских государственных деятелей.

ГЛАВА IV. АВСТРО-ВЕНГРИЯ

1871–1900

В политической эволюции Австро-Венгрии с 1871 года-можно ясно различить три момента. До 1878 года противники существующих конституций в Австрии покоряются необходимости, в Венгрии — принимают эти конституции: дуализм упрочивается. С 1879 по 1896 год вследствие изменения правительственной системы в Австрии преобладание Венгрии выступает более рельефно, и дуализм функционирует без перебоев. Стремясь обеспечить себе беспрепятственное возобновление соглашения («компромисса»), срок которого истекал в третий раз, австрийское правительство совершило, начиная с 1896 года, ряд ошибок, вызвавших кризис, в который, вслед за Австрией, были последовательно вовлечены и монархия и сама Венгрия[86].

I. Немецкая либеральная эра (1871–1879)

Министерство Ауэрсперга. Непредвиденная опала Вейста омрачила для немецкой либеральной партии радость ее победы над Гогенвартом. Она показала этой партии, что ей не следует слишком полагаться на свои собственные силы. Поэтому партия поспешила признать сделку, которую ей предложил князь Адольф Ауэрсперг, назначенный главой нового кабинета; условиями этой сделки были строго конституционная внутренняя политика и полная самостоятельность двора в военных вопросах. Председатель совета, младший брат принца Карлоса, был известен своей верностью конституции; его энергия и характерная для отставного кавалериста резкость нравились большинству, пока он обращал их только против оппозиции. Лассер, бывший коллега Шмерлинга, более всех других государственных деятелей Австрии был способен исполнять трудные обязанности министра внутренних дел; министром вероисповеданий и народного просвещения был назначен инициатор отказа от возобновления конкордата Штремайр. Венский университет дал кабинету двух самых выдающихся своих профессоров — Глазера в министры юстиции и Унгера, назначенного министром без портфеля, в качестве «министра печати» и оратора кабинета. Тотчас по сформировании правительство обеспечило себе большинство: для этого, по обыкновению, понадобилось лишь распустить несколько местных сеймов и соответственное число раз произвести новые выборы. Сессия парламента открылась 28 декабря 1871 года, и тронная речь двумя выразительными фразами характеризовала новую политику: «Несмотря на мое твердое намерение сделать, с согласия рейхсрата, все уступки, совместимые с единством государства, до сих пор не удалось восстановить столь желанный внутренний мир. Мое правительство, составленное из людей, избранных среди вас в силу моего доверия, считает первой своей обязанностью упрочить законный конституционный порядок и обеспечить закону безусловное повиновение во всех сферах общественной жизни».

Перввш актом нового министерства была избирательная реформа. Либералы давно ее требовали. Будучи убежденными сторонниками единства австрийской монархии, они не могли примириться с тем, чтобы имперский парламент походил па конгресс делегатов отдельных провинций и чтобы какой-нибудь местный сейм путем отказа от избрания своих депутатов (чешский сейм только что вновь прибег к этому приему после падения Гогенварта) мог урезать национальное представительство и тем лишить его всякого морального престижа. Временный закон (13 марта 1872 г.) уполномочил кабинет замещать путем прямых выборов всякое депутатское место, ставшее вакантным в течение сессии. Политика отказа от участия в выборах стала отныне бесцельной, так как депутаты от немецких округов Чехии заняли свои места в рейхсрате. Окончательный закон, утвержденный 3 апреля 1873 года, не только санкционировал прямые выборы, но и увеличил число депутатских мест с 203 до 353 и перераспределил их. Представительство городов и торговых палат, где главенствовала либеральная партия, было увеличено на шесть процентов, доля сельских общин была уменьшена на два процента, доля крупных землевладельцев — на четыре процента. Неравенство и несправедливости в сфере представительства интересов не были устранены и теперь.

Немецкие либералы не только являлись рьяными приверженцами централизма, они, кроме того, по традиции были антиклерикалами. Отказ от возобновления конкордата, вызывавший необходимость перестройки отношений между церковью и государством, дал им случай применить свои воззрения на практике. Тотчас по открытии парламентской сессии 1874 года Штремайр внес четыре законопроекта: о верховном надзоре государства над духовенством разных исповеданий, о монашеских орденах, о доходах церквей и духовенства и об утверждении религиозных обществ (в пользу старокатоликов)[87]. При том духе, который царил в австрийских придворных кругах, уже самое разрешение поднять эти жгучие вопросы являлось для министерства победой. Ауэрспергу и Штремайру было ясно, что от императора нельзя ожидать большего, чем то, что давали эти законопроекты, и это вскоре подтвердилось на деле. Законы, принятые по соглашению с правительством, получили санкцию, но закон о монашеских орденах не был утвержден императором из-за поправки, направленной против учреждения новых орденов.

Всемирная выставка, от которой ждали больших результатов для промышленного развития Австрии, едва успела открыться, как в Вене (май 1873 г.) разразился ужасающий финансовый кризис. Период бешеной спекуляции завершился грандиозным венским «крахом». В течение месяца банкротства без перерыва следовали одно за другим; все классы общества были ими затронуты; их результаты сказались даже в самых отдаленных провинциях. Министр финансов проявил большую решительность и этим спас государство от еще более страшной катастрофы: он категорически отверг ходатайства спекулянтов, требовавших во имя спасения общества, а на самом деле чтобы спасти самих себя, усиленного выпуска ассигнаций. Последствия этого кризиса долго давали себя чувствовать в Австрии. Он парализовал деятельность Депретиса по реорганизации финансов и еще надолго водворил дефицит в австрийском бюджете[88].

Министерство Ауэрсперга продержалось семь лет; это было главной его заслугой. Длительностью своего существования оно утомило противников и отняло у них надежду на внезапное и коренное преобразование конституции — надежду, для которой до того времени имелись основания. «Резолюционисты» и «декларанты» сделались скромнее, поляки превратились мало-помалу в правительственную партию. В противоположность Лассеру, стремившемуся обходиться с поляками как можно более сурово, Андраши покровительствовал им как заклятым врагам России; а они не преминули воспользоваться этим уроком и учли выгоды, связанные с положением «государственной партии». Постепенно они отказывались от чрезмерных своих притязаний — каждый раз за скромную с виду, но реальную уступку. Как только, несмотря на их противодействие, избирательная реформа была принята, они получили представителя в кабинете. В октябре 1876 года выборы в галицийский сейм дали благодаря административному давлению значительное большинство краковской клерикально-феодальной партии, горячо отстаивавшей политику выгодных сделок с министерством; и, действительно, в последний период существования министерства Ауэрсперга польские голоса, присоединяясь к правительственной группе, неоднократно доставляли ему победу. Чехи оказались менее ловкими: они упорно отказывались выбирать депутатов в рейхсрат, хотя теперь этот отказ уже не имел смысла. Это ослабило их и внесло раскол в их среду: депутаты Моравии в 1874 году под давлением необходимости решились занять свои места в рейхсрате; в Чехии младочехи, склонные последовать этому примеру, натолкнулись на яростное противодействие со стороны старочехов. Последние только в сентябре 1878 года решились снова занять свои места в чешском сейме, и отныне их возвращение в рейхсрат было уже только вопросом времени. Этим крупным успехом монархия была обязана энергии и твердости министерства Ауэрсперга; но эта заслуга была приписана преемнику Ауэрсперга, графу Тааффе. Граф Тааффе извлек из этого успеха все те выгоды, которые можно было получить.

Слияние партий в Венгрии. Министерство Тиссы. Венгерский кабинет, как и партия Деака, не без сопротивления принял преемника Андраши, Лоньяя, начиная с 1867 года бывшего венгерским, а с 1870 года — имперским министром финансов. Его способности как экономиста и администратора были общепризнаны; но о нем ходила молва, что он недостаточно строго разграничивает свои личные дела от государственных[89]. Оппозиция с самого начала подвергла Лоньяя резким нападкам, а правительственное большинство, смущенное репутацией своего вождя, защищало его очень вяло. После восемнадцати месяцев шаткого существования он ввшужден был оставить министерство. Его преемник Слави снова образовал чисто деакистское министерство. Но некоторое число недовольных членов партии примкнуло к Лоньяю и вместе с ним стало фрондировать; оппозиция, ободренная своей победой, резко напала на новый кабинет, вследствие тяжелого финансового положения государства очутившийся лицом к лицу с огромными трудностями. В иные годы дефицит достигал 62 миллионов флоринов, т. е. четвертой части доходов. Кредит для Венгрии был закрыт, и министр финансов стал в конце концов занимать деньги где попало, под ростовщические проценты. Тщетно парламент — факт весьма примечательный в стране, где к налогам относятся с такой неприязнью, — разрешил правительству повысить налоги; платежи по займам, заключенным с 1867 года в целях административной и экономической организации страны, были тягчайшим бременем для бюджета. Финансовое разорение страны грозило повлечь за собой политическое ее закрепощение. Тогда один из вождей умеренной оппозиции, Гици, отказался от своей программы, требовавшей личной унии, и согласился вступить в министерство, чтобы содействовать упорядочению финансов. Но кабинет Битто-Гици, образованный 21 марта 1874 года, просуществовал только год. Гици был полководцем без войска. Подлинное слияние с многочисленной и влиятельной партией, во главе которой стоял Тисса, совершилось в феврале 1875 года. Новая либеральная партия тотчас приобрела большинство в палате депутатов, а именно 235 голосов из 444; оппозиция распадалась на четыре группы. 28 февраля было сформировано министерство; премьером согласился стать барон Венк-гейм, министр a latere (представитель венгерского министерства в Вене). Ввиду предстоявших через несколько месяцев выборов портфель министра внутренних дел взял Тисса. Вместе с ним в кабинет вошли два члена левой; в общем там оказалось шесть деакистов, из которых самым выдающимся был молодой министр финансов Ко ломан Шелль. Несмотря на численный перевес деакистов в министерстве и в парламентском большинстве, руководство венгерской политикой перешло к другим. Сам Деак закончил свою карьеру тем, что санкционировал слияние и вступил в число членов нового либерального клуба; он умер 29 января 1876 года.

Тисса был типичным представителем и вождем того мелкопоместного дворянства, которое является ядром мадьярской национальности, подлинным ферментом политической жизни и наиболее влиятельным классом общества. В 1861 году оно образовало партию «резолюционистов»[90], и все время после 1867 года, пока оно упорно пребывало в принципиальной оппозиции, дуализм оставался неустойчивым вопреки видимости. Поддерживая режим соглашения, мелкопоместное дворянство тем самым санкционировало его для Венгрии, сделало его «национальным» во всех смыслах этого слова — как во внешней, так и во внутренней политике. В качестве благовидного предлога для отказа от потерявшей всякий смысл оппозиции Тисса выставил необходимость восстановить кредит страны, отказываясь от политических притязаний, он с тем большей настойчивостью старался осуществить притязания экономические; он хотел отнять у Австрии преобладание, которое она сохраняла в этой области, извлечь из дуализма все те материальные выгоды, какие тот мог принести, обеспечить Венгрии ресурсы и престиж полноправного и влиятельного государства. Во внутренней политике Тисса, с целью лишить крайнюю оппозицию самого действенного ее оружия и польстить национальному самолюбию своего собственного класса, вступил на путь открытой и строго последовательной мадьяризации. Больше всего пострадали от этой политики «саксы» Трансильвании и сербское население Баната. Все государственные учреждения и связанные с государством общественные организации были вынуждены оказывать содействие министру, организовывать курсы венгерского языка и увольнять тех служащих, по большей части немцев, которые недостаточно быстро усваивали венгерский язык. Эти меры были не новы, но теперь их применяли с небывалой придирчивостью и суровостью.

Министры, всецело занятые возобновлением соглашения и восточными делами, удосужились, однако, произвести несколько неотложных реформ. Шел ль упорядочил бюджет, добился от парламента установления новых налогов и сократил дефицит больше чем наполовину; он подготовил конверсию нескольких венгерских займов; это мероприятие должно было обеспечить стране более надежную, более достойную ее и более выгодную форму кредита. Внутри страны Тисса руководил выборами, состоявшимися в июле 1876 года; они привели в палату 350 сторонников министерства, тогда как оппозиция разных оттенков насчитывала всего лишь около 100 членов; в результате этих выборов Тисса официально занял пост председателя совета министров. Несмотря на противодействие крайней правой и крайней левой, он провел частичную реформу управления комитатами. В Хорватии при бане Мазураниче, придерживавшемся умеренной политики, возбужденные страсти улеглись; соглашение, в которое были внесены кое-какие мелкие поправки, применялось без всяких трений; депутаты Загребского сейма входили в Пеште в состав министерского большинства. Целесообразность слияния была доказана на деле; король, неохотно согласившийся призвать Тиссу в министерство, примирился, видимо, с кабинетом, заслуги которого особенно выделялись рядом с бессилием цислейтанского министерства.

Дуализм с 1871 по 1878 год. Первое возобновление соглашения. Занятие Боснии и Герцеговины. Торжество Андрапш над Гогенвартом знаменовало решающую победу политического дуализма. В последующий период борьба происходит главным образом на экономической почве. Дуалистическая система была связана с целым рядом вопросов экономического порядка, разрешение которых являлось делом гораздо более трудным, нежели разрешение вопросов политических. Между тем в 1867 году их оставили почти без внимания. Корона, которую одну представляли австрийские министры, не интересовалась ничем, кроме дипломатии и войска; венгры, разумеется, давали не больше, чем от них требовали, и считали сохранение возможно полной экономической независимости полезным противовесом на тот случай, если бы двор вызвал недобросовестность в применении дуализма. Поэтому экономические соглашения были заключены только на десять лет, а вопрос о банке, несмотря на его первостепенную важность, «забыт». Вскоре обнаружилось, что, с истечением десятилетнего срока экономических соглашений, политический договор, формально непрерывный, утрачивал всякое реальное значение.

Первым стал на очередь вопрос о банке. Австрия и Венгрия уже целый ряд лет пробавлялись обесцененными бумажными деньгами. Австрия была главным банкиром Венгрии, главным скупщиком продуктов ее сельского хозяйства и главным ее поставщиком промышленных изделий. Установив таможенную и торговую унию, соглашение тем самым упрочило эти давнишние связи и прибавило к ним новые, вытекавшие для обоих государств из общности расходов и долгов. Поэтому, до возобновления платежей звонкой монетой необходимо было сохранять единство денежной системы и кредита, — в противном случае величайшие экономические потрясения были неизбежны. Это единство было обеспечено Австрийским национальным банком, получившим в 1862 году привилегию по 1877 год; но Венгрия, категорически отрицавшая обязательность для нее постановлений рейхсрата, возглавленного Шмерлингом, только терпела этот банк. Венгрия не могла серьезно думать о том, чтобы обойтись без него; но, пользуясь юридической погрешностью, допущенной при создании банка, она могла добиться материальных уступок. Лоньяй вступил в переговоры с дирекцией; он добился в ноябре 1872 года увеличения вложений банка в Венгрии и открытия переговоров между обоими государствами, а также и между ними и правлением банка, в целях изменения устава банка на основе дуализма и сохранения единства денежкой системы.

Таможенные тарифы и косвенные налоги, ставшие на основании соглашения общими для обоих государств, тоже дали повод к разногласиям. Оба правительства, одинаково озабоченные изысканием новых источников доходов, рассчитывали найти их этим путем; но их интересы были прямо противоположны, так как Австрия — страна промышленная, а Венгрия — земледельческая. Венгрия отстаивала свое дело с большим упорством; она в меньшей степени находилась под влиянием двора, яснее представляла себе и свою цель и средства к ее достижению; в результате она одержала верх. В 1878 году соглашение было возобновлено, после того как оно дважды было продлено на известный срок и дважды произошел министерский кризис. С экономической точки зрения новое соглашение дало Венгрии кое-какие преимущества, правда небольшие: банк получил дуалистическое, но не вполне паритетное устройство, некоторые таможенные вопросы были решены в пользу Венгрии. Политическая победа венгров была более значительна: им одним были сделаны положительные уступки, и добились они их собственными силами благодаря своей тактике, благодаря неизменному согласию между министерством и парламентским большинством. Венгрия выступала как единое целое, в Австрии царил раскол.

В отношении восточных дел Австрия и Венгрия в этот период представляли такую же картину. Поскольку внешней политикой монархии руководил венгр, восточные дела, естественно, стояли на первом плане. Все внимание Андраши с того момента, как он занял место Вейста, было обращено на восток. Его западная политика — дружба с Пруссией, «союз трех императоров», сближение с Италией — была внушена единственно стремлением обеспечить себя от нападения с тыла. На Балканах он продолжал политику Бейста, оспаривая у России симпатии вассальных княжеств Турции. Почет, с которым правители этих княжеств были приняты на Венской выставке 1873 года, оскорбил их властелина — султана; последний тщетно протестовал против непосредственного заключения торговых договоров между империей и его вассалами. При дуалистическом строе разделение власти между несколькими равноправными, а не подчиненными друг другу органами, каковы австрийский парламент, венгерский парламент и делегации, австрийское министерство, венгерское министерство и общее министерство, влечет за собой медлительность действий, ослабляет ответственность и идет на пользу той единственной власти, которая несложна, едина, всюду тождественна и всюду сильна — власти монарха. Искусно направляя делегации против парламентов, пользуясь влиянием Тиссы на венгерскую палату, воздействуя на австрийских пэров призывом выполнить желание императора, Андраши сумел без государственного переворота, вопреки воле немцев и мадьяр, провести оккупацию Боснии и Герцеговины. Вместо «одного батальона» оккупация эта потребовала целой армии; вместо того чтобы быть мирной, она оказалась кровопролитной. Свыше ста миллионов флоринов было затрачено на то, чтобы от имени и как бы по милости Турции занять эти провинции.

Расхождение между обещаниями Андраши и результатами его политики способствовало падению его министерства (август 1879 г.). Он осуществил два предприятия, оказавшие решающее влияние на судьбы монархии: первым из них было занятие Боснии и Герцеговины, противопоставившее Австро-Венгрию России и тем самым надолго определившее восточную политику первой; вторым — заключение австро-германского союза, подписанного в октябре 1879 года Гаймерле, но в действительности бывшего делом рук Андраши; этот союз в течение многих лет являлся осью австро-венгерской политики.

Оккупацию Боснии и Герцеговины сделали возможной двое венгров — Андраши и Тисса: один — руководя дипломатией монархии, другой — отдав все свое влияние на службу политике короны, рискуя всей своей популярностью ради ее успеха. Как ни был враждебен этой политике венгерский парламент, однако, когда оккупация стала совершившимся фактом, он признал ее, отказался от всех соображений, не имевших отношения к возможным ее последствиям, и остался, несмотря ни на что, верным правительству, содействовавшему тому, чтобы его обманули. В австрийском парламенте произошел раскол, и в то самое время, когда имперские войска сражались в Боснии, парламент вотировал адрес, казалось, осуждавший их. «Немцы смотрели на свое отношение к кабинету, упрочить который было для них, однако, делом насущной необходимости, так, как если бы они вели с ним гражданскую тяжбу. Политическая точка зрения совершенно стушевывалась для них перед правовой, и доказать свою правоту казалось им более важным, нежели обеспечить дальнейшее существование кабинета». Результатом было установление в 1879 году новой системы, естественным образом еще усилившей преобладание Венгрии в дуализме.

II. Правление Тааффе

Система Тааффе. Успех восточной политики, бывшей личным делом императора, сделал его более восприимчивым к антипарламентским влияниям, к нашептываниям придворных, военных и клерикалов. Император был твердо намерен не дать речам и адресам отклонить себя с намеченного пути; но он был готов оставить власть внутри страны в руках прежнего парламентского большинства, лишь бы сохранить полную свободу действий во внешних и военных делах. Министерство Ауэрсперга распадалось вследствие того, что его члены уходили один за другим. Император поручил сначала министру финансов Депретису, а после того как Де-претис гыказал свою неспособность — одному из своих приближенных, тирольскому наместнику графу Тааффе, составить кабинет по соглашению с прежним большинством: от представителей этого большинства требовали только, чтобы они признали оккупацию как совершившийся факт и санкционировали ее последствия. Но это большинство не захотело капитулировать. Император решил терпеть до предстоявших в скором времени выборов. Кабинет был кое-как подновлен; председателем его стал Штремайр, Тааффе взял портфель министра внутренних дел, чтобы провести выборы. Он надеялся создать путем этих выборов новую партию, в которую вошли бы аристократические и умеренные элементы всех остальных партий и которая формально была бы правительственной. Но ему удалось только — преимущественно благодаря голосам крупных чешских землевладельцев — превратить старое либеральное большинство в меньшинство; в этой курии, где преобладали конституционалисты, из двадцати трех депутатских мест десять были предоставлены, по выработанному правительством при поощрении императора соглашению, крупнейшим чешским магнатам. Эра парламентского правления при немецком большинстве кончилась.

И действительно, это парламентское правление утратило всякий смысл. Немцы по прежнему оставались самой культурной и самой богатой народностью Австрии; но они уже не были единственным культурным и богатым народом: чешская буржуазия, медленно сформировавшаяся в общении с ними, стала для них опасной соперницей. Доля немцев в населении Австрии уменьшилась, а вследствие этого их привилегированное политическое положение являлось уже несправедливым. Соображения международного свойства, некогда бывшие причиной того, что немцам предоставили власть, теперь были против них: австро-германский союз, обратив монархию лицом к Еостоку, побуждал ее к духовному завоеванию славянских народностей, а для этого ей нужно было прежде всего сблизиться со своими собственными славянами. Система, применявшаяся с 1871 года, стала непригодной; сами либералы так ясно это сознавали, что еще до выборов искали союза с чехами; но последние, руководимые примкнувшими к чешской партии магнатами, — предпочли войти в соглашение с правительством. Они наконец явились в новый рейхсрат; министерство, нуждавшееся в их голосах для проведения своей восточной политики, обещало им кое-какие уступки. Тааффе призвал в реорганизованный им после выборов кабинет, рядом с либералами, клерикалами и поляками, чеха из Моравии. Это коалиционное министерство заявило, что будет править вне партий, руководствуясь высшими интересами государства. Но либералы, раньше безраздельно пользовавшиеся властью, отказались поделиться ею: они хотели отомстить графу Тааффе. Они пытались свергнуть его при обсуждении вопроса о новом военном законе, который мог быть принят только большинством двух третей голосов, так как им устанавливался контингент на десять лет; но при третьем голосовании правое крыло оппозиции, опасаясь кризиса и страшась императора, голосовало за кабинет. А кабинет, развязав себе руки на десять лет, уже не имел никаких оснований щадить своих несговорчивых и в то же время бессильных противников. Он отделался от последних своих либеральных членов и состоял уже только из клерикалов и славян.

Три группы, приблизительно насчитывавшие пятьдесят пять членов каждая — чехи, поляки и клерикальный центр, — составляли ядро большинства. Их не связывали ни общность политической программы, ни тождество основных интересов: их объединял только страх перед новым энергичным наступлением либерализма, — наступлением, возможность которого всецело зависела от позиции двора. На этом страхе и на разногласиях между всеми тремя группами граф Тааффе построил свою систему. Он с самого начала заявил этому большинству, исповедовавшему автономизм и федерализм, что не допустит никаких существенных изменений конституции, но зато обещал применять ее уже не в интересах какой-либо партии, а исключительно в целях примирения. Тааффе сохранил все, что было в ней централистского, и устранил из нее все немецкое; он уничтожил фактическую монополию, которой пользовался в управлении страной немецкий язык, и широко открыл славянам доступ к государственным должностям. Он не требовал, чтобы они отрекались от своей национальности, но заставлял их безусловно подчиняться тому единству принципов и направления, которое он старался поддержать в бюрократии; он сам был прежде всего типичным австрийским сановником. Для сохранения своего непрочного и плохо спаянного большинства он должен был прибегать к частичным уступкам, удовлетворять личные интересы членов этих групп; отсюда непрерывный торг между правительством и группами. Точно так же в серьезных случаях действовали Вейст и Ауэрсперг. Эти сделки умаляли престиж не правительства, а парламента; народное представительство превратилось в какую-то биржу, министры как будто существовали для того, чтобы раздавать милости. Они приучили все партии рассчитывать не столько на собственные силы, сколько на благоволение монарха, и домогаться этого благоволения угодливостью. Влияние императора и могущество бюрократии возрастали. Таким образом, внепартийность министерства Тааффе выражалась в том, что оно было министерством монарха: под оболочкой строго соблюдаемых конституционных форм оно восстановило абсолютизм.

С течением времени эта система выдохлась. Избирателям надоело, что их бесконечно дурачат ничтожными уступками, депутаты утратили всякий престиж и всякое доверие: их обвиняли в том, что они продают свои мандаты, что правительство подкупает их. На арену политической жизни выступило новое поколение, рассчитывавшее резкой оппозицией добиться большего, нежели предыдущее добилось покладистостью. Народное движение уничтожило партию старочехов, а тем самым — и большинство графа Тааффе. Его долгое министерство имело решающие последствия для политической жизни Австрии. Оно сделало навеки невозможным возврат к централизации, направленной на онемечение страны. Оно заполнило кадры администрации славянами, которые, оставаясь славянами, пользовались своим официальным положением в целях национальной пропаганды. Борясь против либеральной партии, правительство Тааффе восстановило престиж двора, аристократии, церкви и способствовало тому, что клерикализм снова перешел в наступление и завоевал в Австрии ту власть, которой он вплоть до мировой войны там пользовался. Это министерство в одно и то же время и расшевелило и развратило национальности и партии; оно приучило их беспрестанно предъявлять требования и добиваться удовлетворения этих требований не столько собственными усилиями и трудом, сколько интригами. Та деморализация общества, о которой так красноречиво свидетельствовал кризис довоенной Австрии, является прямым следствием системы Тааффе.

Австрия с 1879 по 1890 год. Немцы, считавшие себя единственными хранителями истинного австрийского патриотизма, непрестанно обвиняли графа Тааффе в том, что он ослабляет и губит государство. Во всяком случае, вещественные результаты его долгого правления не оправдывают этого упрека. Министр финансов Дунаевский, родом поляк, бывший в кабинете самым убежденным представителем автономизма, устранил из бюджета хронический дефицит. Он повысил все существовавшие налоги, прямые и косвенные, и создал новые. Благодаря этому после многих лет баланс 1889 года был сведен с превышением доходов над расходами. Этот результат дал возможность предпринять новую реформу, еще более необходимую для экономического и финансового благосостояния страны: восстановление платежей в звонкой монете. Переговоры с венгерским правительством, начатые при Дунаевском, закончились при его преемнике Штейнбахе в 1892 году. Тогда был вотирован ряд законов, в принципе установивших новую денежную систему в золотой валюте, единицей которой стала вместо флорина крона[91]; но реформа эта не была осуществлена в полном объеме. Путем секвестра за долги и выкупа отдельных линий была создана развитая сеть австрийских государственных железных дорог, сначала в западной части империи, между Веной и баварской границей; с открытием в 1884 году Арльбергского туннеля Австрия приобрела новый, чрезвычайно важный выход в западную часть Европы. Крупные военные кредиты неоднократно тяжелым бременем ложились на бюджет. Следует отметить закон 1883 года, который преобразовал цислейтанский ландвер по образцу гонведов и в ущерб правам парламента поставил это войско в более тесную зависимость от короны, менее бережливой, нежели палаты.

Министерство Тааффе, консервативное прежде всего, положило в Австрии начало консервативной социальной политике. В отношении рабочих эта политика сводилась, по рецепту Бисмарка, к введению, с одной стороны, системы страхования рабочих, скопированной с германской, а с другой — к изданию репрессивных законов, предлогом для которых послужил ряд якобы анархистских покушений. В отношении крестьян эта политика выразилась в ограничении права дробить и закладывать мелкие земельные участки. В отношении ремесленников она привела к восстановлению цехов и звания мастера[92]. В совокупности же эти меры были направлены против экономического влияния крупной и либеральной буржуазии. В целях борьбы с ее политическим влиянием правительство поддержало в 1882 году поправку к избирательному закону, состоявшую в том, что ценз для городских и сельских курий был понижен до пяти флоринов прямых налогов; от этой реформы особенно выиграли ремесленники, послушные политическому руководству церкви. Под влиянием этих реформ рядом с национальными партиями начали возникать партии, выставившие определенную экономическую и социальную программу. Ввиду направленных против них преследований социалисты объединились и провели в Гайнфельде (1888) свой первый общий конгресс. Здесь они формулировали свои требования: секуляризация государства, обязательность и бесплатность обучения, прямое и безусловное всеобщее избирательное право. Они образовали первую в Австрии интернациональную партию. Под руководством духовенства и крупных земельных собственников образовались аграрная партия, выражавшая на крестьянских съездах свои реакционные требования, и объединение ремесленников и мелких торговцев, враждебное все возраставшему распространению капитализма. Это движение мало-помалу приняло ясно выраженный антисемитский характер. Клерикально-антисемитская партия, именовавшаяся также и христианско-социалистической, отвоевала у старой демократической партии венские предместья. В лице адвоката Люгера, перебежчика из демократической партии, она нашла искуснейшего агитатора, благодаря которому она постепенно завоевала венский муниципалитет.

Каждая из групп большинства старалась урвать свою долю в милостях правительства. Поляки, располагавшие почти полной политической автономией, требовали экономических выгод: под предлогом стратегических соображений правительство строило для них дорого стоившие железные дороги, с них неоднократно слагались крупные податные недоимки (однажды 75 миллионов флоринов сразу). Чехи в первую очередь добивались удовлетворения своих национальных требований; в результате проведена была избирательная реформа, обеспечившая им большинство в пражском сейме и в чешской' делегации в Вене. Путем разделения старого немецкого университета в Праге (1882) чехи получили свой особый университет, и правительство неоднократно давало им субсидии на средние школы. Указами 1880 и 1886 годов чешский язык был в общественной жизни до известной степени приравнен к немецкому (до тех пор единственным официальным языком в Чехии и Моравии был немецкий). Немецкие клерикалы обратили все свои усилия на овладение школой; закон 1883 года сократил с восьми до шести лет продолжительность обязательного школьного обучения и косвенным путем восстановил принцип конфессиональной школы. В 1888 году они сочли своевременным установить его прямо, и их вождь, князь Алоизий Лихтенштейн, внес соответственное предложение. На этот раз общественное мнение энергично воспротивилось; император лично посоветовал взять назад предложение. Клерикалы просчитались; однако им удалось поколебать положение министерства, и это оказалось непосредственной причиной его падения.

Сначала распавшаяся, потом снова объединившаяся немецкая левая, после того как славянское большинство еще возросло благодаря выборам 1885 года, организовалась в два клуба: клуб немецкой объединенной левой, насчитывавший 112 членов, и клуб немецких националистов, имевший всего 16 членов. Программа второго ставила во главу угла защиту национальных интересов немецкой части населения; интересы австрийского государства были отодвинуты на второй план. Небольшая группа крайних во главе с Шёнерером открыто высказывалась за присоединение всей немецкой Австрии к Германии. Даже бывшие либералы — и те, борясь в рядах оппозиции, становились более радикальными и более склонными к национализму. На первые указы в пользу Чехии (1880) они ответили предложением Вурмбранда, требовавшим объявления немецкого языка государственным языком Цислейтании и отвергнутым в 1884 году; на указы 1886 года они отвечали выходом из чешского сейма, куда вернулись только в 1890 году; на предложение Лихтенштейна — угрозой поголовного выхода из рейхсрата, что сократило бы его состав больше чем на треть; они твердо решили отстаивать всеми силами неприкосновенность школьного закона, который был делом их рук, единственным орудием защиты, которым они располагали, единственной их надеждой на победу над клерикализмом. Впрочем, их противодействие нашло поддержку: перед угрозой клерикальной реакции в Чехии ожил гуситский дух. Младочехи повели яростную кампанию против старочехов, предавшихся дворянству и церкви, и на областных выборах 1889 года отняли у них почти есю сельскую курию. Это устрашило двор и правительство: ведь младочехи были в Вене на очень дурном счету, их там знали как ярых демократов, радикалов, противников могущественных магнатов и союза с Германией. Император публично заявил: «Странная компания берет теперь верх! Надо будет энергично действовать против нее». Для противоборства этим элементам правительство пыталось устроить соглашение между немцами и старочехами, сплотить все «патриотические и умеренные» элементы против опасности, грозившей со стороны радикалов. Посредниками в этом деле выступили министерство и крупные землевладельцы; ни один младочех не был приглашен к участию в совещаниях. Чешское общество должным образом ответило на этот вызов: ввиду бурных манифестаций большинство старочешских депутатов изменило своему слову и перешло к младочехам. Соглашение, к достижению которого император лично приложил большие усилия, потерпело самую жалкую неудачу, и выборы 1891 года в рейхсрат ознаменовались полным поражением старочехов в Чехии.

Теперь лозунгом в рейхсрате сделалось объединение патриоческих и умеренных элементов, но это был абсурд: за абсурд. За отсутствием большинства оказалось невозможным в апреле 1891 года вотировать адрес в ответ на тронную речь, и парламент должен был ограничиться уверениями в своей лояльности. Правительство представило чисто экономическую программу. Славянские министры Дунаевский и Пражак подали в отставку, и в кабинет вступил министр-немец. Как только был поставлен первый вопрос полуполитического характера, он подал в отставку, и левая снова перешла в оппозицию. Потеряв надежду приобрести большинство в этом парламенте, граф Тааффе сделал попытку создать новый парламент: он внезапно, без предупреждения, представил проект избирательной реформы, который, не умаляя привилегии крупных землевладельцев, устанавливал для городских и сельских курий почти всеобщую подачу голосов. Все «патриотические и умеренные» партии возмутились; поляки, клерикалы и левая, одинаково подвергавшиеся опасности, вошли в соглашение между собой с целью низвергнуть графа Тааффе. Но он предупредил их, подав в отставку 28 октября 1893 года.

Министерство Тиссы(1879–1890). В Венгрии осложнения, вызванные оккупацией Боснии и Герцеговины, повлекли за собой всего лишь перемену в личном составе правительства: Шелль подал в отставку, не желая содействовать развалу финансов, им восстановленных; на его место был назначен граф Сапари, а последнего несколько лет спустя сменил сам Тисса, от имени которого министерством руководил ловкий товарищ министра Векерле. Равновесие бюджета было восстановлено тогда же, когда оно было достигнуто в Австрии. Национализация железных дорог проводилась в широких размерах и весьма энергично; государство взяло в свои руки прежде всего главные линии, которые должны были связать Венгрию с железными дорогами Ближнего Востока, и таким образом подчинило себе все сухопутное торговое сообщение между восточной и западной частями европейского материка. Весьма удачным мероприятием оказался введенный министром общественных работ Бароссом на казенных венгерских дорогах знаменитый поясной тариф: стоимость проезда уменьшилась для некоторых участков на 85 процентов, и в первый же год число пассажиров утроилось. Эксплуатация железнодорожной сети начала наконец давать доход. Широкое пользование железными дорогами было полезно для промышленности, которую правительство всячески старалось поощрять и развивать; то обстоятельство, что сельское население получило возможность посещать города и столицу, являвшиеся центрами мадьяризации, пошло на пользу национальной политике министерства.

Словаки и румыны упорно стояли на той пассивной позиции, которой они придерживались со времен соглашения и к которой их вынуждал избирательный закон. Трансильванские «саксы» неоднократно резко выступали против правительства. Но наибольшие затруднения доставили ему хорваты. В 1877–1879 годах они, как и чехи, явились самыми горячими сторонниками оккупации Боснии и Герцеговины и требовали даже формального присоединения оккупированных провинций, так как боснийцы были в большинстве их братьями по языку и религии и присоединение этих провинций приблизило бы хорватов к осуществлению их мечты о Великой Хорватии и «триализме». Пештское правительство сначала выступило очень энергично против этих вожделений, не составлявших тайны, и против притязаний, заявленных хорватами по поводу возобновления венгро-хорватского соглашения; бан Мазуранич, умеренный националист, был заменен графом Пеячевичем, магнатом, придерживавшимся чисто венгерских воззрений. После долгих переговоров соглашение было заключено. Хорватия отказалась от своих требований, выговорив себе за это включение в состав ее территории бывших пограничных хорватских областей, что увеличило ее народонаселение на 700 000 человек. В 1883 году из-за истории с государственным гербом в Загребе снова разгорелись страсти: какой-то не в меру ретивый чиновник вздумал заменить вывески с хорватскими надписями на государственных учреждениях в Загребе вывесками на двух языках — венгерском и хорватском; это вызвало мятеж, народ посрывал новые гербы, и даже правительственное большинство сейма протестовало. Ван Пеячевич, хотя и ярый мадьярский националист, предпочел выйти в отставку, чем опять водворить на место новые гербы. Среди крестьян вспыхнул ряд восстаний, и пришлось на несколько месяцев приостановить действие конституции. Хорваты одержали верх: двуязычные надписи исчезли, а на новых гербах уже не было никаких надписей. В результате этих инцидентов выборы 1884 года значительно усилили меньшинство сейма, враждебное какому бы то ни было соглашению с Венгрией. Сессия 1884 года ознаменовалась бурными сценами: на заседаниях дело доходило до рукопашных схваток, сам бан однажды был побит. Это повлекло за собой ряд политических процессов; Загреб был объявлен на осадном положении; во всей Хорватии временно был отменен суд присяжных. Король (т. е. император Франц-Иосиф) открыто стал на сторону венгерского министерства. В 1889 году было заключено новое финансовое соглашение; но отношения между обоими союзными королевствами оставались крайне натянутыми, и хорватский вопрос продолжал быть больным вопросом для Венгрии.

Один инцидент, не имевший ничего общего с политикой, повлек за собой целый ряд политических реформ. На знаменитом тисса-эсларовском процессе (1885), привлекшем к себе внимание всей Европы, обнаружилась наряду с подкупностью венгерского правосудия огромная сила антисемитских предрассудков в Венгрии. Старая земельная аристократия с каждым днем утрачивала свое влияние, престиж и богатство; в своем разорении она обвиняла евреев, составлявших в Венгрии торгово-промышленный класс. Но мадьярский народ слишком малочислен и слишком обособлен от других народов, чтобы он мог отказаться от какой-либо помощи, предложенной искренне и чистосердечно; а евреи с 1848 года принадлежали к числу наиболее убежденных неомадьяр. Надо было примирить с ними народ, а для этого постепенно довести их до полного уравнения в правах с гражданами других исповеданий. Тисса внес законопроект о разрешении браков между евреями и христианами. Этот проект был принят палатой депутатов, но провалился в палате магнатов, где против него выступила коалиция клерикальных реакционеров и разоренных аристократов. Необходимость реформы верхней палаты после этого стала очевидной. Все магнаты, платившие менее 3000 флоринов поземельного налога, потеряли право заседать в верхней палате; им было предоставлено раз навсегда избрать из своей среды пятьдесят человек, которые отныне являлись их представителями, а корона получила право назначать пожизненных членов верхней палаты, числом до пятидесяти. Благодаря этому верхняя палата выиграла в смысле престижа и качества; зато и срок депутатских полномочий был продлен с трех до пяти лет.

Тисса, раньше так горячо обличавший слабость деакистов по отношению к Австрии, теперь, очутившись у кормила власти, в свою очередь стал подвергаться нападкам со стороны людей более радикальных, нежели — он сам. Они упрекали его в том», что он жертвует нравами и престижем Венгрии. Между тем в единственном серьезном столкновении, которое возникло при нем, — в деле генерала Янского, приказавшего украсить могилы австрийцев, защищавших Буду против Гёргея, — венгерский министр одержал верх над военными влияниями, столь могущественными в Вене: австрийское правительство не посмело бы даже возбудить подобный вопрос. Но Тисса сам некогда показал пример шумных и несправедливых нападок. Своими все более надменными замашками он иногда оскорблял даже свою собственную партию; его система, служившая вначале определенному идеалу, выродилась в коалицию личных интересов; будучи сам человеком безупречно честным, он, однако, в видах сохранения большинства смотрел сквозь пальцы на парламентские подкупы и даже поощрял их. Народу он надоел, а двор не мог больше полагаться на его престиж. В 1889 году голосование военного закона послужило поводом к бурным сценам. В 1890 году они повторились в связи с вопросом о том, является ли Кошут венгерским гражданином[93]. Тиссу травили со всех сторон, в кабинете он был изолирован. В марте 1890 года он подал в отставку.

Законодательство по делам вероисповеданий. Граф Салари восстановил кабинет, почти не произведя изменений в личном его составе. Перед ним тотчас встал вопрос о политико-церковном законодательстве. До сих пор новая Венгрия была избавлена от религиозных распрей. Духовенство пользовалось уважением за то, что в годы унижения родины проявило патриотизм; многочисленные и влиятельные протестанты жили в добром согласии с католиками. Эта мирная жизнь была нарушена около 1890 года раздорами, возникшими из-за вопроса о смешанных браках между лицами различных вероисповеданий. По закону 1868 года дети от таких браков должны были следовать: мальчики — вере отца, девочки — вере матери. Но католические священники с течением времени стали крестить всех этих детей и записывать их католиками в метрические списки, ведение которых было возложено на духовенство. Тщетно министр исповеданий напоминал католическому духовенству о требованиях закона: из Рима оно получало противоположные инструкции. Правительству пришлось вмешаться в это дело — как для сохранения своего престижа, так и для обеспечения правильного ведения метрических книг. Граф Салари предложил передать ведение этих книг гражданской власти, объявить свободу совести и официально признать равноправие еврейской религии; но его собственная партия выставила требования, гораздо более обширные и равносильные коренной реформе. Венцом реформы должно было быть узаконение гражданского брака, давно уже требуемое венграми и отвергаемое королем, опасавшимся, что под влиянием этой уступки в Австрии будут предъявлены такие же требования. Страх перед королем и опасение оскорбить религиозные чувства побудили Салари уйти в отставку. Министр финансов Векерле, став президентом совета, добился принципиального согласия короля на узаконение гражданского брака под условием выработки соглашения о некоторых подробностях. Палата депутатов приняла все пять правительственных законопроектов, но магнаты отвергли законопроект о гражданском браке. Это вызвало ряд бурных демонстраций; двор публично обвиняли в том, что он поощряет это сопротивление. Многие высшие сановники голосовали против законопроекта; некоторые из них, никогда не являвшиеся в Пешт, нарочно прибыли для этого из Вены. Министры снова внесли проект в палату депутатов, этим самым призывая представителей народа оказать противодействие аристократам, которые законодательствовали по праву рождения. Палата снова приняла законопроект огромным большинством. Но король отказал министерству в том оружии против магнатов, о котором министерство ходатайствовало: в назначении ряда новых членов верхней палаты. Реакционные магнаты пустили в ход все свое влияние при дворе; королю указывали на опасность конфликта между палатами, на диктаторские замашки и чрезвычайную популярность министерства, подрывающие монархический принцип; были использованы и публичные манифестации, состоявшиеся в марте 1894 года по случаю смерти Кошута, воспринятой мадьярами как общенациональное горе. Кабинет подал в отставку. Но граф Куэн-Хедервари, хорватский бан и доверенное лицо императора, призванный образовать министерство, потерпел неудачу из-за сопротивления либеральной партии. Министерство Векерле снова вступило в управление, пожертвовав министром исповеданий, но сохранив против воли короля министра юстиции Силаги. Новый кабинет был уполномочен заявить палатам, что монарх считает необходимым завершить новое законодательство. В результате верхняя палата незначительным большинством приняла закон о гражданском браке; 21 декабря министерство подало в отставку, которая и была принята 23-го. Против новых законов в короле возмущались совесть католика и самолюбие монарха; однако общественное мнение заставило его принять их. Он вынужден был до конца покориться политике своих министров, но он их возненавидел. Председатель кабинета, вышедшего в отставку, заявил большинству, что кабинет уходит по той причине, что утратил доверие короля; большинство устроило овацию бывшим министрам, но в то же время благоразумно удовольствовалось победой по существу и остерегалось чрезмерной резкостью поколебать свое положение. Восстановление необходимой. гармонии между обоими органами законодательной власти, но без каких бы то ни было политических жертв — таков был общий лозунг, и палата выбрала председателем наиболее ненавистного королю министра, Силаги. Граф Куэн-Хедервари, которому снова предложено было образовать министерство, снова потерпел неудачу: доверие короля делало его подозрительным для большинства; оно боялось, как бы он не оказался венгерским Тааффе. Законы по делам вероисповеданий вызвали некоторые изменения в организации партий: радикалы разделились на светских и клерикалов; национальная партия графа Аппоньи, расходившаяся с либеральной партией больше по вопросам личного характера, нежели по программным, и в то время, когда кабинет еще колебался, ратовавшая за новые законы, выступила против этих законов, как только министерство. серьезно взялось за их проведение; из либералов человек двадцать отделилось вместе с Сапари. Наконец под руководством графов Фердинанда Зичи и Николая-Маврикия Эстергази образовалась «народная» партия — первая подлинно клерикальная ультрамонтанская партия в Венгрии. Но король был связан с либеральной партией интересами дуализма. После неудачи графа Куэн-Хедервари составление кабинета, ко всеобщему удивлению, было поручено председателю палаты барону Ванфи. Искусно лавируя, сочетая властную волю с уступчивостью, он удержался на своем посту, провел, добившись наконец от монарха назначения многочисленных новых магнатов, последние законы по делам вероисповеданий и удовлетворил национальное самолюбие венгров, доставив им реванш за те происки, вследствие которых пал Векерле. Когда папский нунций в Вене, монсиньор Альярди, приехал в Венгрию агитировать против законов по делам вероисповеданий, венгерское правительство потребовало вмешательства министра иностранных дел и, по видимому, готово было навязать министру свою волю. Возник конфликт, к великой радости венгров завершившийся вынужденной отставкой графа Кальноки.

Законы по делам вероисповеданий были проникнуты не только либеральным духом, но и духом государственности. Отныне серб или румын был вынужден за метрикой для своих детей или за гражданским утверждением своего брака обращаться уже не к соплеменному ему священнику, а к королевскому чиновнику, и это заставляло его в важнейшие моменты своего существования чувствовать себя прежде всего гражданином. Этим по преимуществу и было обусловлено сопротивление национальностей новой вероисповедной политике, а также сближение с народной партией и с клерикальной фракцией партии независимости. Правительство со своей стороны продолжало энергично проводить, против национальностей политику Тиссы. В знаменитом процессе из-за адреса с жалобами на притеснения, поданного главарями трансильванских румын, эти лица за то, что они представили его ле «королю в Пеште», а «императору в Вене», были преданы суду венгерских присяжных по обвинению в подстрекательстве к мятежу против властей и приговорены без защиты (они отказались отвечать по-мадьярски, а суд отказался допрашивать их на родном языке) к тюремному заключению на сроки от восьми месяцев до пяти лет. Ряд волнений в Хорватии, в Загребе — на глазах короля — ив Славонии показал, что под пеплом постоянно тлеет огонь. Тысячелетие основания Венгерского государства в 1896 году отпраздновали едва ли не одни только мадьяры.

Дуализм с 1879 по 1895 год. В основу дуализма была положена идея совместного преобладания мадьяр и немцев. Поэтому немецкие либералы некоторое время надеялись на помощь венгров против графа Тааффе. Разве славяне не были их общим врагом? Разве победа чехов не являлась опасным примером для словаков и хорватов? И разве не был налицо прецедент 1871 года? Но мадьяры уже не боялись крутого поворота политики в Транслейтании; теперь это уже стало невозможным. Централистические и захватнические наклонности немцев возбуждали в них не меньшие подозрения, чем националистические стремления славян. С этого времени мадьяры усвоили себе новое отношение к австрийским делам: презрительное равнодушие. Лишь бы только Австрия выполняла обязательства, возлагаемые на нее дуализмом, не подвергала риску ни внешнюю, ни внутреннюю безопасность, ни престиж и интересы монархии или Венгрии, — тогда венгерскому правительству было почти безразлично, с каким министерством ему приходилось иметь дело в Вене. Для него даже выгоднее было иметь дело с коронным министерством, подчинявшимся главным образом влиянию монарха; ведь корона стремилась во что бы то ни стало сохранить дуализм и общность дипломатии и армии, как бы дорого это ни обходилось подданным. Когда венгерское министерство, опиравшееся на сплоченное и решительное парламентское большинство, чинило затруднения, австрийцам приходилось устранять, их путем уступок. Таким образом, новая австрийская система была на руку Венгрии. Дуализм бесперебойно функционировал с 1879 года. Соглашение было возобновлено в 1887 году после долгих переговоров, но без серьезных осложнений. Венгерский парламент и венгерское министерство с каждым годом все более и более притязали на контроль над ведением общих дел и фактически осуществляли его. Возрастающее влияние Венгрии сказывалось даже в мелких вопросах о названиях и этикете; армия утратила свое историческое название «императорской» армии и стала называться (1889) «императорско-королевской»; министерство двора было переименовано таким же образом (1895); даже внутренняя организация двора была изменена с целью приблизить ее к дуалистическому принципу. Все эти формальные уступки доказывали, что правящая династия, убедившаяся в преимуществах дуализма, все более и более привыкала видеть в Венгрии наиболее стойкий оплот монархии.

Под руководством сначала Гаймерле, а после его преждевременной смерти — графа Кальноки иностранная политика продолжала следовать по пути, на который ее вывел Андраши. Осью, вокруг которой она вращалась, был союз с Германией. Италия, принятая в тройственный союз позднее, пользовалась и меньшим престижем и меньшими симпатиями. Вопрос о светской власти папы создавал отчуждение между венским двором и римским: Франц-Иосиф не отдавал своезиу союзнику визита, так как итальянский король хотел принять его не иначе, как в Риме. Псевдославянофильская система, проводимая венским правительством, не мешала теплоте отношений между Австрией и Германией. Австро-венгерская монархия фигурировала в обширных замыслах Бисмарка в качестве важного фактора, но австрийским немцам он не придавал никакого значения; германская дипломатия считалась прежде всего с Венгрией. Несколько робкая и колеблющаяся политика графа Кальноки носила ярко выраженный антирусский характер; она стремилась главным образом усилить австро-венгерское влияние в Сербии и Болгарии, не отступая в известные моменты и перед угрозой войны. Эта политика увенчалась рядом успехов; наиболее крупными из них были присоединение Румынии к тройственному союзу, воцарение в Болгарии принца Фердинанда и заключение в 1892 году торговых договоров с Германией и Италией[94].

При выходе в отставку графа Андраши, замененного австрийцем, было установлено, что впредь на пост одного из общих министров будет назначаться венгр, и вскоре общим министром финансов был сделан Слави. Роль министра финансов, бывшего до тех пор простым казначеем, приобрела важное значение после оккупации Боснии и Герцеговины, так как управление этими двумя провинциями было поручено министру финансов под контролем обоих правительств. Слави был мало подготовлен к своей задаче и, как, впрочем, и его подчиненные, плохо осведомлен о бытовых и экономических условиях оккупированных провинций. При нем вспыхнул ряд восстаний, и положение сделалось вскоре столь же серьезным, как в 1879 году. Назначение Каллая (июнь 1882 г.) знаменовало поворот в политике. Новый министр знал славяно-турецкий Восток и говорил на нескольких восточных языках. Он устранил основную ошибку прежней администрации, которая, по неспособности австрийских чиновников считаться с обстоятельствами, правила, опираясь на католическое меньшинство населения (200 000 католиков при 700 000 православных и 500 000 мусульман). С самого начала Каллай успокоил большинство населения тем, что назначил помощником наместника оккупированных провинций барона Нико-лича, венгра сербского происхождения и православной веры. Приобретя благодаря этому мероприятию симпатии жителей, Каллай издал (август 1882 г.) указ, по которому управление Боснией и Герцеговиной преобразовывалось по образцу прежней турецкой администрации: гражданское управление и военное командование теперь были тесно связаны; тем самым был положен конец раздроблению власти и влияния между различными ведомствами. Новый режим вернул оккупированным провинциям спокойствие и способствовал быстрому экономическому их развитию. Монархия даже не считала нужным делать вид, что намерена когда-либо отказаться от оккупации: она с каждым годом все более бесцеремонно и прочно устраивалась на правах полной хозяйки. В 1882 году, несмотря на суверенитет Турции, в Боснии и Герцеговине была введена воинская повинность, и рекруты, бывшие формально турецкими подданными, должны были присягать императору и королю[95].

Коалиция. Граф Гогенварт — закулисный руководитель министерства Тааффе — и либеральная левая непрестанно боролись друг с другом, тайно и явно, в продолжение четырнадцати лет. Но, охваченные общим гневом и страхом, они примирились в два дня. Польский клуб, всегда проявлявший угодливость, пополнил собой большинство, и было сформировано коалиционное парламентское министерство. Если бы император задался целью обратить парламентарный режим в посмешище, чтобы тем быстрее вернуться к внепартийному управлению, он не мог бы придумать ничего лучшего. Не имея возможности столковаться на какой-либо положительной программе, новоявленные союзники приняли программу отрицательную; они условились не поднимать ни одного из тех вопросов, по которым они были разных мнений; но не было ни одного вопроса, где они сходились бы во мнениях. Их связывал только страх: страх перед всяким новшеством и всяким народнвш движением, страх перед младочехами и страх перед избирательной реформой.

Эта реформа была опасным наследием, которое граф Тааффе оставил своим преемникам. Волей-неволей они должны были обещать в первых же строках своей программы «широкую реформу, которая, не нарушая представительства интересов, установленного действующей конституцией, и серьезно считаясь со своеобразнвши условиями различных королевств и провинций, значительно расширит избирательное право, распространяя его на классы, до сих пор им не пользовавшиеся, в частности — на рабочих, но сохранит за буржуазией и сельским населением то влияние, которым они пользовались до сих пор в политической жизни». Этот неудобопонятный жаргон, эти туманные и противоречивые обещания выдавали растерянность правительства. Система Шмерлинга не заслуживала исправления; ее следовало отмести целиком. Нетерпимая, несправедливая, узкая и мелочная с самого начала, она с течением времени, по мере политического и социального роста Австрии, все резче выявляла свои недостатки и наконец стала совершенно невыносимой. Как все цензитарные системы, она естественно привела к тому, что избирательное право вследствие постепенного устранения средних классов превратилось в монополию; с 1885 по 1891 год отношение числа избирателей к числу жителей понизилось в городах с 70 до 61 на тысячу, в сельских местностях — с 77 до 75. При всяком пересмотре избирательных списков число недовольных возрастало; самым опасным элементом среди них были рабочие, совершенно не пользовавшиеся правом голоса. Агитация за введение всеобщего избирательного права усилилась: все народные партии, немецкие националисты, венские демократы и, наконец, младочехи были охвачены ею и перенесли ее в парламент, а проект графа Тааффе дал ей официальную санкцию. Но коалиция и слушать не хотела о всеобщем избирательном праве. Либеральная левая рассматривала свои мандаты как свою собственность и отвергала всякую реформу, которая умалила бы ее влияние в парламенте. Для поляков всего важнее было сохранить единство польского представительства и не допускать в парламент независимых галицийских депутатов, которые дерзнули бы заявить с трибуны о насущных нуждах галицийских крестьян и рабочих и могли бы раскрыть перед западной Австрией закулисные стороны польской политики и администрации. Клерикалы согласны были на реформу при условии, что она распространится только на «средние» классы — на ремесленников и мелких торговцев. В этом затруднительном положении правительство и парламент сваливали друг на друга инициативу и ответственность; усилиями разных комиссий и подкомиссий был наконец выработан законопроект, по которому должна была быть учреждена пятая курия с 47 мандатами: 34—для налогоплательщиков, исключавшихся прежним цензом, 13 — для индустриальных рабочих. Коалиция распалась прежде, чем этот проект поступил на обсуждение парламента. Словаки требовали открытия при немецкой гимназии в штирийском городе Цилли параллельных классов с преподаванием на их языке. Граф Гоген — варт поддерживал это ходатайство, чтобы не лишиться голосов семи словаков, принадлежавших к его клубу. Но левая воспротивилась этому. По настоянию министра народного просвещения требуемый кредит был вотирован; тогда левая вышла из коалиции, и кабинет вынужден был подать в отставку. После промежутка в 3½ месяца, когда обязанности министров исполняли директора департаментов, император вернулся к системе коронных министерств, назначив председателем совета наместпика Галиции, графа Вадени (октябрь 1895 г.).

III. Соглашение возобновляется в последний раз (1896–1899)

Министерство Бадени. Избирательная реформа 1896 года. Чешско-немецкий конфликт. Старые партии постепенно сдавали свои позиции; даже между чехами и немцами намечались— правда, еще робкие — попытки сближения; общественное мнение впервые выступило в качестве политической силы. Никогда еще обстоятельства не складывались так благоприятно для того, чтобы упразднить старые, ставшие негодными установления и создать новую, более разумную систему. Но для этого нужен был настоящий государственный человек, с широкими, современными идеями, смелый и в то же время осторожный, способный понять нужды и чувства различных народностей, одаренный тем тактом, без которого невозможно было руководить ими; а между тем власть была вручена грубому жандарму, Подобно Далмации и Буковине, Галиция как по экономическому развитию, так и по культурному своему уровню стояла на последнем месте среди австрийских провинций. Здесь путем подкупа и насилия властвовала все могущая аристократическая клика; служба в такой провинции — плохая школа для будущего австрийского министра. Граф Бадени, коренной поляк, всю жизнь провел в Галиции. На всех должностях, которые он последовательно занимал, — помощника начальника округа, помощника наместника и, наконец, наместника, — Бадени неуклонно проводил обычную в Галиции систему управления «сахаром и хлыстом»: улещивания одних элементов населения и запугивания других. Его сторонники превозносили его за то, что он способствовал заключению соглашения между поляками и русинами; но его заслуга в этом деле сводилась к тому, что он подкупил часть русинских депутатов и терроризовал избирателей. Двору Бадени особенно угодил тем, что в 1893 и 1894 годах организовал шумные верноподданнические манифестации польского дворянства. С этого времени пост первого министра был к его услугам, и его назначение на этот пост замедлилось только по его собственному желанию. Он сумел подготовить себе почву в Вене искусной рекламой: официозные газеты восхваляли его энергию и мягкость, его консервативные склонности и либеральные воззрения, его уважение к правам национальностей и беззаветную преданность государству; они прибавляли, что императору предстоит в 1898 году праздновать пятидесятилетие со дня своего вступления на престол и что с новым министерством он хочет в последний раз попытаться управлять конституционно: если этот опыт не удастся, «высшие интересы» государства вступят в свои права, и Австрия снова сделается абсолютной монархией. Эти статьи являлись выражением все той же системы улещивания и запугивания. Сперва эта система, казалось, имела в Вене такой же успех, как и во Львове. Правда, ни одна партия не встретила министерство с полным доверием, но почти все они заранее выказали готовность отнестись к нему дружелюбно и уступчиво. Как настоящее коронное министерство, новый кабинет Бадени состоял из людей, принадлежавших к различным группам: тут были поляки, немцы-клерикалы, немцы-либералы, один примкнувший к чешской партии магнат — и ни одного депутата. В своей декларации министерство объявило, что кабинет, стоя над партиями, намерен руководить парламентом, а не подчиняться ему, обещало ограждать равенство всех национальностей перед законом, стремясь к трудному делу «примирения», и в то же время провозглашало историческое первенство немецкой культуры, т. е. выставило два несовместимых утверждения. Эти высокопарные, пустые и запутанные фразы могли провести лишь тех, кто во что бы то ни стало хотел верить новому кабинету.

Будучи призван управлять Австрией в самый критический момент новейшей ее истории, граф Бадени единственной своей задачей считал восстановление внутреннего мира. За этим должно было последовать заключение нового, на десять лет, соглашения с Венгрией, которое вступило бы в силу 1 января 1898 года. Таким образом удалось бы обеспечить пышное, ничем не омраченное празднование юбилея Франца-Иосифа. Но для восстановления внутреннего мира нужно было прежде всего покончить с неприятным вопросом об избирательной реформе.

18 февраля 1896 года Бадени представил свой проект, придав ему характер ультиматума, не допускающего изменений, и все партии волей-неволей приняли его. Это была уже не реформа, а показная, кое-как состряпанная переделка. К четырем существующим куриям прибавилась пятая; в нее вошли все австрийцы старше 24 лет, включая и тех привилегированных, которые уже обладали избирательным правом. Она насчитывала, таким образом, пять с половиной миллионов избирателей, для которых было отведено 72 новых места, что составляло 17 процентов общего числа мандатов; четыре прежних курии со своими 1 700 000 избирателей сохраняли своих 353 представителей, т. е. 83 процента общего числа депутатов; в частности 5000 крупных землевладельцев, по прежнему посылали 85 депутатов, что составляло 20 процентов. Эти цифры лучше всяких слов характеризуют «реформу» Бадени. Граф Тааффе хотел дать всеобщему избирательному праву подобающее место и уделить представителям народа наибольшее число парламентских мандатов. Граф Бадени отвел этим представителям небольшой уголок среди депутатов от привилегированных классов; возможно, что он считал это исчерпывающим решением вопроса. У Тааффе была политическая идея, а Бадени прибег к хитрой уловке — ни на что другое он никогда и не был способен.

Еще до новых выборов объединенная немецкая левая, бывшая до того времени наиболее многочисленной партией в парламенте, перестала существовать; депутаты от городов и сельского населения, подстрекаемые своими избирателями к энергичной оппозиции «польскому» правительству, отделились от крупных землевладельцев и крупных промышленников, по самой своей природе готовых угождать любому кабинету. Из этой последней группы в новый рейхсрат вошло 28 депутатов; из первых (т. е. из депутатов от городов и сельского населения), прозванных «немецкими прогрессистами», — 49, в общей сложности 77 депутатов вместо 110 депутатов прежней немецкой левой, заседавших в старой палате, и это несмотря на учреждение 72 новых мест. Немецкие националисты, именовавшие себя теперь народной партией, христианские социалисты (антисемиты-клерикалы) и немецкие клерикалы поделили между собой места, утраченные немецкой левой, и завоевали более трети новых мандатов. Младочехов в старой палате было 47, в новой их оказалось 60. Социалистическая фракция впервые вступила в парламент в числе 14 депутатов — немцев, чехов, поляков, — образовавших в австрийской палате первый интернациональный клуб. Несмотря на то, что палата распадалась на 24 группы, в ней было прочное славяно-клерикальное большинство. Но это большинство не располагало двумя третями голосов, необходимыми при решении конституционных вопросов; кроме того, его поддержку надо было покупать; наконец, оно не доверяло графу Бадени, как и он не доверял этому большинству и подозрительно относился к его требованиям. Особенно мешало Бадени прочно связаться с той или иной партией опасение вызвать ожесточенную оппозицию против соглашения с Венгрией; эта оппозиция повлекла бы за собой падение его министерства. Угрозой выйти в отставку он добился вмешательства императора, который снова публично выразил ему доверие. Тогда немецкие крупные землевладельцы, неизменно послушные указаниям свыше, «в интересах государства» обещали министерству свои голоса. Обеспечив себе таким образом 30 немецких голосов и обезоружив чехов указами от 6 апреля 1897 года, граф Бадени считал себя спасенным. Но указы, долженствовавшие предотвратить обструкцию чехов, вызвали обструкцию немцев. И эта обструкция продолжалась до мировой войны.

Этими указами предполагалось установить равноправие чешского и немецкого языков как в Чехии, так и в Моравии; с этой целью устанавливалась обязательность знания обоих языков для чиновников, служивших в этих провинциях. Чехи составляли большинство населения обеих территорий; поэтому являлось вполне справедливым, чтобы немецкий язык перестал быть там привилегированным языком. Но немцы выдвинули то формальное возражение, что этот вопрос может бвпъ разрешен только законодательным порядком, а не путем указов, и что великая нация не может ни подчиниться причудам плохо осведомленного или пристрастного правительства, ни признавать те уловки, к которым оно вынуждено прибегать; по существу же они возражали, что на карту поставлено самое существование их нации, так как изучение немецкого языка якобы является для чехов легким и плодотворным делом, тогда как для немцев сложно и бесполезно изучать чешский язык, — чрезвычайно трудный, не имеющий, как они утверждали, настоящей литературы, — язык, на котором говорит всего лишь несколько миллионов человек; поэтому чехи еще в большем количестве, чем до сих пор, заполнят ряды чиновников, и администрация еще больше прежнего сделается орудием чешской национальной пропаганды. За исключением нескольких ярых тевтономанов, представители немецкого населения теперь не требовали монополии, которая уже стала невозможной; они настаивали только на том, чтобы государство вместо теорий и отвлеченных фраз руководилось реальными практическими потребностями. Чехия — утверждали они — состоит из трех территорий: чисто немецкой, чисто чешской и смешанной; с этими географическими условиями и должно быть сообразовано законодательство о языках. Но для чехов Чехия — единое и неделимое королевство; в каждой деревне этого «королевства» каждый чех должен быть выслушан и судим на своем родном языке. Граф Бадени счел возможным разрубить гордиев узел. Ввиду того, что указы 1880 и 1886 годов вызвали одно лишь словесное, академическое противодействие, он думал, что с указами 1897 года произойдет то же самое, т. е. что после того, как удар будет нанесен, чехи, овладев ставкой игры, легко добьются ценой нескольких частичных уступок установления в Чехии того мира, которого не удалось достичь немецким либералам и аристократии. Бадени забыл, что система Тааффе сделала массы более радикальными и что рейхсрат 1897 года, где заседали и депутаты, избранные всеобщей подачей голосов, не похож на прежний. В 1880 и в 1886 годах депутаты приняли указы без серьезного сопротивления; в 1897 году избиратели потребовали от них обструкции.

Со времени издания этих указов австрийская конституция перестала действовать. Каждое новое министерство созывало парламент в надежде добиться от него утверждения соглашения с Венгрией, так как двор упрямо настаивал на этом, и каждый раз распускало его, испугавшись шумных сцен и скандалов, которыми ознаменоввталась каждая сессия. Пораженный результатом своей политики, граф Бадени вздумал сыграть роль посредника между чехами и немцами, но его не захотели выслушать; тогда, зная, что его ждет немилость, если он не проведет соглашения, он попытался с помощью славяно-клерикального бюро палаты произвести парламентский переворот. В регламент палаты были неожиданно внесены статьи о закрытии прений, о временном исключении депутатов и о предоставлении председателю права вызывать полицию; председатель Абрагамович, поляк, объявил, что эти изменения приняты единогласно: и в самом деле, все депутаты вскочили со своих мест, но потому, что все они ожесточенно спорили и бранились между собой. Социалисты бросились на трибуну и прогнали бюро; между разными группами депутатов началось настоящее побоище, и президент вызвал полицию. Когда полицейские агенты набросились на депутатов, вмешался народ, и Вена была на волоске от революции. Император поспешно прибыл из летней резиденции и немедленно принял отставку графа Бадени (декабрь 1897 г.).

Возобновление соглашения. Одному из высших бюрократов, барону Гаутчу, было поручено внести хоть какой-нибудь порядок в этот хаос и прикрыть отступление правительства. После нескольких совещаний с вождями партий сессия рейхсрата была отсрочена, и на основании статьи 14 конституции обнародованы были бюджет и временное соглашение. Статья 14, заменившая статью 13 февральского патента, уполномочивала правительство во время отсутствия палат издавать указы по неотложным вопросам, с обязательством позднее представить их на утверждение парламента. Устраивать так, чтобы парламент отсутствовал, и тем приобрести возможность законодательствовать путем указов, разумеется и незаконно и недобросовестно; а между тем австрийские министерства годами только это и делали. Немецкая националистическая агитация усилилась; во главе ее стали студенты немецких университетов Австрии; воспоминания о 1848 годе тревожили двор — ему мерещилось студенческое восстание; кончилось тем, что барон Гаутч закрыл эти университеты, хотя сам не одобрял этой меры. Гаутч занимал свой пост лишь временно: его призвали для проведения самых неотложных и щекотливых мероприятий. Ему пришлось еще взять на себя ответственность за февральские указы 1898 года; ими отменялись указы, изданные в апреле 1897 года. Чехия была разделена в отношении языка на округа чисто чешские, чисто немецкие и смешанные; эти постановления должны были оставаться в силе только до окончательного разрешения этого вопроса законодательным путем. Немцы отказались признать какие бы то ни было, хотя бы временные указы, а чехи протестовали против посягательства на единство Чешского королевства. Но двор был того мнения, что главная трудность теперь устранена и что больше нет никаких препятствий к назначению первым министром давно намеченного на этот пост графа Франциска Тун-Гогенштейна (5 марта 1898 г.).

Граф Тун, принадлежавший к одной из знатнейших и богатейших чешских аристократических фамилий, в бытность свою наместником Чехии поссорился сначала с немцами, а затем и с чехами; теперь его назначили премьер-министром, чтобы их помирить. Он пополнил свое бюрократическое министерство двумя представителями враждующих народностей: крупным землевладельцем немцем Бернрейтером и младочехом Кайнлем; это дало повод думать, что у него есть какие-то свои предположения насчет решения чешского вопроса. Но все партии остались на своих позициях, министерство ограничивалось пеясными и бесцветными заявлениями, обструкция возобновилась, и бесплодная весенняя сессия 1898 года (март — апрель) была закрыта для того, чтобы спасительная 14 статья могла вступить в действие.

В Венгрии осенью 1897 года барон Банфи, чтобы добиться продления соглашения с Австрией па один год, должен был обещать, что в случае, если оно не будет заключено до 1 мая, он предложит парламенту не договорное, а совершенно самостоятельное законодательство по экономическим вопросам. Это, разумеется, еще не было разрывом между обоими государствами, но могло быть прелюдией к разрыву. Ввиду этого, по настоянию двора проект соглашения был внесен 20 апреля и в пештский и в венский парламенты. То была чистая формальность, так как в австрийской палате царила обструкция; поэтому правительство тотчас начало искать другого выхода. Под председательством императора и при посредничестве министра иностранных дел оба премьер-министра сговорились на совещаниях в Ишле (август 1898 г.). Было решено сделать последнюю попытку в австрийском парламенте, а в случае, если бы она не удалась, ввести соглашение в действие путем особого указа. Венгерский закон о соглашении прямо исключал этот способ, как и всякую попытку возврата к абсолютизму в Австрии. Но барон Банфи находил эту предосторожность несвоевременной. Путем незначительного нарушения конституции он рассчитывал снова обеспечить себе благодарность и расположение короля, удовлетворить самолюбие страны, доставив ей так давно требуемое мадьярами автономное экономическое законодательство, и гарантировать ей крупные материальные выгоды, потому что новые венгерские законы должны были закрепить уступки, вынужденные у министерства Бадени: полный дуализм банка, повешение косвенных налогов и новую, выгодную для Венгрии, систему расчета по общим доходам. Двор также выиграл бы при этом новом режиме: в венгерских законах уже не было бы речи о стеснительном десятилетнем сроке; они должны были бы оставаться в силе и впредь — до изменения конституционных форм, — и, следовательно, корона имела бы возможность, отказываясь санкционировать какую бы то ни было поправку, «делать соглашение в его новой форме бессрочным.

Никакой австрийский парламент не мог пойти на это соглашение. На это и рассчитывал граф Тун, и указы уже были заготовлены; оставалось только выждать, когда обструкция даст повод к закрытию рейхсрата, чтобы можно было свалить на нее ответственность за новые жертвы, которые стране придется нести. Сделка в Ишле была разоблачена, и когда открывалась сессия парламента (сентябрь 1898 г.), оппозиция отказалась от «технической» обструкции, искусно заменив ее «тактической». Речи и поправки играли теперь ту же роль, как раньше шум и свалки. Таким образом, обстоятельные прения — затянули дело до декабря, и министерству, связанному этим предельным сроком, необходимо было закрыть сессию, чтобы применить статью 14; но у него уже не было никакого формального повода к этому, и оно должно было само нести всю ответственность за неконституционный акт. В Венгрии оппозиция применила ту же тактику и этим поставила правительство в такое же затруднительное положение. Не имея в своем распоряжении ничего аналогичного статье 14, барон Банфи решил просто-напросто фактически продлить существующий порядок вещей; покровитель кабинета, Коломан Тисса, предложил заранее отпустить ему этот грех специальным законом и, боясь бурной вспышки обструкции, возбудил ходатайство, чтобы этот закон не был представлен на утверждение палаты, а просто подписан в заседании либерального клуба депутатами большинства. На это двойное нарушение конституции самые влиятельные члены партии во главе с президентом палаты Силаги и сыновьями графа Андраши, в общем около тридцати депутатов, ответили открытым отпадением. Их поступок бвш вызван желанием сохранить действительное оружие на случай возможного в будущем посягательства на конституцию, а также отвращением к насильственной и раболепной политике барона Банфи и к закулисной диктатуре Тиссы. Системе Банфи это событие нанесло смертельный удар. Корона была выну-.ждена капитулировать перед конституцией. Король поручил бывшему министру финансов, Коломану Шеллю, политическому преемнику Деака, вступить в соглашение с большинством и с оппозицией; последняя обещала не препятствовать принятию соглашения. Министерство вышло в отставку, и во главе кабинета стал Шел ль. Вместо ишльской сделки появилась новая формула — формула Шелля, выработанная венгерским министерством совместно с оппозицией. Эта формула давала следующее решение вопроса о соглашении: законы по экономическим вопросам будут вотированы в Венгрии и останутся в силе до 1907 года, и только до этого срока могут быть продлены и торговые договоры, срок действия которых истекал в 1903 году; к тому же времени должен быть выработан и новый таможенный тариф. Приурочение к одному и тому же сроку трех важнейших мероприятий давало Венгрии тройную возможность добиться исполнения своих требований в 1907 году; она не теряла ни одной из этих выгод, если бы в течение означенных десяти лет с Австрией было заключено формальное соглашение. Либеральное большинство, слившееся теперь с национальной партией графа Аппоньи, вотировало эти мероприятия без всяких затруднений. В Австрии они были постепенно введены в действие путем императорских указов. Министерство Туна пало в октябре 1899 года, так как оно не сумело добиться от парламента избрания делегации. Министерство Клари, сменившее его, выполнило эту щекотливую задачу, но по причине откровенной вражды парламентского большинства его положение с самого начала было очень шатко, и младочехи скоро возобновили обструкцию, от которой отказались немцы.

Австро-Венгрия в конце XIX столетия. Политическая, религиозная и социальная борьба пигде не носила такого бурного характера, как в Австро-Венгрии, где она осложнялась и обострялась национальным антагонизмом. Церковь полновластно распоряжалась в Австрии. Она поддерживала и направляла антисемитское движение, и не только в Вене, где оно в лице Люгера захватило муниципалитет, но и в Чехии, где оно еще только организовалось, и в Галиции, где оно в 1898 году привело к кровавым погромам. Немецкие клерикалы вступают в союз со славянами; в ответ на это пангерманская группа Шенерера открыла поход за «отпадение от Рима» и обращение в протестантизм. Мелкая буржуазия, организованная и руководимая духовенством и аристократией, всеми силами старавшаяся сохранить свое социальное положение и избежать «пролетаризации», ожесточенно боролась под антисемитскими лозунгами против социал-демократического пролетариата. В 1897 году социалисты, главным образом благодаря давлению органов власти, были побеждены антисемитами в пяти округах Вены по пятой курии; но их усилия вернуть себе перевес сулили ожесточенные бои в будущем. Средние классы, которым со всех сторон угрожала опасность, колебались между своими либеральными традициями и боязнью демократических новшеств. Только передовая демократия и социалисты энергично и успешно боролись с дворянством и духовенством, соединенными силами старавшимися вернуть себе «наследственное руководительство» народами. Старые партии постепенно теряли почву и исчезали: немецкой левой более не существовало; младочехов, после того как они стали союзниками чешских магнатов и приспешниками клерикализма, постигла судьба, в свое время уготованная ими старочехам. Верность династии, бывшая некогда самым надежным оплотом Австрии, слабела и колебалась; патетические призывы к преданности подданных вызывали лишь слабый отзвук в их сердцах. А поскольку эта преданность еще уцелела, она связывалась с личностью семидесятилетнего монарха.

Венгрия была с виду сильнее, единодушнее и решительнее. Но хотя грозившие ей опасности и не так резко бросались в глаза, однако они были не менее серьезны. Альфельдские стачки (сентябрь 1897 г.) ярко обнаружили бедственное положение сельскохозяйственного пролетариата. Промышленность по мере своего развития создавала городской пролетариат, социал-демократический, так сказать, по самой своей природе. В политической жизни Венгрии главную роль все еще играло мелкопоместное дворянство; только коренные реформы могли мирным путем приспособить ее политический строй к новым социальным условиям. Церковь, непримиримо враждебная правительству со времени издания законов по делам вероисповеданий, подстерегала всякое политическое осложнение, чтобы использовать его против государства. Народно-католическая партия протягивала руку словакам, среди которых начиналось брожение, и вечно обиженным, всегда чувствовавшим себя обделенными, хорватам. Ненадежны были и сербы, а брожение среди румын улеглось лишь на поверхности. Избирательная реформа являлась первейшей потребностью и предметом самых настойчивых желаний большинства страны, а эта реформа неминуемо должна была привести в рейхсрат национальных и революционно настроенных депутатов и положить конец спокойному хозяйничанью мадьярской аристократии в ее тесном кругу.

Дуализм продолжал существовать, но только по имени. Конечно, вместо него возможны были другие комбинации; распадения империи можно было избегнуть, да если бы оно и произошло, оно явилось бы, как полагали оптимисты, лишь этапом к новому единству, более достойному, более прочному и более долговечному. Однако этот опыт был рискованным, а гарантий, что он не будет вызван жизнью, не было. Разъединенные Австрия и Венгрия были бы немыслимы: только союз обеспечивал им влияние, силу, самое существование. Порознь ни та, ни другая не могла бы долго сопротивляться честолюбивым и алчным соседям. Это было ясно для всякого мыслящего человека в Австро-Венгрии и вне ее; а в то же время для всякого внимательного наблюдателя было очевидно, что этот раскол грозил им постоянно, с минуты на минуту. Идея — вот чего недоставало австро-венгерской монархии! Империя Габсбургов слишком долго опиралась исключительно на жандарма церковного и жандарма светского. Теперь идеи начали мстить за себя. Ближайшее будущее как монархии в целом, так и Австрии и Венгрии в отдельности в конце XIX века было туманно и неопределенно. Можно было предвидеть, что если государственные деятели обеих стран окажутся неспособными решить этот вопрос, то он вскоре встанет перед политиками и дипломатами всей Европы[96].

ГЛАВА V. ШВЕЙЦАРИЯ 1848–1900

I. Краткий обзор предшествующего периода. Швейцария и иностранная политика (1848–1870)

Введение в действие конституции 1848 года. Невшательское дело. Конституция 1848 года вместо союза двадцати двух вполне суверенных кантонов установила союзное государство, состоявшее из двадцати двух кантонов, пользовавшихся только автономией. С 1291 по 1814 год кантоны эти постепенно вошли в состав союза в следующем порядке: сначала основные кантоны — Швиц, Ури, Унтерваль-ден; затем — Люцерн, Цюрих, Гларус, Цуг, Берн, Фрейбург, Золотурн, Базель, Шаффгаузен, Аппенцель; наконец — Сен-Галлен, Граубюнден, Ааргау, Тургау, Тессин, Ваадт, Валлис, Невшатель и Женева. Каждый из этих кантонов составлял и составляет еще и поныне отдельное государство, за исключением трех, разделившихся каждый на два государства, или полукантона: Унтервальден (Обвальд и Нидвальд), Аппенцель (Роден Внутренний и Роден Внешний), Базель (Базель-город и Базель-область). Каждый из этих полукантонов управляется вполне самостоятельно. Таким образом, союз насчитывает двадцать два кантона или двадцать пять «государств», но участниками союза являются только кантоны.

С 1848 года центральная власть в Швейцарии представлена союзным советом из семи членов; он является одновременно учреждением исполнительным и кабинетом министров, между которыми распределены различные отрасли управления. В распоряжении совета состоит канцелярия, где сосредоточена вся деловая переписка. Законодательная власть принадлежит союзному собранию, избирающему союзный совет. Союзное собрание представляет собой парламент, состоящий из двух палат, образуемых на различных основаниях. Совет кантонов составляется из депутатов двадцати двух кантонов, по два от каждого кантона; таким образом, он олицетворяет старое федеративное начало, подобно древнему сейму, с той разницей, что депутаты от кантонов перестали быть представителями суверенных государств, действующими в силу специальных инструкций, и превратились в членов представительного собрания, или сената, независимых от какого бы то ни было мандата своих избирателей. Другая палата — национальный совет — нечто вроде законодательного корпуса или палаты депутатов, избирается всеми швейцарскими избирателями, распределенными с этой целью на округа, по двадцати тысяч жителей в каждом. Наконец, высшая судебная власть вверена новой коллегии — союзному суду, компетенция которого вначале была ограничена. Члены всех этих учреждений избираются на трехлетний срок.

Права центральной власти, организованной на этих началах, были довольно обширны уже в 1848 году. Союзу (этим именем обозначается центральная власть) вверена вся иностранная политика, право войны и мира, армия и в частности задача подготовки специальных родов оружия помимо пехоты. Ему же поручено было дело объединения системы мер и весов и денежной, до того времени различных в разных кантонах. Наконец, ему подчинено было и почтовое ведомство. Вместе с установлением центрального правительства население, без* различия кантонов и классов, получило полноту гражданских и политических прав. Всем швейцарским гражданам обеспечено было гражданское и политическое равенство, равно как и свобода печати, собраний, союзов и право петиций. Однако даже после 1848 года свобода поселения[97], свобода совести, торговля и промышленность еще подвергались некоторым стеснениям, а именно: евреи не сразу добились первой из этих свобод; иезуиты были окончательно изгнаны из Швейцарии; еще остались в силе некоторые сборы на внутренних заставах в пределах самого союза. Как бы то ни было, образовалась свободная нация с центральным правительством, на которое была возложена обязанность защищать эту нацию от внешних опасностей, поддерживать ее права во внутреннем управлении и охранять в кантонах подавляемое меньшинство. Союз должен воспрещать всякие отдельные соглашения кантонов между собой или кантонов с иностранными державами, скреплять своей гарантией кантональные конституции или отказывать им в ней; эти конституции могут пересматриваться под тем условием, чтобы производимые в них изменения соответствовали системе непосредственной или представительной демократии.

Отдельным кантонам по конституции 1848 года предоставлены лишь те полномочия, которые союз не оставил за собой. В этих пределах кантоны сохраняют еще некоторое подобие суверенной исполнительной власти, осуществляемой их собственными кантональными советами, а кроме того — более значительную долю внутренней законодательной власти и право финансового контроля, осуществляемое большим советом каждого кантона. В общем, кантоны управляются самостоятельно, а их судебная власть осталась почти неприкосновенной. Если они и обязаны отдавать союзу таможенные доходы, поставлять ему известное количество войск и вносить известную сумму денег, то конституция 1848 года дает им целый ряд компенсаций.

Как видим, конституция 1848 года установила в Швейцарии устройство, среднее между лигой, союзом или постоянной федерацией суверенных государств, договаривающихся между собой при посредстве представителей (прежние депутаты сейма), с одной стороны, и демократической республикой, единой и неделимой, управление которой вверено представительным собраниям, состоящим из выборных нации, с другой. В течение второй половины XIX века общественное сознание все более и более давало перевес второму началу над первым.

Конституция была принята 12 сентября и обнародована 12 декабря 1848 года; старый сейм разошелся 22 сентября; новые палаты собрались 6 ноября в городе Берне, объявленном столицей союза, и, объединившись в союзное собрание, избрали 16 ноября союзный совет. Это правительство, в которое входили вначале Фюррер, Оксенбейн, Дрюэ, Мюнцингер, Франсчини, Фрей-Херозее и Неф, стояло во главе Швейцарии в сравнительно счастливую эпоху ее истории — с 1848 по 1856 год. Конституция отвечала демократическим стремлениям нации, проявившимся во время предшествующих революций. Теперь дело шло о ее применении на практике. За этот период союзное собрание приняло органические законы, которые должны были ввести конституцию в действие. С этих пор в Швейцарии исчезла категория жителей, лишенных определенной оседлости (heimatlosen), лишенных всех политических прав, а с 1850 года каждый швейцарский гражданин должен был прежде всего принадлежать к какой-нибудь общине; это положение имело целью ослабить значение кантонов[98]. Смешанные браки объявлены были действительными, несмотря на сопротивление епископов. Свобода торговли и занятия промыслами признаны были в конце концов и за евреями. Хотя народное образование входило в компетенцию главным образом отдельных кантонов, однако в Цюрихе была основана и открыта в 1855 году предусмотренная конституцией союзная политехническая школа. Для новой союзной монеты принята была десятичная система (франки и сантимы). Центральное правительство прекрасно организовало почтовое и телеграфное дело и постепенно вносило в него все новые улучшения. Что касается железной дороги, то она впервые появилась в Базельском кантоне в 1844 году. Одно время полагали поручить постройку и эксплуатацию железных дорог союзу, но вследствие трудностей этого дела решили предоставить его частной инициативе.

Центральная администрация, отличавшаяся большой простотой своего устройства, вначале удовлетворяла всех. Свобода торговли и промвюлов способствовала обогащению Швейцарии. Кантоны, по видимому, не жалели об утраченном суверенитете. Лишь в очень немногих из них сделаны были попытки вернуться к прежнему порядку. Так, в Берне в 1850 году, вследствие дурного ведения финансового хозяйства радикальными советами, управление кантоном на некоторое время перешло в руки консерваторов; подобное же событие произошло 15 лет спустя в Женеве, где Джемс Фази[99] со времени кантональной революции 1846 года пользовался почти диктаторской властью. Произведенный во Фрейбурге кантональным советом арест епископа Мариллея привел к восстанию, а затем к окончательной победе консерваторов над радикалами в этом кантоне. В Тессине, где страсти вообще разгорались сильнее, волнения приняли хронический характер. Наиболее серьезные затруднения возникли в Невшателе.

Древнее Невшательское княжество, находившееся в наследственном владении прусского короля, по постановлению Венского конгресса было окончательно включено в состав Швейцарии, с которой его связывали только узы совершенно особого характера. Невшатель образовал двадцать первый кантон союза. Его двойственное положение уже раньше вызывало волнения. 1 марта 1848 года Невшатель по примеру Парижа провозгласил у себя республику. Лишившись своего владения, прусский король ограничился тем, что обратился к Европе с платоническим протестом, но его приверженцы оказались энергичнее его самого.

В ночь со 2 на 3 сентября 1856 года один из главарей королевской партии, граф Фридрих Пурталес, заручившись помощью многочисленных приверженцев, захватил Невшательский замок и значительное селение Локль. Но он не сумел удержать захваченное, и 4 сентября республиканцы отбили замок еще прежде, чем успели прибыть союзные швейцарские войска. Чувство чести не позволяло прусскому королю Фридриху-Вильгельму IV ни отказаться от своих прав, ни тем более покинуть тех из бывших своих подданных, кто ради него затеял это дело. Он прибегнул к посредничеству Наполеона III, тогдашнего вершителя судеб Европы, чтобы добиться по крайней мере освобождения четырнадцати человек, арестованных за участие в этом отчаянном предприятии. Но союз представил возражения и отправил из Женевы в Париж генерала Дюфура, которого император, прежде сам служивший в Швейцарии капитаном артиллерии, знал лично. Дело шло уже не о посредничестве, а о войне. Обе стороны вооружались. Пруссия могла поставить под ружье 300 000 человек, Швейцария — всего 200 000, но зато воодушевленных подлинным патриотизмом. В конце декабря 1856 года союзное собрание передало верховное командование пользовавшемуся полным его доверием генералу Дюфуру, победителю Зондер-бунда (союза католических реакционных кантонов в 1847 году), и 30-тысячное войско было размещено на всем протяжении швейцарско-германской границы вдоль Рейна, от Базеля до Романсгорна.

Вмешательство бывшего тургауского гражданина Наполеона III и примирительное настроение бывшего невшательского властителя Фридриха-Вильгельма IV предотвратили конфликт. Успокоенное устными обещаниями французского императора, бравшего на себя ручательство за полную независимость кантона Невшатель, союзное собрание отказалось от намерения возбудить дело против заговорщиков. Оно отдало приказ освободить заключенных и даже распустить войска (16 января 1857 г.). В Париже (в марте) состоялось совещание четырех нейтральных держав, в результате которого прусский король отказался от своих верховных прав на Невшатель.

9 июня 1857 года заключительный протокол был окончательно утвержден, и дело закончилось с честью для всех тех, кто принял участие в его разрешении. Швейцарский нейтралитет с 1848 года. Савойский вопрос.

Невшательский вопрос чуть было не вызвал столкновения Швейцарии с иностранными державами. Но, в общем, Швейцария после 1848 года с каждым днем все более проникалась сознанием необходимости для нее быть нейтральным государством и выполнять обязанности, налагаемые нейтралитетом. Главным препятствием к этому для нее являлось так называемое право убежища, осуществляемое ею по отношению к людям, преследуемым у себя на родине за политические преступления. Это право, в котором можно видеть не столько право, сколько обязанность оказывать покровительство, перестает им быть тогда, когда оно из проявления гуманности по отношению к изгнанникам превращается в средство, используемое агитаторами для новых попыток вызвать волнения. Нельзя допускать, чтобы думающие только о своих делах смутьяны, приезжающие из-за границы, могли своими действиями подвергать риску независимость страны, оказывающей им гостеприимство, и быть причиной враждебного к ней отношения соседних государств. В этом смысле нельзя возлагать на Швейцарию больших обязанностей и требовать от нее больших жертв, чем от других государств[100].

Центральное правительство, созданное после ряда революций середины XIX века, в своем стремлении соблюдать сопряженные с нейтралитетом обязанности не всегда пользовалось поддержкой всех кантонов; отдельные местные правительства оказывали покровительство агитаторам. Несмотря на это, союзному совету удалось добиться соблюдения в стране принципов международного права. Совет сумел предотвратить нарушение нейтральности швейцарской территории во время сильных потрясений, какими были ломбардская революция 1848 года и восстание в Бадене и Пфальце в 1849 году. Совет отклонил своекорыстные предложения о союзе со стороны короля Карла-Альберта, добился разоружения и интернирования бежавших в Швейцарию гарибальдийцев и маццинистов, мобилизовал ополчение для защиты границ от прохода как революционных отрядов, так и императорских войск. Из всей массы политических эмигрантов были допущены только те, которые обязались уважать швейцарские законы и учреждения; остальным пребывание в Швейцарии не было разрешено. Наполеон III, сам попавший на престол «революционным» путем, заявил, однако, протест против того права убежища, которым некогда воспользовался. После 1852 года Маццини, более популярный во французской Швейцарии, причинил много хлопот народу, у которого он укрылся от преследований.

За сравнительно спокойным периодом с 1848 по 1856 год последовали тревожные времена с 1856 по 1864 год. Швейцария оказалась непосредственно заинтересованной в Итальянской войне и в присоединении Савойи Францией. Накануне открытия враждебных действий между Францией и Сардинией с одной стороны и Австрией с другой — союзный совет потребовал от воюющих сторон соблюдения нейтралитета Швейцарии. Обе стороны дали соответственные обязательства. Считая, кроме того, что нейтралитет Швейцарии распространяется и на северную Савойю, совет заявил, что занятие этой области является правом, которое Швейцария вольна осуществить или не осуществить, но не ее обязанностью. В швейцарских областях, пограничных с итальянскими озерами, всякое нарушение нейтралитета швейцарской территории пресекалось, и вступавшие на нее гарибальдийцы, также как и австрийские беглецы, подвергались немедленному разоружению; затем их интернировали в Швейцарии или отпускали, взяв с них слово не участвовать более в этой войне. Наконец предварительные переговоры в Виллафранке, в июле 1859 года, и мир, подписанный в Цюрихе, положили конец военным действиям, столь опасным для целости Швейцарии.

Вскоре, однако, возник другой очень серьезный вопрос. Северная Савойя, а именно бывшие области Шаблэ, Фосиньи и Женева, вплоть до местностей, расположенных к югу от Савойских озер, была окончательно нейтрализована Венским конгрессом в пользу Швейцарии (Женева) и сардинского короля (остальная северная Савойя). Ввиду политической перестройки Италии и присоединения Савойи к Франции союз полагал, что эта область должна быть передана ему для того, чтобы международное положение Швейцарии и ее нейтралитет остались такими же, какими они были установлены но договорам 1814 и 1815 годов. В марте 1860 года союзный совет обратился по этому поводу ко всем державам, подписавшим постановления Венского конгресса, с соответствующей нотой, а для поддержания ее разослал всюду чрезвычайные миссии; среди других в Лондон был отправлен женевский физик Огюст де ла Рив. Наполеон III как будто благосклонно принял соображения, сообщенные ему в Париже генералом Дюфуром и швейцарским посланником Керном; однако нота его министра Тувенеля свела швейцарские притязания почти на-нет. В конце концов могущественный император согласился заявить, что Франция обязуется соблюдать политический нейтралитет северной части Савойи, равно как и особое таможенное пололшние этой полосы в пределах, установленных предшествующими договорами.

Однако в Швейцарии существовала партия настолько пылкая, что требовала разрешения конфликта посредством оружия. Вождями ее были главари патриотических обществ Гельвеция и Грютли — член союзного совета Штемфли в Берне, член женевского кантонального совета Фази и его радикальные друзья. 30 марта 1860 года несколько ясеиевцев, принадлежавших к этой партии, с целью захватить Тонон отважились на отчаянное предприятие, окончившееся самым смехотворным образом. В апреле Савойя народным голосованием присоединилась к Французской империи, а в июне 1860 года последняя вступила во владение ею.

Добрососедские отношения снова приняли более прочный характер и были скреплены новыми соглашениями, как, например, разделом юрской долины Дапп в 1862 году, а в особенности франко-швейцарским торговым договором 28 июня 1864 года. Соблюдение нейтралитета северной части Савойи, имеющее такое важное значение для швейцарцев, является одним из лучших доказательств дружбы, какое Франция может дать своим соседям.

В продолжение двух-трех лет еще кое-какие инциденты нарушали мирное течение политики Швейцарского союза. Теория национальностей, созданная Наполеоном III, представляла собой угрозу союзу, в котором объединились три различных народности, а притязания Италии способны были, особенно в 1862 году, возбудить в Швейцарии некоторую тревогу. Вслед за тем политические эмигранты, как итальянцы, так и поляки, были причиной новых осложнений. Однако с 1864 года в Швейцарии началась эра относительного спокойствия. Ее воинствующие представители эпохи 1860 года — среди них Штемфли в Берне и Фази в Женеве — были смещены. Фази не был выбран в 1861 году в совет своего кантона, а в 1864 году был окончательно вытеснен своим соперником Шеневьером, который обеспечил прежней консервативной партии, переименованной сначала в независимую, а затем в демократическую, такой авторитет, что она с тех пор неизменно оспаривала в Женеве влияние радикалов. Это вызвало со стороны последних отчаянную попытку 22 августа 1864 года, после которой союзное правительство приложило много стараний к успокоению умов, сделав это, правда, несколько в ущерб той справедливости, какую следовало бы воздать жертвам этого происшествия.

Швейцария была избавлена от страданий, вызванных войнами, терзавшими цивилизованный мир с 1864 по 1870 год. И она за этот период достигла значительных успехов в деле применения принципов нейтралитета. Освободившись от всякой внешней опеки, она располагала достаточными силами, чтобы заставить уважать эти принципы. Ввиду того, что конституция 1848 года воспрещала военные соглашения с иностранными державами, союзный совет добился в 1859 году роспуска швейцарских полков в Неаполе. Правда, служба в других государствах доставляла Швейцарии испытанных офицеров, но, упразднив эту службу, она зато сохраняла за собой всех своих солдат, так что армия сделалась лучшей гарантией ее собственной безопасности. В случае войны между соседними державами она окажется достаточно сильной для того, чтобы воспрепятствовать переходу через свою территорию войск воюющих сторон, воспретить военную контрабанду, помешать вербовке солдат, интернировать у себя не только беглецов и дезертиров, но и целые отступающие армии, которые вздумали бы отойти на ее территорию. Таким образом, она способна выполнить все те требования, которые только может предъявить ей европейское международное право. И она доказала это во время франко-прусской войны 1870–1871 годов. Уведомив державы перед началом военных действий о своем нейтралитете, она поставила под ружье достаточные военные силы под командой генерала Герцога, занявшего место генерала Дюфура во главе федеральной армии. 1 февраля 1871 года эта армия приняла на границе отступавшие войска генерала Бурбаки и, согласно подписанному в Верьере соглашению, за которым последовало разоружение этих войск, 85 000 французских солдат нашли спасение на швейцарской земле. Великодушие швейцарцев, сказавшееся уже в той помощи натурой, какую Швейцария оказала осажденному Страсбургу, выразилось затем в заботе и внимании, проявленных сострадательным населением по отношению к интернированным французам. Франция признала этот новый, род услуг; она добросовестно выплатила официально установленную сумму издержек, вызванных этим неожиданным нашествием. Таким образом, Швейцария поставила свой нейтралитет на службу гуманности и добрым чувствам народов друг к другу.

II. Швейцария с 1870 по 1900 год. Внутренние дела. Конституция 1874 года

Борьба за пересмотр конституции (1864–1874). Культур-кампф. За спокойным периодом введения в действие союзной конституции, продолжавшимся с 1848 по 1856 год, последовал более бурный период, с 1856 по 1864 год, во время которого Швейцария была вовлечена в международные осложнения. С установлением внешнего мира швейцарский народ отдался делу внутренней реформы, которое заполнило собой третий период, с 1864 по 1874 год, и привело к новой конституции. Конституция 1848 года не представляла собой ничего законченного; она допускала возможность пересмотра, причем всегда, независимо от того, будет ли он частичным или общим, этот пересмотр подлежал всенародному голосованию, и вполне естественно, что в стране, где политические голосования происходят часто, народные требования рано или поздно заявляют о себе и приводят к известным результатам. Новаторы испытывают реформы в кантонах, — на ограниченном, но ценном для политических опытов поле, — а потом уже они стараются применить эти реформы в крупном масштабе, во всем союзе. В этом деле поборникам новшеств помогают руководимые ими патриотические общества Гельвеция и Грютли, которые ведут деятельную пропаганду по кантонам. Таким образом, начиная с 1848 года, новые идеи прокладывают себе путь, обнаруживается стремление к постоянно возрастающей централизации власти, ко. все более и более полному применению демократических учреждений, наконец, к проведению «государственного социализма» или огосударствления тех или иных отраслей экономической деятельности.

Эти стремления сказываются уже в 1865 году, когда делается попытка частичного пересмотра конституции. Пересмотр был отвергнут 14 января 1866 года, за исключением статей, разрешающих евреям свободу поселения, в силу подписанного с Францией в 1864 году торгового договора,

Приходится констатировать, что кантоны проявляют гораздо больше смелости. В некоторых из них путем пересмотра в местные конституции вводятся три новых принципа: референдум, или апелляция к народу, согласно которому большинство граждан может одобрить или отвергнуть законы, принятые законодательными большими советами кантонов; народная инициатива, позволяющая группе избирателей, если последняя достаточно многочисленна, предложить издание того или иного закона или частичный пересмотр конституции; наконец, непосредственное избрание исполнительной власти уже не одним представительным собранием, а всем народом.

Одновременно с этим и социализм, появившийся в Швейцарии в середине века и постепенно проникший в кантональные и союзные собрания, как и всюду, формулирует свои требования, хотя его сторонники в Швейцарии и отказываются следовать лозунгам иностранных проповедников социализма и подчиняться влиянию Международной ассоциации рабочих. Акционерные компании, владеющие крупнейшими предприятиями, обслуживающими важнейшие отрасли народного хозяйства, подверглись ожесточенным нападкам. Для борьбы с банковским капиталом, в ожидании учреждения правительственного союзного банка, были созданы кантональные банки; некоторые из них влачили жалкое существование. Подобного же рода опыты и с такими же неудачными результатами сделаны были по части железных дорог. Социалисты возмущались, что это дело предоставлено частной инициативе. Первые компании, вначале находившиеся в стесненном положении, а потом неизменно процветавшие, возбуждали зависть; но очень скоро соперничавшие с ними железнодорожные линии, построенные городами, потерпели неудачу. Как бы то ни было, в 1872 году член союзного совета Дубе провел закон о железных дорогах. Государство заинтересовалось крупными железнодорожными предприятиями и приняло участие в них. Постройка Сен-Готардской линии с ее грандиозным туннелем, спроектированная в Люцерне, изученная особыми комитетами, вызвана была успешным проложением путей через Мон-Сенис и Бреннер. С 1869 по 1871 год между Германией, Италией и Швейцарией были заключены необходимые для постройки Сен-Готардской дороги соглашения, и началась работа по осуществлению этого грандиозного предприятия.

Швейцария сознает, что, для того чтобы быть на равной ноге с окружающими ее великими державами, она должна провести возможно полную централизацию. В 1870 году союзный совет уже выработал проект пересмотра конституции.

Франко-прусская война помешала заняться рассмотрением этого проекта, и вопрос был поднят двумя годами позднее. Два важных события выявили необходимость политической реформы. Во-первых, война 1870–1871 годов, убедившая народ в том, что ему следует усилить свое единство и свою армию для охранения нейтралитета в случае, если у самых ворот страны вспыхнет новый конфликт. Во-вторых, декрет о непогрешимости папы, обнародованный в июле 1870 года и пробудивший в Швейцарии, как и в других местах, старинные притязания духовной власти в ущерб светской. Разразился культур-кампф. Государственные деятели Швейцарии, Августин Келлер и Вижье в кантонах, где господствовал немецкий язык, а в Женеве — кантональный советник Картре, новый вождь радикалов, сыграли выдающуюся роль в этой распре, причем их противниками были базельский епископ Лаша в Золотурне и епископ Мермильо в Женеве. Положение викарного епископа, которое Мермильо занимал в городе Кальвина, противоречило договорам и заставляло опасаться распадения единой лозанно-женевской епархии, кафедра которой находилась во Фрейбурге. Либеральное католическое движение, так называемое старокатоличество[101], особенно сильно проявилось в Женеве под влиянием отца Гиацинта Луазона. Для сопротивления ультрамонтанским притязаниям и для ограждения себя от опасностей, могущих угрожать со стороны других государств, швейцарский народ решил изменить свою конституцию в смысле объединения преподавания, объединения права, централизации армии.

Единая школа, единое право, единая армия! Таков был лозунг сторонников пересмотра. Первый проект унитарной конституции, принятый обеими палатами 5 марта 1872 года, показался, однако, всей стране чересчур радикальным, когда он был поставлен на всенародное голосование. Проект был отвергнут 12 мая 1872 года большинством 260 859 голосов против 255 606 и 13 кантонов против 9. Поражение не было значительным, и союзному совету предложено было представить более умеренный проект, который и был принят два года спустя.

Все более и более энергичная борьба против ультрамонтанского духовенства ускорила движение в пользу пересмотра. С целью пропаганды централистических идей в 1873 году, ознаменовавшемся смещением епископа Лаша и изгнанием епископа Мермильо, был устроен ряд собраний. Приняты были новые законы о церковном устройстве; было постановлено, что священники будут избираться прихожанами, и даже избран был национальный швейцарский епископ, независимый от Рима, епископ Герцог. Вначале 1874 года папскому нунцию были возвращены его верительные грамоты, и он навсегда покинул Швейцарию. В результате всех этих событий антиклерикальные романцы (т. е. население французских и итальянских кантонов Швейцарии) оказали поддержку немецким централистам. Новая конституция, являющаяся компромиссом между конституцией 1848 года и проектами крайних новаторов, была вотирована 31 января 1874 года обеими палатами союза и принята народом 19 апреля. За нее высказалось 340 199 жителей, против нее 198 013 и 14 кантонов с одним полукантоном против семи с половиной кантонов.

Конституция 1874 года. Успехи демократии и централизации. Про конституцию 1874 года было сказано, что это — конституция 1848 года, но усовершенствованная (Гавар). Она является воспроизведением прежней, но с изменениями, благодаря которым она, обеспечивая успех более централизованной администрации, более непосредственной демократии, более выраженного государственного социализма, в большей степени отвечала новым запросам. Организация союзных властей была оставлена та же, но их компетенция расширена. Единство еще только намечается, прежде всего — единство армии; единство права обещано, и все кантоны прежде всего вынуждены были отменить у себя смертную казнь. Снова провозглашается начало свободы, хотя она и подвержена некоторым ограничениям в отношении религии, а также торговли и промыслов. Открыт путь к унификации преподавания и к установлению всенародного голосования (референдума). Гарантированные союзному правительству средства составлялись из доходов от дорожных сборов, от почтового ведомства, от продажи пороха, из половины дохода, получаемого от нового военного налога, уплачиваемого швейцарцами, не отбывающими действительной службы, наконец, из денежных взносов, уплачиваемых кантонами. Само собой разумеется, что запрещение договоров между отдельными кантонами и военных соглашений с иностранными державами остается в силе. В конституции перечислены также и права, предоставленные кантонам; но в ней больше подчеркиваются права всего народа, индивидуальные права отдельных граждан, право гражданства, право приобретения оседлости, свобода совести.

Основные законы, принятые в результате принципов, провозглашенных в новой конституции, еще не осуществили всех тех требований, сущность которых заключена в девизе 1872 года: единое право, единая армия, единая школа.

Централизация армии, однако, была достигнута посредством новой организации военных сил, бывшей главным образом делом Вельти — члена союзного совета. Военным инструкторам, назначенным центральным правительством, поручено было ввести во всех войсках единообразное обучение и единообразное устройство. Специальные роды оружия — артиллерия, саперы, кавалерия — находятся в исключительном ведении союза; кантоны сохраняют еще за собой привилегию устраивать жандармерию так, как это им угодно, набирать в случае надобности некоторое, весьма ограниченное, количество войска и, наконец, назначать офицеров. Назначение на высшие военные должности находится в руках союзного совета. Благодаря этой реформе Швейцария приобрела внушительную милиционную армию; армия эта проходит обучение в рекрутских школах и на повторительных курсах, проделывает большие маневры, за которыми с интересом следят иностранные офицеры, одним словом — вполне способна по-меряться с постоянной армией. Швейцарская армия насчитывает несколько разрядов: отборное войско, в котором граждане служат от 20 до 32 лет, и ландвер (запас), в котором они состоят с 32 до 44 лет; оба эти разряда установлены были с самого начала. Ландштурм (ополчение), в котором числятся все годные к военной службе швейцарцы, не вошедшие в состав первых двух разрядов, был несколько позднее организован по-военному, с ежегодными смотрами. Ландвер недавно разделен на два призыва, причем первый более связан с отборным войском, а второй предназначается для пополнения ландштурма. В настоящее время существует стремление сократить ландштурм численно с целью улучшить его качество. Швейцария может поставить под ружье около 150 000 человек отборного войска, распределенного на четыре армейских корпуса, около 90 000 человек ландвера первого и второго призывов, наконец, 275000 человек ландштурма, из которых 50 000 вооруженных, т. е. круглым счетом 300 000 комбатантов и 200 000 пионеров и других вспомогательных войск. Значительные кредиты были вотированы на вооружение, обмундирование, продовольствие войск и на сооружение превосходных укреплений: одни сен-готардские укрепления обошлись в 13 миллионов франков. Магазинное ружье Феттерли, введенное в армии во время ее преобразования, заменено было более совершенным, модели 1889 года, на производство которого сразу был ассигнован двадцатимиллиоаный кредит,

Укрепления являются предметом неусыпных забот, и в создании корпуса крепостной стражи, как и корпуса военных инструкторов, можно усмотреть зачатки постоянной армии. Эта реорганизация была встречена сочувственно.

Завершение унитарной системы наталкивается на более сильное сопротивление. Однако объединение права, по видимому, обеспечено, несмотря на разнообразие кантональных законов, а в особенности — на различие народностей, населяющих Швейцарию. Для достижения этой цели необходимо слить воедино романский и германский элементы. В настоящее время в Швейцарии уже действует некоторое количество общих для всего союза законов, в том числе кодекс об обязательствах и закон об ответственности по долгам и о несостоятельности. И, наконец, швейцарский народ уже высказался за установление уголовного и гражданского кодексов, общих для всего союза. В настоящее время союзный совет вырабатывает соответственные законопроекты.

В области воспитания и обучения более резко проявляется партикуляризм как отдельных кантонов, так и самих жителей; поэтому при проведении мер, рассчитанных на то, чтобы доставить торжество централистическим стремлениям, союзные власти наталкиваются на более сильное противодействие. Некоторые кантоны, справедливо гордящиеся превосходной постановкой в них народного образования, отказываются передать это дело в руки центральной власти, которая, разумеется, привела бы все к одному уровню, к выгоде для тех кантонов, где это дело поставлено хуже, и к ущербу для тех, где оно стоит наиболее высоко, и недостаточно стала бы считаться с традициями различных народностей и вероисповеданий. Внесенное в 1882 году предложение создать должность секретаря по учебным делам, соответствующую должности главного начальника по делам народного просвещения (grand maUre de rUniversite) во Франции, потерпело полную неудачу. Школа и поныне еще находится в руках общины.

Несмотря на то, что в смысле объединения еще далеко не все достигнуто, сторонники его имеют полное право утверждать, что они являются подлинными руководителями страны. Компетенция кантональных властей суживается с каждым днем; их большие советы теперь уже законодательствуют лишь в очень узкой области, обнимающей главным образом местные финансы, прямые налоги, общественные работы, суд и полицию, народное просвещение; советы кантонов располагают ограниченной исполнительной властью скорее административного, чем политического характера; первые рискуют обратиться в подобие департаментских генеральных советов (во Франции), вторые — в департаментские управы, назначаемые избирателями соответствующих кантонов; жизнеспособной остается одна только община. Община сохраняет то значение, которое придавали ей в древней Германии, в силу чего в немецкой Швейцарии она считается единственным посредником между гражданином и центральной властью; в результате создается угроза для самого существования кантона, который в общей системе управления страной может показаться бесполезным звеном. Союзный совет является единственным существующим в Швейцарии правительственным органом, достойным этого названия; союзные палаты — единственные сохраняют всю полноту законодательной власти. Отдельные народности, населяющие союз, теперь так же мало могут проявлять в них свое влияние, как и отдельные кантоны. Как в парламентах централизованных государств, так и в Швейцарии теперь имеются только чисто политические партии; их насчитывается четыре: католическая правая, либеральный консервативный центр, радикальная левая и социалистическая крайняя левая; последняя растет с каждым днем не столько за счет правой, сколько за счет радикальной партии: она содействует отнятию у радикальной партии власти, находящейся в ее руках с 1848 года.

Подобно тому как пошел на убыль авторитарный радикализм 1848 года, так и всемогущество союзных палат вскоре подверглось урезке путем вмешательства народа в область законодательства. Непосредственная демократия становится полезным коррективом представительной демократии, впервые появившейся в кантонах около 1830 года, а в союзе — в 1848 году. Впрочем, непосредственную демократию можно проследить уже в ранней истории Швейцарского союза. В исконных кантонах Ури, Обвальде, Нидвальде, Гларусе, в Анненцеле, состоящем из двух полукантонов (Родена Внешнего и Родена Внутреннего), ее органами являются общие собрания граждан (Landsgemeinden), созываемые в определенные сроки для принятия решений, обычно входящих в компетенцию представительного совета или палаты депутатов. В одном или двух других кантонах существовало уже до 1848 года право референдума или обращения к народу для получения его согласия на законы или на распоряжения власти. После 1848 года некоторые из других союзных кантонов начали следовать этому примеру, и принцип этот в конце концов был включен и в союзную конституцию. Законодательный референдум в некоторых кантонах обязателен, в других факультативен; для общесоюзных постановлений он только факультативен. Но если 30 000 швейцарских граждан, полноправность которых надлежащим образом проверена канцелярией, подписали ходатайство о том, чтобы тот или иной законопроект союзных палат подвергнут был в последней инстанции всенародному голосованию, то этот закон вступает в силу лишь в том случае, если он получает большинство голосов граждан, созванных на общие народные собрания. Такова первая форма прямого вмешательства народа в законодательные вопросы.

Но существует и другая его форма: конституционная инициатива, принадлежащая избирателям в вопросах, касающихся отдельных кантонов, а с 5 июля 1891 года — ив делах союза. Достаточно, чтобы 60 000 полноправных швейцарских граждан подписали соответствующую петицию, и проект частичного пересмотра конституции должен быть подвергнут всенародному голосованию. Народ не злоупотребляет своей непосредственной законодательной властью. С 1848 по 1898 год, на протяжении полустолетия, народ созывался 34 раза, причем ему предложено было высказаться в различной форме по поводу 53 проектов союзных законов; из них он принял 20, а отвергнул 33, проявив таким образом меньше пристрастия к новшествам, чем его депутаты, заседающие в союзных палатах.

Что касается самого правительства, то и тут наблюдается склонность избирать его не через посредство представительных собраний, а путем всенародного голосования. Так обычно обстоит дело в кантонах, где кантональные исполнительные советы избираются непосредственно большинством голосов общего собрания граждан. Такого же способа избрания требуют теперь и для выборов союзного совета.

Наконец, последним мероприятием, еще более определенно свидетельствующим об уважении к демократии, является пропорциональное представительство, в силу которого всякая группа граждан, произвольно образовавшаяся, имеет право быть представленной в законодательных органах таким числом депутатов, которое соответствует численному значению этой группы. Пропорциональное представительство уже существует в кантонах Золотурне, Тессине, Невшателе и Женеве, где в силу более или менее одинакового соотношения сил кантональные большие советы представляют собой точное отражение значения отдельных партий. Эта система рано или поздно несомненно будет принята при избрании депутатов в национальный совет. Таким образом представительная демократия, нередко обманчивая, уступит место справедливой системе непосредственной демократии.

Политические и экономические затруднения. Успехи государственного социализма.[102] Конституция 1874 года вызвала в стране избирательную горячку. Союзный суд, сделавшийся постоянным, начал действовать 22 декабря 1874 года; его компетенция была значительно расширена, число его членов должно было увеличиться вследствие изменений, внесенных в организацию этого верховного судилища. Что касается союзного совета, избранного в тот же период, то он проявил кипучую деятельность в области законодательства, и эта необычайная активность впоследствии еще усилилась; член союзного совета Рюшонне особенно усердствовал в этом отношении двенадцать лет подряд, с момента своего вступления в совет (1881) и до самой своей смерти. Многие законопроекты были отвергнуты путем референдума, например учреждение должности секретаря по учебным делам. Четыре союзных проекта, отвергнутых в 1884 году, явились четырьмя поражениями для союзной политики; действительно, палаты законодательствовали чересчур ретиво. Зато проекты частичного пересмотра были приняты. Закон, воспрещающий смертную казнь, был изменен в том смысле, что кантоны получили возможность по желанию восстановить ее у себя.

Можно признать, что период с 1874 по 1890 год способствовал упрочению престижа Швейцарии за границей. Впрочем, и в период с 1874 по 1890 год возникали затруднения — главным образом политического характера.

Внутри страны Тессинский кантон все время находился в состоянии брожения. Когда в этом кантоне у власти находилась консервативная партия под председательством члена кантонального совета Респини, радикалы жаловались на произвол правительства и клерикалов, а главным образом — на ограничения избирательного права. Конфликт, возникший в Стабио между консерваторами и радикалами, привел к длительному процессу, закончившемуся оправданием всех, кто был привлечен по этому делу. Затем, союзный совет вмешался мирным путем с целью добиться более справедливого распределения избирательных округов и новой организации церковных епархий. Тессин, в котором в 1883 году было учреждено викарное епископство, в 1888 году был присоединен к швейцарскому епископству Вазель-Лугано. Когда в 1889 году новые выборы снова обеспечили консерваторам большинство, побежденные стали оспаривать эти выборы. 11 сентября 1890 года радикалы восстали в Веллинцоне и Лугано и захватили власть; этот день стоил жизни молодому кантональному советнику Росси. Главе правительства, Респини, в начале восстания заключенному в тюрьму, уже не удалось вернуть себе законную власть. Союзный совет подверг страну военной оккупации, назначив туда комиссаром полковника Кюнцли. Начавшийся в Цюрихе процесс закончился оправданием восставших, и было установлено смешанное правительство по системе пропорционального представительства.

Во внешней политике Швейцарии снова пришлось испытать затруднения из-за права убежища, этого вечного камня преткновения в отношениях Швейцарии с другими державами. После карбонариев и революционеров — французских, итальянских и немецких, — деятельность которых в Швейцарии вызывала протесты Меттерниха, а за ним Луи-Филиппа и Наполеона III, появились новые политические эмигранты в лице нигилистов и анархистов, непрестанно ставивших в затруднительное положение страну, давшую им приют,

Союзный совет, уверенный в поддержке общественного (буржуазного) мнения, начал применять к эмигрантам строгие меры. В 1878 году он закрыл печатавшуюся в Невшателе газету Авангард (L'Avant-Garde) в 1881 году выслал из пределов Швейцарии русского революционера Кропоткина; в 1885 году приступил к изгнанию анархистов; 18 апреля 1888 года по его распоряжению были высланы редакторы газеты Социал-демократ (Sosial-DemoJcrat), печатавшейся в Цюрихе при благосклонном отношении начальника полиции. С другой стороны, 3 мая 1889 года он без всяких колебаний выслал немецкого полицейского Вольгемута по доносу лица, которым последний пользовался в качестве провокатора. В результате всех этих инцидентов стала ощущаться необходимость в создании союзной полиции, и, несмотря на протесты социалистов, была учреждена должность генерального прокурора союза.

К политическим осложнениям присоединились затруднения экономического порядка. Изобилие новых законов, агитация политиканов, требования социалистов порождали некоторую тревогу. Уже в 1878 году констатируется, что армия обходится слишком дорого, что почта и таможни приносят мало дохода. Крах на заграничных биржах роковым образом отзывается в Швейцарии. Железнодорожные компании, даже некоторые города близки к разорению. Пришлось преобразовать эти компании. Союз и кантоны вынуждены были принять на себя в 1879 году тяжелые обязательства, чтобы закончить постройку Сен-Готардской линии. Протекционистское направление в торговой политике угрожало сбыту швейцарских товаров. Германия, первая приступившая к изданию повышенных таможенных тарифов, явилась застрельщицей и в другой области: своей проповедью «государственного социализма» она побудила Швейцарию изучать способы применения его у себя[103].

За время с 1891 по 1900 год социалистической партии удалось осуществить некоторые из своих требований. Влиятельные общества пропагандируют в стране новые учения: общество Грютли, устраивающее профессиональные курсы и располагающее многочисленными кассами взаимопомощи, насчитывает тысячи членов. Лига рабочих и другие общества содействуют этому делу. После Ольтенскогоконгресса (7 апреля 1890 г.)был основан Союз швейцарских рабочих; он добился учреждения бюро с двумя уполномоченными — одним для немецкой Швейцарии, другим — для областей с романским населением.

Меры по охране труда уже были вотированы в силу конституции 1874 года. Закон 1 июля 1875 года установил ответственность акционерных компаний за несчастные случаи, происходящие при эксплуатации железных дорог и пароходов. 23 марта 1877 года этот принцип был распространен и на промышленные предприятия. Законами 25 июня 1881 года и 26 апреля 1887 года установлена была ответственность предпринимателей. Наконец, 21 ноября 1890 года новый закон сделал обязательным страхование наемных служащих от увечий и болезни. Впоследствии палаты издали тройной закон о страховании рабочих на случай болезни, страховании их от увечий и военном страховании; проведение этого закона возложило на союзный бюджет ежегодный расход, исчисленный в 8 миллионов франков.

За этими справедливыми, но дорого стоящими мероприятиями, задача которых — улучшить участь рабочих, последовали другие, имевшие в виду единственно обогащение государства за» счет коммерсантов, капиталистов, акционерных обществ. Начиная с 1891 года чрезвычайно высокий таможенный тариф затруднял торговые сделки, а значительный доход, доставляемый таможнями, настолько возбудил алчность отдельных кантонов, что в 1894 году была поднята оживленная кампания с целью добиться передачи части этого дохода каждому из кантонов союза. Эта кампания, прозванная походом за добычей (Beutesug), при всенародном голосовании потерпела неудачу. Акционерные банки подвергались жестоким нападкам. То обстоятельство, что им было предоставлено эмиссионное право, вызывало все усиливавшееся недовольство, и в 1891 году был принят закон, по которому союз получил исключительное право выпуска бумажных денег. Однако в 1897 году народ отверг проект создания единого государственного банка; но сторонники его учреждения все же занялись разработкой проекта центрального банка, задуманного на более примирительных началах. Еще более ожесточенный характер носит борьба с железнодорожными компаниями, владеющими сетью швейцарских дорог. Закон о выкупе железных дорог союзом, не раз уже выносившийся, в конце концов был принят (20 февраля 1898 г.). Закон об отчетности еще раньше подчинил компании контролю государства.

Осуществив, таким образом, часть своих требований, социалисты стали стремиться провести другие, более обширные. Добиваясь в полном согласии с другими партиями обязательного референдума и избрания союзного совета всенародным голосованием, рабочие сверх того требуют создания обязательных союзов, организации для трудящихся медицинской помощи и снабжения лекарствами, установления ряда государственных монополий, в том числе для продажи табака и зерна, подобно уже введенной монополии производства спирта. В соответствии с этими требованиями, государственная власть приступила к монополизации целого ряда чрезвычайно важных для народного хозяйства предприятий: газовых заводов, электрических станций, трамваев, силовых установок. Кантоны и общины ожесточенно оспаривают друг у друга право собственности на эти предприятия, но возможно, что в один прекрасный день союз водворит общее согласие тем, что присвоит это право себе.

По мере осуществления всех этих мероприятий — выкупа железных дорог, замены частных предприятий государственными — возрастает и задолженность союза. Швейцарские города в общей сложности обременены долгами на сумму в 300 миллионов франков, долги кантонов составляют такую же сумму; долг союза равняется почти миллиарду. Для покрытия расходов, вызываемых новыми законами, власти рассчитывают прежде всего на рост таможенных доходов, а затем в последней инстанции — на повышение налогового бремени. Вслед за пропорциональным налогом мало-помалу всюду устанавливается прогрессивный налог, и возможны случаи, когда в каком-нибудь кантоне казна взимает с частного лица около трети его доходов.

В свою очередь, и анархисты становятся смелее в своем безрассудном и преступном деле. В мае 1898 года среди многочисленных в Швейцарии итальянских рабочих возникли волнения, вызванные волнениями в Милане. В июле большая стачка принудила женевское правительство поставить свои войска под ружье, а в сентябре того же года было совершено убийство австрийской императрицы, павшей от руки итальянца.

Положение Швейцарии в конце века. Международная роль Швейцарии. Переживаемый Швейцарией период политических и социальных преобразований мог бы внушить вопрос: что угрожает стране — внутренние волнения или потрясения извне? Традиции страны, кантональное начало, либеральные идеи, по видимому, сильно подались под натиску социалистической демократии. Устанавливаются государственные монополии. Чрезмерная регламентация, излишний бюрократизм, развитие милитаризма вызывают недовольство народа.

Создается впечатление, что нацию тянут в противоположные стороны. Интересы протекционизма оказываются в конфликте с свободой торговли, старые консервативные кантоны— с социалистическими городами, партикуляристы — с централизаторами, дух романской народности — с духом германской, бургунды — с аллеманами.

Нельзя, однако, не констатировать того успокоительного факта, что все эти многообразные элементы в Швейцарии скорее взаимно уравновешиваются, чем борются друг с другом, потому что над интересами и распрями партий царит пламенная любовь к родине, осмысленная здравым рассудком и шестдвековым опытом республиканского правления. Исторические традиции древнего союза, основанного в 1291 году, все еще живы. Само строение территории, конфигурация ее долин, разделенных неприступными горами, одинаково хорошо разграничивают страну как в политическом, так и в географическом отношении. Необходимость союзной системы в управлении напрашивается сама собой. Горы придают Швейцарии и ее своеобразный характер и ее этнологическое единство. Швейцарский союз — страна альпийская но преимуществу. Жители страны, средняя высота которой составляет 1300 метров и одна двадцатая населения которой живет на уровне свыше тысячи метров, поневоле ведут образ жизни, отличный от остальной Европы. Швейцария — Черногория в большем масштабе. Как в других местах море, так здесь горы охраняют национальную независимость, а в довершение — союз имеет в своих горах не только прочную базу для вооруженной обороны, но и единственное в своем роде богатство благодаря развитию двигательных сил, источником которых являются могучие альпийские водные потоки. Швейцарский народ достоин своего места в. мире, потому что он повинуется нравственному закону труда; он являет отрадную картину неустанной деятельности; среди населения, увеличившегося за столетие с двух миллионов до трех с лишним, почти, нет праздных людей. Земледелие требует здесь особенно много труда из-за гор, где нет достаточно пригодной для обработки земли, где жизнь сурова, где происходят частые обвалы. Центральное правительство по мере сил борется с опасными лавинами посредством рационального лесонасаждения. Несмотря на каменистость альпийских местностей, половина страны занята обработанными полями; 19 процентов — лесами, особенно многочисленными в Граубюндене; процент — виноградниками, этим источником богатства для кантонов Тессин, Невшатель, Ваадт и Валлис.

Промышленность Швейцарии замечательна в другом отношении: она делает гигантские успехи благодаря гидроцентралям, общая мощность которых превышает 500 000 лошадиных сил. Гидравлическая энергия использована главным образом в области Юры и на Швейцарском плоскогорье. Женева, где применение силы воды впервые было введено городским президентом Турретини, была, пожалуй, тем местом в мире, где лучше всего можно изучить эксплуатацию и значение белого угля. Две первых национальных швейцарских выставки — Цюрихская в 1883 году и Женевская в 1896 году. — наглядно показали промышленное развитие страны, прогрессирующее с каждым днем. Швейцария сумела также сохранить и более старые отрасли промышленности. Вдоль Юры, от Женевы до Базеля, процветает по прежнему производство часов; ежегодно выпускается 5 миллионов штук часов. Выделка хлопчатобумажных тканей продолжает составлять богатство кантонов Цюриха, Гларуса, Сен-Галлена, Аппенцеля, Тургау, Ааргау и Цуга. Кантоны Сен-Галлен и Аппенцель славятся, кроме того, производством вышивок. Шелкоткацкая и железоделательная промышленность сосредоточены по преимуществу в Цюрихе. Гостиничный промысел непрерывно развивается в стране, обладающей чудесно расположенными местами, посещаемыми туристами и зимой и летом. Наконец, блестящее будущее ожидает электропромышленность, развивающуюся в Швейцарии с поразительной быстротой. Однако, хотя Швейцария в конце XIX века ежегодно вывозила на 700 миллионов франков, ей приходится в силу необходимости ввозить на миллиард франков сырья, скота, вина и фабрикатов.

Страна стала достаточно богатой для того, чтобы содержать прекрасные торговые пути и железные дороги, необходимые для международных сообщений. Главной артерией сообщений является Сен-Готардская линия, связывающая север Европы с югом. После изучения многочисленных проектов, составленных в середине XIX века, женевский предприниматель Луи Фавр в августе 1872 года приступил к сооружению главного туннеля в массиве Альпийских гор; туннель этот стоил огромных денег. После подписания в 1877 году международного соглашения вотированы были в 1879 году новые кредиты; руководителю предприятия, умершему в разгаре работ Щ в 1879 году, не суждено было присутствовать при его завершении. Лишь 1 ноября 1881 года прошел через Сен-Готард первый поезд. Сооружение Симплонского туннеля, необходимость которого давно уже отстаивал бывший президент союза Черезоле, наконец было начато, и успех этого дела одинаково интересовал Швейцарию и Европу, а в частности — Италию, которая участвовала в расходах по этому грандиозному предприятию[104].

Внутренняя торговля уже была облегчена конституцией 1848 года, упразднившей все внутренние междукантонные сборы, за исключением некоторых городских октруа, вроде налога на потребление швейцарских вин (Ohmgeld). Все эти сборы были отменены. Что касается внешней торговли, то первый тариф издан был в 1849 году. Вследствие заключения с 1862 по 1869 год торговых договоров с соседними державами, в частности в 1864 году с Францией, дела в Швейцарии вступили в полосу процветания, и швейцарские товары находили обширный сбыт. Но после франко-прусской войны и Франкфуртского мира страна пострадала от все усиливавшихся ограничений свободной торговли. При заключении новых торговых договоров Швейцария оказалась вынужденной устанавливать все более и более покровительственные тарифы, которые были еще повышены в 1891 году под давлением фискальных соображений. Срок действия франко-швейцарского договора 1882 года истекал в 1892 году, за исключением соглашения, касавшегося пограничной полосы и остававшегося в силе до 1911 года. Так как проект торгового соглашения был отвергнут Францией в 1892 году, то последующие годы прошли под знаком тарифной войны, закончившейся в 1895 году худым «хромым миром». Тем. не менее Швейцария сохраняет привилегии нейтральной зоны.

Умственная жизнь Швейцарии не оставляет желать лучшего. Воспитание как физическое, так и духовное всегда являлось в этой стране предметом особых забот; гимнастические и стрелковые общества, клубы альпинистов, общества, преследующие общеполезные цели, студенческие общества — среди них на первом месте Цофингенское, — являются центрами практического жизненного воспитания. Частная инициатива создала многочисленные рассадники культуры: общества естественнонаучные, исторические, художественные, публичные читальни. Периодическая печать, насчитывающая 500 органов, ставит себе целью не только изучение политических и социальных вопросов, но и литературное развитие народа. В стране таких педагогов, как г-жа Неккер де Сос-сюр, Песталоцци, Фалленберг, Жирар, Навиль, обучение на всех ступенях дает прекрасные результаты. Наиболее культурные кантоны считают за честь содержать дорого стоящие высшие школы — сельскохозяйственные, торговые, промышленные, художественные, литературные и естественнонаучные. Рядом со старым Базельским университетом, пользовавшимся известностью в средние века, возникли в новое время высшие школы, успешно соперничающие с ним: в Берне и Цюрихе, в немецкой Швейцарии, с союзным политехникумом, и в других частях страны— в Женеве, Лозанне, Фрейбурге и Невшателе. Невшательская высшая школа носит название академии; остальные уже являются университетами; в большинстве они состоят из пяти факультетов. Эти очаги культуры озаряют страну и привлекают множество иностранцев.

В области физики и естествознания среди швейцарцев во второй половине века выдвинулись ученые, приобретшие европейскую славу. В этом отношении Женева все время стояла на первом месте. Среди швейцарских ученых наиболее известны: математик Штурм, астроном Плантамур; натуралисты Ф.-Ж. Пикте, отец и сын де Кандолль, Клапаред, Фогт, Фоль, Фавр, Чуди, Агассис, Дезор, Геер, Мериан, ТЛтудер; физики Огюст де ла Рив и Колландон. Медики

Кохер, Дюфур, Реверден, профессор Рауль Пикте — достойно поддерживают своей научной деятельностью доброе имя своей родины. — В области гуманитарных наук и художественной литературы мы назовем: историков церкви Гесса, Шульт-гёсса, Швейцера, Вине, Селлерье, Бувье и Моно, приобретших известность в середине столетия; филологов Адольфа Пикте, Виттенбаха и Гаспара д'Орелли; после них профессор Фердинанд де Соссюр продолжает содействовать успехам языкознания. Эрнест Навиль является в настоящее время самым известным из философов Швейцарии, среди которых были Вонште|тен, Прево, Секретан. В области права и политической экономии в Женеве создали школу Росси, Белло, Дюмон, Одье; в немецкой Швейцарии выдающимися представителями этих наук были Гонценбах и Влюнчли. В истории и археологии преемниками Сисмонди и Иоганна фон Мюллера являлись Моннар, Вюльемен, Готтингер, Вурк-гардт, Мер ль д'Обинье, Целльвегер, Висе, Сегессер, Рилье, Пикте де Сержи, Даге, Дендликер, Гильти, Либенау, Фази, Дюбуа-Мелли, Ф. Келлер, Мейер фон Кнонауи много других, среди которв1Х особенно известен египтолог Эдуард Навиль, профессор Женевского университета. Художественная литература Швейцарии насчитывала и насчитывает много славных имен. Самые выдающиеся из этих писателей — Тёп-фер, Цшокке, Иеремия Готгельф (Бипиус), Готфрид Келлер, Конрад-Фердинанд Мейер, братья Оливье, Марк Монье, Рамбер, Амиэль, Виктор Шербюлье, Эдуард Род. В области искусства работали музыканты Нидермейер и Бови-Лисберг, скульпторы Прадье, Шапоньер, Вела, Марчелло (д'Аффри, герцогиня Колонна), гравер Бови, живописцы Диде, Калам, Бодмер, Люгардон, Горнунг, Жирарде, Леопольд Робер, Бен-жамен Вотье, Глейр, Анкер, Бёклин, Эмбер, ван Мюйден, Жирон, Ходлер. Наряду с кантональными музеями, где собраны произведения этих художников, основан музей в Цюрихе, являющемся, в сущности, столицей немецкой Швейцарии, подобно тому как Женева — столица Швейцарии французской.

Деятельность швейцарцев плодотворна и для развития всего цивилизованного мира; государственное право Швейцарии привлекает к этой стране внимание Европы; ее учреждения самобытны и жизнеспособны. Их союзный совет является одновременно исполнительным и руководящим органом, который не может быть свергнут голосованием палат и члены которого обыкновенно переизбираются много раз, за исключением случаев, когда они по чисто личным мотивам выходят в отставку. Их союзное собрание, состоящее из двух представительных советов, не может быть распущено, но его законодательная власть ограничена референдумом и правом законодательной инициативы самого народа. Рядом» с этими советами союзный суд, огражденный от всякого давления извне, воплощает верховную справедливость, в то время как на низах кантональные власти, лишенные принадлежавшего им ранее суверенитета и перестраиваемые по системе, все более и более приближающей их к единообразию, еще пользуются, однако, автономией в деле управления кантонами. Право сношений с иностранными державами принадлежит исключительно союзному правительству последнее располагает солидной милиционной армией. Хотя культуркампф прекратился, папская нунциатура в Швейцарии не была восстановлена, что, однако, не нанесло никакого ущерба епархиальной реорганизации страны, насчитывающей ныне пять епископств: сионское, куарское, сен-галленское, золотурнское (Базель — Лугано), фрейбургское (Лозанна — Женева). Дипломатические сношения со. всеми остальными державами носят вполне нормальный характер. Союз представлен у этих держав шестью или семью посольствами и большим количеством консульств. Он связан с Европой многочисленными общими и специальными договорами.

Наконец Швейцария выполняет важную международную роль: постепенно она становится местопребыванием ряда учреждений и обществ, играющих весьма важную роль в жизни цивилизованного человечества. По призыву женевского гражданина Анри Дюнана создан был в 1863 году в Женеве международный комитет помощи раненым, первым председателем которого был генерал Дюфур. Был устроен ряд конгрессов, и уполномоченные различных государств подписали в 1864 году так называемую Женевскую конвенцию; последняя вызвала почти во всех странах мира учреждение обществ Красного креста, столь благодетельных для человечества во время войны. Противники войн издавна помышляли о способах и средствах уничтожить это зло. Уже в 1830 году граф Селлон основал в Женеве первое общество мира; в 1867 году там же собрался конгресс мира и свободы. 1 декабря 1891 года Берн сделался местопребыванием международного бюро мира, а в 1892 году здесь же обосновалось бюро международных мирных конференций. Эти учреждения, во всяком случае, имели ту заслугу, что горячо отстаивали перед великими державами разрешение конфликтов посредством третейского суда. Этим именно путем в 1872 году в Женеве мирно был разрешен конфликт, возникший между Англией и Соединенными Штатами по поводу грабежей, совершенных кораблями, зафрахтованными в Англии за счет южных штатов (дело «Алабамы»).

Географическое положение и нейтралитет Швейцарии способствуют тому, что она становится местопребыванием международных учреждений. Здесь находятся бюро пяти союзов, охватывающих весь мир. После того, как было заключено соглашение о международном телеграфном союзе, подписанное в 1865 году в Париже, в Берне было учреждено международное бюро телеграфной «связи. В 1874 году в Берне был основан всемирный почтовый союз, а в следующем году там же было создано международное бюро этого союза. В столице Швейцарии находится и центральное управление международного транспорта; с 1893 года во главе его стоит Нума Дроз, бывший президент союза; оно было основано в результате соглашения о международных перевозках товаров по железным дорогам. Это соглашение было заключено в Берне в 1890 году. Международное бюро промышленной собственности, или фабричных знаков, учреждено там же в 1885 году; вслед за тем было создано бюро интеллектуальной собственности, или авторских прав (1888).

Все это свидетельствует о том, что Швейцария обязана своей безопасностью не только географическому своему положению, своему политическому строю, патриотизму своих жителей, но и доверию, внушаемому ею Европе, и тем услугам, которые она оказывает делу человечества[105].

ГЛАВА VI. КОРОЛЕВСТВА БЕЛЬГИЯ И ГОЛЛАНДИЯ

1870–1899

ВЕЛИКОЕ ГЕРЦОГСТВО ЛЮКСЕМБУРГСКОЕ

1815–1899

I. Королевство Бельгия

Современная история Бельгии вначале является продолжением истории предшествующего периода[106]. Либералы боролись с католиками и были окончательно побеждены в 1884 году. Новая эпоха началась после пересмотра конституции и установления всеобщего избирательного права (1893). С этого времени в парламенте и в стране главным противником католического и монархического режима становится социалистическая партия.

Господство католиков (1870–1878). На выборах 14 июня 1870 года католики получили большинство в два голоса. Либеральное министерство уступило место министерству католическому, которое добилось роспуска обеих палат; новые выборы (2 августа) дали кабинету большинство двадцати двух голосов в палате и шести в сенате. Католики сохранили власть до 1878 года. Их правительство (министерство д'Анетана, затем министерство Малу) не проявило большой активности. Во внутренней политике приняты были лишь две важные меры: во-первых, правительство признало фламандский язык официальным языком и разрешило пользоваться им в административных актах и в судопроизводстве во фламандских областях, т. е. в областях, где господствует фламандская народность. Это была уступка сельским жителям Фландрии, ревностным католикам, уступка, являвшаяся в то же время препятствием либеральной пропаганде, которую ведут почти всегда на французском языке жители городов. Во-вторых, министерство провело закон, понижавший избирательный ценз для выборов в провинциальные советы до 20 флоринов, для коммунальных советов до 10 флоринов; но оно отказалось отменить ценз для лиц, получивших известное образование, как этого требовали прогрессисты (1870). Таким образом реформа пошла на пользу преимущественно мелким земельным собственникам и не дала права голоса лицам, имеющим образовательный ценз. Применение этой реформы было чрезвычайно благоприятно для католиков. Новые выборы в провинциальные советы в 1872 году дали католикам в общей сложности большинство в 115 голосов, вместо прежнего перевеса в десять голосов на стороне либералов. Выборы в коммунальные советы в том же году привели к утрате либералами муниципалитетов многочисленных мелких фламандских городов, перешедших, как и муниципалитеты окрестных деревень, в руки католиков.

Бельгия была в то время единственной страной западной Европы, где власть принадлежала католикам. Во всех других странах они или были в меньшинстве, или не могли совладать с тем противодействием, которое им оказывалось. В Италии король только что захватил Рим и остальные папские владения. В Германии кулътур-кампф был в самом разгаре, во Франции началась борьба между республиканцами и католиками, соединившимися с монархистами.

Ультрамонтанство в Бельгии. Большинство бельгийских католиков уже не довольствовалось либеральным и миролюбивым католицизмом, господствовавшим в парламентских собраниях с 1830 по 1847 год. В Бельгии благодаря либеральным католикам епископы независимы от правительства и непосредственно подчинены папе. Духовенство, следовательно, руководствуется указаниями из Рима, а масса верующих следует за духовенством. Но Григорий XVI еще в 1832 году осудил «нелепое и ошибочное утверждение, будто следует всем обеспечить свободу совести». В энциклике Quanta сига и в дополняющем ее Силлабусе (1864) Пий IX разразился анафемой против либерализма, даже католического, и подтвердил, что светская власть должна быть подчинена авторитету церкви. Один из профессоров католического университета публично нападал на «свободу заблуждения», т. е. на свободу совести и печати, и получил от папы послание, в котором было сказано: «Дай бог, чтобы эти истины были поняты теми, кто, упорно отстаивая свободу печати и другие свободы того же рода, установленные в конце минувшего века революционерами и непрестанно осуждаемые церковью, в то же время утверждают, что они — католики». Бельгийские епископы придерживались политики, проводимой папой, и подвергали противников своей партии ожесточенным нападкам. Епископ Льежский объявил в одном пастырском послании, что «отныне ни один католик не может ни при каких выборах подавать с чистой совестью голос в пользу кандидата, состоящего членом какой-либо из так называемых либеральных ассоциаций и пользующегося их покровительством». Епископ Намюрский объявил всех, состоящих членами либеральных обществ, недостойными допущения к таинствам. Другие епископы запрещали верующим посылать детей в светские учебные заведения. Один из них, исчерпывающим образом пользуясь правами, данными ему Антверпенской конвенцией, заставил коллеж в Шимэ принять регламент, которым священнику разрешалось «бороться с либерализмом, как с ересью», а преподавателям воспрещалось участвовать в каких бы то ни было собраниях либералов и подписываться на либеральные журналы.

В самой католической партии старые навыки терпимости и церковной автономии были признаны негодными. Бельгийский орган Крест (La Croix J обнародовал послание, в котором папа восставал «против принятых во многих местах преступных или, по меньшей мере, ложных учений, таких, как католический либерализм, стремящийся примирить свет с тьмой, истину с заблуждением». На большом банкете в Мехе льне, где председательствовал архиепископ-примас Бельгии, тост за папу провозгласили раньше, чем за короля. Пий IX выразил бельгийским паломникам свое пожелание, чтобы правительство разрешило заключать браки в церкви до совершения гражданских формальностей; группа гентских католиков составила петицию с требованием отмены гражданского брака, под тем предлогом, что «устроение всего, касающегося брака, должно принадлежать исключительно церковной власти». Министерство оставило это ходатайство без последствий. Оно было смущено требованиями ультрамонтанов. Епископы начали оказывать давление на чиновников и политических деятелей, принадлежавших к их партии. Одному прокурору, применившему закон не в пользу приходского совета, духовенство грозило отлучением от таинств. Один мэр вынужден был взять на себя обязательство руководствоваться при погребениях указаниями священника. Епископ Турнэекий порицал в публичном послании к своей пастве бывшего католического министра д'Анетана за то, что тот предложил соглашение по вопросу о кладбищах, полное распоряжение которыми священники хотели сохранить за собой. Духовенство рекомендовало верующим чтение ультрамонтанских газет, которые упрекали министров в недостатке усердия. Только один католический орган поддерживал политику правительства. На Мехельнском конгрессе епископы жаловались на «пренебрежение», в котором кабинет оставлял дела веры (1878). Было очевидно, что если успехи католической партии будут продолжаться, то власть перейдет к сторонникам Энциклики и Силлабуса.

Последняя политическая победа либералов. Такое положение дел привело к примирению обеих либеральных фракций — доктринеров, или умеренных, и прогрессистов или радикалов. Они ранее разошлись по вопросу о цензе, который первые не соглашались понизить. Попытка примирения обеих фракций была сделана в 1870 году, в критический момент, когда определилось Торжество католиков. В это время либеральный конвент, на котором прогрессисты имели перевес, предложил следующую общую программу: допущение без всякого ценза лиц, имеющих известное образование, к выборам в провинциальные советы; расширение начального обучения, в результате которого каждый ребенок получал бы образование, дающее право голоса без всяких цензовых ограничений; отделение церкви от государства; пересмотр закона 1842 года о начальном обучении; секуляризация обучения; отмена освобождения духовенства от военной службы. Но доктринеры отказались принять эту программу, находя ее слишком крайней, и распря между обеими фракциями либеральной партии продолжалась. Успехи ультрамонтанства примирили их. Доктринеры, непосредственно затронутые епископской пропагандой, стали менее терпимыми и начали с меньшим почтением относиться к католическому культу. Как в критические времена с 1842 по 1847 год и в 1857 году, так и теперь либералы ответили на непримиримый католицизм воинствующим антиклерикализмом. Они рекомендовали чтение книг, враждебных церкви, распространяли карикатуры, высмеивали одеяние и жизнь священников, вели пропаганду против крещения, венчания, церковного погребения, усиленно разоблачали в печати проступки духовных лиц, массовым религиозным паломничествам противопоставляли контрманифестации, иногда приводившие к столкновениям. Возрожденная либеральная партия приняла девиз: «Единение в действии». Большинство либеральных обществ слилось в единую федерацию. Борьба против католиков разгоралась повсюду, даже во Фландрии, где была основана влиятельная газета Либеральная Фландрия (La Flandre liberate). Несмотря на все свои усилия, либералы при половинном обновлении состава палаты в 1876 году потерпели поражение. Тогда Федерация либеральных обществ потребовала расследования условий, при которых происходили выборы; обнаружились факты давления, оказанного священниками, внесение в списки, при пособничестве духовенства, подставных избирателей. Федерация потребовала реформы, обеспечивающей правильность баллотировки. Министерство согласилось на введение австралийской системы, незадолго перед тем принятой в Англии: избиратель при входе в помещение, где происходит голосование, получает печатный лист с именами всех кандидатов, отмечает в «кулуаре», без свидетелей, имя того, за кого он голосует, и кладет сложенный бюллетень в урну (1877). При половинном обновлении состава палаты в 1878 году либералы прошли большинством десяти голосов; они оставались у власти в течение шести лет. Вождь их Фрер-Орбан, антидемократ и в то же время антиклерикал, стал во главе правительства; его министерство состояло из доктринеров и прогрессистов.

Закон о светском начальном обучении (1879). Разрыв с Римом. Первым пунктом программы объединенных либералов была отмена закона 1842 года о начальном обучении. Новый кабинет обратил усиленное внимание на учреждение светских школ. Тотчас после того, как он был образован, кабинет создал особое министерство народного просвещения, во главе которого был поставлен прогрессист; затем, после шестимесячного обсуждения, был проведен школьный закон 1 июля 1879 года, обязывавший каждую общину устроить и содержать по крайней мере одну общественную школу. Государство устанавливает программу, назначает инспекторов и обязывает общины брать учителей, имеющих диплом. Школа должна была быть бесплатной для бедных и могла, по желанию муниципалитета, быть бесплатной для всех детей. В религиозном отношении школа была нейтральна, но священники допускались в нее для преподавания закона божьего в часы, свободные от классных занятий. Эта уступка не удовлетворила духовенство; оно хотело сохранить установленную законом 1842 года обязательность преподавания закона божьего. Собравшиеся в Мехе льне епископы двумя коллективными посланиями осудили новую организацию школьного дела, как «развращающую, нечестивую, противную божественным законам». На своем совещании они решили учреждать повсюду католические школы, отлучать от церкви родителей, которые не станут посылать детей в вольную конфессиональную школу, а также и членов светских школьных комитетов, учеников и преподавателей светских учительских семинарий и тех преподавателей новых школ, которые согласятся сами преподавать детям закон божий. Министерство ничего не могло, поделать с епископами, которые в Бельгии не являются должностными лицами, и обратилось к недавно избранному папе Льву XIII. Первосвященник велел передать представителю Бельгии в Риме, что он не может осудить поведение епископов, но посоветует им проявить больше спокойствия и сдержанности. Удовлетворившись этой уступкой, Фрер-Орбан, вопреки настояниям своей партии, сохранял посольство при Ватикане. Но епископы продолжали сопротивление; министерство узнало, что архиепископ-примас тайно уведомил их, что папа безоговорочно одобряет их поведение. Тогда Фрер-Орбан решился на разрыв с Римом; он отозвал представителя Бельгии при Ватикане; папский нунций в свою очередь покинул Бельгию (июнь 1880 г.). Борьба между государством и церковью приняла ожесточенный характер; у католиков повсюду были школы; приемы воздействия, рекомендованные епископами и применяемые священниками, оказались столь успешными, что католическая школа насчитывала вдвое больше учеников, чем школа государственная (во Фландрии даже вчетверо больше). Либеральное большинство назначило расследование по вопросу о способах и Средствах, применяемых для того, чтобы затруднить выполнение закона 1879 года; были преданы гласности отказы в отпущении грехов, громовые проповеди, произнесенные с кафедры, интердикт[107], провозглашенный священниками против светской школы, ее учеников, учителя и его семьи; было разоблачено упорное противодействие католических общин и провинций, отказывавшихся отпускать средства на светскую школу. Правительство выговорило себе право принуждать органы местного самоуправления к покрытию расходов на светскую школу (1881); оно прекратило выплату жалованья священникам подвизавшимся в качестве учителей католических школ. Оно отменило освобождение конгрегационистов (членов духовных братств) от военной службы, ссылаясь на то, что 40 процентов из них вступали в монашеские ордена (1883). Далее правительство увеличило число светских средних учебных заведений и предложило создать таковые для девиц. В эту эпоху борьба против духовенства за светскую школу как в Бельгии, так и во Франции протекала почти в одних и тех же формах.

Возвращение католиков к власти (1884). Новый школьный закон. Либеральное правительство строго проверило избирательные списки в сельских местностях, поэтому частичные обновления состава палат дали благоприятные для него результаты. В 1882 году правительственное большинство поднялось до восемнадцати голосов в палате и до трех в сенате. Но между прогрессистами и доктринерами снова произошел раскол по вопросу о всеобщем избирательном праве. Первые требовали «го дважды (в 1881 и 1883 гг.) и потерпели поражение. Министерство соглашалось только на допущение лиц с образовательным цензом к выборам в провинциальные и коммунальные советы. Оно вызвало недовольство народных масс увеличением расходов, связанных с устройством школ и общественных работ: в бюджете 1881 года появился дефицит, достигший в 1883 году 25 миллионов. Пришлось внести в палаты проекты новых налогов на движимое имущество, спирт и табак. Проект увеличения армии также был принят общественным мнением крайне неприязненно. Католики, враждебно относившиеся к светской школе и к увеличению расходов на армию, выставляли себя перед избирателями партией бережливости и поддержания бюджетного равновесия. При частичном обновлении палат в 1884 году им досталось 66 мест, и они получили в палате большинство в 34 голоса, — большинство, какого Бельгия не знала с 1847 года. С этого времени католическое большинство непрерывно возрастало при всех выборах. Среди католических депутатов различают умеренных, вождем которых состоял сначала Малу, а затем Бернарт, и ультрамонтанов с их лидером Вустом; но по предписанию папы Льва XIII вся партия целиком объявила себя конституционной.

Кабинет 1884 года под председательством Малу, а затем — Бернарта составлен был из католиков всех оттенков. Он начал с разрушения дела либеральной партии. Дипломатические сношения с Римом были восстановлены; народное просвещение, как до 1878 года, было передано в ведение министерства внутренних дел. Новый школьный закон, принятый в 1884 году, на деле привел к тому, что начальное обучение оказалось под руководством католического духовенства. По этому закону община может по своему усмотрению содержать общественную школу или «принять» и субсидировать частную школу, при условии, что преподавание в ней будет вестись по официальной программе и она будет подчинена инспекции. Учителя не обязаны иметь государственный диплом. Преподаватели тех государственных школ, которые будут закрыты общинами, получат пенсию не менее 1000 франков; двадцать отцов семейств могут потребовать от общины устройства «нейтральной» школы или школы конфессиональной, по своему усмотрению. Преподавание закона божьего в школе обязательно, если это постановляет муниципалитет; оно назначается до или после уроков, чтобы родители могли пожеланию освобождать от него своих детей. Либералы боролись против этих постановлений; 29 муниципалитетов подписали петицию королю, в которой просили его не давать новому закону своей санкции. В Брюсселе произошли манифестации и уличные схватки. Тем не менее закон был обнародован после принятия его палатой и сенатом. Однако после коммунальных выборов, не особенно благоприятных для католиков, король заменил двух ультрамонтанских министров умеренными.

Социализм. Образование Бельгийской рабочей партии. Либеральная партия сделала попытку снова сплотиться на новых началах, но переговоры об этом потерпели неудачу, потому что доктринеры (под руководством Фрер-Орбана) отказались принять следующие пункты: во-первых, распространение избирательного права на всех, умеющих читать и писать; во-вторых, личную воинскую повинность, — эти два главных пункта программы прогрессистов (под руководством Янсона). Образовалась новая оппозиционная партия — социалистическая. Она возникла в результате многих движений, из которых главными являются следующие три: во-первых, в Генте фламандские рабочие объединялись в союзы уже с 1857 года; основаны были потребительные общества; у социалистов возникла мысль опереться на эти союзы и общества, которые были признаны законом и не могли быть распущены без выполнения ряда формальностей. Они основали в Генте (1880) особого типа кооперативное товарищество Вперед (Vooruit), своеобразие которого состоит в том, что часть прибыли отдается на социалистическую пропаганду. Во-вторых, в каменноугольном и промышленном районе (Геннегау, Намюр, Льеж) организовались валлонские рабочие; среди их вождей были агитаторы республиканско-революционного склада, противники мирных средств, и представители американского ордена «Рыцарей труда». В-третьих, в Брюсселе существовал кружок выдающихся писателей и мыслителей, находившихся в постоянных сношениях со многими политическими эмигрантами, нашедшими в Бельгии убежище. Бельгийская литература и искусство за последние два десятилетия XIX века пережили удивительный подъем. Многие писатели и художники, по своим убеждениям демократы и свободомыслящие, находились в резкой оппозиции к государственному строю своей страны. Брюссель был центром теоретиков социализма, из которых самым ранним был Цезарь де Папе, один из самых деятельных членов I Интернационала, умерший в 1890 году[108]. В Брюсселе состоялось и слияние гентских и брабантских социалистов в Бельгийскую рабочую партию (1885). Партия положила в основу своей деятельности принципы марксизма и тактику немецких социал-демократов. В такой стране, как Бельгия, где около половины населения занято в крупной промышленности, эта партия быстро приобрела многочисленных приверженцев. Во время экономического кризиса, постигшего Бельгию в 1886 году, вспыхнули значительные стачки в Льеже и Геннегау, произошли нападения на фабрики, взрывы динамита. Вызванные войска пустили в ход оружие, и в ряде стычек убито было до сотни рабочих. После того как беспорядки были прекращены военной силой, те из революционеров, которые приняли в них наиболее деятельное участие, подверглись судебному преследованию и были присуждены к очень тяжелым наказаниям. При новой стачке, в 1887 году, подстрекательство и насильственные действия были жестоко подавлены[109]. Ничего не добившись насилием, валлонские социалисты после оживленных прений решили примкнуть к Рабочей партии (1888-Г-1890). С этого времени до конца XIX века Рабочая партия объединяла всех бельгийских социалистов, за исключением небольших групп коммунистов-анархистов.

Рабочая партия начала агитировать в пользу всеобщего избирательного права, в котором она нуждалась, чтобы получить представительство в парламенте; в то же время она требовала уничтожения заместительства на военной службе и сокращения срока службы с целью превращения профессиональной армии в армию национальную и демократическую, которая не стала бы стрелять в стачечников. Прогрессисты, уже раньше возбудившие эти два вопроса, примкнули к требованиям социалистов. В 1890 году их конгресс присоединился к требованию всеобщего, ничем не ограниченного избирательного права.

Пересмотр конституции (1890–1893). Всеобщее избирательное право и множественный вотум. В продолжение нескольких лет идея избирательной реформы получала все более широкое распространение. Все партии сходились на том, что ценз в 20 флоринов (42 франка 32 сантима) слишком высок и что 135 000 парламентских избирателей — недостаточно на 6 миллионов жителей. Доктринеры изъявляли согласие на понижение ценза. Большинство католиков, всегда искавших поддержки против рабочих у крестьян, хотели избирательного права, близкого ко всеобщему, но с условием определенной оседлости избирателя, как в Англии и Голландии. Социалисты и прогрессисты, пользуясь существовавшей в Бельгии свободой собраний, устраивали многочисленные манифестации на английский лад, митинги, шествия со знаменами и эмблемами, плебисциты, публичное подписание петиций. Правительство долго упорствовало. После двухлетних колебаний и прений пересмотр конституции был вотирован, и была избрана. новая палата, на которую эта задача была возложена (1892). Католическая партия получила большинство 26 голосов, что не составляло двух третей палаты; между тем изменения конституции должны быть приняты по меньшей мере двумя третями голосов депутатов. Католики смогли отвергнуть предложения оппозиции, но они не были достаточно сильны, чтобы провести свои собственные предложения. Прения в палате продолжались несколько месяцев, не приводя к определенному результату. Тем временем агитация становилась все сильнее. Прогрессисты организовали в Брюсселе коммунальный плебисцит, давший значительное' большинство в пользу принципа всеобщего голосования (февраль 1893 г.). Рабочая партия уже за два года до того постановила, в случае если пересмотр конституции не совершится, объявить всеобщую забастовку. Она выполнила свою угрозу, когда палата отвергла всеобщее избирательное право (апрель 1893 г.).

Много рабочих прекратило работу, особенно в Геннегауском каменноугольном районе. Стачечники из Воринажа пытались проникнуть в Монс и были отброшены войсками, причем много рабочих было убито. Население Брюсселя стало волноваться, короля встречали враждебными криками; в столице и во многих городах гражданская гвардия, состоявшая из горожан, была в большинстве за пересмотр конституции. В Брюсселе некоторые из членов этой гвардии бросали в экипаж короля листки и брошюры, пропагандировавшие всеобщее избирательное право. Палата испугалась возможности восстания и поспешила принять систему множественного вотума (vote plural). Пересмотр совершился[110].

По новому закону в принципе устанавливается всеобщая подача голосов — с двадцатипятилетнего возраста и после годичного жительства в одном и том же месте; один дополнительный голос дается: отцам законньгх детей, владельцам недвижимой собственности стоимостью в 2000 франков, лицам, имеющим доход в 100 франков, получаемый от государственной ренты или от вклада в сберегательную кассу; два дополнительных голоса имеют лица, получившие высшее образование, и некоторые чиновники. Никто не может иметь больше трех голосов. Подача голоса обязательна. Возрастной ценз для депутатов установлен в 25 лет. Как и раньше, каждые два года обновляется половина состава палаты. Сенат составляется частью из лиц, обладающих цензом (уплачивающих налог в сумме 1200 франков или имеющих 12 000 франков дохода), избираемых непосредственно теми же избирателями, которые избирают и палату, но только начиная с тридцатилетнего возраста, а частью из лиц, назначаемых провинциальными советами без всяких цензовых ограничений.

Партии со времени установления всеобщего избирательного права. Новый режим увеличил число избирателей в десять раз и установил в среднем норму в три голоса на каждых двух избирателей. С 1893 по 1899 год один раз были произведены общие выборы (1894) и дважды обновлялась половина состава палаты (1896 и 1898). В результате получился полный разгром либеральной партии, после 1896 года представленной восемнадцатью депутатами, а после 1898 года — всего двенадцатью.

Почти все двенадцать были прогрессисты, доктринеры почти не были представлены в палате. Католическое большинство все более возрастало[111]; оно насчитывает 112 депутатов на 152 (1898). В это число входят депутаты христианско-демократической партии, избранные крестьянами фламандских деревень. Эти демократы, подобно социалистам, являются сторонниками вмешательства государства в пользу неимущих; они опираются на объединения крестьян, подвергают нападкам крупных собственников и предпринимателей и ведут борьбу с епископами и католической крупной буржуазией. Их вождь, аббат Дане, был избран депутатом от Алоста в 1894 году против списка сторонников Вуста. В 1898 году епископ, которому он был подчинен, запретил ему выставить свою кандидатуру. Числю его единомышленников в палате не превышает восьмидевяти. Число голосов, поданных за них, с 23 000 (1894) увеличилось до 58 000. Этот рост был бы еще более значительным, если бы частичное обновление состава палаты в 1898 году не происходило как раз в такое время, когда много фламандских крестьян, занято на сельскохозяйственных работах в соседних странах. Главное новшество, вызванное жеобщей подачей голосов, это — избрание депутатов-социалистов. До пересмотра их не было ни одного; выборы 1894 года сразу дали 29 социалистов; после 1898 года их в палате насчитывалось 28. Лидером партии состоял брюссельский адвокат и публицист Эмиль Вандервельде[112]. Социалистические депутаты почти все выбраны валлонскими рабочими в Геннегау вполне самостоятельно, в Намюре и Люттихе — при поддержке прогрессистов. В палате социалисты и прогрессисты дружно требуют нового пересмотра конституции с целью уничтожения множественного вотума; они требуют также представительства меньшинства, краткосрочной военной службы без права заместительства. Общее количество голосов, поданных за социалистов, с 334 000 в 1894 году возросло до 534 000. Во главе оппозиции стоит социалистическая партия.

В августе 1899 года новым пересмотром, вызванным народными волнениями, установлено было пропорциональное представительство. Социалисты сохранили прежнее число депутатов, число либералов немного увеличилось, большинство же по прежнему принадлежало католикам.

Наиболее важные законы, принятые с 1894 года, носят характер мероприятий, направленных против радикалов и социалистов или же в пользу сторонников католической партии. Таков закон 1895 года о коммунальных выборах. Правом голоса при выборах в коммунальные советы (муниципалитеты) отныне пользуются только лица не моложе тридцати лет (вместо двадцати одного года) и проживающие в данной местности три года (вместо одного года); дополнительные голоса даются в сельских местностях по цензу гораздо менее значительному, чем в городах. Один избиратель может иметь четыре голоса. Это — «закон четырех подлостей», как назвал его один социалистический депутат. Рабочая партия попробовала было снова объявить всеобщую стачку, чтобы помешать принятию этого закона, но потом отказалась от своего намерения ввиду сделанных правительством приготовлений к подавлению стачки. В том же 1895 году школьный закон восстановил обязательное- преподавание закона божьего в светских (государственных и общинных) школах, как в 1842 году, и воспретил общинам бесплатное обучение тех, чьи родители в состоянии вносить плату; все это для того, чтобы светские школы не могли конкурировать со школами конфессиональными. Разрешены были субсидии вольным школам, не сообразующимся с программой, установленной для правительственных школ.

Новый закон о союзах признал за рабочими союзами права юридического лица, но отказал им в праве преобразовываться в производственные кооперативы (1896). Фламандский язык получил официальное признание во всем королевстве. Законы издаются на обоих языках (1897). Из вопросов, стоящих на очереди, следует отметить: Во-первых, предложения о покровительственных таможенных тарифах, внесенные депутатами сельских местностей, но отвергнутые представителями промышленных и торговых городов. За исключением немногих пошлин — на маргарин, масло, муку — Бельгия до конца XIX века оставалась сторонницей свободной торговли по тем же соображениям, что и Англия, т. е. потому, что она нуждалась в свободном сбыте за границу продуктов своей высоко развитой промышленности.

Во-вторых, установление личной воинской повинности, которую король и военная партия хотели организовать по германскому образцу, но большая часть католиков высказывается против нее, а прогрессисты и социалисты готовы принять ее при условии ее организации по образцу Швейцарии.

В-третьих, вопрос о Конго. Король Леопольд II принял президентство в «Свободном государстве Конго» с согласия палат, под условием, что уния эта будет чисто личной и что Бельгии не придется участвовать в расходах на Конго; но большинство разрешило займы в пользу «Свободного государства Конго». Одна из партий требует, чтобы Бельгия в возмещение произведенных расходов присоединила само «Свободное государство», которое считают прекрасным рынком для бельгийской промышленности. Король завещал Конго Бельгии.

Большинство расходится во мнениях по этим вопросам, но сплачивается в одно целое, куда входят даже христианские демократы, когда речь идет о борьбе с радикально-социалистической коалицией. С тех пор как либералы ослаблены, бельгийский парламент раскололся на две крайние партии. Вот почему прения принимают здесь резкую, иногда даже бурную форму. Политическая жизнь Бельгии коренным образом изменилась с 1830 года: почти совсем нет либеральных католиков; число либералов-доктринеров ничтожно. Партии, имевшиеся налицо к концу XIX века, уже не питали к конституции того уважения, какое было у творцов независимости. Конституция 1831 года более не существует, — столько в ней было произведено изменений и переделок. Оппозиция требовала прежде всего пересмотра конституции, который, несомненно, был бы направлен против монархии и церкви. Старая Бельгия была «раем либерализма». Новая Бельгия является полем битвы, где католицизм сражается с социализмом[113].

II. Королевство Голландии

С 1870 года большинство в палатах (за исключением периода с 1888 по 1891 год) и министерство почти всегда принадлежали к либеральной партии, сохранившей власть до общих законодательных выборов 1901 года[114].

Политические партии. Либералы являются депутатами торговых городов; они делятся на умеренных и прогрессистов. Во Фрисландии образовалась радикальная партия, но она почти не имеет представителей в парламенте, избираемом голосованием на основе ценза. Противники либеральной коалиции составляют две партии: во-первых, консерваторов-протестантов, принявших общее название антиреволюционеров, во-вторых, католиков. Антиреволюционеры обвиняют либерализм в том, что он — «языческое мировоззрение, отвращающее умы от христианства и вводящее в законы революционные принципы». Они опираются на крестьян-кальвинистов. Одни из них — крайне консервативные аристократы (фракция Саворнина-Ломана), другие согласны на расширение избирательного права (фракция доктора Кюйпера). Одна только католическая партия, опиравшаяся на Брабант и Лимбург, прочно организована и сохранила свое единство. Существует еще с недавнего времени левая, довольно похожая на христианско-демократическую партию в Бельгии, под руководством доктора Шепмана. Католики были некогда союзниками либералов; но они подчинились инструкциям Энциклики и Силлабуса, вступили в открытую борьбу с гражданским обществом и в союзе с антиреволюционерами образовали коалицию, направленную главным образом против светской школы. Несколько пасторов недавно протестовали против соглашения кальвинистов с папистами. Они попытались возобновить движение против Рима, аналогичное движению 1863 года, и воскресить старую историческую христианскую партию, одновременно враждебную и либерализму и католицизму. Центром этой новой исторической христианской партии является Утрехт. Столь различные и разъединенные партии дают и мало устойчивые министерства. С 1871 по 1888 год либералы имеют большинство, министерства находятся в руках их главарей или распределяются между ними и консерваторами. С 1888 по 1891 год большинство, а вместе с тем и власть, переходит к коалиции антиреволюционеров и католиков (министерство барона Макея). В это время избирательная реформа становится важнейшим вопросом. Клерикальная коалиция не соглашается провести ее. Тогда эту коалицию на выборах 1891 года свергают либералы, и один из членов нового кабинета, Так ван Портфлит, предлагает реформу, приближающуюся к всеобщему избирательному праву; это предложение порождает раздоры во всех партиях без исключения и приводит к образованию двух враждебных друг другу коалиций — такишов и антитакистов. Такисты терпят поражение на выборах 1894 года, которые дают большинство умеренным. После выборов 1897 года власть перешла в руки кабинета, составленного из представителей всех оттенков либерализма, с Пирсоном во главе. В 1898 году партии представлены были во второй палате следующим образом: 47 либералов, по большей части прогрессистов, 5 радикалов, 1 член партии «исторических христиан», 22 антиреволюционера, 22 католика. Две последние партии всегда действовали сообща. Они приобрели большинство в трех провинциях из одиннадцати. Им достаточно было бы привлечь на свою сторону еще одну провинцию, чтобы получить перевес в первой палате, члены которой избираются провинциальными собраниями.

Социализм в Голландии. Голландская вторая палата насчитывала в 1897 году трех депутатов-социалистов. Возникновение Голландской социалистической партии относится ко времени деятельности Первого Интернационала (1864–1872). Она развивалась медленно и вербовала большинство своих сторонников среди рабочих в торговых городах, особенно в Амстердаме, и среди крестьян и сельскохозяйственных батраков во Фрисландии, которую социалистическая партия старается отвоевать у радикализма. Первым ее организатором был Домела-Нивенгейс, пастор, отказавшийся от прежней своей веры и своего сана и посвятивший себя социалистической пропаганде (1879)[115]. Социалисты воспользовались разразившимся в 1886 году экономическим кризисом, чтобы вызвать волнения среди рабочих. Они устроили в Амстердаме громадный митинг безработных, который был рассеян полицией и войсками; несколько дней спустя они пытались обратить в восстание народную манифестацию, устроенную для изъявления протеста против запрещения одного празднества; после троекратного предупреждения войска стреляли в толпу, убили 35 человек и ранили 90. Либералы, нисколько не колеблясь, ограничили право собраний под открытым небом, установленное после 1848 года. К революционерам начали применять закон об оскорблении величества. Социалистическая партия не отказалась от попыток произвести насильственный переворот, ибо ограниченное избирательное право лишало ее всякой надежды добиться своей цели мирными средствами. Домела-Нивенгейс, правда, состоял депутатом одного из фрисландских округов в палате в течение одной легислатуры (1888–1891), но либералы, объединившись с радикалами, помешали его переизбранию. Его партия стала проповедывать применение силы. Социалистический конгресс в Сволле провозгласил необходимость уничтожения всеми возможными средствами частной собственности (1892). Муниципалитет подал жалобу на организаторов конгресса, но судебные учреждения заявили, что закон не дает им основания осудить их. Тогда правительство издало постановление о роспуске социалистической партии; однако она снова возродилась под именем Союза социалистов (Socialisten Bond). Но одна из фракций этой партии усвоила учение о завоевании власти посредством всеобщего избирательного права и организовалась в Рабочую социал-демократическую партию по образцу немецквй, при поддержке немецких марксистов. На выборах 1897 года эта фракция провела двух своих вождей. Союз социалистов (Bond) распался; Домела-Нивенгейс и его сторонники по прежнему были против парламентской деятельности; другие голландские социалисты хотели одновременно действовать и легальными средствами и средствами революционными; они кончили тем, что примкнули к социал-демократической партии. Вожди голландских социалистов выделяются своей необычайной активностью. В палате было всего пять депутатов-социалистов; тем не менее их агитация заставила либеральную левую порвать со старым ортодоксальным принципом «laissez faire». С 1887 года правительство провело ряд законов о защите женщин и детей, занятых в промышленности, об облегчении устройства союзов и вообще об улучшении положения рабочих.

Колониальные вопросы и дефицит. Мы видели[116], что почти полный отказ от подневольного труда туземцев и устройство общественных работ привели к исчезновению превышения доходов от колоний над расходами по этой статье — излишка, необходимого метрополии для поддержания равновесия ее бюджета. Таким образом, первым следствием реформ в. Восточной Индии явился дефицит. Этот дефицит еще увеличился вследствие неудачной попытки расширения голландских владении. В 1871 году Голландия уступила свои владения на Гвинейском берегу Англии, взамен этого признавшей за Голландией право занять северную часть Суматры. Здесь находилось независимое мусульманское государство атчинского султана. Голландцы воевали с ним с 1873 года до конца XIX. века, но никак не могли его одолеть; им пришлось увеличить свою колониальную армию, они потеряли массу народа, больше всего от лихорадок и холеры, и истратили на Суматре значительные суммы денег. К дефициту в метрополии присоединился дефицит колониальный, и оба вместе в иные годы доходили до 60 миллионов франков. Министры колоний никак не могли сократить расходов, и палаты неоднократно свергали их за это. Несколько кабинетов пало из-за того, что парламент отказывал им в новых налогах, предложенных для увеличения поступлений. Проект подоходного налога вносился восемь раз без всякого успеха. Наконец либеральному министерству удалось его провести (1892). Этот налог был построен таким образом, что ложился преимущественно на прибыли с торговых и промышленных предприятий, а также на жалованье и гонорары, на те и другие начиная с суммы в 650 флоринов в год; он не распространялся ни на доходы с капиталов и домов, ни на доходы от земледелия. В 1892 году министерство провело еще налог на доходы с капиталов, начиная с 13 000 флоринов. До введения этих налогов Голландия вынуждена была заключить несколько займов. Необходимость изыскать новые источники доходов дала некоторое число новых приверженцев протекционистам, опирающимся на крестьян. Покровительственные тарифы, поддерживаемые всеми католиками и половиной антиреволюционеров, до сих пор неизменно отвергались либеральным большинством различного состава.

Личная воинская повинность. Голландская армия, подобно английской, некогда целиком составлялась из наемников. В 1861 году, т. е. в эпоху, когда одновременно приходилось бояться и Наполеона III и Пруссии, введен был рекрутский набор, однако с правом заместительства. Рядом с постоянной армией существует милиция или резерв (Schutterij), набираемый исключительно в городах, причем две трети входящих в состав его людей никогда не были в регулярной армии. В период вооружений, последовавший за войной 1870–1871 годов, в Голландии, как и в Бельгии, стали требовать: во-первых, личной воинской повинности без права заместительства; во-вторых, преобразования милиции в настоящий резерв, составляемый из людей, отбывших воинскую службу. Этих реформ требовали главным образом радикалы и передовые либералы. Как и в Бельгии, они наталкиваются на непримиримую оппозицию со стороны католической партии и большинства антиреволюционеров; те и другие стремятся сохранить привилегии буржуазии и боятся влияния города на крестьянина во время его пребывания в казарме, Со своей стороны против вооружений протестуют из соображений гуманности и социалисты. Руководимая Домелой-Нивенгей-сом социалистическая партия придерживается антимилитаристических взглядов; Домела-Нивенгейс дал рабочим совет объявить в случае конфликта между правительствами всеобщую забастовку, чтобы сделать невозможными мобилизацию и войну. Несмотря на все это, в Голландии, по видимому, убедились в необходимости личной воинской повинности. Министерство клерикальной коалиции (1888–1891), в свою очередь, предложило ввести ее, к величайшему неудовольствию своего большинства; отчасти из-за этого министерство и потерпело поражение на общих выборах. Одержав победу, либералы снова внесли этот законопроект. Наконец, после борьбы, длившейся двадцать пять лет, личная воинская повинность была вотирована парламентом. Оставалось ввести ее в действие и выработать закон о порядке набора новой армии. Либеральное министерство сделало уступку буржуазии в виде льгот для студентов, а католикам — в виде освобождения от службы всех духовных лиц: священников, миссионеров, монахов и членов всех конгрегации.

Начальное обучение (1878 и 1889 гг.). Мы уже знаем, что предвыборная борьба велась в значительной мере вокруг школьного вопроса, с тех пор как католики и кальвинисты объединились против нейтральной школы, установленной законом 1857 года. Католики протестовали против «школы, без бога». Кальвинисты требовали «школы с библией». Либеральная партия всегда защищала светскую школу. В 1878 году она провела важный закон, подтверждавший закон 1857 года, улучшавший материальное положение учителей и увеличивавший субсидии, отпускаемые государством нейтральным общественным школам. Католики и кальвинисты подавали королю снабженные многочисленными подписями петиции, содержавшие просьбу не утверждать закон 1878 года; но все это было тщетно. Нападки клерикальной коалиции на светскую школу никогда не прекращались. В 1885 году министерство, состоявшее из консерваторов и умеренных либералов, предложило, под предлогом экономии, предоставить преподавание частной инициативе; проект этот, поддержанный католиками и кальвинистами, был отвергнут, но лишь большинством одного голоса; когда в 1887 году состоялся пересмотр конституции с целью изменения порядка голосования, клерикальная оппозиция воспользовалась этим и потребовала, чтобы общественные школы были конфессиональными или по крайней мере в определенные часы открывались для священников. На это крайняя левая отвечала требованием отделения церкви от государства. Ни то, ни другое предложение не было принято. В годы своего пребывания у власти клерикалы провели школьный закон 1889 года, благоприятствующий конфессиональному обучению. Отныне государству приходится оказывать денежную поддержку уже не одним только нейтральным общественным школам, но и всем частным школам, имеющим более двадцати пяти учеников, ведущим преподавание сообразно официальной программе и учрежденным каким-нибудь обществом или Корпорацией, признанной законом. Либералы отвечали на это предложением бесплатного и обязательного обучения, но оно было отвергнуто 46 голосами против 38. Кальвинисты заявили, что новый закон, обеспечивший конфессиональным школам денежную поддержку, вызвал «умиротворение» в деле обучения. Школьный режим 1889 года действует в Голландии и поныне. Новый закон, внесенный либеральным министерством 1897 года, стремился установить для родителей обязанность посылать своих детей в школу вплоть до тринадцатилетнего возраста, но закон этот допускал многочисленные изъятия и не вводил бесплатности обучения, по прежнему всецело зависевшей от усмотрения муниципалитетов.

Избирательная реформа (1887–1896). Наряду со всеобщей воинской повинностью и организацией школьного дела, вопросом, чаще всего ставившимся в Голландии в новейшее время, был вопрос о реформе избирательного права. Закон о выборах издан был в 1850 году. Начиная с 1876 года либералы требовали нового пересмотра конституции с целью понижения ценза. Прения на эту тему продолжались одиннадцать лет без всякого результата. Наконец правительство согласилось на пересмотр основного закона (1887). Ценз был понижен до 10 флоринов поземельного налога вместо прежнего минимума в 20 флоринов. Созданы были две новые категории избирателей, пользовавшихся правом голоса на основании уплаты ими прямого налога, исчисленного в зависимости от оценки занимаемого ими помещения: это, во-первых, собственники или непосредственно съемщики дома, платящие налог, минимум (низшая ставка) которого в городах выше, чем в деревне; во-вторых, все квартиронаниматели, платящие известную минимальную сумму. Эти постановления скопированы с постановлений английского законодательства: первая категория соответствует съемщикам целых домов (householders), вторая — квартиронанимателям (lodgers). Благодаря этим мероприятиям число избирателей со 140 000 поднялось до 300 000. Оно должно было увеличиться еще больше, ибо реформа 1887 года устанавливала, что право голоса в принципе будет признано за всеми гражданами, обладающими образовательным цензом и известным уровнем благосостояния — признаками, которые должны были быть более точно определены последующим законом. Граждане, прибегавшие в продолжение года к общественной благотворительности, ни в каком случае не должны были быть внесены в избирательные списки. Далее, к конституции прибавлен был параграф, осуждавший всеобщее избирательное право.

С 1888 по 1891 год клерикальное министерство снова и снова откладывало «разъяснение» закона 1887 года. Либеральному кабинету после выборов 1891 года предстояла задача первостепенной важности — определить, что следует считать признаками образования и социального благосостояния. Министр-прогрессист Так ван Портфлит уговорил своих сотоварищей принять проект, устанавливавший почти всеобщее голосование. Под образовательным цензом подразумевалось умение писать; под благосостоянием — тот факт, что данное лицо не прибегало к общественной благотворительности в продолжение последнего перед выборами года. Если бы этот закон вошел в силу, для получения права голоса было бы достаточно лицу, не пользовавшемуся общественной благотворительностью, пойти в мэрию и написать там в присутствии чиновника прошение о внесении в избирательные списки.

Рассчитывали, что если это толкование будет принято, то число избирателей возрастет с 300 000 до 800 000. Проект Така разъединил все партии без исключения. Он был поддержан радикалами и либералами левой, а также самой значительной фракцией кальвинистов, или антиреволюционеров (доктор Кюйпер), и некоторыми католиками (доктор Шеп-ман). Против него были умеренные либералы, кальвинисты-аристократы (Саворнин-Ломан) и большинство католиков. Один бывший радикал, ван Гутен, откололся от Така и перешел с несколькими своими друзьями к умеренным. Проект Така провалился в палате, кабинет объявил ее роспуск (1894). Предвыборная борьба сосредоточилась вокруг проекта избирательной реформы; обе коалиции, одна враждебная толкованию Така, другая благосклонная к нему, сохраняли каждая без различия партий свое единство и ожесточенно боролись друг против друга. Такисты, первоначально получившие перевес, при перебаллотировке потерпели поражение; они вернулись в палату в числе 46 человек (из них 35 передовых либералов) против 54 антитакистов (из них 24 католика). Министерство образовано было умеренными либералами, и их союзнику ван Гутену поручено было выработать новое толкование реформы 1887 года. Проект ван Гутена был принят в 1896 году. Он дает право голоса всем голландцам мужского пола, начиная с 25 лет, на следующих основаниях: во-первых, при условии уплаты прямого налога (если это поземельный налог, то достаточно уплачивать один флорин; это постановление, очень благоприятное для крестьян, было уступкой в пользу консервативной партии); во-вторых, если данное лицо является съемщиком дома или квартиронанимателем, удовлетворяющим установленным в 1887 году условиям, или же собственником или съемщиком судна вместимостью не менее 24 тонн; в-третьих, это право приобретается получением в течение известного времени содержания или жалованья по крайней мере в 570 флоринов в год, или участием в государственных займах на сумму не менее 100 флоринов, или наличием вклада в сберегательную кассу в сумме не менее 50 флоринов. Известный образовательный ценз также дает право голоса. Обязательность подачи голосов, которой требовали католики, не была установлена. Реформа 1896 года повысила число избирателей в Голландии до 700 000 (по одному на каждые семь жителей). Выше мы видели, что первое применение нового закона (1897) было благоприятно для либералов-прогрессистов.

В общем, в политической жизни Голландии доминируют те же вопросы, что и в Бельгии: школа, избирательное право, всеобщая воинская повинность. Но либеральная партия продержалась в Голландии дольше, чем в Бельгии. Так как Голландия не имеет развитой промышленности, то радикалы и социалисты не могли приобрести здесь той силы, какую они приобрели в Бельгии, и вынудить у либералов всеобщее избирательное право. Консервативная коалиция кальвинистов и католиков сначала сумела расстроить работу либеральной партии в области школьного дела. Позднее она добилась того, что некоторые положения избирательного закона были сформулированы так, как это было выгодно ей: парламентские выборы 1901 года дали ей большинство; либеральный кабинет уступил свое место кальвинистско-католическому кабинету во главе с доктором Кюйпером.

III. Великое герцогство Люксембургское с 1815 года

Великое герцогство Люксембургское отдано было в 1815 году нидерландскому королю в виде компенсации за немецкие владения Оранско-Нассауской фамилии, присоединенные к Пруссии. Оно входило в состав Германского союза. Город Люксембург был союзной крепостью, в которой стоял прусский гарнизон. Великое герцогство имело свою особую конституцию и было связано с Нидерландами только личной унией.

Жители Люксембурга были католики, и большинство из них говорило на французском языке. Во время революции 1830 года они восстали вместе с бельгийцами. Только город, занятый прусским гарнизоном, оставался спокойным. По трактату 1839 года большая часть Люксембурга превратилась в провинцию Бельгийского королевства. Небольшой клочок прежнего великого герцогства с крепостью остался под властью голландского короля. Это и есть нынешнее великое герцогство. Оно продолжало участвовать в Германском союзе, пока последний не был упразднен после побед Пруссии в 1866 году.

Тогда возникло два вопроса: во-первых, останется ли Люксембург независимым; во-вторых, очистит ли прусский гарнизон столицу? Наполеон III предложил голландскому королю продать Люксембург Франции; король принял предложение, но прусский министр Бисмарк вмешался в это дело и предотвратил заключение сделки[117]. В Лондоне собралась международная конференция; она постановила, что великое герцогство будет независимым и нейтральным государством без армии и что укрепления столицы будут срыты. Прусский король уже вывел свой гарнизон из Люксембурга. Бельгийский министр-президент Рожье ходатайствовал, но безуспешно, о присоединении независимой части великого герцогства к бельгийской провинции Люксембург (1867). Великое герцогство осталось со своей особой конституцией под управлением голландского короля. Но Вильгельм III, умирая (1890), оставил только дочь. А великое герцогство является наследственным владением Оранско-Нассауской фамилии лишь по мужской линии. Поэтому оно было совершенно отделено от Голландии и образовало крошечное государство под властью Адольфа, герцога Нассауского, которого Пруссия в 1866 году лишила его немецких владений; впрочем, он впоследствии помирился с императором Вильгельмом II.

Великое герцогство насчитывает 236 000 жителей. Оно имеет парламент, избираемый гражданами, платящими не менее 10 франков налога. Большинство в парламенте принадлежит либералам, из которых многие — сторонники всеобщего избирательного права. Они провели школьный закон, сходный с бельгийским законом 1879 года.

Официальным языком является французский; большинство жителей говорит по-немецки. Люксембург состоял в немецком таможенном союзе (Zollverein) с 1843 года; его железные дороги принадлежали немецкой компании (перед мировой войной).

ГЛАВА VII. СКАНДИНАВСКИЕ ГОСУДАРСТВА

1870–1900

I. Швеция и Норвегия

Оскар II. Иностранная политика. Договоры общие для обоих государств. Оскар II встунил па престол 18 сентября 1872 года после смерти своего брата Карла XV и короновался в Стокгольме 12 мая и в Трондхейме 18 июля 1873 года. Изучая историю его царствования, как и царствования его ближайших предшественников, следует тщательно разграничить целый ряд элементов: прежде всего необходимо выделить вопросы, которые нельзя рассматривать порознь для каждой из обеих стран — Швеции и Норвегии; это относится главным образом к внешней политике; затем — историю каждого из этих двух государств; наконец — их взаимоотношения. Эти факторы в некоторых отношениях совершенно самостоятельны, при всем их постоянном взаимодействии. Однако для того, чтобы изложение было понятным, нельзя ни полностью соединять, ни целиком отделять их друг от друга. В течение периода, которым нам предстоит заняться, все споры, касающиеся унии, оказывают влияние на собственно шведскую политику лишь по прошествии некоторого времени, притом в незначительной мере. Вот почему эта политика без особых натяжек может быть изложена отдельно. Наоборот, в Норвегии по указанным раньше причинам партии в борьбе между собой или против королевской власти обыкновенно избирали платформой именно вопрос об отношениях со Швецией. Следовательно, лучше совсем не отделять истории унии от истории Норвегии и даже только в этой связи указывать некоторые факты шведской истории. Можно также без всякого ущерба для дела упрощать изложение всех этих часто очень запутанных вопросов, особо отметив прежде всего ряд фактов и черт, общих обоим королевствам.

Можно быть кратким при изложении внешней политики, которая была в силу необходимости общей для обоих государств, хотя, как мы увидим ниже, бывали случаи, когда они по-разному относились к той или другой иностранной державе. Внешняя политика, как известно, всецело находилась в руках короля, и возможно, что существовали важные акты, которые он не счел нужным обнародовать. Когда в 1889 году один шведский депутат, Вексель, обратился к правительству с запросом, заключило ли оно союзный договор с Германией или нет, то запрос этот был сочтен неуместным и просто снят без всяких прений но существу. Эта интерпелляция вызвана была непрекращавшимися определенными слухами. Считалось, что король очень симпатизирует Германии, особенно с тех пор как наследный принц, женившись в 1887 году на баденской принцессе, породнился с германским императором. Уже в 1875 году, после путешествия короля в Берлин, а в особенности в 1888 году, после посещения германским императором Стокгольма, напрашивался вывод, что соединенные королевства связаны с империей тесными узами. С другой стороны, — и между этими двумя обстоятельствами, быть может, существовала взаимная связь, — правительство иногда, по-видимому, боялось какого-нибудь посягательства со стороны России, печать которой время от времени требовала устройства вольной гавани где-нибудь на норвежском берегу; этими опасениями, быть может, объяснялись те предосторожности, которые будут изложены в дальнейшем.

Необходимо отметить как в том, так и в другом государстве значительный рост благосостояния, являющийся результатом продолжительного периода мирного развития; это благосостояние, несмотря на некоторые заминки и частичные кризисы, достигло небывалой до тех пор высоты. Последние десятилетия XIX века отмечены были также и блестящим умственным движением. Скандинавские писатели сразу заняли заметное место в европейской литературе. Нельзя обойти молчанием и замечательные путешествия с научными целями. Наиболее славными из них были путешествие норвежца Нансена в Гренландию и полярные моря и шведа Норденшельда вокруг Азии.

Швеция

Политическое положение при вступлении на престол Оскара II. Перед новым королем при вступлении его на престол стояли два вопроса первостепенной важности, требовавшие скорейшего разрешения, — реформа военного дела и податная реформа. Оба эти вопроса назрели уже в конце царствования Карла XV. Шведская армия имела старинную и сложную организацию, в значительной части восходившую ко времени Карла IX и Густава-Адольфа и во многих отношениях не подвергавшуюся серьезным изменениям со времени Карла XI. Действующая армия составлялась, с одной стороны, из постоянных или навербованных войск, оплачиваемых непосредственно и исключительно казной, с другой стороны, — ив этом ее своеобразие, — из войск расквартированных, indelta (от indela — разделять, размещать), т. е. из людей, всегда готовых к службе, но размещенных но всей территории страны, живущих семейно, своим домом, с доходов от пожалованного им поместья, а в сущности содержащихся, в силу различных соглашений, крупными земельными собственниками. Кроме этого, имелся еще резерв, состоявший из людей, призванных по набору и изредка созываемых на кратковременные учебные сборы. Недостатки этой системы были совершенно очевидны: мобилизация происходила медленно, часть войска была плохо обучена; наконец и численность его крайне незначительна; так, например, постоянное войско, в сущности единственное, которое фактически всегда было под рукой, насчитывало едва 7000 человек, а резерв — самое большее 25 000. Необходимость изменить такое положение дел представилась совершенно ясно главным образом после великого европейского кризиса 1866 года, заставлявшего опасаться новых потрясений, а принцип вооруженного мира, воцарившийся всюду после войны 1870 года, мог только способствовать укреплению этой точки зрения.

Проекты реформы налогов все были продиктованы стремлением облегчить повинности, лежавшие на земельной собственности. Но в то время как военные проекты исходили от правительства, инициатива проектов налоговых преобразований принадлежала стране или, вернее сказать, недавно сложившейся сильной партии. Вследствие реформы народного представительства (1865) и благодаря введенной тогда избирательной системе, вторая палата составилась главным образом из наиболее крепких элементов старинного крестьянского сословия. В ней преобладали мелкие земельные собственники; у них не было ни определенных доктрин, ни широкого умственного кругозора, но они обладали большим здравым смыслом и ясно сознавали, в чем их подлинные интересы[118]. Они сговорились совместно защищать эти интересы и объединились в аграрную партию (landtmannaparti), образовавшуюся в 1867 году, во главе с графом Арвидом Поссе. Ее средоточием была нижняя палата сейма, но влияние ее распространялось на общество, а также и на верхнюю палату, так как некоторые члены этой палаты иной раз считали целесообразным присоединиться к аграрной партии или приходили к заключению, что их личные интересы совпадают с теми интересами, которые она находила нужным отстаивать. Партия требовала бережливой и разумной администрации, недоверчиво относилась к обширным планам, противилась всяким затратам, не приводившим к непосредственной прибыли, и, наконец, требовала, как уже было сказано, уменьшения поземельного налога. Впрочем, аграрная партия мало-помалу изменилась, даже, как будет показано в дальнейшем, разбилась на фракции, но влияние ее подлинно оставалось преобладающим в течение целого ряда лет. Ее появление свидетельствует о том, что внутренние дела Швеции приняли новый оборот: чисто политические вопросы вытесняются спорами и борьбой на экономической почве.

Для понимания роли аграрной партии, как и всей парламентской истории современной Швеции, надо помнить о двух обстоятельствах. Во-первых, в случае конфликта между палатами вопрос решается совместным голосованием обеих палат (plenum); с другой стороны, реформа 1865 года отнюдь не ввела парламентарного режима, как его понимают во Франции. Министры продолжают быть советниками короля, который назначает и удерживает их в должности по своему усмотрению. Парламент может без конца чинить препятствия воле короля, но не может навязать ему своей воли.

«Соглашение». Военные реформы. Вопросы налогового обложения и военные реформы обычно тесно связаны друг с другом, так как всякое увеличение военных сил требует новых расходов. В Швеции они связаны были больше чем где-либо вследствие совершенно особых условий и довольно своеобразных обстоятельств. Податная реформа состояла в уменьшении налогов с земельной собственности, и в число повинностей, от которых последнюю хотели избавить, входили и повинности, связанные с indelta. С другой стороны, никакие начинания не могли быть осуществлены без содействия аграрной партии, т. е. той самой партии, которая выступала против очень существенной стороны военного устройства и вместе с тем требовала уменьшения расходов. Таким образом, задача сводилась в сущности к увеличению армии без новых денежных затрат, более того — при снижении некоторых налогов. Задача могла показаться неразрешимой, и в течение нескольких лет действительно считали невозможным найти приемлемый выход. Во время сессий палат в конце царствования Карла XV в сейм вносились тщательно разработанные законопроекты, но они неизменно отвергались вследствие упорства крестьян. В первый год царствования Оскара II положение оставалось неизменным. Чтобы выйти из тупика, обе противостоявшие друг другу партии решили столковаться. Сторонники военных реформ, т. е. представители большинства верхней палаты, вступили в переговоры со сторонниками налоговых реформ, т. е. с аграриями, господствовавшими в нижней палате. Эти переговоры, происходившие в недрах состоявшего из представителей обеих палат конституционного комитета сейма, привели к соглашению, заключенному 6 мая 1873 года. Объявленная комитетом резолюция гласила, что шведская армия должна быть подвергнута полной реорганизации; indelta уничтожается. Но вместе с тем в резолюции указывалось и на необходимость коренного преобразования поземельного обложения и отмены части налогов, взимаемых с земельной собственности. Сейм одобрил действия своей комиссии и предложил правительству принять необходимые меры. С этих пор реформы военные и налоговые реформы неразрывно связаны, сделавшись предметом настоящего торга между сторонниками тех и других. Соглашение 1873 года в известной мере устраняло принципиальную оппозицию, но оно не являлось решением вопроса. Оставалось найти формы его применения, практические средства удовлетворения обеих партий; многие министры пытались этого достичь, но безуспешно.

Первый законопроект, внесенный вслед за соглашением в 1875 году и предлагавший отмену indelta, не был принят. Пришедшее затем к власти министерство во главе с де Геером представило в 1877 году новый проект, который был отвергнут, затем, в 1881 году, — другой, но и его постигла та же судьба; считая себя неспособным довести дело до какого-либо конца, министерство вышло в отставку. Тогда король обратился к партии, которая своей — оппозицией препятствовала всякой реформе, и составил кабинет во главе с графом Поссе, вождем аграриев; из числа последних некоторые, впрочем, уже пытались, хотя и безуспешно, посредством вносимых ими в палату проектов постановлений указать то решение, какое они считали целесообразным. Новое министерство поручило изучение вопроса специальным комиссиям, и выработанный таким путем проект был в 1883 году предложен на обсуждение палат совместно с проектами о земельном налоге — процедура, вполне соответствовавшая духу соглашения. Но, как это часто бывает, аграрии не считали себя обязанными поддерживать своего вождя, после того как он очутился у власти, и их стремление к экономии в государственных расходах взяло верх над всеми иными соображениями. До 1881 года они уже неоднократно отвергали требуемые на сооружение броненосца кредиты; так же они поступили и на этот раз. Проект реорганизации армии подвергся в нижней палате таким изменениям, что верхняя палата отклонила его, и граф Поссе, лично тоже несогласный с новой его формулировкой, в свою очередь вышел в отставку, уступив место Тейзелиусу, первому разночинцу, призванному на столь высокий пост (июнь 1883 г.).

Однако за время этих многочисленных прений и этой бесконечной борьбы мало-помалу изменялись и воззрения самих аграриев. Indelta снова приобрела сторонников. Тем самым облегчалось разрешение вопроса; преемнику Тейзелиуса Темптандеру удалось достичь его (май 1885 г.): некоторые поземельные налоги уменьшены были на 30 процентов; с другой стороны, резерв подвергся реорганизации, причем продолжительность учебных сборов была значительно увеличена. Таким образом, после двенадцатилетних усилий соглашение 1873 года привело к известным результатам. Однако последние представлялись далеко не полными; само правительство первое — кто бы ни стоял во главе кабинета: Темптандер, Вильдт (1888), Окерьельм (1889) или Вострем (1891) — считало эти результаты недостаточными. Трудно определить, какими мотивами оно руководствовалось в дальнейших своих мероприятиях: исходило ли оно из общих теоретических соображений, или же, наоборот, действовало под влиянием своей иностранной политики и страха, внушаемого ему некоторыми из соседей, — как бы то ни было, оно не переставало деятельно заниматься увеличением сухопутных и морских военных сил, так же как и сооружением укреплений, особенно в провинции Норланд. Оно несколько раз требовало кредитов. В частности, — в 1891 году внесены были различные проекты; принятые верхней палатой, они были отвергнуты нижней. Наконец, в следующем году король созвал чрезвычайную сессию, которая приняла значительное увеличение армии, компенсированное изменениями в земельных налогах.

Протекционисты и фритредеры. Военные и налоговые вопросы, лежавшие в основе соглашения 1873 года, таким образом, долгое время преобладали в шведской политике; тем не менее они постепенно стали утрачивать свое значение, и вскоре после 1885 года возникли другие задачи, вызвавшие новую борьбу и новое распределение партий. Аграрии, как мы видели, были люди практической жизни, очень привязанные к непосредственным материальным интересам, а с другой стороны — земледельцы; вот почему их чрезвычайно интересовали таможенные тарифы, и если они в теории охотно допускали свободную торговлю, то на деле значительно предпочитали протекционизм. Наоборот, партия, некоторое время именовавшая себя центром и являвшаяся преемницей старинной партии, называвшейся партией бургомистров (borgmästareparti), состоявшей из представителей городов, т. е. купцов и промышленников, проповедовала свободную торговлю. Отсюда возникла борьба, протекавшая тем более бурно, что в это время страну не волновали споры по важным политическим вопросам. Впрочем, борьба эта вскоре сосредоточилась вокруг одного определенного пункта, который привел к расколу среди аграриев. Одна группа, получившая прозвание «новой аграрной партии», домогалась запретительных пошлин на зерновой хлеб, тогда как старая партия в этом единственном пункте относилась благосклонно к свободной торговле. Благодаря поддержке верхней палаты старая партия победила, но положение изменилось на выборах 1887 года, приведших к своеобразным результатам. В сущности эти выборы обеспечили фритредерам большинство в 20 голосов. Но выборы в Стокгольме, пославшем 22 фритредера, были опротестованы из-за легкой погрешности, обнаруженной в списке партии, одержавшей победу. В подобных случаях, по шведскому закону, избранными считаются кандидаты, внесенные в ближайший по порядку избирательный список. Но так как избиратели обнаруживают всегда большую дисциплину, то не оказалось ни одного разношерстного списка. В результате прошли 22 протекциониста, большинство оказалось прямо противоположным первоначальному. К власти призвано было министерство Бильдта, проводившее крайний протекционизм и установившее пошлину на зерновой хлеб (1888). Однако в 1890 году фритредеры вернули себе большинство в нижней палате, но не могли получить его в совместном заседании обеих палат (plenum), так как в верхней палате они оставались в меньшинстве. Борьба продолжалась с переменным успехом; подробное изложение этих перипетий представляется здесь излишним.

Избирательное право. Отношения с Норвегией. Среди других черт, характерных для этих лет, приходится отметить некоторые успехи социалистов, впрочем, довольно малочисленных, и агитацию, организованную с целью добиться расширения избирательного права. Наиболее употребительным для этого приемом являлся созыв в Стокгольме своего рода официозного парламента, получившего название «народного сейма», заседания которого, впрочем, не представляли большого интереса. С течением времени появился новый фактор, который вскоре стал играть значительную роль, — норвежский вопрос. Различные шведские партии могли придерживаться разных взглядов на тактику, которую следовало применять по отношению к братскому норвежскому народу, и проявлять — одни более, другие менее примирительные тенденции; однако все они, за очень редкими исключениями, выступали вполне единодушно в защиту прав Швеции, как только являлось предположение, что эти права в опасности. Правая снова торжественно провозгласила их ненарушимость, и обе аграрные группы снова слились воедино (январь 1895 г.), приняв резолюцию, утверждавшую необходимость сохранения унии и совместной работы обоих народов на поприще реформ. Однако все эти события могут быть правильно освещены, только принимая во внимание историю Норвегии, к которой нам и надлежит перейти.

Норвегия

Норвежская оппозиция. Норвежский король, как мы уже видели, носил тройной титул: короля унии, короля шведского и короля норвежского. На практике разграничение почти невозможно. О чем бы ни шла речь — о том ли, чтобы произвести перемены во внутреннем управлении, или же об изменении отношений с соседним королевством, — приходилось иметь дело все с тем же правительством. Это правительство как во внутренних делах, так и в делах унии проявляло консервативные тенденции; улучшения отношений со Швецией добивались либералы. Победа оппозиции в одной из этих плоскостей естественно усиливала ее в другой. Таким образом, как только положение делалось напряженным, конфликт разом вспыхивал повсюду и, как уже было сказано выше, становилось совершенно невозможным разграничить вопросы внутреннего порядка с вопросами, связанными с унией.

Те и другие уже стояли на очереди при вступлении на престол Оскара II. Конфликт, которым было отмечено царствование Карла XV, был отсрочен, но не разрешен, и спорный вопрос относительно должности генерал-губернатора в сущности по прежнему оставался открытым. С другой стороны, под конец того же царствования в Норвегии сделаны были попытки к усилению влияния парламента, т. е. необходимого для всякой законной оппозиции орудия. Некоторые из этих попыток увенчались успехом, и закон 1869 года установил, что стортинг отныне будет собираться ежегодно, а не раз в три года. Зато проект постановления, принятый в 1872 году, не получил королевской санкции. Этот проект требовал разрешения министрам участвовать в прениях стортинга, что — было им воспрещено конституцией. Такое своеобразное положение, впрочем, вполне допустимо, если припомнить, что в Норвегии, как и в Швеции, министры всегда были исключительно советниками короля, пользовавшегося правом выбирать их и удерживать в должности по своему усмотрению. Проект 1872 года не имел в виду коренным образом изменить прежний порядок вещей; однако порядок, который он предполагал ввести, являлся необходимым этапом на пути к установлению более совершенной формы парламентарного режима. По поводу этого вопроса и завязалась сразу борьба между норвежцами и новым королем, борьба очень продолжительная, — она тянулась около двенадцати лет, — но тем не менее очень упорная, хотя главные ее эпизоды и были отделены друг от друга значительными промежутками времени. Длительность борьбы являлась результатом сложности форм, установленных для всякого пересмотра норвежской конституции. Постановление, которому король отказывает в своей санкции, может снова быть подвергнуто обсуждению только в следующую законодательную сессию, и только после того, как три сессии примут одно и то же постановление, можно поставить вопрос, является ли veto короля по существу абсолютным.

Вопрос о veto. В самом начале своего царствования новый король разрешил один из двух важнейших, давно уже назревших вопросов мероприятием примирительного свойства: уже в 1873 году он согласился на отмену должности генерал-губернатора. Одним из последствий этого мероприятия было учреждение должности «государственного советника» (статс-секретаря); этот пост занял Станг, глава консервативной партии, давно уже игравший видную роль. В вопросе о допущении министров в стортинг монарх также проявил склонность придти к соглашению; внесенный в 1874 году от имени короля проект допускал принцип проекта постановления 1872 года, комбинируя его, однако, с другими изменениями. Стортинг отверг проект в целом и снова принял постановление 1872 года. Но уничтожение функций генерал-губернатора заставило несколько изменить выражения, в которых это постановление было составлено. Таким образом, юридически это было в сущности новое постановление; необходимо отметить это обстоятельство в связи с учетом сроков действия королевского veto и его применения. Подобно постановлению 1872 года, и это не получило королевской санкции. Следующая сессия снова приняла в 1874 году это постановление; его опять постигла та же судьба. Наконец третья сессия еще раз приняла его (17 марта 1880 г.). Вместе с этим возник очень серьезный и щекотливый вопрос. Опираясь на умолчание конституции об этом предмете, правительство утверждало, что королевское veto, которым в обычных случаях принятие закона только отсрочивается, становится абсолютным в вопросах конституционных; исходя из этого утверждения, король снова отказал в своей санкции. Стортинг, в котором общие выборы предыдущей осени значительно усилили левую, ответил на это знаменитой «резолюцией 9 июня», провозгласившей, что постановление от 17 марта приобрело силу закона. Тогда запрошен был университет в Христиании, давший заключение в пользу правительственного толкования. Король вследствие этого остался при своей точке зрения, но оппозиция не считала себя разбитой.

Она не могла обратиться против короля, по прежнему безответственного. Но ничто не мешало ей нападать на министров; их нельзя было свергнуть вотумом недоверия, потому что норвежская конституция этого не допускала, но можно было возбудить против них обвинение. Однако дело затруднялось одним обстоятельством практического свойства. Особый суд, призванный судить в таких случаях, составляется из верхней палаты стортинга (так называемый Lagting) и верховного суда, до некоторой степени соответствующего французской кассационной палате; а в 1880 году достаточно было просмотреть список членов этого суда, чтобы убедиться, что он не вынесет обвинительного приговора. Оппозиция, разумеется, не хотела идти навстречу верному поражению, а потому решила ждать, постепенно подготовляя почву. Прежде всего с помощью вполне законного приема удалили из верховного суда двух его членов; далее, во время новых общих выборов в 1885 году организована была мощная агитация, причем очень ловко использована была та почти угрожающая речь, которую король произнес при закрытии последней сессии; результатом этой кампании явилось торжество левой. Уверенная теперь в своей победе, левая выступила с обвинением против министерства, во главе которого, кстати сказать, стояло уже не то лицо, которое возглавляло его во время событий 1880 года. Дело в том, что Станг вынужден был удалиться от дел по причине расстроенного здоровья и преемником его сделался Сельмер, состоявший членом правительства с 1874 года.

Особый суд вынес свой приговор весной 1884 года. Министры признаны были виновными в том, что давали королю вредные советы, и приговорены к отрешению от должностей. Оставалось выждать, как поступит теперь король. Норвежские консерваторы, к которым присоединились и шведские, советовали ему не уступать, не считаться с приговором и в крайнем случае произвести настоящий государственный переворот. Верный своим привычкам и взглядам, Оскар II предпочел не доводить дело до крайности. Он предложил своим советникам выйти в отставку; но вместе с тем, желая показать, что ему не в чем упрекнуть Сельмера, он пожаловал ему высший знак отличия, каким он только располагал: шведский орден Серафимов.

Министерство Свердрупа. Юридически ничто не мешало королю вновь образовать консервативное министерство; тем не менее он счел более уместным обратиться к признанному вождю левой, Свердрупу. Одновременно с этим произошла и мировая сделка по существу спора: депутаты приняли новое постановление, аналогичное постановлению 1872 года; король его санкционировал, и министры стали присутствовать в стортинге. Таким образом, левая добилась важных уступок, и вместе с тем, казалось, страна стала на путь подлинного парламентарного режима. Однако вышло не совсем так, и кабинет Свердрупа отнюдь не оправдал надежд, вначале возлагавшихся на него его сторонниками. Очутившись у дел, бывший лидер оппозиции значительно сузил свою программу. Он провел некоторые из реформ, которые он ранее отстаивал, особенно в военном деле, но, судя по всему, отказался от других, а главное — вовсе не проявлял столь решительной склонности к парламентаризму, какую в нем предполагали. Так, например, когда в 1887 году очень значительным большинством отклонен был внесенный им церковный закон, он не счел нужным уйти в отставку, хотя дело шло о чрезвычайно важном принципиальном вопросе. Впрочем, вскоре после образования министерства либеральная партия раскололась и именно вследствие новых тенденций ее вождя; число отпавших стало быстро увеличиваться, и после выборов 1888 года кабинет имел на своей стороне лишь 22 голоса, неизменно ему верных. Тем не менее он остался. Кроме того, самый кабинет вскоре разделился, так же как и большинство палаты; многие из его членов, склонные уйти, соглашались оставаться лишь под различными условиями. Как только этот разлад сделался известен, противники первого министра немедленно воспользовались им, и борьба приняла вскоре очень страстный, даже драматический характер. Когда один из отколовшихся министров, Рихтер, ко всеобщему изумлению, выступил во время прений в защиту Свердрупа и этим, можно сказать, спас его, опубликованы были письма Рихтера, находившиеся в полном противоречии с теми положениями, которые он защищал в стортинге; произошел такой скандал, что Рихтер лишил себя жизни. Около года спустя, в июле 1889 года, Свердруп вышел наконец в отставку.

Тогда образовано было умеренно-консервативное министерство, во главе с Эмилем Стангом, сыном бывшего первого министра. По прошествии неполных двух лет оно, в свою очередь, удалилось, уступив место новой комбинации из левой во главе со Стеном[119], который в 1893 году снова уступил место Стангу, а за Стангом последовал Гагеруп (1895). Во время этих постоянных смен введены были некоторые важные реформы, как, например, всеобщее избирательное право. Однако за весь этот период приходится отметить лишь очень немногое, касающееся норвежской политики в тесном смысле этого слова. Последняя, действительно, совершенно отошла на второй план. Вопросы, касавшиеся унии, уже не только влияли на нее, но, можно сказать, совершенно господствовали над ней; и отставка и возвращение к власти министров вызывались чаще всего прениями, касавшимися отношений со Швецией.

Норвегия и уния. Уже то обстоятельство, что левая приобретала все более значительное, иногда преобладающее влияние, неизбежно должно было еще усилить значение этого щекотливого и постоянно стоявшего на очереди вопроса; ведь, как только что было указано, именно либералы задались целью изменить установленный в 1814 году порядок вещей. Впрочем, их взгляды на этот вопрос не только не были едины, но даже не всегда достаточно определенны; поэтому трудно было бы резюмировать их программу. Они лишь более резко выражают тенденции, обнаружившиеся тотчас после заключения унии и охарактеризованные нами в своем месте. Мы указали также, что норвежское национальное чувство в разное время проявлялось по самым различным поводам. В то время, о котором идет речь, его волновали главным образом два требования: первое — требование самолюбия — вопрос о собственном знамени; второе, более важное и практическое, — вопрос о преобразовании ведомства иностранных дел.

Напомним, что только это ведомство да еще королевская власть являлись установлениями, общими для обоих государств. Посольства и консульства были общие, каждое государство вносило свою долю на их содержание, но эти общие посольства и консульства, в которых чиновниками состояли и шведы и норвежцы, находились под руководством шведского министра иностранных дел, — который, в силу шведской конституции, должен был быть шведом. Такая организация казалась норвежцам ненормальной, унизительной и противоречащей их интересам; они и стали выдвигать проекты различных преобразований, требуя то отдельных консульств, то особых посольств, то, наконец, «общего» министра или даже двух разных министров. Все эти идеи, впрочем, поддерживались не всегда с одинаковой энергией, а главное — в защите их норвежцы не проявляли большой последовательности; поэтому невозможно избежать некоторой путаницы при изложении вызванных ими препирательств.

Приход к власти министерства Свердрупа совершенно естественно повлек за собой провозглашение необходимости для Норвегии вмешаться самым энергичным образом в руководство своей внешней политикой. С 1886 года требования стали более определенными; упор делался по преимуществу на возможность для министра иностранных дел быть норвежцем и еще на один, более сложный вопрос. И конституции и обычай требовали, чтобы все дела обсуждались королем и его министрами в советах, состав которых менялся соответственно предмету обсуждения; теперь высказывалось пожелание, чтобы в советах, где обсуждались вопросы внешней политики, Норвегия была представлена наравне со Швецией. В последующие годы агитация все усиливалась, даже тогда, когда власть перешла в руки умеренных консерваторов. Различные инциденты поддерживали и усиливали возбуждение; один из них произошел в Парилке. Швеция официально не участвовала в выставке 1889 года, а Норвегия приняла в ней участие; по приказу из Стокгольма посольство не присутствовало на открытии выставки, и этот факт, который как бы свидетельствовал о зависимости Норвегии от Швеции, разумеется, произвел сильное впечатление. В следующем же году дебатировался вопрос о дипломатическом представительстве Норвегии, и, чтобы подчеркнуть свои намерения и настоять на своей точке зрения, большинство начало отказывать в кредитах на некоторые посольства, считавшиеся им бесполезными для страны. Министерство Станга попыталось умиротворить враждующих посредством комбинации, обеспечивавшей равенство обоих государств в общих советах, где должны обсуждаться отношения с иностранными государствами. Но стортинг слышать ничего не хотел и отказывался признать шведского министра. Министерство Станга уступило место министерству Стена. Радикалы внесли в свою программу требование отдельного норвежского министерства иностранных дел, и выборы в законодательные собрания закончились победой левой (осенью 1891 года). В следующую сессию стортинг 25 февраля 1892 года, прибегнув к старинному приему, принял порядок дня, объявлявший вопрос о консульствах «чисто норвежским» делом.

Образ действий Швеции. Переговоры между королевствами. В результате всех этих осложнений дела приняли такой оборот, что шведское правительство, исходя (так же, как в 1860 году по вопросу о должности генерал-губернатора) из убеждения, что без его участия ничто, касающееся иностранных дел, не подлежит изменению, не могло уже больше делать вид, что игнорирует создавшееся положение. Действуя таким образом, оно опиралось на сейм и общественное мнение, которое начинало обнаруживать серьезное беспокойство. Почти вся страна по прежнему смотрела на свои отношения к «братскому народу» с точки зрения принципов времен Карла-Иоанна. С другой стороны, норвежская агитация приводила к нападкам на короля, живо задевавшим монархические чувства шведов. Сильнее всех поэтому были раздражены консерваторы, имевшие в это время большинство в сейме; некоторые из них уже не останавливались даже перед самыми крайними предложениями и утверждали, что всякие переговоры бесполезны и опасны: всякая реформа унии потребовала бы пересмотра конституции, в Норвегии всегда происходящего чрезвычайно медленно. Норвегия, утверждали консерваторы, воспользуется проволочкой и подготовится к вооруженной борьбе; поэтому лучше опередить се и немедленно самыми решительными средствами навязать ей приемлемое решение.

Однако король и его советники отнюдь не были склонны усвоить такую крайнюю точку зрения. Шведское правительство предложило норвежскому начать переговоры, дав понять, что оно готово допустить, чтобы норвежец мог сделаться министром иностранных дел. Большинство стортинга отказалось от переговоров и ограничилось тем, что снова приняло порядок дня от 25 февраля 1892 года; с другой стороны, оно приняло кредиты на консульства лишь под условием, чтобы правительство в определенный срок изменило существующую организацию; король, не соглашавшийся на это условие, отказался санкционировать постановления стортинга. Тем временем вопросы, касавшиеся министерства иностранных дел и дипломатического представительства, беспрерывно поднимались как в палатах, так и во всей стране. В Швеции общественное мнение волновалось все сильнее, и сейм торжественно подтвердил свое право вмешательства, так что отношения между обоими государствами с каждым днем становились все более натянутыми.

Тем временем произошли общие выборы в стортинг (осенью 1894 года). Радикалы потеряли несколько голосов, но сохранили большинство, и консервативное министерство Станга подало в отставку. Король попросил его временно остаться у дел и вступил в непосредственные переговоры с большинством, заявив о своем желании управлять в согласии с ним, под условием, чтобы стоявшие в порядке дня вопросы, удовлетворительное разрешение которых для обеих сторон представлялось невозможным, были сняты и в принципе допущены были переговоры со Швецией. Трудные и запутанные переговоры тянулись несколько месяцев. В июне левая все же решила пойти на уступки, но министерский кризис затянулся еще на некоторое время, и только в сентябре был наконец сформирован коалиционный кабинет Гагерупа. Почти в то же время учрежден был и приступил к работе составленный из представителей Швеции и Норвегии комитет, назначенный обоими правительствами для изучения изменений, которые необходимо внести в унию (декабрь 1895 г.).

Совещания продолжались два года и не дали никаких результатов; комитет не мог притти к соглашению ни по одному пункту. Он разбился на четыре группы, изложившие свои заключения, причем они сходились только в одном — в необходимости изменить существующий порядок. Ввиду этого обстоятельства король решил, что внести в сеймы какое-нибудь определенное предложение бесполезно, и дело, как и после кризиса 1860 года, оставлено было нерешенным.

Почти в то же время другой вопрос, гораздо менее важный, но тоже сильно волновавший норвежцев, получил характерное разрешение. На норвежском знамени у древка помещался символ унии в виде маленького прямоугольника, в котором шведские цвета сочетались с норвежскими. С некоторого времени этот прямоугольник, имевшийся, впрочем, и на шведском знамени, рассматривался радикалами как нечто унизительное; они стали требовать «чистого знамени». Свердруп поднял этот вопрос в стортинге 1879 года, однако решения по этому делу не последовало. Позднее вопрос снова был поднят, и три сессии последовательно вотировали принятие торгового флага с одними только норвежскими цветами. Первые два раза король не дал своей санкции. После третьего голосования, таким образом, опять встал волнующий вопрос о праве королевского veto, но на этот раз, ввиду того, что повод к разногласию был не так уж важен, в несколько смягченной форме. Король, впрочем, решил, — продолжая, правда, отказывать этому закону в своей санкции, — не протестовать против вступления его в силу и против его обнародования. Но этим дело не кончилось. Применение закона требовало различных мероприятий, для которых необходимо было вмешательство министра иностранных дел. Тогда граф Дуглас, не одобрявший самого принципа, решил выйти в отставку. Его преемником сделался фон Лагергейм, настроенный, по видимому, более миролюбиво по отношению к норвежцам. С другой стороны, последние шведские выборы были благоприятны для либералов, гораздо менее непримиримых в вопросе об унии, чем консерваторы. Конфликт между Швецией и Норвегией, таким образом, к началу 1900 года по видимому утратил некоторую долю своей остроты[120].

II. Дания

Конституционный конфликт. Через всю новейшую историю Дании красной питью проходит один факт — конституционный конфликт, являющийся результатом борьбы правительства с парламентским большинством. Несмотря на совершенно особое положение и относительное значение датского двора, обусловленное родственными связями королевской семьи с царствовавшими домами России, Англии, Швеции и Греции, несмотря на Есе это, внешняя политика страны — по крайней мере, насколько она доступна изучению — свелась почти на нет. Отношения с соседними державами были более или менее дружественны; иной раз возникали осложнения, например между Данией и Германией по поводу изгнания датчан из пределов бывшего герцогства Шлезвигского, но эти инциденты не приводили к острым конфликтам. Военные реформы и значительные крепостные сооружения, предпринятые в течение последних лет, также в известной степени связаны с вопросами иностранной политики, но все-таки трудно приурочить их к какому-либо определенному факту, тогда как их значение в конституционном конфликте можно установить без всякого труда; таким образом, все сводится именно к этому конфликту. Причина его коренится в явлении, совершенно аналогичном тому, которое мы наблюдали в Норвегии, и происходящем, в сущности, от той же причины. Подобно королю Швеции и Норвегии, и король датский имел право выбирать министров по личному своему усмотрению; датские либералы хотели, подобно либералам норвежским, положить конец такому положению дел, ввести настоящий парламентарный режим, с широкой ответственностью министров и, следовательно, с обязательством для монарха выбирать министров из среды парламентского большинства. Эти требования прокладывали себе путь постепенно и сначала в умеренной форме; наиболее настойчиво они стали предъявляться начиная с 1872 года, когда левая получила большинство в нижней палате. Ее систематическая оппозиция привела даже к отставке министерства Гольстейн фон Гольстейнборга. Корона решительно вступила на путь сопротивления в 1875 году; немедленно вспыхнул конфликт, затянувшийся до 1894 года.

Министерство Эструпа. За весь этот девятнадцатилетний период во главе министерства неизменно етоял министр финансов Эструп, начало политической деятельности которого восходит к 1845 году; он уже участвовал в кабинете с 1865 по 1867 год. И в течение всех этих 19 лет Эструп неизменно находился лицом к лицу все с тем же положением дел в парламенте. Датский парламент делится на две палаты: верхнюю палату — ландстинг, состоящий, кроме немногих членов по назначению короля, из членов, избираемых на восемь лет путем двухстепенных выборов, и нижнюю палату — фолькетинг, члены которого избираются каждые семь лет прямой подачей голосов. За все время правления Эструпа на его стороне было большинство ландстинга и меньшинство фолькетинга; чтобы управлять при таких условиях, Эструп, как и король, должен был обладать изумительной настойчивостью, но средства, которыми он пользовался, не отличались разнообразием. Вот почему бесполезно перечислять повторявшиеся из года в год почти аналогичные факты; достаточно определить общий характер борьбы и указать несколько наиболее выдающихся эпизодов.

Различные проекты, особенно военные проекты об усилении обороны страны как на море, так и на суше, были неприязненно встречены парламентом, так как датские либералы не особенно склонны к подобного рода реформам. Попытки придти к соглашению и поторговаться, наподобие того как это делалось в Швеции, не имели успеха. Тогда прибегли к роспуску парламента; однако новые выборы оказались далеко не благоприятными для правительства: при общем числе 102 депутатов в фолькетинг попало 74 члена оппозиции. Эта оппозиция, верная обрисованной выше программе, добивалась прежде всего отставки министерства; поэтому она отвергла все предложенные ей законопроекты и неизменно вотировала порядок дня, порицавший правительство. Но министерство, тоже верное своим принципам, оставалось у власти.

Тогда фолькетинг отверг бюджет, который должен был вступить в силу 1 апреля 1877 года; он рассчитывал сделать этим путем для правительства управление невозможным: ведь статья 49 конституции гласила, что никакой налог не может взиматься без постановления парламента. Правительство ответило на это распространительным толкованием статьи 25, разрешающей королю, в случае крайней необходимости, издавать временные законы. Непринятие регулярных бюджетов, проведение бюджетов временных — таковы те два средства, к которым отныне неоднократно стали прибегать враждующие стороны; вскоре повторное применение этих средств сделалось характерной чертой конфликта.

Однако, после того как эти средства были применены в первый раз, напряженность положения почти тотчас несколько смягчилась. Левая разбилась на две группы; этим немного улучшилось положение министерства, которое, с другой стороны, выиграло восемь голосов при выборах в январе 1879 года. Благодаря соглашению с менее непримиримыми членами оппозиции правительству удалось провести законы, считавшиеся им наиболее существенными, — увеличение флота и реорганизацию армии, которая также была значительно увеличена: пехота, например, с 20 батальонов доведена была до 30. Тем же способом бюджет был проведен в 1880 году, а также и в 1881. Но, чтобы добиться того же и в 1882 году, правая вынуждена была сделать значительные уступки; левая, рассчитывавшая на смену министерства, была раздражена тем, что этого не произошло, и борьба возобновилась с еще большим ожесточением, чем прежде. После выборов 1884 года у министерства в фолькетинге осталось всего 19 сторонников, и временные бюджеты с этих пор сделались обычным явлением. Тогда оппозиция решила добиться своей цели путем агитации по всей стране; были организованы публичные собрания, вскоре принявшие бурный характер; в результате зачинщики беспорядков были привлечены к суду; к этим зачинщикам причислили и Берга, лидера левой и президента фолькетинга; он был приговорен к шестимесячному тюремному заключению. На Эструпа было произведено покушение, сессия палат немедленно была прервана, и король издал ряд законов об усилении полиции (осень 1885 года).

С этих пор конституционное правление существовало лишь по имени; министерство ухитрялось управлять и даже осуществлять важные мероприятия, но своеобразными и ненормальными средствами. Временные законы и произвольные решения все умножались, а, с другой стороны, окольными путями обращались с призывом к стране. Так, например, укрепление Копенгагена считалось необходимым, но парламент отказывал в необходимых кредитах. Работы тем не менее были произведены частью за счет государственных средств, частью благодаря добровольным пожертвованиям, полученным в результате поднятой в стране политической агитации. Таким образом, жизнь государства вовсе не была так заторможена, как этого можно было бы опасаться. Тем не менее, ненормальное положение, длившееся столько времени, начинало утомлять всех. Даже правая — и та уже не проявляла прежней непримиримости (1890). В то же время левая казалась уже менее дисциплинированной и менее объединенной. Между некоторыми из умеренных ее членов и консерваторами состоялось соглашение по частным вопросам (например, по вопросу об акцизе на пиво, который радикалы отвергали), позволившее провести в парламенте законным путем некоторые важные законы, но все-таки не бюджет. Однако и министерство уже не проявляло прежнего упорства; так по крайней мере можно было заключить из отставки одного из наиболее непримиримых его членов, Скавениуса. Вскоре раскол между группами левой стал очевиден, и в то время как крайние, или европейцы, как их называли, оставались верны своей агрессивной тактике, умеренные заметным образом приблизились к правой, склонной, в свою очередь, пойти им навстречу. С этих пор соглашение сделалось возможным. Оно состоялось в начале 1894 года. Взамен упразднения учрежденного в 1885 году жандармского корпуса и некоторых поправок в военном законе левая согласилась принять бюджет, который в первый раз после долгого перерыва был вотирован в законной форме (апрель 1894 г.).

Отставка Эструпа. Министерства Ретца Тхота и Гёрринга. Результатом соглашения 30 марта явилась отставка Эструпа — не потому, что он потерпел поражение, а потому, что с момента возвращения к нормальному управлению и к политике умиротворения приличия, если не необходимость, требовали, чтобы государственный человек, руководивший борьбой, уступил свое место преемнику, не столь скомпрометированному. Этим преемником стал фон Ретц Тхот, принявший власть в августе 1894 года. Программа нового министерства носила вполне примирительный характер; оно обнаруживало склонность идти на ряд уступок и рассчитывало опираться на весь парламент. Министерство создало случай официально сообщить палатам свою точку зрения, провозгласив, — хотя подобные декларации и не имели прецедентов, — что немедленно выйдет в отставку, если между палатами произойдет конфликт по бюджетному вопросу. Предупреждение не лишнее, но оно не возымело действия.

Несмотря на все свои усилия, новый кабинет отнюдь не приобрел прочного парламентского положения: мартовское соглашение не было достаточно определенным, а, с другой стороны, сама правая уже не обладала прежним единством. Положение министерства сделалось еще более затруднительным после выборов 1895 года, а между тем эти выборы были подготовлены законом, которым перекраивались прежние избирательные округа и устанавливалось двенадцать новых. Это увеличение было вполне оправдано, потому что копенгагенские избирательные округа бесспорно были чересчур многолюдны. Однако нельзя отрицать, что на реформу рассчитывали для увеличения числа голосов, подаваемых в пользу министерства. Расчет не оправдался: число сторонников и противников кабинета оказалось совершенно равным, а между ними стояла усилившаяся на выборах группа социалистов. В то же время различные части левой, отделившиеся друг от друга в момент, когда заключалось соглашение, снова объединились, образовав партию реформ. Требуемые реформы были сплошь второстепенного порядка, и великие конституционные принципы, о которых недавно говорили, тщательно отодвигались на задний план. Но хотя никто не выказывал расположения снова начать ту борьбу, что и во время министерства Эструпа, новые бои становились неизбежными.

Действительно, бюджет.1897–1898 годов не мог быть вотирован к сроку; едва успели принять условное постановление, действительное на два месяца и утверждавшее так называемые временные расходы, как снова начались дебаты, которые не только не привели ни к какому соглашению, но закончились открытым конфликтом между обеими палатами. Верный своему заявлению, министр Ретц Тхот немедленно вышел в отставку. Тогда король обратился к Гёррингу, с тех пор и до конца XIX века находившемуся у власти. При нем удалось провести окончательный бюджет, причем, однако, все спорные пункты этого бюджета были тщательно устранены.

ГЛАВА VIII. ИТАЛИЯ

1870–1900

Взятие Рима (сентябрь — октябрь 1870 г.)[121] открывает новую эру в истории современной Италии: оно знаменует конец борьбы за освобождение, волновавшей страну с 1859 года, и кладет начало борьбе за организацию, которой она непрестанно с тех пор была поглощена. Несколько недель спустя (5 декабря), открывая во Флоренции сессию парламента, Виктор-Эммануил в следующих словах резюмировал достигнутые результаты и цель, к которой предстояло стремиться: «Италия свободна и едина; отныне только от нас зависит сделать ее великой и счастливой». В этих немногих словах заключалась целая правительственная программа: дать стране хозяйственное благополучие и духовное единство, отличающие великие народы, а государству — то влияние во внешней политике и ту материальную силу, которые присущи великим державам. Вот двойная задача, которую король ставил перед своими министрами. Большинство из них впадало в ту ошибку, что обращало внимание лишь на одну сторону задачи; стремясь поднять свое отечество на одинаковую с другими европейскими монархиями ступень политического значения, они всячески старались завести у себя точно такие же учреждения, во всем походить на эти страны: иметь грозную армию и грозный флот, заключать внушительные союзы, приобретать обширные колониальные владения, ввести широкое избирательное право, возбудить деятельную парламентскую жизнь, установить централизованную администрацию и штат многочисленных чиновников. Министры часто забывали, что их реформы, слишком дорогие для бедной страны и слишком решительные для юного еще народа, неминуемо должны были повлечь за собой расстройство финансов и возбуждение умов. Это честолюбивое стремление, красной нитью проходившее через dсю их политику и объяснявшее ее неудовлетворительность, мы встречаем, хотя и в различной форме, у всех министров; оно намечается во время господства правой (1870–1876), вполне определенно проявляется во время господства левой (1876'—1887) и достигает предельного своего выражения, когда власть находится в руках Криспи[122].

I. Господство правой (1870–1876)

Министерство Ланца (1870–1873). С 1870 по 1876 год правая сохраняла за собой власть, находившуюся в ее руках уже с 1861 года. Будучи согласна с левой почти по всем принципиальным вопросам, она расходилась с ней относительно методов. Она всегда ставила себе за правило сосредоточивать свою деятельность на ограниченной и легко выполнимой программе. До 1870 года ее девизом было: «независимость и единство во что бы то ни стало»; после взятия Рима этот девиз, сменился другим: «равновесие бюджета, свобода церкви». Подчинить свою внешнюю политику разрешению римского вопроса, есю внутреннюю политику упорядочению финансов — вот план, осуществление которого правая поручила находившемуся у власти с 1869 года кабинету Ланца. Три лица наиболее ярко воплощали те стремления, которыми этот кабинет был воодушевлен. Главою кабинета был Джованни Ланца, которого его приверженцы называли «Катоном», а его противники — «итальянским Гизо»; его настойчивость доходила до упрямства, твердость убеждений — до нетерпимости, сознание собственного достоинства — до чопорности; он поставил сеою упорную волю на службу ограниченному уму и неподкупной совести; но самые его недостатки становились силой, когда приходилось не отважно идти вперед, а уметь сдержать себя. Министр финансов Селла, тоже пьемонтен, по происхождению, обладал, подобно Ланца, скорее качествами дельца, чем темпераментом государственного человека; он отличался техническими познаниями, приобретенными благодаря углубленным занятиям математикой и развившимися вследствие десятилетней деятельности в парламенте, талантом популяризатора и преданностью общему делу, сочетавшейся с пренебрежением к популярности. Наконец, министр иностранных дел Висконти-Веноста, родом из Вальтелины, скрывал под корректной внешностью английского джентльмена изумительную дипломатическую ловкость, очень тонкое понимание интересов своей страны и совершеннейшее умение никогда не подвергать их риску.

Римский вопрос. «Закон о гарантиях». Вслед за плебисцитом о присоединении римских провинций (2 октября 1870 г.) и законом о перенесении столицы (26 января 1871 г.) возник вопрос, требовавший разрешения в первую очередь. Как оформить положение папы, отныне лишенного своих владений? Как поступить? Озаботиться ли прежде всего успокоением Европы и с этой целью дать папе необходимые ему для осуществления его духовной власти гарантии, или же, наоборот, иметь в виду интересы Италии и, следовательно, лишить папу возможности когда-либо вернуть себе светскую власть? Ограничиться ли оказанием покровительства папе, или стараться поработить его? Первое решение, защищаемое Ланцой, в конце концов одержало верх над вторым (которое поддерживал Селла), как более соответствующее интересам Италии во внешней политике, формуле свободной церкви в свободном государстве и принципу разделения светской и духовной власти. Закон о гарантиях, принятый парламентом в последнюю его сессию во Флоренции (13 мая 1871 г.), признавал за папой личную неприкосновенность, обставленную теми же гарантиями, как и неприкосновенность короля, и охраняемую вооруженной стражей; независимость в отношении пользования папскими дворцами и в смысле неприкосновенности последних (однако без суверенитета); вдобавок папе жаловали цивильный лист в три миллиона; для выполнения его пастырской миссии ему предоставлялась свобода почтовых и телеграфных сношений с католическим миром и право принимать представителей иностранных государств, с сохранением за ними всех принадлежащих дипломатическому корпусу льгот; наконец, преемственность папской власти обеспечивалась свободой конклавов. Сверх того государство предоставляло папе власть над итальянским духовенством, а также и право назначения епископов и отменяло placet[123] и exequatur[124]. Закон о гарантиях не носил ни международного, ни конституционного характера и был санкционирован как закон, касающийся внутреннего устройства государства.

После принятия закона в парламенте предстояло добиться его принятия папой, а затем — применять и дополнять его. Папское послание 2 марта, обвинявшее пьемонтский парламент в совершении «нечестивого, нелепого и безумного» дела; энциклика 15 мая, представлявшая собой акт торжественного протеста; поспешность, с которой папа объявил себя «узником» в моральном смысле; его отказ вступить в сношения с гражданскими властями, его запрещение католикам принимать участие в выборах — все это рассеяло последние иллюзии, какие итальянское правительство еще могло питать насчет принятия папой «закона о гарантиях». Поэтому оно постаралось как можно скорее осуществить принятые решения и этим санкционировать их, как совершившийся факт. 1 июня все министерства переведены были в Рим; 2-го Виктор-Эммануил совершил торжественный въезд в столицу и в отьет на речь городского головы произнес историческую фразу: «Да, мы в Риме, и мы здесь останемся»; 27 ноября король открыл здесь первую сессию парламента. В течение двух последующих лет палаты уточнили некоторые детали в отношениях между церковью и государством; после того как было постановлено упразднить богословские факультеты, а закрытие религиозных конгрегации и присоединение их имущества к владениям государства было распространено на римские провинции — религиозный вопрос мог считаться решенным если не морально, то по крайней мере юридически.

Финансовый вопрос. Бюджетный вопрос был не менее важен и затруднителен, и палаты поняли его значение, когда Селла изложил им 12 января 1872 года результаты финансовой политики, проводившейся с 1861 года. В течение десяти лет было истрачено 10 миллиардов лир, из них около 3 миллиардов на военные расходы. Непременные расходы (проценты по государственному долгу, пенсии, содержание королевской семьи) поднялись за этот период с 197 до 700 миллионов; налоги возросли с 458 миллионов до 801 миллиона; государственный долг увеличился с 2300 миллионов лир до 8200 миллионов; уменьшение дефицита не соответствовало тяжести всех этих повинностей (с 353 миллионов лир в 1861 году он понизился до 208 миллионов в 1872 году), — такой тяжелой ценой было куплено объединение, таково было бремя расходов, которые пришлось нести, чтобы выдержать большую войну, бороться с бандитизмом, наладить управление и вознаградить жертвы переворота. Для улучшения этого положения Селла предложил новый выпуск бумажных денег и повышение некоторых косвенных налогов; но больше всего он рассчитывал на выполнение программы, принятой им при вступлении в должность; он резюмировал эту программу в кратких словах: «бережливость во что бы то ни стало».

Военный вопрос. Однако Селла согласился отступить от этой программы в одном пункте, предложив вотировать 150 миллионов на чрезвычайные военные расходы. Армия, организованная еще Ламармора, повидимому, уже не отвечала потребностям нового политического, военного и международного положения Италии. С политической точки зрения важно было увеличить численность армии, потому что рекруты приобретали в ней не только знание военного дела, но и сознание того, что все они принадлежат к одной нации. С военной точки зрения надо было ввести в нее усовершенствования, необходимость которых только что была показана франко-прусской войной. Наконец, с точки зрения стратегической надо было сделать ее способной защитить столицу и границы от военной интервенции в пользу восстановления светской власти папы[125]. Такова была тройная цель реформ, проведенных за то время, пока военным министром был генерал Рикотти (1870–1876). Они коснулись способа набора армии, ее организации и системы обороны страны. Введение института вольноопределяющихся с годичным сроком службы и разделение численного состава армии на три группы, из которых только первая служила три года, дали возможность установить и применить на деле принцип обязательной и всеобщей воинской повинности; введение скорострельного оружия, распределение войск на десять постоянных армейских корпусов, создание запаса (милиция подвижная и милиция территориальная) распространили на Италию все преимущества прусской организации. Наконец, пояс отдельных фортов обезопасил Рим от внезапного нападения; этот пояс может служить базой для операций армии во время похода.

Эта законодательная работа, более полезная, чем блестящая, целиком заполняла деятельность кабинета Ланцы, но, по видимому, лишь очень мало волновала общественное мнение, избалованное блеском предшествующего периода; национальное чувство, усыпляемое сухостью этой деловой политики, пробуждалось лишь для того, чтобы превращать в грандиозные патриотические манифестации похороны виднейших поборников объединения: Маццини, олицетворявшего единство Италии (10 марта 1872 г.); Манцони (22 марта) и Гверацци (25 сентября), воспевших это объединение в своих произведениях; Наполеона III (9 января 1873 г.), содействовавшего его установлению; Ратацци (5 июня), бывшего одним из лучших служителей этого единства. Наполеон III до конца оставался верным своему прошлому заговорщика и своему республиканскому идеалу[126]. Ратацци первый отстаивал союз демократической партии с монархией и с 1852 года был представителем этово союза.

Через несколько дней после смерти Ратацци министерство Ланцапило при обсуждении вопроса о финансах (26 июня) уступило место кабинету Мингетти.

Министерство Мингетти (1873–1876); иностранная политика. Мингетти обладал более широким и гибким умом, но зато и менее сильной волей, чем его предшественник; понять все значило для него согласиться на все. Под его руководством правая, до того времени оставшаяся верной духу своей программы и преданная подлинным интересам Италии, вступила на новый путь.

Эта эволюция совершилась на почве внешней политики. После франко-прусской войны личные чувства короля, симпатии его министров, воспоминание о 1859 годе — все это, казалось, должно было побуждать Италию оставаться если не в союзе, то по крайней мере в дружбе с Францией. Ряд досадных недоразумений отдалил Италию от Франции. Первое по времени и наиболее крупное из этих недоразумений было отголоском 1870 года.

Франция считала отказ Италии на просьбы принца Наполеона и Тьера о помощи скорее результатом неблагодарности Италии, чем ее слабости, и вследствие этого относилась к Италии с холодностью, проявившейся, между прочим, во время торжеств по случаю открытия Мон-Сенисского туннеля (17 сентября 1871 г.). Франция упрекала Италию за прошлое, а в то же время она внушала Италии опасения за будущее тем интересом, с каким она, судя по всему, относилась к римскому вопросу. Приход к власти Тьера, не слишком благосклонно взиравшего на объединение (февраль 1871 г.); назначение Францией посланника при Пие IX (апрель); уклонение посла Франции от присутствия при въезде короля в его новую столицу; обсуждение во французском Национальном собрании епископской петиции в пользу восстановления светской власти паны (июль); постоянное пребывание в Чивитавеккии французского военного судна, предназначенного при случае послужить убежищем для папы; французский парламентский переворот 24 мая 1873 года, отдавший власть в руки клерикальной правой и поставивший во главе министерства иностранных дел герцога де Вройль; неожиданная опала Фурнье, французского посла при Квиринале и личного друга Виктора-Эммануила, — все эти проявления скрытой вражды, опровергаемые, впрочем, корректными официальными заявлениями, вызывали в Италии такое возбуждение, как будто бы они являлись не результатом ожесточенной борьбы партий, а выражением чувств всей страны. Некоторые смятенные умы уже толковали о второй римской экспедиции[127] и начинали находить чересчур умеренным девиз Висконти-Веноста: не оставаться в одиночестве, но сохранять независимость. Поддавшись этим опасениям, Мингетти ухватился за первую возможность сближения с северными державами. В мае 1873 года император Франц-Иосиф, желая запечатлеть торжественным актом примирение Австрии с Италией, пригласил Виктора-Эммануила на открытие Венской выставки. Последний колебался, принять ли приглашение, потому что необходимым дополнением этого визита ему представлялось путешествие в Берлин, а между тем его рыцарская душа возмущалась мыслью приветствовать победителя Франции 1870 года. Настойчивость Мингетти одержала верх над его колебаниями. В Вене королю был оказан сердечный прием (сентябрь 1873 г.); в Берлине он тотчас по приезде откровенно заявил, что три года назад едва не пошел войной против Пруссии, а вернувшись в Италию, вставил в тронную речь (15 ноября 1873 г.) несколько лестных слов по адресу обеих стран, где побывал в гостях. Постепенно в умах стал созревать проект итало-австро-немецкого союза; его поддерживал полковник Марсе л ли, его оспаривал в своей брошюре о войне 1866 года генерал Ламармора; его еще не принимали как нечто необходимое, но уже обсуждали как нечто возможное.

В 1875 году две крупные политические манифестации придали этому проекту новую силу: то были ответные визиты австрийского императора, приехавшего к Виктору-Эммануилу в Венецию, и императора германского, посетившего Милан (апрель). Первому из них был оказан прием, подобающий для таких проявлений международной учтивости, — и только. Энтузиазм, с которым миланцы приняли Вильгельма I, присутствие рядом с ним фельдмаршала Мольтке, возведение немецкой миссии в Риме и итальянской миссии в Берлине в степень посольств, — все это придало второму визиту (октябрь) более крупное политическое значение.

Поражение правой. Министерство, подготовившее эти официальные визиты, было свергнуто в тот самый момент, когда оно рассчитывало извлечь пользу из своих успехов; в своем падении оно увлекло за собой партию, поддерживавшую его-у власти. Правая, некогда представлявшая собой четыре пятых итальянских избирателей, мало-помалу утратила популярность— у народа из-за тяжести налогов на помол и поземельного налога, у правящих классов вследствие узости взглядов и партийной замкнутости, которыми вполне оправдывалась данная ей кличка consorteria (котерия, товарищеская компания, клика), у тосканских депутатов вследствие отказа поддержать денежными средствами Флоренцию, разоренную тем, что ей пришлось некоторое время играть роль столицы. Достаточно было тосканским депутатам примкнуть к левой, насчитывавшей с 1874 года 220 членов, и кабинет Мингетти остался в меньшинстве по одному вопросу о налоге (18 марта). Верный своему долгу конституционного короля, Виктор-Эммануил призвал к власти министерство, взятое из среды большинства, с Депретисом во главе (25 марта 1876 г.). Выборы, произведенные в ноябре вслед за роспуском палат, знаменовали собой полный разгром правой: она получила всего 90 мест, тогда как сторонникам министерства досталось 385 мест, а республиканцам — 20. Политическое преобладание правой кончилось, как только она выполнила свое назначение. Она довершила объединение, вернула Италии Рим и Венецию, разрешила римский вопрос, преобразовала страну, упорядочила финансы; слагая с себя власть, Мингетти со справедливой гордостью мог сказать: «Мы оставляем Италию спокойной внутри, уважаемой за границей. Мы оставляем хорошо устроенные финансы и молим бога, чтобы вы сумели сохранить отечеству эти благодеяния». Обратимся к тому, что сталось с этим наследием в руках их преемников[128].

II. Господство левой (1876–1887)

Смерть Виктора-Эммануила и Пия IX. Гумберт I и Лев XIII. Менее чем через год после перехода власти в другие руки в Италии произошла смена короля, а в церкви — первосвященника. Виктор-Эммануил скончался 9 января 1878 года от лихорадки, в несколько дней сокрушившей его могучий организм. Он умер христианином[129], и его погребение было достойно национального героя. За ним последовал в могилу Пий IX, умерший 7 февраля. Королю наследовал его старший сын Гумберт, папе — кардинал Печчи, которого конклав избрал (20 февраля) под именем Льва XIII. Какие последствия имела для Италии эта двойная перемена? Вначале эти перемены казались не такими серьезными, как того боялись одно время. Гумберт I, которого знали по битве при Кустоцце как храброго солдата, проявил себя истинным конституционным королем, заявив в своей тронной речи, что он будет служить установлениям своей страны с той же преданностью, с какой служил им его отец. Лев XIII до своего избрания пользовался репутацией человека умеренного и примирительно настроенного; его решение остаться узником в Ватикане (21 февраля) и притязания на светскую власть, изложенные в первой его энциклике (25 апреля), показали, что он считал себя, по крайней мере в Италии, не только преемником, но и продолжателем Пия IX. Таким образом, в Ватикане, как и в Квиринале (королевском дворце в Риме), переменились лишь лица; руководящие принципы остались те же, и партия, находившаяся у власти, осуществляла их в тех же условиях и в том же объеме, как и в предшествующее царствование. Каковы же были программа этой партии и ее вожди?

Левая, ее программа и вожди. Парламентский переворот 1876 года означал скорее приход к власти нового поколения, чем торжество новых учений. Разделяя взгляды правой по вопросу национальному, вопросу династическому и римскому вопросу, представители левой отличались от нее своим происхождением, темпераментом, складом ума. Будучи почти все уроженцами южной Италии, пройдя политическую школу в рядах оппозиции, они, очутившись у власти, стали действовать со свойственной южанам пылкостью и с непримиримостью доктринеров. В то время как их предшественники, охотно беря за образец Англию, оставались благоразумными, умеренными, практичными, более преданными интересам страны, чем принципам своей партии, новые правители вдохновлялись примерами французской революции, безмерно восхищались общими идеями и с горделивым презрением относились к фактам житейской действительности; они слишком часто уступали желанию вести «большую политику» и заботились не столько о том, чтобы дать Италии полезные законы, сколько об осуществлении в ней программы европейской демократии. Эту программу они приняли в общих ее чертах. Всеобщее или по крайней мере очень расширенное избирательное право, несовместимость депутатского мандата с государственной службой, сокращение бесполезных должностей и стеснительных налогов, пересмотр торговых договоров в духе свободной торговли, бесплатное и обязательное начальное обучение, свобода собраний, союзов и печати — таковы были реформы, обещанные вождями левой. Необходимость выдвинуть избирательную платформу скоро заставила их считать самыми неотложными те из этих реформ, которые более всего способствовали бы их популярности; таковыми были расширение избирательного права и отмена налога на помол.

Четыре года потратили левые на осуществление этих реформ. Эта медлительность отчасти может быть объяснена тем, что их господство не встречало сопротивления. Совершенно обеспеченные от возможности возврата правой к власти, они стали придавать личному соперничеству такое значение, какого оно никогда раньше не имело, и долгое время боролись между собой в парламенте за обладание властью; при этом выдвинулись пятеро из них: Криспи, Никотера, Занарделли, Кай-роли, Депретис. Сицилиец Криспи охотно держался в тени, пренебрегая всяким положением, которое не давало бы ему первенства. Калабриец Никотера, всю жизнь проведший в яростной — пером и саблей — борьбе с тиранией Бурбонов, долго пробывший в тюрьме и в изгнании, сохранил и на министерском посту насильственные приемы, хитрость и неразборчивость в средствах настоящего заговорщика. Бресчианец Занарделли, наоборот, внес в свою министерскую деятельность работоспособность, твердость характера и широту взглядов юриста. Во главе партии стояли два человека, между которыми контраст был поразительный и борьба шла непрестанная: Кайроли — по натуре пылкий и благородный, но восторженный и доверчивый, исполненный добродетелей патриота, но лишенный искусства политика, и Депретис, старый парламентарий, привычный ко есяким интригам общественной жизни, признанный мастер по части жонглирования принципами и уменья убаюкивать совесть других. Соперничество двух этих людей заполняет первый период истории господства левой (1876–1881).

Первый период (1876–1881). Министерства. Депретис, составивший первый кабинет левой, с Никотерой во главе министерства внутренних дел и с Занарделли — общественных работ, в обширной речи, произнесенной им в Страделле, развил программу своей партии в полном ее объеме. Соблазнительность его обещаний и непопулярность правой обеспечили ему почти что восторженный прием в стране и в парламенте. Палаты, охваченные какой-то горячкой реформ, за несколько месяцев утвердили целый ряд законов: закон против злоупотреблений духовенства, закон о несовместимости занятия некоторых должностей с парламентской деятельностью, закон, устанавливавший принцип бесплатного и обязательного обучения, закон об изучении состояния земледелия. Работа эта была внезапно прервана падением министерства (декабрь 1877 г.), которое Никотера скомпрометировал своими властными замашками, своей административной тиранией, бесцеремонным нарушением тайны частной корреспонденции. Депретис, сохранивший доверие короля, внес в состав своего кабинета некоторые перемены, но спустя три месяца министерство все же пало из-за другого вопроса, опять-таки касавшегося личности одного из видных политических деятелей, а именно — избрания Кайроли в президенты палаты (март 1878 г.). Кайроли, уже этим избранием намеченный в заместители Деиретиса, сам пробыл у власти лишь ьосемь месяцев. Радикальный характер его политики и его благосклонность к республиканским союзам, именовавшимся кружками Барсанти[130], число которых все увеличивалось, Вызвали сначала отставку трех его сотоварищей (октябрь); покушение против короля, совершенное в Неаполе (17 ноября), ускорило его падение[131]. Хотя Кайроли охотно принял на себя удар, предназначенный королю, однако его сочли ответственным за происшествие, ставшее возможным благодаря его попустительству. Он должен был удалиться вследствие вотума недоверия и уступить место своему сопернику (декабрь 1878 г.). Сделавшись министром в третий 'раз, Депретис успел только провести в парламенте, наряду с законом о гражданском браке, грандиозный план сооружения железных дорог (6000 километров стоимостью в 1200 миллионов); в июле его министерство пало в связи с вопросом об отмене налога на помол, вопросом, по видимому, игравшим главную роль в парламентской борьбе. Вернувшись к власти, Кайроли мог удержаться, лишь присоединив к себе Депретиса, путем частичного изменения в составе кабинета. С ноября 1879 года по май 1881 года оба вождя левой работали рука об руку вместо того, чтобы бороться друг с другом; эта совместная работа позволила им привести наконец в исполнение важнейшие пункты своей программы. 1881 год представляет собой момент, когда три значительных события коренным образом изменили условия политического существования Италии. То были податные реформы, избирательная реформа и занятие Туниса Францией.

Податные реформы. Левая настолько энергично протестовала против сохранения налога на помол, что, очутившись у власти, должна была принять меры к его отмене. Но этот налог приносил казне 76 миллионов лир в год. Каким же способом можно было уничтожить его, не вызвав этим дефицита, и чем его заменить, не увеличив бремя государственных расходов? Ловкий финансист Мальяни ухитрился разрешить эту задачу. Прежде всего он выждал, пока применение системы бережливости, введенной во время господства правой, дало ему возможность реализовать в бюджете превышение доходов над расходами, составлявшее 12 миллионов в 1877 году, 10 — в 1878 и 14—в 1879 году. После того как два проекта частичной отмены налога на помол потерпели неудачу в 1878 и 1879 годах вследствие оппозиции сената, Мальяни представил в июле 1880 года третий проект, по которому уменьшение поступлений вследствие отмены этого налога должно было покрываться косвенными налогами на водку, керосин и пожалование дворянских титулов; в обеих палатах Мальяни одержал блестящую победу. Ободренный победой, он решил ослабить некоторые неудобства системы бумажных денег, положив конец режиму принудительного курса, который поощрял спекуляцию и взвинтил разницу при размене до 14 процентов. Правая и левая единодушно приняли эти предложения (февраль 1881 г.), и бюджет 1881 года сведен был с избытком в 21 миллион. Италия, казалось, вступила в период финансового благополучия, которого она до того времени не знала.

Избирательная реформа. Согласно сардинской конституции 1848 года, распространенной затем на все Итальянское королевство, право голоса принадлежало лишь гражданам, достигшим двадцатипятилетнего возраста и платившим налог в 40 франков; таких в 1880 году было 600 000; они избирали по одному депутату на каждый округ. Правая всегда находила эту пропорцию избирателей и этот порядок голосования вполне достаточным для такой страны, где вследствие индифферентизма одних число воздержавшихся от голосования доходило до 60 процентов, а политическая неопытность других принуждала партии бороться между собой из-за лиц, а не из-за идей. Наоборот, левая, верная своему демократическому идеалу, требовала, по примеру соседних стран, расширения избирательного права и введения выборов но спискам. Эта двойная реформа тормозилась назначением комиссии, которая оттягивала ее под предлогом детального изучения, непримиримостью крайней группы (Криспи — Никотера), требовавшей всеобщего избирательного права по образцу Франции, и оппозицией сената, большинству которого удалось придать иную ориентацию только путем назначения 32 новых членов. В конце концов издано было два закона: 21 января и 14 февраля 1882 года. Первый, увеличивавший число избирателей до двух миллионов, понижал возрастной ценз с 25 до 21 года, а требуемый для получения избирательного права налоговый ценз — с 40 франков до 19 франков 80 сантимов, признавая сверх того избирательное право за гражданами, получившими законченное начальное образование. Второй закон, казалось, направленный на уменьшение значения личных влияний, а в сущности клонившийся к тому, чтобы уничтожить значение меньшинства, заменял избрание одного лица голосованием за целый список, насчитывавший три, четыре или пять имен и представлявший устанавливаемые правительством избирательные курии соответствующей численности. После принятия этих законов палата депутатов была распущена. Новые выборы произошли в октябре 1882 года.

Вопросы внешней политики. В то самое время, когда идеи левой получили внутри государства санкцию законов, в области внешней политики ее действия совершенно расходились с этими идеями. Вожди левой застали политику Мингетти, направленную ко включению Италии в австро-немецкий союз; принимая во внимание их «ирредентистские» притязания и их сношения с французскими республиканцами, можно было бы думать, что они будут следовать противоположной политике. И действительно, в первое свое министерство Кайроли допустил ряд манифестаций против Австрии, вызвавших серьезное охлаждение между Римом и Веной, но вскоре, в силу рокового с французской точки зрения стечения обстоятельств, эти отношения пошли по тому пути, который уже был проложен. С 1878 года Италия ставила Франции в вину то, что Франция отвергла заключение торгового договора и отказалась от совместной деятельности в Египте. Когда Берлинский трактат лишил Италию надежды на присоединение Триентской области, она почувствовала свое самолюбие задетым и стала искать места, где ее ущемленное национальное чувство могло бы получить удовлетворение. Италия думала найти такое место в Тунисе, куда ее влекли воспоминания о Карфагене, растущее значение местной итальянской колонии и развитие итальянской торговли; ей предстояло столкнуться здесь с Францией, которой область эта была предложена на конгрессе английскими уполномоченными в виде компенсации за захват англичанами Кипра[132]. Однако первоначально между обоими государствами установилось молчаливое соглашение, в силу которого каждое из них, оставляя за собой свободу поощрения частных предприятий своих подданных в Тунисе, обязывалось вместе с тем поддерживать там политическое status quo. Желание во что бы то ни стало добиться реванша за Берлинский трактат побудило Кайроли осуществить новые смелые замыслы: он отправил к бею ловкого консула Маччо, который высадился в Тунисе с необычайной военной помпой (декабрь 1878 г.), Еопреки конвенциям добился у бея учреждения почтовой конторы, получил для одной итальянской компании концессию на железную дорогу Тунис — Ла-Гулет и придал этому успеху широкую огласку. Затем Кайроли устроил так, что король во время своего путешествия в Сицилию принял депутацию и выслушал речь своих подданных, проживавших в Тунисе. Встревоженная этими манифестациями, Франция решила не дать себя опередить в Тунисе и отдала приказ войскам перейти границу. Кайроли оказался неспособным помешать французской оккупации точно так же, как раньше он не сумел ее предвидеть. Упорно не допуская тревожившей его патриотическое чувство возможности оккупации, он истолковывал в чересчур оптимистическом духе депеши своих посланников в Париже и Лондоне, старался убедить самого себя, что вся кампания сведется к непродолжительной военной экспедиции, и поддерживал это заблуждение в обеих итальянских палатах. Можно догадаться, каково было после этого их разочарование, когда в один прекрасный день в Риме узнали о заключенном в Бардо трактате; разочарование быстро уступило место живейшему негодованию против Франции, которую обвиняли в недобросовестности и нарушении данного ею слова, и Италия ощутила непреодолимое желание найти гарантии против французских честолюбивых замыслов (май 1881 г.).

Второй период (1881–1887). Итак, в конце 1881 года Тунис был потерян, налог на помол отменен, избирательный закон со дня на день должен был быть принят; отсюда новое направление в политике итальянского правительства. Считая, что Франция ловко обошла Италию в Тунисе, итальянское правительство более всего старалось усилить внешнее свое могущество путем союзов, вооружений и территориальных приобретений; достигнув финансового благополучия, оно порвало с привычкой к бережливости, которой оно именно и обязано было этим благополучием; очутившись лицом к лицу с массой избирателей, более многочисленных, но стоявших на более низком уровне развития, оно старалось удержать эту массу на своей стороне путем постоянных уступок местным интересам; наконец, видя, как правая соглашается на все те меры, против которых она когда-то боролась, правительство составило проект слияния правой с левой, чтобы этим путем создать себе большинство. Отсюда во внешней политике — тройственный союз; в области народного хозяйства — расточительность по части финансов; в парламентской практике — слияние прежних партий. Таковы характерные черты периода, продолжавшегося до появления у власти Криспи.

Парламентская политика. Непосредственный преемник Кайроли, Депретис, оставался у власти до самой своей смерти. Он сохранял власть, приняв в свое большинство и даже в свое министерство людей самой различной политической ориентации. Он возвел эту тактику в систему и дал ей пышное название трансформизма.

Определив эту тактику в программной своей речи, произнесенной в Страделле (октябрь 1882 г.), он был свидетелем того, что ее приняли сами вожди правой — Мингетти, Бонги и Селла; он стал применять ее, взяв некоторых из них, например генерала Рикотти, к себе в сотрудники, и окончательно санкционировал ее путем неоднократных частичных изменений в своем кабинете (май 1883, март 1884, июнь 1885, февраль и апрель 1887 гг.). Его противниками выступили старые вожди левой, недовольные тем, что их программа была забыта, а сами они остались не у дел. В ноябре 1883 года пятеро из них — Кайроли, Криспи, Никотера, Занарделли и Баккарини — заключили для борьбы с министерством союз, которому они дали название пентархии. Созыв и роспуск социалистического конгресса в Равенне в том же году знаменовал собой образование новой оппозиционной партии. Выборы, к которым приступил Депретис в мае 1886 года для восстановления своего большинства, дали в палате 285 сторонников министерства против 183 сторонников пентархии и 60 радикалов, враждебных какому бы то ни было соглашению с властью. Но в апреле 1887 года в кабинет вошли Криспи и Занарделли, и Депретис, отказавшись от прежнего союза с правой, начал эволюцию в сторону левой, прерванную его смертью (июль 1887 г.).

Финансовая политика. В финансы Депретис внес такой же беспорядок, как и в парламент. За время его управления министерством расходы увеличились до размеров, каких они никогда еще не достигали. Одни из этих расходов могли считаться результатом общей политики, которой следовала Италия, — это были расходы на колонии, армию и флот. Другие носили местный характер и, по видимому, имели целью скорее привлечение избирателей, чем служение общественным интересам, — таковы были пятидесятимиллионные расходы на украшение Рима и заем в такой же сумме, заключенный на оздоровление Неаполя. К этой же категории можно отнести и железнодорожные конвенции, принятые парламентом в 1885 году после бесконечных споров; эти конвенции не только снимали с провинций три четверти приходившихся на их долю расходов по текущим сооружениям; они оговаривали постройку еще новых 1000 километров железнодорожных линий, которые, однако, с целью вызвать этим усиленную борьбу местных интересов[133], не были точно определены. Итальянский историк Рюиз пишет по этому поводу: «Если бы правительство левой усматривало свою задачу в том, чтобы расходовать деньги, которых оно не имело, искать их повсюду, в том, чтобы своими бессмысленными тратами умертвить стремление к полезной деятельности, — то Депретис и Ваккарини не могли бы действовать лучше. Этими своеобразными финансами заведывал Мальяни, выдающийся финансист, но человек слишком слабовольный, чтобы дать отпор расхищению средств, и никто не умел находить с такой ловкостью источники доходов, избегая признания, что для этого приходилось занимать, — более того, давая понять, что займов совсем будто бы не заключают. Заблуждение было всеобщее, и иностранные банки питали его, поддерживая высокую котировку итальянской ренты». Однако состояние бюджета говорило дальновидным людям об опасности подобной системы; после 12-миллионного превышения доходов над расходами в 1883 году быстро пошли дефициты: 21 миллион в 1884 году, 60 миллионов в 1886 году, 83 миллиона — в 1887 году[134].

Внешняя политика. Вооружения. Общественное мнение было слишком занято иностранной политикой, чтобы уделять достаточно внимания этим тревожным симптомам. После того как тунисское дело резко вывело Италию из ее апатии, она подчинила все свои воспоминания и все свои мечты одной единственной мысли: сделаться сильной, чтобы внушать страх другим, обеспечить себя на будущее время от всяких неожиданностей подобного рода, получить компенсацию за пережитое унижение[135]. Силу Италия приобрела вооружениями, безопасности она искала в тройственном союзе. Компенсацию она нашла, как ей казалось, на побережье Красного моря. Тотчас после происшествий в Тунисе она с величайшей энергией приступила к работе по увеличению своей военной мощи. Палаты беспрепятственно вотировали испрошенные чрезвычайные кредиты: 127 миллионов в 1882 году, 212 миллионов в 1885 году, не считая повышения обычного бюджета на 10 миллионов. Деньги эти пошли на увеличение числа корпусов с 10 до 12 и численности солдат действительной службы с 300 00 до 430 00, на учреждение — под именем территориальной милиции — запаса второй очереди, на перевооружение, на подготовку молодого поколения к военной службе путем создания стрелковых обществ. Организация флота была предметом такой же заботливости и потребовала таких же жертв. Как раз в это время, по инициативе талантливого инженера Брина, спущены были на воду огромные броненосцы, такие как «Дуилио» и «Лепанто», совершенно нового типа и невиданной до того времени боевой мощи.

Тройственный союз. Вооружения Италии делали ее способной при случае выдержать войну; но только союзы с другими державами могли/ обеспечить ей возможность предупредить вооруженное столкновение. В этом вопросе общественное мнение, которому политика сохранения изолированности надоела, было вполне единодушно. Где же искать такого союза? Депретис склонялся к основанному на забвении прошлого соглашению с Францией, но большинство населения и парламентские круги отвергали такое решение, как недостойное великой страны, и стояли за соглашение с Австрией; предполагалось, что эта держава охотно вступит в соглашение со своей соседкой, чтобы иметь возможность в полной безопасности заняться осуществлением своих восточных проектов.

Выразителем этого настроения явился министр иностранных дел Паскуале Манчини, в октябре 1882 года убедивший королевскую чету совершить пышно обставленное путешествие в Вену. Это путешествие имело целью только нащупать почву; искусству Бисмарка удалось превратить его в прелюдию союза. Желая дешево приобрести поддержку Италии, Бисмарк напугал ее, подняв в газетах римский вопрос, предложив папе убежище в Фульде; мало-помалу он убедил Италию в том, что ее присоединение к заключенному в 1879 году австро-германскому соглашению — единственное для нее средство обезопасить себя от притязаний Льва XIII на светскую власть. Спешно были предприняты переговоры при посредстве де Лонэ, посланника в Берлине, и де Робиланта, посланника в Вене; переговоры привели к секретному договору 20 мая 1882 года. В силу этого заключенного на пять лет соглашения высокие договаривающиеся державы взаимно гарантировали друг другу неприкосновенность их территорий, упрочивая таким образом за Германией обладание Эльзас-Лотарингией, за Австрией — Боснию и Герцеговину, за Италией — Рим. Манчини удалось устранить из первоначального немецкого проекта пункт, навязывавший Италии обязательство проводить внутри страны строго консервативную политику. Зато ему не удалось одержать верх по капитальному вопросу об обеспечении не только территорий, но и общих первостепенных интересов, — под этим выражением он разумел поддержание равновесия на Средиземном море. Теперь нетрудно было рассчитать, в чем для Италии заключались неудобства и выгоды тройственного союза. Что она выигрывала? Обладание Римом, которому никто не угрожал. Чем она жертвовала? Своими притязаниями на Триент и Триест, особенно близкими ее сердцу и вспыхнувшими с новой силой по случаю одного недавнего инцидента (дело Оберданка[136]). Чего она добивалась? Обеспечения от каких бы то ни было новых предприятий Франции в Средиземном море, а как раз об этом пункте договор умалчивал.

Таковы были выводы, сделанные человеком, на которого, в силу занимаемой им должности, была возложена задача подготовки этого союза. С самого начала переговоров де Робилант указывал Риму, что неуместно проявлять в этом деле чрезмерное усердие; получилось бы впечатление, что Италия вымаливает себе этот союз, а не свободно договаривается о нем. Когда союз был заключен, тот же Робилант подчеркивал, пасколько этот союз теряет свое значение вследствие сближения трех северных держав, происшедшего в Скерневицах (1884). Наконец, позднее (июль 1886 г.), сделавшись министром иностранных дел, Робилант, на просьбу де Лонэ посетить Бисмарка, самым, откровенным образом изложил свои взгляды в следующих словах: «Положительно, Италия утомлена этим бесплодным союзом, и я слишком глубоко чувствую, что он всегда будет бесполезен для нас. Поэтому более чем вероятно, что я не возобновлю союза, а буду сознательно выжидать подходящего момента, прежде чем связывать себя». Однако возобновление союза состоялось, притом до истечения срока (март 1887 г.). Удалось ли министру ввести в договор новые пункты, расширявшие его значение? Обеспечил ли он путем особого соглашения с Англией поддержание равновесия на Средиземном море? Друзья Робиланта распространили слухи об этом, но официальные документы, которыми эти слухи подтверждались бы, отсутствуют. Как бы то ни было, это событие еще более отдалило перспективу франко-итальянского сближения[137].

Колониальная политика. Одновременно с новой иностранной политикой Италия начала вести и политику колониальную. Желание получить компенсацию за утрату Туниса и невозможность найти ее в Триполи привели Италию к решению обосноваться если не на Средиземном море, то хотя бы на Красном, являвшемся, по уверениям Манчини, ключом к Средиземному. Занятие Ассабской бухты компанией Рубаттино, санкционированное затем правительством (1882), экспедиции Джулетти (1881) и Бьянки (1883) в Шоа были прелюдиями этого предприятия; в дальнейшем мы изложим его перипетии: выеадку оккупационного отряда в Массове (январь 1885 г.), поход внутрь страны, поражение при Догали (январь 1887 г.).

Со смертью Депретиса (июль 1887 г.) левая перестала играть самостоятельную роль; в эпоху, когда она пришла к власти, Италия еще расплачивалась за объединение, вела внутри страны политику сбережений, а во внешних делах — политику сосредоточенного выжидания. В эпоху, когда левые лишились власти, Италии открывались более блестящие, но и более опасные перспективы; она располагала более либеральными законами, более сильной армией, примкнула к могущественному союзу, у нее были отдаленные колонии, но ее насущным интересам угрожал непрекращающийся рост налогов, а ее будущему — внезапное бурное развитие честолюбивых замыслов (в области внешней политики), словом, национальное существование ее сделалось более интенсивным, а материальное благополучие менее прочным.

III, Господство Криспи (1887–1896)

Криспи. С 1881 по 1887 год итальянская политика была отмечена личным соперничеством вождей левой; после 1887 года весь интерес, представляемый ею, сосредоточился на самом знаменитом из этих вождей — на Криспи. На протяжении тринадцати лет он поочередно то становился ее официальным вождем, то властвовал над ней своим моральным авторитетом; он либо руководил ею посредством своих мероприятий, либо влиял на дела благодаря тому противодействию, которое он вызывал. В течение столь продолжительного времени он не мог играть такой преобладающей роли, не вызывая пламенной вражды и пламенного энтузиазма. Однако его враги, как и его друзья, по видимому, единодушно признавали за ним высокие качества, умаляемые досадными недостатками. Его враги, отдавая должное его несокрушимой воле, смелости его инициативы, мощи его личности, в то же время осуждали его необузданный нрав, постоянную несдержанность в выражениях и пагубное безрассудство его поведения. Друзья упрекали его за то, что он в своей частной жизни не руководствовался нравственным чувством, а в общественной— не проявлял практического чутья, столь необходимого для вождя партии и государственного человека, но и они признавали за ним необычайную, не истощенную долгими годами политической деятельности широту замыслов и энергию в их выполнении, сохранившуюся до глубокой старости огромную работоспособность, мистическую веру в величие Италии и чрезвычайно живое сознание своего достоинства. Все видели в нем человека, созданного для борьбы и риска, цельного в своих идеях и страстях, презирающего полумеры, человека, который по самому темпераменту своему не только сражается с врагом, но даже готов сам искать его. Проведение политики, не считающейся ни с какими преградами, сделалось его программой и целью его существования, привело к его падению в 1891 году, вызвало его возвращение к власти в 1893 году и ввергло его в немилость, окончательную, по-видимому, в 1896 году.

Первое министерство Криспи (1887–1889). Получив в свои руки власть, Криспи прежде всего принял все нужные меры к тому, чтобы присвоить ее себе целиком. Он начал с того, что отсрочил парламентскую сессию и, кроме председательства в совете министров, оставил за собой еще два министерства — внутренних и иностранных дел. В своей туринской речи (25 октября 1887 г.) он признал необходимость двух больших партий, но заявил, что более сильная должна сосредоточиться вокруг его имени и его идей. При открытии парламента (16 ноября) он устами короля изложил грандиозную программу административных реформ. Когда он (9 декабря) добился от палат закона, лишавшего их права изменять компетенцию министров и передававшего это право королю, он в сущности стал обладателем своего рода диктатуры. Он воспользовался ею главным образом для борьбы с подлинными или предполагаемыми врагами монархии: Ватиканом, республиканцами и социалистами, абиссинцами и Францией.

Прежде всего Криспи, по видимому, поставил себе целью снова возбудить конфликт с церковью, в противоположность Депретису, благоразумно старавшемуся его уладить. Не довольствуясь неоднократным провозглашением в своих речах прав Италии и принципа «неприкосновенности Рима», он сместил римского городского голову за то, что тот передал папе поздравительные пожелания римлян по поводу юбилея папы в первосвященническом сане (январь 1888 г.); в том же году он внес в палаты составленное Занарделли уголовное уложение, каравшее тюремным заключением и денежным штрафом поступки и речи церковнослужителей, противные государственным интересам или целости территории. Лев XIII торжественно протестовал против этого в одной из консисторий. Против агитации крайних партий Криспи провел закон об общественной безопасности, которым воспрещались вооруженные сборища и устанавливались наказания за них; он убедил короля предпринять путешествие в Романью с целью рассеять давнее предубеждение населения этой области против монархии. В Абиссинии, где он горел нетерпением отомстить за поражение при Догали, он велел перейти к энергичному наступлению; военный отряд под начальством генерала Сан-Марцано высадился в Массове и вынудил негуса Иоанна отступить без боя. Но наиболее деятельно и производительно личное влияние Криспи сказалось в иностранных делах: став на вполне определенную точку зрения, он ускорил эволюцию, совершавшуюся уже в продолжение шести лет во внешней политике Италии. Первое его мероприятие как министра состояло в том, что он отправился в Фридрихсруэ для переговоров с Бисмарком (октябрь 1887 г.); этим он открыто выразил свое намерение укрепить взаимную связь держав, входивших в тройственный союз; четыре месяца спустя, после долгих переговоров, он отказался продлить торговый договор; заключенный в 1881 году между Францией и Италией, чем и возбудил между обеими странами таможенную войну, одинаково пагубную как для их взаимных интересов, так и для их доброго согласия. По роковому стечению обстоятельств именно 1888 год отмечен был целым рядом таких инцидентов, способных ухудшить политические взаимоотношения Франции и Италии: в январе — инцидент во Флоренции, где один пристав наложил арест на имущество, находившееся в помещении французского консульства; в июле — события в Массове, где генерал Балдиссера вопреки капитуляциям пытался обложить податью греков, находившихся под покровительством Франции; в сентябре — события в Тунисе и декрет бея, подчинявший все иностранные школы надзору туземных властей. Во всех этих делах Криспи проявил крайнюю требовательность и раздражительность; он как будто хотел надменностью языка решительно опровергнуть те франкофильские заявления, которые с такой щедростью рассыпал в своих речах. К опасениям, которые он этим путем возбудил по ту сторону Альп, присоединилось впечатление, произведенное крупной политической манифестацией: в октябре император Вильгельм II торжественно прибыл в Рим, где он встретил горячий прием, произвел смотр армии и флоту и пожаловал министру-президенту орден Черного Орла. При возобновлении парламентской сессии (февраль 1889 г.) Криспи резко протестовал против всякой попытки к разоружению и выразил свое удовлетворение тем, что «впервые государь могущественной дружественной нации прибыл в Квиринал приветствовать короля объединенной Италии». Французское общественное мнение мало-помалу привыкало смотреть на Криспи как на представителя галлофобства.

Второе министерство Криспи (1889–1891). В феврале 1889 года парламентский инцидент принудил Криспи прервать на короткое время свою парламентскую карьеру и несколько изменить если не свои идеи, то по крайней мере программу. Не получив в одобрение своей финансовой политики достаточного, по его мнению, большинства, он подал в отставку, однако снова принял на себя задачу составления кабинета, «чтобы не принести важных государственных интересов в жертву парламентскому голосованию», и ограничился сменой министров финансов, казначейства и общественных работ.

Первое министерство Криспи было министерством смелых опытов, второе — министерством серьезных испытаний: «мегаломания»[138] его вождя уже начала приносить плоды и вызывала немалую тревогу. С 1885 года положение бюджета непрерывно ухудшалось; Мальяни, губивший свою репутацию государственного деятеля той легкостью, с которой он соглашался на новые военные расходы (146 миллионов в 1888 году) и своим умением скрывать их, должен был в декабре 1888 года уйти в отставку ввиду сопротивления, которым были встречены его проекты новых налогов. Его преемник Гримальди констатировал дефицит, выразившийся в сумме 73 миллионов, а затем достигший 230 миллионов в 1889 году и 45 миллионов в 1890 году, т. е. за четыре года, по 1 января 1891 года, получилось превышение расходов над доходами в 348 миллионов[139]. Чтобы выйти из такого затруднительного положения, Криспи обещал не вводить новых налогов, а прибегнуть к сбережениям, программу которых он и представил. Но ему следовало бы изменить свою политику, а между тем в римском вопросе, в африканском вопросе, во внешних делах он продолжал применять все те же приемы. В Риме он разрешил торжественное открытие памятника в честь Джордано Бруно (май 1889 г.), несмотря на то, что Ватикан видел в этом торжестве вызов по своему адресу[140]. В Абиссинии, захваченный волной событий, он стремится к расширению сферы влияния Италии, зайдя в этом стремлении дальше, чем это позволяли недостаточные его средства: поддержав властителя области Шоа, Менелика, в борьбе его с негусом Иоанном, он помог ему сделаться преемником Иоанна, навязав ему, однако, по знаменитому договору в Уччали (май 1889 г.), итальянский протекторат. Одновременно с этим полоса военной оккупации расширена была до Керена и Асмары (август 1889 г.); особым декретом 1 января 1890 года полоса эта превращалась в колонию под названием Эритрея; наконец, два договора, заключенные в марте и мае 1889 года, один с султаном Оппии, другой с султаном Сомали, давали Италии право на владение значительной частью побережья Индийского океана.

По отношению к Франции Криспи, по видимому, колебался между желанием проявить свое доброе к ней расположение и своей потребностью всюду искать врагов. Чтобы выказать свои симпатии к Франции, он провел в обеих палатах отмену дифференциальных пошлин на французские товары (декабрь 1889 г.), послал средиземноморскую эскадру приветствовать Карно во время его пребывания в Тулоне (апрель 1890 г.) и заявил в своей туринской речи (в октябре): «Никто не представляет, да и не может представить себе Европу без Франции, которая является самым чарующим проявлением современной цивилизации и обладает неотразимой притягательной силой». А тем временем официозные газеты не переставали твердить, что Франция готовит нападение на Италию, и распространяли слухи о ее намерении внезапно захватить Специю; сам Криспи, по видимому, верил этим слухам, сооружал укрепления в Альпах и непрерывно увеличивал военный бюджет (403 миллиона в 1889 году).

По отношению к Германии Криспи все учащал проявления дружеских чувств: визит в Берлин вместе с королем и наследным принцем (май 1889 г.); прием императора Вильгельма в Монце (октябрь — ноябрь 1889 г.); сочувственные телеграммы Бисмарку по поводу его отставки[141]; свидание с его преемником Каприви в Милане (ноябрь 1890 г.).

По отношению к Австрии положение Криспи было более щекотливо; чтобы оставаться в дружбе с венским кабинетом, ему приходилось делать вид, что он забывает ирредентистский[142] вопрос, и подавлять или предупреждать всякие вызывавшиеся этим вопросом демонстрации; он выполнил эту задачу с такой решительностью и энергией, словно сам он не был старым революционером[143]. Закрытие австрийскими властями в Триесте итальянского общества За отечество (Pro Patria) вызвало шумные манифестации в Риме и в некоторых провинциальных городах; два дня спустя (22 августа 1890 г.) особый декрет постановил закрыть все общества, которые под именем кружков Барсанти или Оберданка поддерживали ирредентистскую агитацию по обе стороны границ королевства. На одном избирательном банкете в Удино министр финансов Сейсмит-Дода выслушал без всякого протеста речь, заключавшую намек на Далмацию, «которая трудится, страдает, не жалуясь, и <с доверием взирает на будущее»; министр по телеграфу получил от председателя совета приказание подать в отставку.

Столь неуклонная по своей сущности и столь властная по своим приемам политика неминуемо должна была породить многочисленных врагов, особенно в среде крайних партий. Чтобы устранить грозившую с этой стороны опасность, Криспи распустил палату депутатов (22 октября) и получил во вновь составленной палате большинство в четыре пятых. В тот самый момент, когда власть его казалась прочнее чем когда-либо, он внезапно пал (январь 1891 г.) в связи с одним из тех парламентских инцидентов, которые так часты в парламентах, где партии неточно разграничены и плохо дисциплинированы. Во время бюджетных прений он упрекнул своего противника, бывшего министром с 1874 по 1876 год, в том, что тот участвовал в «кабинете, раболепствовавшем перед иностранными державами». Впечатление, произведенное этой некорректной речью, он еще усилил совершенно неуместным бахвальством: «Ваше голосование, — обратился он к палате, — покажет иностранным державам, желает ли Италия сильного правительства, или же хочет вернуться к тем правительствам, чьи колебания и непостоянство дискредитировали нашу страну». Покинутый центром и правой, Криспи остался в меньшинстве и подал в отставку.

Министерство Рудини (февраль 1891 г. — май 1892 г.). Составление кабинета поручено было маркизу ди Рудини, главе группы, которая вела борьбу с Криспи. Рудини привлек на свою сторону большинство тем, что принял в состав своего кабинета Никотеру, вождя левой оппозиции. Он получил вотум доверия с той же легкостью, с какой его прежде получал его предшественник. В своей программе (февраль) и в ответе на первые интерпелляции он в следующих чертах определял свою политику: внутри страны — бережливость, в Африке — накапливание сил, добрые отношения со всеми державами, поддержание тройственного союза. Это означало реакцию против разорительного мотовства, против воинственных замашек и колониальных проектов Криспи. Эта реакция проявилась прежде всего в области экономической и религиозной. Новый министр финансов Луццати представил палатам бюджет, предусматривавший по различным статьям, главным образом по военному ведомству, сбережения в 39 миллионов, благодаря чему можно было избегнуть дефицита, не обращаясь к новым налогам; в декабре министр мог уже посулить палатам излишек доходов над расходами в ближайшем году. С другой стороны, глава кабинета в своей речи в Милане.(ноябрь) заявил о своем желании сохранить закон о гарантиях, подвергавшийся ожесточенным нападкам со стороны приверженцев Криспи, и обеспечить полную свободу католическим паломничествам в Рим. В Африке он решительно отказался от политики экспансии, которой следовали до тех пор, и наметил крайним пределом итальянской оккупации треугольник Мас-сова — Асмара — Керен. В области законодательной единственная проведенная им реформа заключалась в восстановлении одноименного голосования. В одном только пункте Рудини продолжал политику Криспи, внося, впрочем, в нее некоторую умеренность: он счел неблагоразумным порвать узы, которыми Италия была связана еще до него, и заявил о своем намерении оставаться верным тройственному союзу. Из той же осторожности он за несколько месяцев до падения своего кабинета возобновил договор о тройственном союзе (июнь 1891 г.), но старался при всяком случае подчеркивать его оборонительный и мирный характер.

Эта политика мира, сбережений и накапливания сил хотя и пользовалась одобрением благоразумных людей, однако же дала маркизу ди Рудини ни прочного большинства в парламенте, ни длительной популярности в стране, смутно сожалевшей о громкой деятельности и призрачном величии предшествующего министерства. Кабинет пал все из-за того же финансового вопроса, и депутат Джолитти, который привлечением в оппозицию пьемонтской группы собственно и вызвал его падение, получил поручение заменить Рудини.

Министерство Джолитти (май 1892 г. — декабрь 1893 г.). Новый министр-президент считался ловким политиком и весьма опытным финансистом; к несчастью для него, его появление у власти совпало с экономическим и парламентским кризисом, вся ответственность за который была приписана — ему, а между тем он не мог разрешить этого кризиса, и его пребывание у власти представляло собой ряд громких скандалов, промахов и общественных бедствий.

Первое же выступление этого министерства было отмечено довольно редким в парламентской летописи инцидентом. Программа Джолитти встретила в палате такой холодный прием и получила такое незначительное большинство, что он подал в отставку; он взял ее обратно лишь по настоянию короля и вынужден был просить об утверждении на полгода временного бюджета. Считая после этого невозможной какую бы то ни было серьезную работу с собранием, которое последовательно то оказывало поддержку Криспи, то боролось с Криспи, с Рудини и с ним самим, Джолитти объявил роспуск палаты (октябрь) и одержал на общих выборах (ноябрь) блестящую победу (из 444 депутатов 326 были на его стороне). Скандал, разразившийся два месяца спустя и привлекший общественное внимание, помешал ему использовать этот успех. Комиссия, назначенная для расследования злоупотреблений, совершенных эмиссионными банками, признала, что Римский банк незаконно выпустил на 65 миллионов банкнот (январь 1893 г.> и без всякого обеспечения ссужал деньгами многих депутатов и чиновников. Эти разоблачения, пролившие своеобразный: свет на нравственные устои некоторых политических кругов, произвели в Италии такое же впечатление, как Панамское дело во Франции. Вместо того чтобы успокоить волнение широких кругов быстрыми и энергичными мерами, Джолитти лишь через три месяца (в марте), и то как бы нехотя, согласился назначить парламентскую следственную комиссию из семи членов. Почти одновременно с этим он столкнулся с очень-серьезными затруднениями и на почве внешней политики. Узы, соединявшие Италию с Германией, сделались еще более тесными после двух путешествий — короля Гумберта в Берлин (июнь 1892 г.) и императора Вильгельма в Рим (апрель 1893 г.); отношения с Францией стали особенно напряженными после поездки итальянского наследного принца в Мец (сентябрь) для присутствия там на больших маневрах и после кровавого столкновения между французскими и итальянскими рабочими в Эг-Морт[144], вызвавшего ответные манифестации в Риме. Эти тягостные инциденты имели косвенным своим последствием экономический кризис, вызванный кампанией, которую парижская биржа предприняла против итальянских ценностей; рента упала до 78 франков, лаж при обмене банкнот на звонкую монету повысился до 16 процентов, многие банки вынуждены были прекратить свои операции, и все коммерческие сделки тормозились заминкой в денежном обращении[145]. В то же время в Сицилии шло глухое брожение, вызванное чрезмерной тягостью и несправедливым распределением коммунальных, налогов. Никогда еще, казалось, общее положение не внушало такого беспокойства.

Всюду чувствовалась тревога, все нараставшая. Именно в это время комиссия семерых представила свой доклад. Она пришла к выводу, что министр-президент, как, впрочем, и его предшественники, виновен был по меньшей мере в небрежности, потому что первое расследование произведено было еще в 1889 году; не ставя депутатам в вину подкупа в прямом смысле, комиссия выражала свое «сожаление» и «неодобрение» по поводу «промахов», совершенных некоторыми из них, особенно одним из друзей Джолитти, дель Веккио, и министром торговли Лакава. Джолитти немедленно подал в отставку.

Третье министерство Криспи (декабрь 1893 г. — март 1896 г.)[146] Первая министерская комбинация во главе с Занарделли продержалась всего несколько дней. Ввиду серьезности положения, в котором находилась Италия, общественное и парламентское мнение, отказавшись от прежней своей неприязни, снова увидело в Криспи необходимого человека; самые его недостатки становились силой в такой момент, когда энергичные и даже крутые меры казались неизбежными; наконец, его речи в Палермо (ноябрь 1892 г.) и Кварто (октябрь 1893 г.), в которых он выставлял себя поборником мира, по видимому свидетельствовали о том, что опыт научил его благоразумию. Первые его шаги оправдали надежды, связанные с его именем. Он начал энергичным заявлением в палатах: «К несчастью, мы приняли власть в такую минуту, когда страна находится в более критическом положении, чем когда-либо. Трудности, которые нам предстоит преодолеть, огромны, и, чтобы справиться с ними, мы нуждаемся в сотрудничестве всей палаты без различия партий. С этой целью я прошу вас установить божий мир. Когда благоденствие Италии будет восстановлено, каждый снова займет свое место. Бороться друг против друга теперь было бы преступлением. Когда грозит опасность, мы должны объединиться для совместной защиты. Предстоящее нам дело — труднее всех начинаний, осуществленных со времени объединения Италии».

Положение в Сицилии оправдывало пессимизм этих заявлений: во время министерского междуцарствия оно ухудшилось до такой степени, что социальная революция казалась неминуемой; во многих маленьких городках восставший с оружием в руках народ сжег акцизные управления, разграбил мэрии, избил чиновников финансового ведомства; еще серьезнее было то обстоятельство, что движение, по видимому, распространилось и на северную Италию. Луниджана (Масса-Каррара) сделалась ареной тяжелых столкновений между жандармерией и населением. Криспи подавил это восстание чрезвычайно сурово и быстро. Очутившись у власти, он тотчас объявил Сицилию на осадном положении, отправил туда генерала, снабженного чрезвычайными полномочиями, приказал приступить ко всеобщему разоружению населения и распорядился предать вожаков восстания военному суду. В два месяца восстание было подавлено, и Криспи мог разыгрывать роль спасителя порядка. Он воспользовался этим для попытки улучшить радикальными мероприятиями плохое состояние финансов: так как бюджет 1894/1895 года сводился с дефицитом в 177 миллионов, то он потребовал у палат новых налогов на 100 миллионов и чрезвычайных полномочий на год для упрощения и удешевления администрации. Его предложения сделались предметом страстных нападок и не были приняты целиком, но тем не менее они оказали благотворное действие: в следующем году дефицит составил только 79 миллионов, расходы уменьшились на 30 миллионов, поступления возросли на 100 миллионов. Упрочив этим успехом свое положение, Криспи обратился против старых своих противников — республиканцев и социалистов; волнения в Сицилии и несколько отдельных покушений послужили ему предлогом к тому, чтобы поставить их на одну доску с анархистами и распустить все их союзы (октябрь 1894 г.). Наконец, чтобы справиться с остатками сопротивления, которое он встречал в палате, Криспи, подобно своим предшественникам, прибег к роспуску ее и, подобно им же, получил на новых выборах (май— июнь 1894 г.) значительное большинство. Он внушал народу доверие своей энергией, его нравственный авторитет усиливался, за ним упрочилась репутация человека, без которого нельзя обойтись, и даже враги его признавали, что он вносил в свою политику больше такта и умеренности, чем прежде. Однако это превращение не было полным; он налагал узду на свои честолюбивые замыслы только для того, чтобы дать им пышнее развернуться в колониальной сфере; известно, к каким последствиям привело его безрассудство. Оккупационная полоса в Абиссинии расширена была на запад до Кассалы (июль 1894 г.), на юго-занад до Адуи (январь 1895 г.); новый негус Мене лик, явившись со всем своим войском, уничтожил первый отряд, с которым ему пришлось столкнуться при Амба-Алаги (7 декабря 1895 г.), захватил Макалле (январь 1896 г.) и разбил при Аббагариме 10-тысячную армию генерала Баратьерй; половина ее осталась на поле сражения[147]. Этот разгром, равносильный по своему значению крупному поражению в Европе, настолько взволновал Италию, что общественное мнение в поисках виновных обратилось против министра, не сумевшего ни предотвратить, ни избежать случившегося. 5 марта Криспи объявил палатам об отставке кабинета.

Второе министерство Рудини (март 1896 г. — июнь 1898 г.). Парламентский кризис, во многих отношениях сходный с кризисом 1891 года, разрешен был таким же способом. Рудини, чье имя внушало доверие сторонникам умеренного образа мыслей, поручено было ликвидировать унаследованное от Криспи положение дел; он оставался у власти до июня 1898 года, но за это время трижды перекраивал свой кабинет (июль 1896, декабрь 1897, июнь 1898 гг.).

Рудини прежде всего счел необходимым как можно скорее покончить с африканской авантюрой; внутренний заем в 140 миллионов и удачная кампания генерала Балдиссера в Эритрее дали возможность, продолжая вести войну, подготовить почетный мир; в конце октября с Мене ликом заключен был договор на следующих условиях: Италия отказывалась от своего протектората над Эфиопией, очищала Тигрэ, отодвигала границу своей колонии до линии Мареб— Белиз — Муна, и ее пленные должны были быть возвращены ей. Генерал Баратьери был предан военному суду, который оправдал его (в июне), и вопрос об Эритрее к концу года мог считаться если не решенным, то по крайней мере отсроченным. Одновременно с этим Рудини направил свою деятельность на другие задачи, доставшиеся ему по наследству от Криспи: генерал Рикотти представил палатам план преобразования армии, цель которого заключалась в том, чтобы усилить войско, сократив в то же время расходы на него. Сицилия была подчинена особому королевскому комиссару, которому поручено было изучить и затем провести там необходимые социальные реформы; наконец, новый министр иностранных дел Висконти-Веноста (июль 1896 г.) воспользовался чувством облегчения, вызванным по ту сторону Альп уходом Криспи, и возобновил добрые отношения с Францией. Когда Рудини, по примеру своих предшественников, пожелал почерпнуть новые силы обратившись к голосу самих избирателей, мартовские выборы 1897 года дали ему большинство, внушительность которого еще подчеркивалась потерями партии Криспи. В течение всего 1897 года Рудини настойчиво держался все той же политики выжидания, отступил от нее лишь для совместного с другими державами вмешательства в критские дела и сумел представить в декабре бюджет, сведенный с превышением доходов над расходами на 16 миллионов.

Дело умиротворения было внезапно прервано трагическими происшествиями в Милане: из-за повышения цены на хлеб здесь вспыхнуло грозное восстание, вследствие вмешательства социалистов принявшее политический характер и стоившее жизни сотням солдат и рабочих (май 1898 г.)[148]. Министерство Рудини вышло в отставку и сменено было кабинетом Пеллу.

Политическая эволюция Италии с 1870 по 1899 год. Если бросить общий взгляд на историю Италии от взятия Рима до наших дней, то можно, по видимому, различить в ней два периода, гранью которых является 1881 год. Первый период был продолжением и как бы завершением предыдущего периода; страна расплачивалась за объединение, развивала установления, облегчившие это объединение, сохраняла союзы, при помощи которых оно осуществилось. Наоборот, с 1881 года Италия словно старается освободиться от своего прошлого, забыть трудности своего возникновения и быстро достигнуть той же степени внешнего престижа и материального могущества, как и великие европейские монархии; отсюда — увеличение расходов, рост армии, основание колониальной империи, тройственный союз, широкий размах, приданный общественным работам. Это движение по восходящей линии ускорилось во время первых двух министерств Криспи и резко остановилось после его падения (1896). Затем Италия, по видимому, вступила в третью фазу, в течение которой она прилагала большие усилия к тому, чтобы сочетать воедино различные и в известном смысле противоположные политические направления, которым она следовала во время первых двух периодов; она старалась не потерять плодов тех жертв, какие она принесла в течение второго периода, и сохранить свое международное положение, но она отказалась от замыслов колониальной экспансии, реорганизовала свои финансы и старалась жить в мире со всеми своими соседями.

Из вопросов, которые ей оставалось разрешить, наибольшее значение имели вопрос финансовый и вопрос нравственного перевоспитания народа. Дефицит исчез из бюджетов, но это равновесие еще было непрочно. В предшествующую эпоху оно нарушалось вследствие трех причин: военных расходов, впоследствии сведенных к нормальным размерам; издержек по сооружению железных дорог, также сократившихся; наконец, умножения государственных должностей, которые правительство в дальнейшем старалось сократить и упростить. Вопрос перевоспитания народа потребует для своего разрешения более продолжительного срока и большей чуткости. Вопрос этот существует в Италии с тех пор, как он был поставлен д'Азелио в такой формулировке: «Теперь, когда создана Италия, нам остается создать итальянцев». Политический индифферентизм с одной стороны, склонность замыкаться в узком кругу местных интересов с другой — вот те два недуга, которые парализовали социальный организм Италии; они лишали правительство той поддержки, какую юно могло бы иметь в общественном мнении, и обязывали его иной раз жертвовать общественным благом ради частных интересов; чтобы справиться со всем этим, ему приходилось рассчитывать только на распространение образования и на действие времени.

Вопросы внешней политики сводились к трем пунктам: вопрос римский, вопрос о Средиземном море и вопрос ирредентистский. Первый вопрос, по видимому, едва ли мог быть разрешен путем соглашения: ведь папа не желал отказаться от своих притязаний на светскую власть, а Италия не могла лишить себя ни единого клочка своей территории. Время уже отняло у этого вопроса некоторую долю остроты и, вероятно, в дальнейшем еще более ослабит ее. То же самое можно сказать и относительно вопроса о Средиземном море. Италия, поднявшая этот вопрос в момент Тунисского дела, по видимому, «тала гораздо меньше интересоваться им с тех пор, как она отказалась от территориальных приобретений в Абиссинии и была успокоена насчет намерений Франции. Ее внимание в гораздо большей мере было к концу XIX века обращено иа восточную границу, и в тот день, когда общественное мнение Италии сочло распад австро-венгерской монархии неизбежным, оно потребовало расширения пределов в этом направлении.

ГЛАВА IX. ИСПАНИЯ И ПОРТУГАЛИЯ

1870–1900

I. Испания

Амедей Савойский. Когда Амедей Савойский, избранник собрания, состоявшего из 191 депутата, 2 января 1871 года вступил в Испанию, можно было, даже не будучи великим пророком, предсказать ему недолгое царствование. Против Амедея были республиканцы и карлисты; прежние консерваторы были альфонсистами, унионисты желали воцарения герцога Монпансье, некоторые прогрессисты стояли за Эспартеро. Амедей был исполнен благих намерений, молод и отважен, но он не знал ни истории, ни языка, ни учреждений, ни нравов, ни партий, ни людей Испании. Он обладал лишь заурядным умом и имел неосторожность в первый же день объявить, что не станет навязывать себя силой. Амедей старался привлечь к себе народ мужеством и простотой; аристократия, которая терпеть его не могла как сына Виктора-Эммануила, презирала его за буржуазные замашки, средний класс был скорее удивлен, чем увлечен этой простотой, а народные массы совсем не понимали монархии беа пышности и показного величия. Амедей вручил власть Сер-рано и созвал кортесы на 3 апреля. До их созыва он декретировал некоторые административные реформы, но у него нехватило мужества коснуться цивильного листа; он старался привлечь на свою сторону армию и флот, однако некоторые офицеры отказались присягнуть ему.

Республиканцам удалось придать выборам характер плебисцита; испуганное правительство прибегло к такому давлению па избирателей, которое показалось неслыханным даже в Испании, но, несмотря на все усилия властей, в кортесы проникло довольно значительное антидинастическое меньшинство. Собрание потеряло 40 дней на обсуждение выборов, 17 дней — на обсуждение предложения о пересмотре конституции, 24 дня — на обсуждение адреса. Затем поспешили привести в равновесие бюджет посредством займа в 375 миллионов, и в тот самый момент, когда в руках правительства должны были оказаться денежные средства, министерский кризис разрушил согласие, существовавшее до этих пор между различными фракциями либеральной партии. Королю хотелось удержать Серрано, но ему пришлось согласиться на прогрессистский кабинет под председательством Зорильи (25 июля 1871 г.).

Оппозиция всех направлений яростно атаковала кабинет, и он пал в октябре, при самом возобновлении сессии кортесов; на смену ему явилось деловое министерство во главе с Малькампо. 21 декабря пал в свою очередь и Малькампо; его заменил Сагаста. Прогрессистская партия окончательно разделилась на два лагеря. Сагаста нашел в себе мужество объявить раскол, происшедший в партии, неизбежным и потребовал точного соблюдения конституции 1869 года. Друзья Зорильи, финансовую политику которых он порицал, ответили ему ожесточенными нападками. Во время одного из тех блистательных заседаний, которые представляют собой торжество красноречия и в то же время смертоносны для здравой политики, Зорилья в величайшей тревоге воскликнул: «Да спасет бог страну! Да спасет бог династию!» Риверо и Мартос предсказывали Сагасте, что он убьет испанскую свободу. Республиканцы вопили, что династия бросила вызов стране. Кар листы предложили не платить налогов. Сагаста объявил роспуск кортесов (24 января 1872 г.).

Новые выборы дали Сагасте значительное большинство, но этим большинством он был обязан административному давлению и страху, вызванному почти поголовным восстанием баскских областей во имя дон-Карлоса. Король решил, что пришло время проявить энергию. Он повторил, что не станет силой удерживать власть, но прибавил, что не даст сломить себя насилием, вопреки воле народа; рн заявил, что против карлистов будет вестись настоящая война и что в случае если существующие законы окажутся недостаточными для обеспечения порядка, он потребует их изменения.

Амедей был прав, но кортесы и не думали предоставить Сагасте чрезвычайные полномочия, которых тот требовал. Выло доказано, что Сагаста взял 500 000 песет из кассы колоний и истратил их на покрытие издержек по избирательной кампании. Он пал 22 мая и замещен был Серрано, стоявшим в то время во главе северной армии. Как раз в этот момент

Серрано заключил с кар листами соглашение в Аморевьете, явившееся в глазах всех либералов изменой. Едва образовавшись, кабинет Серрано должен был подать в отставку, а Зорилья, не будучи в состоянии управлять при наличии консервативных кортесов, объявил парламент распущенным (28 июня).

Зорилья долго колебался, прежде чем принять власть, и принял ее с твердой решимостью все сделать для того, чтобы снова дать Испании правительство. Он не потребовал никаких исключительных мер и поставил себе задачей упорядочение финансов и вопроса о рабстве в колониях. Но Зорилья мог управлять лишь при содействии республиканцев, а республиканцы уже не хотели Амедея. 18 июля король и королева едва не были убиты в самом центре Мадрида. Король предпринял путешествие в северные провинции. Он был принят довольно хорошо, и был бы принят еще лучше, если бы не шокировал свойственную испанцам чопорность некоторыми странностями, «не совсем приличествующими тому, кто стоит во главе такой нации, как испанская» (Пи-и-Маргаль). Главным его промахом было то, что он обещал совершенно невозможную вещь — отмену рекрутского набора.

Выборы дали 200 голосов зорильистам и только 80 голосов всем объединенным группам оппозиции, но правительство скоро утратило все выгоды своего положения, потребовав призыва 40 000 рекрутов и представив проект обременительного договора с Парижским банком, который считался в Мадриде мало дружественным испанским интересам.

Мятеж в Мадриде, военный бунт в Ферроле, расследование о незаконном расходовании казенных средств, в котором упрекали Сагасту, — все это еще усугубило затруднения министерства. Тем не менее Зорилья хотел продолжать реформы. Предложением возложить расходы по отправлению культа на общины он вызвал переход духовенства на сторону карлистов, а консерваторов он окончательно отдалил от себя тем, что потребовал отмены рабства на Антильских островах. После большой речи Кастелара кортесы вотировали освобождение невольников на Порто-Ряко: освобождение должно было произойти в четырехмесячный срок, и собственники должны были получить соответственное вознаграждение. Этого обещания было недостаточно, чтобы успокоить рабовладельцев.

Пока министерство проводило эту важную реформу, один инцидент, вначале казавшийся незначительным, привел к столкновению гражданской власти с армией и ускорил падение Амедея.

Гвардейская артиллерия пользовалась в Испании необычайными привилегиями, в силу которых всякое правительство вынуждено было считаться с ней. Генерал Гидальго участвовал в Мадридском военном мятеже 22 июня 1866 года, и офицеры гвардейской артиллерии подвергли его бойкоту. Будучи назначен наместником баскских провинций, Гидальго остановился на несколько дней в Витории и принимал у себя военные и гражданские власти; артиллеристы воздержались от присутствия на приеме. Гидальго потребовал у министра ареста упрямых офицеров. Министр не решился удовлетворить это требование, но немного спустя назначил его наместником Андалузии. Артиллерийские офицеры массами начали выходить в отставку, и министр оказался в безвыходном положении. Зорилья хотел принять отставку офицеров и преобразовать эту привилегированную воинскую часть, а король склонялся на сторону офицеров и готов был, если понадобится, сменить министров. Президент палаты Риверо видел в отставке Зорильи начало личного правления Амедея и решил всеми силами противиться этому. Когда вопрос о Гидальго был перенесен в кортесы (7 февраля 1873 г.), Зорилья убедил их, что непринятие отставки офицеров равносильно заявлению, что Испания отныне будет управляться гвардейской артиллерией. Кортесы постановили, что эта воинская часть будет преобразована и ее привилегии уничтожены.

Король принял постановление кортесов за личную обиду, подписал соответствующий декрет, но почти немедленно отказался от престола (11 февраля). Когда он покидал Испанию, гражданская война была в полном разгаре.

Республика. Амедей был свергнут коалицией, в которой республиканцы были в меньшинстве; зато они были смелы, и республика была провозглашена[149]. Для огромного большинства нации это было слово, лишенное определенного содержания. Северная часть страны почти целиком была объята волнением — население стояло за дон-Карлоса; Барселона требовала для себя автономии; Андалузия, ненавидевшая армию и духовенство, находилась под влиянием социалистов; Кастилия была слишком невежественна и слишком бедна, чтобы заставить все остальные провинции Испании принять республику.

Между республиканцами шли раздоры. Пи-и-Маргаль желал федеративной республики по примеру Соединенных Штатов, Кастелар мечтал о республике унитарной и радикальной, Сальмерон и Серрано — о республике консервативной, Павиа — о республике военной. Непонятый массами и плохо понятый вождями, новый режим имел непримиримого врага в лице духовенства и не мог вступить с ним в борьбу, не подвергая себя немедленно риску гражданской войны.

Прежде всего сделан был опыт министерства концентрации. Испания приняла новый режим; восстание непримиримых в Мадриде было быстро подавлено Павиа. Через несколько недель кабинет концентрации уступил место федералистскому министерству; кортесы были отсрочены и вскоре распущены.

Новые кортесы избраны были лишь одной третью наличного числа избирателей; министр-президент Фигуэрас почувствовал, что он не в силах справиться с трудностями положения, и уехал за границу, не предупредив даже своих товарищей. Власть перешла к федералистам во главе с Пи-и-Маргалем. Но если некоторые области Испании действительно способны были к самоуправлению, то большинство тогда умело лишь вяло повиноваться приказам из Мадрида, или, вернее сказать, области совершенно не жили самостоятельной жизнью, — одни только кантоны проявляли некоторую активность. При федеративном строе Испания раздробилась. В июле

Малага, Севилья, Кадикс, Гренада превращаются в небольшие почти автономные республики, в кантоны. В Картагене депутат Гальвес поднимает восстание, генерал Контрерас становится во главе восставших войск; броненосная эскадра присоединяется к кантоналистам и стремится вызвать мятеж в Аликанте, Эльче, Валенсии. Ее останавливают лишь эскадры европейских держав.

Кастелар, ставший 7 сентября 1873 года во главе правительства, посвятил служению республике свой обширный ум, свой талант и свою огромную популярность. Он поставил себе задачей возродить армию, положить конец гражданской войне, преобразовать страну и «наконец, когда опыт объединит большинство испанцев на почве, которая меньше всего их разделяет, — учредить республику». Он призвал обратно на службу уволенных в отставку артиллерийских офицеров, назначил энергичного Павиа наместником в Мадриде, отправил Морионеса в Наварру, Мартинес-Кампоса — в Каталонию, Лопес Домингеса — под Картагену. Внутри страны он старался восстановить правильное функционирование администрации. В области внешней политики ему удалось покончить дело о Virginius'e, которое могло повести к столкновению между Испанией и Соединенными Штатами.

Эта осторожная политика не могла нравиться федералистам, которые дали себе слово свергнуть Кастелара, как только соберется парламент. Павиа попытался склонить Кастелара к государственному перевороту; он сказал ему, что его падение явится тем «фитилем, который взорвет мину анархии». Кастелар не изменил своего решения подчиниться вотуму кортесов. Тогда Павиа, «занимавший в Испании исключительное положение, дававшее ему возможность внезапно ринуться на анархию и подавить ее в самом зародыше, повинуясь лишь одному голосу — голосу своей совести — и движимый единственным побуждением — любовью к родине, — решился совершить насильственный акт 3 января 1874 года».

Кортесы собрались 2 января 1874 года в 2 часа пополудни. Ночью они свергли Кастелара, а 3-го утром Павиа, заняв Мадрид войсками, отправил двух адъютантов, которые самым вежливым образом попросили уважаемых депутатов разойтись. Никто не протестовал. Павиа, на мгновение возымевший мысль взять в свои руки диктатуру, передал власть Серрано, который попытался править «с помощью революционной правой».

Положение Испании становилось все более и более критическим. У правительства было 85 000 солдат на Кубе, 200 000 — внутри страны; чтобы не дать войскам умереть с голоду, требовалось 40 миллионов в месяц. Снова вспыхнул бандитизм. Казалось, никто не верил в будущее республики: все партии открыто готовились к нападению на нее.

Серрано пытался покончить с гражданской войной, полагая, что страна будет ему благодарна за восстановление порядка. Ему удалось освободить Вильбао от блокады (1–2 мая 1874 г.), но, вместо того чтобы использовать свой успех, он вернулся в Мадрид и здесь стал усиленно проводить реакционную политику, приверженцами которой являлось большинство генералов. Духовенство и альфонсисты воспользовались этим обстоятельством и начали деятельную пропаганду. Смерть Конча (27 июня) и пренебрежение, в котором правительство оставляло армию, вызвали среди военачальников сильное недовольство против Серрано[150]. В ноябре маршал задумал было снова выступить в поход против кар листов, но зима была суровая; Серрано вынужден был устроить войско на зимних квартирах в Логроньо, и прежде чем он успел начать военные действия, пронунсиаменто в Сагунто вернуло корону Альфонсу, сыну Изабеллы II (28 декабря 1874 г.).

Гражданская война. Республике приходилось вести борьбу и с карлистами и с кантоналистами. Она не могла справиться с первыми, но одержала верх над вторыми.

В конце июля 1873 года Павиа выступил из Мадрида с 1000 человек, прибыл 23 июля под Кордову, рассеял национальную гвардию и занял город. 26-го он с 3000 человек и 16 орудиями двинулся на Севилью и завладел городом 31 июля, после четырехдневного боя. 4 августа он был в Кадиксе, 12-го — в Гренаде, но ему пришлось прекратить дальнейшие действия из-за колебаний Сальмерона, не решавшегося довести до конца борьбу против кантоналистов. Павиа возобновил наступление на Малагу лишь после того, как во главе министерства стал Кастелар. 19 сентября он завладел и этим городом; кантонализм был сокрушен в Андалузии.

Усмирить мятеж в Картагене было гораздо труднее. Валенсия, короткое время бывшая во власти мятежников, 8 августа снова была отнята у них. 18-го Контрерас понес поражение у Чинчильского моста, английские эскадры овладели двумя мятежными фрегатами и отвели их в Гибралтар. Тем не менее до октября не было принято никаких решительных мер к овладению Картагеной; у Мартинес-Кампоса было всего 2000 человек, 7 мортир и 2 пушки, и он ничего не мог предпринять против крепости, слывшей самой сильной в Испании. Подготовка осады началась лишь в ноябре, батареи открыли огонь только 26 ноября. 12 декабря Лонес Домингес принял командование, и военные операции стали вестись с удвоенной энергией. Пожар на судне «Тетуан», взрыв артиллерийского парка, капитуляция форта Аталайя привели наконец к сдаче крепости; она открыла свои ворота 13 января 1874 года; осажденные дали 6234 пушечных выстрела, в них было выпущена 17 579 снарядов. Наиболее скомпрометированные повстанцы на фрегатах «Нумансия» и «Мендес-Нуньес» бежали в Оран.

На севере борьба была еще более продолжительной и ожесточенной, хотя исход ее остался неопределенным. Карлист-ская война была повторением «семилетней войны» (1833–1840), но если в ней участвовало большее количество людей, если оружие было более совершенно, зато враждующие стороны, повидимому, утратили значительную долю былой своей веры. Эта война, менее продолжительная и, повидимому, менее кровопролитная, являлась лишь конфликтом частных интересов, и народ, казалось, смутно понял, что монархия дон-Карлоса мало чем отличается от монархии дон-Альфонса (т. е. Альфонса XII).

В апреле 1872 года началось восстание басков. В несколько дней поднялось 14 000 человек. 2 мая дон-Карлос прибыл в Веру. 4 мая Серрано разбил его при Орокьете и вынудил его снова перейти французскую границу. В конце мая Амо-ревьетское соглашение умиротворило Бискайю. В сентябре северная армия была распущена.

Провозглашение республики вновь вызвало восстание.

17 февраля 1873 года отставной офицер регулярной армии Доррегараи принял командование над карлистскими войсками.

18 марта он завладел оружейным заводом в Орбаисете, в середине апреля захватил Оньяте, и в июле дон-Карлос сн'ова появился в Наварре. Армия либералов ограничивалась удержанием Памплоны и линии реки Эбро; генерал Санчес Брегуа продолжал стоять в Витории и заявлял, что не может мобилизовать более 6500 человек.

Победоносная кампания в Бискайе довела претендента до стен Бильбао. Ему не удалось захватить город, но эта неудача отчасти была исправлена взятием Эстельи, которую он и сделал своей столицей. К концу сентября дон-Карлос располагал 22 000 человек; Морионес дал ему не приведшую ни к каким результатам битву при Монтехурре, принудил его снять осаду с Толозы, но долясен был отступить по приказанию министров, стремившихся прежде всего преградить дон-Карлосу дорогу на Мадрид.

Самым крупным военным событием 1874 года была осада Вильбао. Дон-Карлос рассчитывал, что, захватив порт, сможет получать морем оружие и подкрепления и будет признан некоторыми европейскими державами. Доррегараи взял Португалете, уставил батареями Соморостро и стал угрожать Вильбао. Морионес попытался обойти его со стороны Миранды и Венты де Ваньо; он потерпел поражение 26 февраля при атаке на Соморостро. 3 марта Серрано принял командование; он дважды ходил на приступ (25–27 марта), потерял 2000 человек и все-таки оказался не в силах прорвать линии кар листов. Он призвал на помощь маршала Конча, который 28 апреля обошел неприятельские позиции[151]. 1 мая карлисты сняли осаду с Вильбао, а на другой день туда вступили Серрано и Конча.

Надо было бы преследовать врага. Серрано вернулся в Мадрид, а Конча, оставленный в Наварре с недостаточными силами, пошел на верную смерть под стенами Эстельи (27 июня). В течение последних месяцев 1874 года война велась чрезвычайно вяло. Морионес успел только снабдить припасами Памплону; а Ла Серна — выручить Ирун. Серрано собирался начать энергичную кампанию, но восшествие на престол Альфонса XII заставило его снова удалиться во Францию.

В Каталонии и Валенсии война носила еще более бессистемный характер. Здесь армий не было; были просто отряды, поразительно подвижные; маневрируя в горных массивах, они нимало не боялись войск, сражавшихся во имя либеральной партии, спускались в равнины, когда за ними гонялись в горах, и снова удалялись на высоты, как только военачальники либералов появлялись в равнине.

В Каталонии Савальс, Кастес, Тристани организуют каталонские отряды; 18 июля 1873 года Савальс захватил Игваладу и приказал в присутствии дон-Альфонса Бурбон-ского, брата претендента, расстрелять 15 пленных. В феврале 1874 года Тристани устремляется на Вич и берет его; затем в марте был взят Олот, и почти вся провинция Герона оказалась в руках кар листов. В июле они уже были в состоянии выставить 14 000 человек. В августе они овладели Урхелем.

В Валенсии восстание началось рядом мятежей против военной службы. Кантоналистское движение лета 1873 года раздробило силы либералов и дало карлистам возможность сплотиться. Цитаделью им служил Маэстразго. Оттуда они бросались то на Хуэрту Валенсии, то в Кастельонскую равнину, то на Теруэль, грабя предместья и увозя добычу в горы.

В 1874 году дон-Карлос пытался организовать свою партию в Валенсии. Он назначил своего брата дон-Альфонса главнокомандующим. Силы карлистов достигали 12 000 человек и 1000 лошадей, но ни один из вождей не хотел образовать из своих солдат полки. В течение полугода Сантос, Вал лес, Марко, Кукала держали в страхе войска либералов; затем, 14 июня дон-Альфонс был разбит при Алькоре генералом Монтенегро и отброшен в Арагонию. Он собирался овладеть Теруэлем, но Павиа заставил его отступить. Потеряв всякую надежду организовать в Валенсии карлистскую армию, дон-Альфонс удалился в Каталонию.

В момент провозглашения Альфонса XII королем у карлистов от Валенсии до Вильбао стояло под ружьем около 80 000 человек, и национальные (правительственные) войска всюду вынуждены были ограничиваться обороной[152].

Реставрация. При падении Амедея депутаты-альфонсисты не приняли участия в голосовании, которым устанавливалась республика. Один республиканский депутат лукаво заметил: «Решение этих господ пока еще пребывает в колледже в Сандхёрсте» (там учился молодой Альфонс, сын Изабеллы).

К концу 1874 года дон-Альфонс, считавший себя законным носителем испанской короны после отречения Изабеллы II (25 июня 1869 г.), обратился к испанцам с манифестом, составленным Кановасом; в этом манифесте он объявил себя «настоящим испанцем, добрым католиком и либералом». Этот манифест не произвел большого впечатления. Он был обнародован как раз в то время, когда Серрано отправлялся к северной армии. Генералы-альфонсисты готовы были даже отказаться от всякой решительной попытки, и Кановас, агент дон-Альфонса в Мадриде, открыто говорил всем и каждому, что час реставрации еще не пробил. 26 декабря 1874 года бригадир Мартинес-Кампос отбыл из Мадрида и направился в Сагунто, где стояла бригада, находившаяся под командой генерала Дабана. 29 декабря, в 8 часов утра, бригада двинулась по направлению к Валенсии; в двух километрах от города Мартинес-Кампос остановил войска, обратился к ним с речью и предложил им провозгласить королем Испании сына Изабеллы II. Офицеры и солдаты покорно последовали его совету, за исключением одного старого капитана-альфонсиста, который заявил, что не желает принимать участия в пронунсиаменто. Командующий армией центра Ховельяр примкнул к движению. Наместник Валенсии отказался присоединиться, но не препятствовал альфонсистам занять город.

Ховельяр телеграфировал мадридскому правительству, что он примкнул к пронунсиаменто, «дабы не вызвать распада армии и не подвергнуть отечество еще большим бедствиям». Наместник Мадрида Примо де Ривера действовал заодно с альфонсистами, однако, считая обстоятельства еще недостаточно благоприятными, он тщательно скрывал свои планы и обещал пресечь всякое движение среди гарнизона. В то время как Сагаста и товарищи Сагасты рассчитывали на него для поддержания порядка, гарнизон, втайне поощряемый наместником, высказался за дон-Альфонса, и положение вскоре сделалось настолько серьезным, что Серрано, запрошенный Сагастой по телеграфу, советовал своим министрам капитулировать, а сам поспешил перейти французскую границу. Северная армия, даже не дождавшись его ответа, провозгласила королем дон-Альфонса.

Победители немедленно захватили власть. Кановас, раньше не одобрявший альфонсистов, был назначен председателем совета министров; Примо де Ривера — военным министром; герцог Сесто — гражданским губернатором Мадрида; граф Торено — городским головой и Мартинес-Кампос — главнокомандующим северной армии. Альфонс XII находился в Париже в тот момент, когда он узнал о сагунтском пронунсиаменто. 7 января 1875 года он сел в Марселе на фрегат «Laa Navas de Tolosa», 10 января прибыл в Барселону, 11-го — в Валенсию, а 14 января уже вступил в Мадрид при неописуемом восторге населения.

Альфонс XII. Новому королю было семнадцать лет. В 1868 году он вместе со своей матерью отправился в изгнание; сначала он учился в Париже — там он посещал коллеж Станислава. Зимой 1870 года Изабелла отправила его в Рим, где папа, его крестный отец, дал ему первое причастие. Из сорока трех испанских прелатов, собравшихся в Рим по случаю Латеранского собора, тридцать девять явились засвидетельствовать свое почтение молодому принцу, путешествовавшему инкогнито под именем маркиза Ковадонга. Война заставила королеву Изабеллу покинуть Париж; она удалилась в Женеву, где дон-Альфонс занимался в лицее. Затем он совершил поездку в Вену и Мюнхен и 1 февраля 1872 года поступил в дворянское училище св. Терезы в Вене. Каникулами он воспользовался для посещения Англии и 12 октября поступил в Сандхёрстский колледж. Когда Мартинес-Кампос провозгласил его королем, он проводил каникулы в Кастильском дворце в Париже.

Изгнание послужило на пользу дон-Альфонсу. Придворное воспитание, которое испортило бы его, в силу случайности заменено было либеральным воспитанием в лучших учебных заведениях Франции, Швейцарии, Австрии и Англии. Необязательно верить придворным писателям, утверждающим, будто бы он в четыре месяца изучил немецкий язык, основательно усвоил английский, французский и итальянский языки и «был знатоком греческого языка, истории и зоологии». При всей неполноте его образования оно, однако, делало его очень сведущим для своей страны человеком; наряду с довольно обширными познаниями он проявлял подлинное желание принести пользу, довольно правильное понимание нужд Испании, мужество и стремление к деятельности. К несчастью, Альфонс ХII попал на престол в таком возрасте, когда свобода и власть представляют величайшую опасность; он безудержно предавался наслаждениям, и это очень скоро сказалось на его хрупком организме. Посада Эррера, видевший его при возвращении в Испанию, говорил: «У нас умный и деятельный король; если он будет беречь себя, он, может быть, доживет до сорока лет». Дон-Альфонс умер двадцати восьми лет от чахотки и истощения.

Умиротворение. Едва успев водвориться в Мадриде, король решил воспользоваться подкреплениями, которые Серрано присоединил к северной армии, и покончить с карлистским восстанием. 23 января 1875 года он произвел в Перальте смотр армии. Она насчитывала 49 500 человек, 2500 лошадей и 86 орудий. Решено было произвести генеральное наступление на позиции кар листов. Предводитель карлистов Мендири оставил свои позиции на левом берегу Арги. 3 февраля королевская армия овладела Сиеррой дель Пердон, являющейся южной окраиной бассейна Памплоны; столица Наварры была освобождена от блокады. Однако поражение бригады Вархеса при Лакаре и Лорке заставило вождей армии отложить генеральное наступление до другого времени. Король вернулся в Мадрид, а генерал Кесада принял начальство над северной армией, сильно поредевшей, тогда как карлистов было 44 000 человек при 85 орудиях.

Чего дон-Альфонс не мог добиться силой, того он добился дипломатическим путем. Подписанное Кабрерой в марте 1875 года лондонское соглашение обеспечило баскам общую амнистию и сохранение их вольностей (fueros). Офицеры и чиновники-карлисты сохраняли свои чины и должности. Этим соглашением подготовлен был распад карлистской партии. В июле Кесада разбил карлистов при Нанкларесе и освободил Виторию от блокады. Правительство решило продолжать войну с величайшим напряжением сил и во что бы то ни стало покончить с восстанием.

Наступление начато было с центральной армии. У неприятеля было 11 800 человек и 840 лошадей. Эчагуэ сумел удержать неприятеля вдали от побережья и разрушил его арсеналы в Лусене и Вильяэрмосе. Ховельяр принял начальство над королевской армией 9 июня, занял Чельву и бросился со всеми своими силами на Кантавьеху, где армия карлистов и была блокирована. 1 июля вожди инсургентов собрали военный оовет и решили распустить свои войска. 6 июля сдалась Кантавьеха; 11-го были разъединены отряды Доррегараи и Аль-вереса, а 19-го поражение карлистов, засевших в Маэстразго, было довершено сдачей форта Колладо.

После этого королевские войска устремились против кар-листов Каталонии. Весной 1875 года Мартинес-Кампос, назначенный наместником Каталонии, окончательно занял Олот и грозные позиции Кастельфульита, обеспечив себе таким образом сообщения с Героной. В апреле он продвинулся до крепостных стен Урхеля. В мае он совершил поход на Риполь, в июне отнял у карлистов форты Миравет и Флис на Эбро и прервал их сообщения с инсургентами Валенсии. Воспользовавшись его отсутствием, Савальс подверг осаде Пуйсерду. Мартинес-Кампос поспешил ей на помощь, и карлисты, не дожидаясь его, отошли на Урхель, который вскоре был осажден и взят (27 августа). Во время осады Урхеля прогнанные из Валенсии карлисты вступили через Арагонию в Каталонию, гонимые по пятам Ховельяром. Они безуспешно пытались спуститься к морю, выручить Урхель и пройти в Серданью. Ценой неслыханных усилии Доррегарап удалось, продвигаясь вдоль Пиренеев, добраться до Наварры, Остатки карлистских банд бежали во Францию. В начале ноября гуда же перебралея в свою очередь Кастес с 70 карлистами — последний обломок армии, еще три месяца тому назад насчитывавшей 20 000 человек.

Теперь правительство получило полную возможность вести энергичную кампанию на севере. Генерал Кесада очистил Риоху и окрестности Памплоны. В ноябре 1875 года северная армия разделена была на две: правая, подчиненная Мартинесу-Кампосу, расположилась между Тафальей и Памплоной; она имела задачей отрезать карлистам отступление во Францию и овладеть Эстельей; левая, вверенная Кесаде, должна была выгнать врага из Вискайи и войти в соприкосновение с правой армией, с тем чтобы окружить карлистскую армию в Гипускоа.

С 29 января по 21 февраля 1876 года Мартинес-Кампос, несмотря на ужасающие снежные бури, занял Элисондо, Ирун, Толозу и соединился с левой армией, а тем временем его помощник Примо де Ривера овладел Эстельей.

Левая армия начала свое движение с 23 января. 30-го Кесада вступил в Ордунью, а 1 февраля — в Вильбао. 13-го при Эльгете разбиты были 12 карлистских батальонов, а 16-го состоялся военный совет в Вергаре. 18-го в действующую армию прибыл Альфонс XII; он принял начальство над войсками, а десять дней спустя дон-Карлос с немногими оставшимися верными ему людьми перешел французскую границу. 17 марта король вернулся в Мадрид, испытывая чувство глубокого удовлетворения: ведь ему удалось прекратить междоусобную войну. Несколькими месяцами позднее Санхонское соглашение на Кубе положило конец войне, разорявшей остров, и в первый раз со времени падения О'Доннеля во всей Испании воцарился мир. Официальные историографы присвоили дон-Альфонсу прозвище миротворца.

Карлистская война стоила Испании огромных денег; она не была особенно кровопролитна, но способствовала развитию в стране разбойничества, на искоренение которого правительству пришлось потратить много труда. Доходило до того, что разбойники нападали на поезда железной дороги между Мадридом и Лиссабоном. Разбойничество подавлялось суровыми, порой даже жестокими мерами. Массовые экзекуции молодцов из отряда (mosos de la escuadra)[153] оставили по себе в Каталонии кровавую память.

Эти бесконечные войны, служившие предметом удивления для иностранцев, деморализовали Испанию и показали, что баски, каталонцы и валенсийцы, борясь во имя развратного и недалекого принца (дон-Карлоса) против центрального правительства, в сущности преследовали лишь одну цель: сохранение или восстановление своей местной автономии. Для всех было ясно, что духовенство раздувало огонь и вооружало население на защиту господства церкви над миром. Испанские либералы были сильно раздражены этим; отныне в них укоренилось убеждение, что никакой прогресс не будет возможен до тех пор, пока церковь будет властвовать над умами. Консерваторы, наоборот, поняли, что бороться с церковью значит идти на верное поражение, и для сохранения за собой власти готовы были делать все уступки, каких только ни потребовала бы церковь.

Кановас дель Кастильо. Царствование Альфонса XII было, собственно говоря, царствованием Кановаса дель Кастильо. Этот государственный деятель, один из самых ловких в Испании конца XIX века, был бы выдающимся человеком и во всяком другом государстве. Историк, литератор, превосходный оратор, очаровательный собеседник, светский человек, он напоминал разнообразием своих талантов и познаний и всеобъемлющей любознательностью французских философов XVIII века. Подобно им, он отличался также легкомыслием, скептицизмом и неразборчивостью в политике.

В молодости он был либералом, принимал участие в викальваристском движении, но его политический идеал не шел дальше конституционной монархии, и в 1874 году он был доверенным лицом дон-Альфонса в Мадриде. Он очень благосклонно относился к духовенству, но был католиком, по видимому скорее из политических соображений, чем по убеждению. Однажды он даже рискнул сказать маркизу Пидалю, что «огромное большинство испанцев совершенно равнодушно к религии». Лично человек честный и великодушный, он неуклонно проводил реакционную политику и сделал своим орудием подкуп — потому, что не считал возможным примирить в Испании монархию со свободой, и потому, что ему казалось вполне допустимьм покупать своих противников всякий раз, когда они выказывали готовность продать себя. За пять лет своего пребывания у власти он раздал 1275 титулов и орденов, заполнил чиновниками все канцелярии, пристроил всех своих политических друзей и друзей своих друзей. Он довел до чудовищных размеров систему надувательства и лжи, ту систему, которая делала Испанию по имени и по внешности конституционной державой, а на деле превращала ее в добычу двух или трех политических кружков. Имелась конституция, ответственные министры, выборы, палаты; в закон внесен был даже принцип свободы совести, провозглашена была свобода печати; парламентские учреждения функционировали с неведомой до того времени правильностью; консерваторы и либералы чередовались у власти. Но все это было не более, как пышной видимостью. На деле — конституция не препятствовала ни мотовству, ни произволу. Министерства образовывались и распадались не по принципиальным, а по чисто личным причинам[154]. Выборы оставались большими политическими маневрами, которыми партия, находившаяся у власти, руководила но-военному. Палаты не сумели осуществить сколько-нибудь серьезного и действительного контроля над правительством. Иноверческие культы по прежнему были почти запрещены, а газеты зависели от произвола власти; 110 процессов по делам печати за четыре года свидетельствовали о том, что такое был либерализм Кановаса. Партии были не более как обществами страхования от политических рисков. Многие семьи разделялись на консерваторов и либералов, для того чтобы всегда иметь заручку в каждом из двух лагерей. Альфонс XII говорил в шутку, что управление Испанией было бы самым легким делом в мире, если бы каждый испанец мог что-нибудь урвать из бюджета.

Нельзя сказать, чтобы у Кановаса не было широких замыслов. Он старался вернуть Испании мир, он хотел обогатить ее, он ставил своему честолюбию задачу достижения тесного союза с Португалией, выкупа Гибралтара, территориального расширения в Африке. Он видел, в чем состояли интересы его страны, и широко понимал их. Но он не сумел увлечь нацию, он недостаточно сильно желал всего того, что задумал; больше всего он занят был тем, как бы укрепиться самому и упрочить династию. Кановас был ловким парламентским дельцом, но не был великим государственным деятелем. Один журналист говорил о нем, что он «хотел соединить порядок и революцию так, как мешают хлебе бульоном, чтобы с делать похлебку», — и сумел сделать лишь очень плохой суп.

Конституция 1876 года. Первое затруднение, которое Кановасу пришлось разрешить, — это принятие новой конституции. Ему довольно быстро удалось заключить мир с умеренными республиканцами. Сагаста признал новый порядок вещей, а 8 марта 1875 года Серрано явился во дворец поцеловать руку короля. Труднее было решить, какой характер придать новой конституции. Старые альфонсисты хотели просто-на; просто вернуться к конституции 1845 года. Либералы не хотели расставаться с конституцией 1869 года. Кановас созвал хунту из 341 члена — исключительно прежних депутатов и сенаторов, которые в свою очередь избрали комиссию из 39 делегатов и поручили ей выработать проект конституции (20 мая 1875 г.).

Так как министры не могли столковаться насчет избирательной системы, то Кановас ушел из министерства (12 сентября); однако через три месяца (2 декабря) он снова вошел в него и руководил выборами 22 января 1876 года, происходившими на основе всеобщего избирательного права, согласно закону 1870 года, и давшими повод к таким же нападкам, как и выборы, которые происходили при всех других режимах.

Новая конституция вотирована была лишь после продолжительных и бурных прений. Она разделяла власть между королем, личность которого неприкосновенна, ответственными министрами, конгрессом депутатов, выбранных избирателями, обладающими известным цензом, и сенатом, состоящим из высших сановников, пожизненных членов, и членов, избранных провинциальными депутациями. Статья первая конституции провозглашала католицизм господствующим вероисповеданием, воспрещала публичное отправление всякого другого-культа, но в то же время платонически заявляла, что «никто не может подвергаться гонениям ни за свои религиозные убеждения, ни за отправление своего культа, если только при этом не нарушается уважение к христианской морали». Эта неловкая уступка, сделанная к тому же столь неохотно, тем не менее вызвала раздражение клерикалов, которые шумно запротестовали и заставили самого папу протестовать против «этого покушения на истину и на права церкви». Суды строго карали малейшее публичное проявление вражды к католицизму. Епископы вели себя еще более надменно и непримиримо, чем когда-либо.

Изменение вольностей (fueros). Баскские провинции и Наварра были самыми грозными очагами карлистского восстания. Когда дон-Карлос был побежден, государственные деятели хотели воспользоваться торжеством кастильского оружия для того, чтобы заставить Наварру и Бискайю примкнуть к национальному единству. Местные власти вынуждены были признать в принципе испанские законы; этой ценой они добились временного своего сохранения, но на Бискайю был распространен рекрутский набор, а также обложение поземельным и промысловым налогом; она стала платить налоги на рудники и на соль и гербовые сборы.

Успехи торговли и промышленности. Когда конституция была принята и национальное единство обеспечено, Кановас приложил величайшие старания к восстановлению порядка на Кубе. Заем, обеспеченный богатствами острова, дал возможность отправить туда подкрепления численностью в 30 000 человек, и после полутора лет борьбы маршалу Мартинес-Кампосу удалось заключить с восставшими Санхонское соглашение, приравнивавшее Кубу к метрополии и признававшее за кубинцами право посылать представителей в кортесы (1878)[155].

Король захотел лично отдать себе отчет в нуждах народа и предпринял продолжительно путешествие в восточные и южные провинции. Всюду он увидел самое бедственное разрушение. Для торговых сношений пользовались исключительно железными дорогами, морская торговля почти совершенно исчезла. Мелкого промышленника давили налоги; процветало лишь несколько крупных фабрик, основанных при содействии иностранных капиталистов.

Однако не все было мертво. Каталонцы спешили вновь приняться за работу. В несколько дней Барселона устроила выставку произведений Каталонии: эта выставка делала величайшую честь каталонской промышленности. В своей речи при открытии кортесов король прославлял труд и говорил в духе ревностного ученика Кобдепа.

Браки короля. Альфонс XII влюбился в свою кузину донью Марию де лас Мерседес, третью дочь герцога Монпансье. Кановас рассчитывал, что этот союз явится верным средством к восстановлению согласия в королевской семье, народ был восхищен андалузским изяществом инфапты, поэзией и необычайностью этого царственного брака, в котором любовь играла, повидимому, большую роль, чем политика. Бракосочетание совершено было 23 января 1878 года в Аточской базилике с великолепием, достойным самых славных дней монархии; но уже через пять месяцев королева скончалась от злокачественной лихорадки (27 июня).

Смерть доньи Мерседес была не только тяжелым горем для короля, но и настоящим общественным бедствием. Казалось, взаимные симпатии, до этого времени соединявшие Испанию с ее молодым королем, теперь исчезли. Через год после смерти инфанты Альфонс XII женился на эрцгерцогине Марии-Христине австрийской, и Кановас выставлял этот брак как новое семейное соглашение между двумя наиболее преданными католичеству и наиболее реакционными державами Европы. Новая королева дала королю троих детей и обеспечила продолжение династии; но ее семейные добродетели не могли доставить ей популярности в Испании: в среде своего народа она так и осталась чужестранкой.

Мартинес-Кампос и Кановас. 25 февраля 1879 года маршал Мартинес-Кампос вернулся с Кубы, а 3 марта король призвал его в министерство по совету самого Кановаса, которому хотелось свалить па маршала ответственность за объявленные им на Кубе решения, возбудившие в Испании сильное неудовольствие.

Кортесы были распущены, но всем было совершенно ясно, что этот кризис вызван чисто личными соображениями, — настолько ясно, что все оппозиционные партии приняли уча-стие в выборах, и члены оппозиции заставили маршала выслушать самые горькие истины.

Смерть сестры короля, инфанты доньи Пилар, заставила двор вновь пережить все горести предшествовавшего лета. Ужасные наводнения разорили плодороднейшие кантоны «королевства» (провинции) Мурсии. Парижские благотворительные общества собрали более миллиона для пострадавших от наводнения в то самое время, когда лица, игравшие в вопросе об австрийском браке роль деятельных посредников, старались склонить Испанию к союзу с немцами. Кабинет Мартинес-Кампоса пал, прежде чем король успел жениться, прежде чем на Кубе отменено было рабство, прежде чем удалось получить одобрение плана реформ, которые министерство предложило ввести на этом обширном острове. Кастелар находил, что кубинцы и без того уже пользуются слишком большой свободой, и этот взгляд разделяли все испанские политики. Кановас обвинял Мартинес-Кампоса в надувательстве, в том, что он «заставил его «вытащить из огня» вопрос о рабстве». Превосходя маршала ораторским искусством и лучше владея собой, Кановас без труда одержал над ним верх. По возвращении своем к власти он сумел успешно выполнить две важных задачи: заключил торговый договор с Австрией и упорядочил отношения между Марокко и христианскими державами; последнее было достигнуто на международной конференции, собравшейся в Мадриде. Опустошения, произведенные филоксерой, вынудили Францию прибегнуть к ввозу вина из-за границы; больше всего выгод из этого обстоятельства извлекла Испания. Кановас воспользовался этими благоприятными обстоятельствами и выпустил 260-миллионный заем из восьми процентов под обеспечение казначейства Кубы; при подписке заем был покрыт в тройном размере.

Сагаста. Тем не менее 8 февраля 1881 года Кановас уступил место кабинету либеральной коалиции под руководством бывшего республиканского министра Сагасты. Мартинес-Кампос получил портфель военного министра.

Сагаста дал некоторую свободу как печати, так и университетскому преподаванию; подобно своим предшественникам, он ловко использовал избирательную машину и представил бюджет, сведенный без дефицита, даже с видимым излишком в 300 000 песет. Но коалиция, приведшая его к власти, не замедлила распасться. 8 января 1882 года демократы обратились к стране с боевым республиканским призывом. В феврале мадридские промышленники отказались вносить промысловый налог, каталонцы протестовали против торгового договора с Францией. Карлисты устроили большое паломничество в Рим, и архиепископу Толедскому лишь ценой больших усилий удалось добиться того, чтобы это паломничество не носило мятежного характера. В 1883 году полиция и суды в Андалузии в течение нескольких месяцев были заняты анархистской ассоциацией Черной руки (Мапопедга). В связи с этим <было произведено 300 арестов и вынесено 15 смертных приговоров. Разрыв Сагасты с династической левой группой, которую недавно организовал Серрано, довел ожесточение партий до крайней степени.

Военные мятежи. Путешествие в Германию. 5 августа 1883 года из Лиссабона получилась изумившая всех телеграмма о том, что гарнизон в Вадахосе поднял восстание. Мартинес-Кампос за четыре часа снарядил отряд в 2000 человек, который немедленно отбыл по железной дороге в Бадахос. За этим отрядом вскоре последовали подкрепления; восставшие, еще не успев сразиться, поняли, что они погибли, и перешли в Португалию; их было 900 пехотинцев и 150 кавалеристов.

Это событие прошло бы незамеченным, если бы почти одновременно не возникли другие мятежные движения в Сан-Доминго де ла Кальсада, в Сан-Мартин де Провенсальс и в Сео де Урхель.

Даже люди не особенно проницательные поняли, что готовилось большое республиканское восстание. Консерваторы возлагали ответственность на либеральную партию. Король почувствовал, что его трон в опасности, и, совершив быстрый объезд главных испанских крепостей, отправился в Германию, где его давно ожидали. После короткого пребывания в Париже и Вене Альфонс XII отправился в Гамбург для присутствия на больших маневрах, и император Вильгельм назначил его шефом уланского полка, стоявшего в Страсбурге. Альфонс XII принял это звание и явился на парадную охоту в прусском мундире. Он имел бестактность на обратном пути посетить Париж, где часть населения освистала его. Президент республики выразил ему сожаление правительства и просил его присутствовать на банкете, который должен был состояться в честь его в Елисейском дворце. Альфонс XII изъявил согласие, и этот прискорбный инцидент мог считаться исчерпанным. Испанцы не замедлили вскоре показать, что они реагируют не менее бурно, чем французы, когда их патриотические чувства задеты.

Идея союза с Германией вначале, по видимому, принята была народом сочувственно. Германский наследный принц приехал в ноябре 1883 года отдать визит испанскому королю и встретил почтительный прием; но в июле 1885 года Испания с изумлением узнала, что в тот самый момент, когда испанские военные суда «Manila» и «SanQuintiii» собирались торжественно занять Каролинские острова, их захватила именем империи германская канонерка «Iltis». Мадрид от обиды пришел в такое же возбуждение, как Париж двумя годами раньше. Толпа бросилась к германскому посольству, сорвала герб и древко знамени, а затем хлынула к французскому посольству, где и устроила грандиозную овацию.

Альфонс XII понял опасность; при разумном содействии императора Вильгельма он замял этот инцидент; разрешение вопроса, поссорившего два народа, было предоставлено папе, который дал двусмысленный и никого не удовлетворивший ответ.

Повторные министерские кризисы, землетрясение в Андалузии, страшная холерная эпидемия омрачили эти последние годы. Король проявил в политике хладнокровие, а во время общественных бедствий — незаурядную энергию. Он посетил Аранхуэс в самый разгар холерной эпидемии и но возвращении оттуда был восторженно принят жителями Мадрида. Но его слабое здоровье не могло противостоять непосильному труду и наслаждениям, которым он предавался. Организм короля давно уже был истощен туберкулезом и катаром кишок, 25 ноября он умер от бронхита, схваченного им во время зимней охоты в Пардо.

Альфонс XIII. После смерти Альфонса XII исполнительная власть принадлежала в Испании его вдове, королеве Марии-Христине, правившей королевством от имени своего сына Альфонса XIII, родившегося 17 мая 1886 года, уже после смерти отца. Регентша приобрела уважение Испании, но не сумела сделаться там популярной. Она с безупречной корректностью выполняла свою конституционную роль, безучастно и не без грусти относясь к партийным распрям и к упадку страны, которой ей суждено было управлять.

Под ее слабой рукой партии продолжали жить своей однообразной жизнью. Кабинет Сагасты чередовался регулярно с кабинетом Кановаса; но кто бы ни пребывал у власти — либералы или консерваторы, — все равно наблюдалась все та же небрежность, та же расточительность. Правительство жило сегодняшним днем, не задумываясь о будущем, раз навсегда решив подкупать, пока в его распоряжении будет хоть одна песета, всех тех, в чьем попустительстве оно нуждалось, или чье молчание было для него важно. Введение всеобщего избирательного права (1890) не улучшило политических нравов. В сущности, в Испании царил преторианский режим. В армии насчитывалось 600 генералов, во флоте — 200. Для продления господства армии военные школы всегда были полностью укомплектованы. В угоду армии правительство нарушало договоры, заключенные с жителями Кубы и Филиппинских островов, проводило в кортесах чрезвычайное и всеобщее повышение в чинах, затеяло войну с Марокко и новую войну с Кубой и туземцами Филиппинских островов. Гражданская администрация была развращена политическими интригами и хищениями. Не проходило месяца, чтобы не разразился какой-нибудь скандал. Некоторые провинциальные казначейства задолжали учителям до 800 000 песет, только три казначейства из сорока девяти аккуратно расплачивались с ними; в мадридском муниципалитете были обнаружены растраты. Вследствие неаккуратной уплаты жалованья и риска лишиться места при всякой смене министерства чиновники торопились награбить как можно больше, чтобы обеспечить себя на все время существования следующего министерства. То Вильякампа пытался поднять мадридский гарнизон при кликах Да здравствует республика! (27 сентября 1886 г.); то Мартинес-Кампос грозил сенату государственным переворотом при помощи армии (1890); то офицеры мадридского гарнизона врывались в редакции антимилитаристских газет и избивали палками журналистов; то анархисты обагряли кровью театр и улицы в Барселоне, а Кановас за это подвергал их пытке в темницах Монжуихо. Но все эти события не в состоянии были всколыхнуть-общее равнодушие. Народ утратил всякую веру в своих руководителей.

Однако экономический уклад страны за 22 года не испытал сильных потрясений. Испания снова обратилась к труду. Разоренные филоксерой французские виноградари приобретали испанские лозы; Риоха, Манча превратились в огромные сплошные виноградники. Иностранные капиталисты приступили к рациональной разработке рудников. Железнодорожная сеть, насчитывавшая в 1870 году 5600 километров, расширилась в 1896 году до 11 500 километров. Выло построено до 30 000 километров шоссейных Дорог. Торговый флот с 500 000 тонн возрос до 652 0000 тонн. Однако, несмотря на этот прирост, Испания с четвертого места в мире спустилась на седьмое по той причине, что торговый флот других народов развивался гораздо быстрее. Рост Вильбао совершенно напоминал рост американских городов; Барселона сделалась одним из крупнейших промышленных центров Европы и местом отправления испанских судов, поддерживавших сообщение с Америкой. В 1888 году здесь состоялась международная выставка, привлекшая тысячи посетителей и свидетельствовавшая о бесспорных успехах Испании. Ценность товарооборота, достигавшая в 1874 году 785 100 000 франков, поднялась в 1887 году до 1533 миллионов. В 1895 году Испания вывезла на 136 миллионов товаров на Кубу, на 44 миллиона на Порто-Рико, на 25 миллионов на Филиппинские острова… Сумма бюджетных поступлений с 663 миллионов в 1876 году повысилась до 791 миллиона в 1896 году.

К сожалению, большинством этих успехов Испания была обязана иностранцам и малочисленным группам местных жителей. Большинство населения по прежнему было невежественно и склонно к праздности. Из 17 миллионов жителей — 12 миллионов неграмотных. По статистическим данным 53 процента жителей не имели определенных занятий. Монахи, изгнанные-было из Испании, вернулись в нее и стали снова склонять людей к созерцательной жизни. Иезуиты, правда, проявляли большую деятельность и обладали наиболее благоустроенными в Испании воспитательными учреждениями, но нельзя было рассчитывать на то, что они внедрят в умы ту энергию, которой испанцам не хватало. Война Испании с Соединенными Штатами показала, до чего может довести нацию лицемерие в политике.

В феврале 1895 года снова восстала Куба; в течение трех лег она противостояла всем генералам, каких только ни посылала против неё Испания. Ни мягкость маршала Мартинес-Кампоса, пи суровость Вейлера не могли преодолеть упорства кубинцев. Испания добыла путем займов и вложила в завоевание Кубы более полутора миллиарда и потеряла более 50 000 человек от неприятельского огня и лихорадки. В то время как восстание охватило Кубу, в свою очередь восстали против деспотизма монахов и Филиппинские острова (сентябрь 1896 г.). Когда восстание на Филиппинских островах уже казалось угасшим, а на Кубе — близким к концу, Соединенные Штаты вдруг заняли угрожающую позицию. Американский крейсер «Мэн» взорвался на рейде в Гаване. Подлинная причина катастрофы неизвестна и, без сомнения, никогда не будет выяснена, но этот несчастный случай вызвал войну между Испанией и Соединенными Штатами[156]. Испанская армия и флот дорого заплатили за беспечность администрации и бездарность своих вождей. Флот в двух боях, при Кавите на Филиппинских островах и при Сант-Яго на Кубе, был на три четверти уничтожен. Генералы Аугустин и Тораль оказывали сопротивление при Манилье и в Сант-Яго до полного истощения сил. Маршал Вланко оставался в Гаванне, но не использовал 80 000 человек, бывших в его распоряжении. Оказавшись под угрозой появления у ее берегов американской эскадры, Испания купила мир ценой утраты всех своих колоний.

У нее нет больше ни Кубы, ни Порто-Рико, ни Филиппинских островов. Ее по прежнему обременяют платежи по кубинским займам, а военные, не сумевшие защитить ее, но желающие по прежнему ее эксплуатировать, требуют всеобщей и обязательной воинской повинности.

II. Португалия

Экономическое положение. Португалия за последние три десятилетия XIX века не переживала таких потрясений, как Испания. В области экономики были достигнуты некоторые успехи. Численность населения в 1878 году равнялась 4 миллионам; к концу XIX века она достигла 5 миллионов. С 1872 по 1881 год из Португалии в Бразилию отправилось сто тридцать тысяч переселенцев. Промышленность, сосредоточенная почти исключительно в двух городах, в Онорто и в Лиссабоне, занимает около ста тысяч рабочих, но страдает от английской конкуренции. Горная промышленность получила значительное развитие: в 1853 году в Португалии разрабатывалось всего два рудника, в 1874 году их было уже 246. Торговый флот увеличился почти на сто тысяч тонн. Сооружено 2500 километров железных дорог, соединяющих главнейшие города с испанской железнодорожной сетью. Хорошие дороги, содержимые в совершенстве, сменили былые скверные тропинки, доступные только для мулов, а полная безопасность, господствующая в стране, делает путешествие по ней. в высшей степени приятным.

Но эти успехи достигнуты были слишком быстро, в ущерб расчетливому ведению финансов. Португалия впала в предпринимательскую и спекулятивную горячку; банковские синдикаты учреждали различные предприятия, акции тысячами выбрасывались на рынок, и в течение нескольких лет показное благополучие как будто оправдывало все надежды. Растраты, лихоимство, недостаточная рентабельность (доходность) производства в скором времени истощили денежные средства компаний; тогда они обратились к государству с просьбой о правительственной гарантии. Чтобы привести в равновесие бюджет, сводившийся с дефицитом, пришлось заключать. займы; налоги сделались невыносимыми для населения, не отличавшегося ни любовью к труду, ни изобретательностью и неспособного выдержать иностранную конкуренцию. Крестьяне пали духом. Более четырех миллионов гектаров, прежде обрабатывавшихся, оставались под паром; за последние два десятилетия земельная собственность понизилась в цене на двадцать пять процентов.

Учреждения и партии. Этими печальными результатами Португалия обязана противоречию между степенью культуры, на которой она остановилась, и политическим режимом, которому она была подчинена. Португальский народ состоит на четыре пятых из неграмотных, а Португалия обладает самыми сложными парламентскими учреждениями. Конституция в 1885 году была переработана в самом либеральном духе, звание пэра перестало быть наследственным, депутаты перестали получать вознаграждение, меньшинство имело свое представительство. Законодательство дополнено было изданием гражданского кодекса (1868) и устава гражданского судопроизводства (1877). В Португалии имелись политические клубы и издавалось триста газет.

Но партии представляли собой всего только кружки, главари которых боролись между собой, не брезгая никакими средствами и совершенно забывая об общественных интересах. Все — одна видимость и обман. Согласно конституции, король не должен был управлять, между тем он простым декретом отменял конституционные гарантии. Министры считались ответственными, а между тем они безнаказанно совершали всякие беззакония. Выборы считались свободными, а в результате всегда получались палаты, угодные кабинету, руководившему выборами. Муниципалитеты, чиновничество были не более независимы, чем депутаты. Конституционные партии вступали в соглашение для гонений на республиканскую и социалистическую партии, а последние с каждым днем приобретали новых сторонников, потому что при всем своем безразличии португальцы уже ничего более не ждали ни от консерваторов, или «преобразователей», ни от либералов, или «прогрессистов».

Дон-Луис I. Два короля царствовали в Португалии с 1870 года. Дон-Луис I натолкнулся в 1879 году на консервативную оппозицию. Предоставив с того момента партиям беспрепятственно бороться между собой, он поочередно терпел министерства преобразователей и министерства прогрессистов. В 1877 году он попытался пробудить дух приключений и отправил в Африку экспедицию под начальством майора Серпа-Пинто. Экспедиция прошла южную Африку от Лоанды до Дёрбана, и одно время ее начальник был очень популярен, но главным результатом его путешествия было то, что Англия стала очень подозрительно относиться к португальским начинаниям, а с 1881 года — открыто выражать притязания на южную Африку.

Женитьба наследного принца дон-Карлоса на принцессе Амалии Орлеанской послужила французскому правительству предлогом к изгнанию графа Парижского.

Явно демократическое движение привело к власти министра-реформатора Лусиано-и-Кастро; кортесы были распущены, но в новом собрании оказалось прогрессистское большинство и даже несколько депутатов-республиканцев.

Дон-Карлос I. Принц дон-Карлос вступил на престол 19 октября 1889 года после отца своего дон-Луиса и сразу очутился лицом к лицу с враждебно настроенной Англией. В это время англичане составили проект соединения Капской колонии с Египтом посредством пересекающей всю Африку железной дороги. Португальцы владели Бенгуэлой на берегу Атлантического океана и Мозамбиком на берегу Индийского океана; они считали себя бесспорными владельцами всей области, лежащей на материке позади этих колоний (так называемый Hinterland). Английская южноафриканская компания вошла в соглашение с народцем макололо, обитающим на нижнем Шире, и убедила его стать под ее покровительство. Английский консул в Мозамбике Джонстон послал ему даже английские знамена. В ноябре 1889 года португальцы разбили макололо и предложили Англии передать вопрос на разрешение третейского суда. 11 января 1890 года Англия потребовала немедленного оставления спорной территории, заявив, притом, что португальское министерство должно дать ответ-в течение 24 часов. Перед угрозой войны Португалия уступила, но кортесы отказались подчиниться. Пришлось распустить их, и Серпа-Пиментелю удалось образовать сравнительно покорную палату лишь путем стеснения права собраний и отмены свободы печати. 20 августа особым соглашением Англии уступлена была южная часть Ньяссы и верхнее Шире. Португалия утрачивала всякую надежду соединить когда-либо сбои владения — Венгуэлу и Мозамбик. Новая палата не могла решиться изъявить согласие на такую тяжелую жертву. 31 января 1891 года вспыхнуло республиканское восстание в Опорто, и лишь 28 мая кабинет Абреу и Суса добился от палат утверждения подписанного с Англией договора.

Едва улажено было это трудное дело, как разразился тяжелый финансовый кризис. Долг королевства выражался, огромной цифрой в пятьсот франков на каждого жителя. Сократив число офицеров, установив вычеты от 5 до 30 процентов из жалованья, введя огромные налоги на потребление, казна в июле 1892 года все же оказалась не в состоянии выполнить сбои обязательства и уплатила лишь треть недоимок по государственному долгу. Франция даже вынуждена была неоднократно вмешиваться для защиты интересов своих подданных.

Все эти унижения способствовали возвращению к власти консерваторов. Кабипет Гинтце — Рибейро составил прекраснейшую программу, но когда оп захотел взимать новые налоги, ответом были новые мятежи. Финансовый кризис усилился, и потеря последних колоний являлась для Португалии лишь вопросом времени. «Крохотное королевство в девяносто лье» могло искать спасения лишь в политике бережливости и тесного единения с Испанией.

ГЛАВА X. ГЕРМАНИЯ 1871–1900

Победы Германии в 1866 и 1870 годах произвели на Европу такое впечатление, что с тех пор вплоть до конца XIX века не было сделано ни одной серьезной попытки к противодействию ей. Но беспощадная суровость, с которой она использовала свое торжество, внушала всеобщее беспокойство, и все народы до крайней степени усиливали свои средства обороны. Режим вооруженного мира, на который Германия обрекла Европу и самое себя, держал патриотическое чувство немцев в постоянном напряжении и тем облегчал всевозможные административные, правовые и финансовые реформы, создавшие настоящее государство из того довольно неопределенного и смутного образования, какое еще представляла собой империя в 1871 году. Режим этот не задерживал промышленного и торгового развития, давно уже приготовлявшегося и теперь принявшего необычайно стремительный, бурный характер; но тяготы, налагаемые им на низшие классы, способствовали успеху оппозиционных партий, в частности социалистов. Стесняемая в своих действиях расчетами католиков, вследствие бестактных преследований сплотившихся в дружную партию и занявших господствующее положение в парламенте, монархия прибегала то к бесцельным репрессиям, то к недостаточным уступкам, чем только компрометировала и ослабляла самое себя. Впрочем, все это — затруднения второстепенные, и было бы опасным ребячеством преувеличивать их значение.

В эволюции Германии смерть императора Вильгельма I (9 марта 1888 г.) и отставка Бисмарка (20 марта 1890 г.) знаменовали собой решительный перелом. В момент окончания войны императору был 71 год; он удерживал около себя своих старых сотрудников: Роона, Мольтке, Мантейфеля.

Бисмарк, самый молодой из членов правительства, приближался к шестидесятилетнему возрасту. При всей энергии этого выдающегося поколения, возраст утихомирил их; получилось правительство стариков — но это означает не то, что правительство было старчески дряхло, а то, что наступила лора устроения и упрочения достигнутого, а также и подготовки. Партии выжидали исчезновения этих озаренных славой создателей единства, чтобы вступить потом в решительный бой; пока же они упрочивали свои позиции, уточняли программы. Когда смерть старика-императора освободила их от несколько суеверного чувства почтения, они оказались вполне готовыми к бою.

Самое царствование Вильгельма I делится на два периода: с 1871 по 1878 год Бисмарк правил при поддержке либеральной партии; это — эпоха союза трех императоров, реформы администрации и борьбы с католической церковью. После 1878 года канцлер сблизился с консерваторами, но этот союз повлек за собой перемены, последовавшие бурным темпом. Это — эпоха покровительственной таможенной политики, социальных реформ и колониальной экспансии; вовне Германия искала в тесном союзе с Италией и Австрией гарантии против планов России, отдалившейся от Германии.

I. Либеральная эра (1871–1878)

Административная реформа. Империя возникла в результате долгих и тягостных переговоров: до последней минуты немецкие государи противились объединению, и понадобилась вся ловкость Бисмарка и вся его умеренность, чтобы преодолеть это сопротивление. Он рассчитывал, что позднее все вошедшие в договоры ограничения и изъятия силою вещей отпадут. Когда 16 июля 1871 года войска во главе с тремя создателями единства — Рооном, Мольтке и Бисмарком — вернулись в Берлин, восторженные клики толпы звучали как бы упреком и предупреждением по адресу государей, слишком цепко державшихся за свои воспоминания и привилегии. Как и в 1866 году, канцлер не грешил поспешностью; его упрекали то в стремлении принести Германию в жертву Пруссии, то в желании растворить монархию Гогенцоллернов в Германии — обычная несправедливость, являющаяся следствием борьбы партий. Сам Бисмарк не был связан ни с одной из партий, и все партии нападали на него, но их ненависть не была непримиримой — ведь каждая из них все еще надеялась привлечь его на свою сторону, и у каждой оп заимствовал какую-нибудь часть ее программы. Он приучил их действовать на почве империи, так что по прошествии двадцати пяти лет исчезло всякое партикуляристское сопротивление, в том по крайней мере смысле, что оно уже не могло оказывать какого-либо непосредственного воздействия на события. Лозунг, так охотно повторявшийся около 1866 года дипломатами южной Германии: «лучше быть французами, чем пруссаками», — для следующего поколения уже был совершенно непонятен.

Отдельные ландтаги сохранили свои полномочия, областная жизнь продолжала существовать. Разумеется, эволюция партий, особенно в мелких государствах, до известной степени определялась имперской политикой: так, для национал-либералов рейхстаг явился объединившим их силы центром, благодаря которому они успешно боролись с крайними консерваторами в Саксонии, с католиками в Баварии. В Бадене, всегда бывшем одним из оплотов имперского начала, министр Иолли, а после него Турбан (1876) располагали дисциплинированным и послушным большинством. Митнахт в Вюртем-берге и Гофман, сменивший в 1871 году Дальвига в Гессене, без всякого сопротивления более или менее точно следовали тем указаниям, которые они получали из Берлина. Этих преданных клиентов было достаточно, чтобы придать политической жизни страны единое направление; отныне уже не имели большого значения второстепенные отклонения вроде того, что Мекленбург, вопреки рейхстагу, сохранил свои отжившие законы и свой феодальный строй, или что временами католикам удавалось приобрести большинство в мюнхенском ландтаге, а демократам — в штутгартском. Эти раздоры отвлекали умы; пока партии на местах оспаривали друг у друга власть, они и не замечали, как рейхстаг, расширяя свои полномочия, мало-помалу стремился лишить эту власть всякого реального значения.

Естественными помощниками Бисмарка в этом деле расширения круга действия и угодного ему толкования имперской конституции являлись национал-либералы, ибо вся их программа и весь смысл их существования резюмировались в единстве Германии, так что Бисмарку не приходилось даже покупать их сотрудничества. Он отказывал им, часто в довольно резкой форме, во всем, чего они просили, — в парламентарном правлении, в ответственности министров, в вознаграждении депутатов. Он считал вопросом чести как можно дольше удерживать у власти тех из своих сотрудников, единственной заслугой которых было их усердие реакционеров.

8 1874 году Бисмарк потребовал у национал-либералов принятия военного бюджета раз навсегда; в виде милости они добились того, что император удовольствовался семилетним сроком (с 1875 по 1881 г.). «Семь лет в паши дни, — говорил старик Вильгельм, — это почти полстолетия». Впрочем, он был доволен тем, что большинство «в общем показало себя щедрым по отношению к армии, а по отношению к нему лично проявило глубокое уважение». Национал-либералы сознавали, что сопротивление с их стороны не встретило бы ни понимания, ни сочувствия в массе их избирателей; они успокаивали свою совесть тем, что старались ускорить дело административного и политического устроения.

Заслуга канцлера, обладавшего в этих делах лишь весьма посредственными познаниями, состояла в том, что он поддерживал проекты, представляемые ему советниками министерств. Они быстро провели устройство имперского управления, имперской канцелярии, имперского управления железных дорог (1873), единого управления здравоохранения (1876). Закон

9 июля 1873 года установил золотую валюту и, вместо тормозившей торговлю путаницы грошенов, крейцеров и различных бумажных денег, ввел золотую монету с изображением императора на одной стороне и имперского герба на другой; монета эта «возвестила народам благую весть о единстве». 14 марта 1875 года создан был Имперский банк. Еще в 1871 году вождь национал-либералов Ласкер требовал распространения компетенции союза на юридические вопросы. Союзный совет пришел было в ужас от смелости подобной узурпации, но потом покорился, и в 1877 году парламент вотировал законы о гражданском и уголовном судопроизводстве, о несостоятельности, об организации суда; большая комиссия занялась составлением проекта гражданского кодекса.

В Пруссии консерваторы, ярые сторонники партикуляризма, приходили в негодование. Режим свободной торговли и поток миллиардов вызвали быстрое экономическое развитие; Берлин становился неузнаваем. Консерваторы, подавленные паплыЕом новых идей, людей и учреждений, с трудом разбирались в этом новом мире. Одно время они думали было заменить Бисмарка Арнимом; в Крестовой газете они преследовали сеоими сарказмами Дельбрюка, КампгаузенаиБлейх-редера, в которых видели главных вдохновителей Бисмарка. Административная реформа округов (1872), дополненная в июне 1875 года указом о провинциальной администрации, окончательно привела их в ярость. Согласно новой организации, во главе участка (Amtsbezirk) стоял председатель, назначаемый королем и управляющий при участии выборных старшин; несколько участков образуют округ, управляемый ландратом по назначению короля; при нем состоит окружной совет, избираемый по трехклассной прусской системе; совет назначает известное количество делегатов, заседающих постоянно, разрешающих административные дела и сноры по этим делам. Делегаты окружных советов и муниципальных городских советов образуют провинциальный совет, назначаемый на шесть лет: он рассматривает вносимые правительством проекты; избирает постоянный провинциальный совет и Landesdirektor, который под надзором совета ведет текущие дела. Даровав сельским общинам самоуправление, закон тем самым затронул финансовые привилегии и политическое влияние поместного дворянства (юнкеров). В провинциальных советах оно по смыслу закона могло оказываться в меньшинстве — предположение, в общем, далекое от осуществления[157].

Палата господ отвергла проект. Вильгельм не любил фрондерства; принятие закона было обеспечено путем назначения ряда новых членов палаты господ (декабрь 1872 г.). Однако старик-император испытывал некоторое смущение; он сочувственно выслушивал сетования своего старого друга Роона, печалившегося об «исчезновении патриархальной идеи консервативного государства». Разумеется, Вильгельм не допускал и мысли об отставке канцлера. «Нельзя безнаказанно вкусить плода бессмертия, — ответил он на его просьбу об отставке, — раз Прометей похитил огонь с неба, ему приходится уж терпеть и оковы и коршуна». Однако временами его доверие колебалось: враги Бисмарка, всегда побеждаемые, по никогда не складывавшие оружия, тайно продолжали вести свою подрывную работу. Выведенный из терпения, Бисмарк несколько раз удалялся в свое имение Варцин. В 1877 году он провел там целый год, надломленный, больной, не в силах лично управлять всеми делами, глубоко огорченный невозможностью оказывать на них непосредственное воздействие. Его недовольство направлено было как против консерваторов, с которыми оп порвал, так и против либералов, которые осаждали его своими требованиями, раздражали его своей резкой критикой и вызывали в нем отвращение своим гуманитаризмом и пошлостью; на них он возлагал ответственность за борьбу, которую так безуспешно вел против церкви. Это обычная история коалиций, распадающихся в результате понесенных поражений.

Культур-кампф[158]. На ком в сущности лежала ответственность за возникновение религиозного конфликта? Наши сведения, в данном случае, как и для большинства событий этого периода, едва достаточные для изложения спора в самых общих чертах, не дают возможности вскрыть его тайные пружины. Впрочем, вопрос этот не имеет большого значения, потому что самый конфликт был неизбежен.

Когда после десятивековой борьбы между папством и императорской властью государи из страха перед революцией перешли на сторону врага, церковь, со времен реформации сдававшая одну позицию за другой, снова стала усиливаться, а после 1852 года, опираясь на реакцию и сама ее поддерживая, стала очень решительно действовать во всех направлениях[159]. Ее влияние и богатства быстро увеличивались, монашеские ордена умножались, иезуиты научили членов своего ордена искусству дисциплинировать и фанатизировать массы; союзы Пия, св. Винцента, св. Бонифация покрыли всю Германию сетью своих отделений. А протестанты при наличии этого угрожающего пробуждения ультрамонтанства разделились на партии, и самые правоверные из них пускались на крайне подозрительные союзы и сделки. Захваты клерикалов и попустительство монархов вызывали ужас и негодование всех тех, кто хранил традиции свободомыслия; снова проснулась религиозная вражда. Наряду с национальным соперничеством и усиливая его, разгорелись вероисповедные страсти, значение которых преувеличивалось молвой. Все верили утверждениям, будто иезуиты руководили интригами против Германии, будто они вдохновляли Маьрикия Эстергази (в Австрии) в 1866 году, герцога де Грамона (во Франции) в 1870 году, — ведь, потерпев поражение, они не утратили ни своей ненависти, ни надежды на победу. Бисмарк неоднократно повторял это, и, без сомнения, он этому верил. В-шовинистический энтузиазм был внесен оттенок антикатолического фанатизма: распространилось мнение, что победа Германии станет окончательной и полной лишь в тот день, когда раздавлен будет Рим. При таком взвинченном настроении умов провозглашение догмата папской непогрешимости было воспринято как нестерпимый вызов.

На Ватиканском соборе 1870 года немецкие епископы высказались против этого догмата, но они подчинились мнению большинства, даже Гефеле, епископ Ротенбургский, один из наиболее пылких членов оппозиции. Несколько богословов из Бонна и Мюнхена во главе с Дёллингером запротестовали, объявили, что ничего не прибавят к своему прежнему символу веры. Так возникла партия старокатоликов; они избрали своим вождем Рейнкенса, которого рукоположил янсенистский епископ Роттердама; среди них было много людей с чуткой совестью, людей действительно ученых, стоявших неизмеримо выше той кучки духовных лиц, лишенных сана, которые около 1846 года теснились вокруг Ронге и Черского. XIX век представлял собой эпоху, мало благоприятную для новых религий, — не было той пламенной веры, которая так необходима для распространения сект: в лучшие свои дни старо-католикам удалось объединить 50 000 приверженцев, а с тех нор число их не переставало уменьшаться. Гонимые епископами, лишенные приходов и кафедр, они стали искать покровительства у государства. Протестантское общественное мнение оказало давление на министра по делам вероисповеданий Мюлера; оно увлекло за собой Бисмарка, который создавал себе иллюзии насчет реального значения этого раскола и думал найти в нем солидную поддержку против клерикалов.

Епископы уже раньше ставили Бисмарку свои условия: еще до окончания войны кардинал Ледоховский поспешил в Версаль с просьбой о вмешательстве Германии в пользу папы, обобранного Виктором-Эммануилом. Так как Бисмарк не обнаружил никакого желания поддержать их, епископы, чтобы доказать ему свою силу, сплотились в партию. На выборах в марте 1871 года католики получили 63 места; они основали газету Германия. Своим вождем католики избрали Виндгорста, выдающегося оратора, первоклассного парламентского тактика, который в течение двадцати лет сумел поддерживать единство в группе, где были представлены самые разнородные элементы: рейнские демократы и силезские феодалы, баварские партикуляристы и прусские патриоты, гвельфы, эльзасцы и поляки. У него были и выдающиеся помощники: оба Рейхеншпергера, Маллинкродт, Франкенштейн, Шорлемер-Альст. С 1866 года Бисмарку постоянно приходилось сталкиваться лицом к лицу с этим защитником лишенных престола династий, неутомимым, никогда не терявшимся и не падавшим духом. Избрав своим главарем Виндгорста, католики как бы объявили и Бисмарку открытую войну; но не такой он был человек, чтобы отступить перед вызовом. Он упразднил департамент католического вероисповедания в прусском министерстве, а место чересчур покладистого Мюллера занял Фальк (январь 1872 г.) — юрист, проникнутый идеей светского государства, внесший в борьбу беспощадность членов старых французских парламентов по отношению к притязаниям папы[160]. 13 февраля 1872 года у духовенства был отнят надзор за школами, и членам духовных корпораций законом воспрещено было преподавать в школах; этим, собственно, и началось то, чему Вирхов дал название культур-кампфа (Kultur-kampf), т. е. борьбы за культуру. «Постановления Ватиканского собора, — говорил Бисмарк в одном знаменитом циркуляре, — превратили епископов в орудие папы, в безответственные органы государя, который в силу догмата о непогрешимости располагает гораздо большей полнотой абсолютной власти, чем какой-либо другой монарх в мире» (14 мая 1872 г.). Парламент призывал канцлера к принятию мер, необходимых для обеспечения независимости империи, обрушивался на иезуитов и близкие к ним ордена, требовал интернирования иезуитов или изгнания их из страны. Чтобы подавить поднятую епископами агитацию, Фальк провел ряд мер, известных под именем «майских законов» (1873, 1874 и 1875 гг.). Отныне священнослужителями могли быть только молодые люди, получившие аттестат об окончании курса средней школы и слушавшие в течение трех лет лекции в немецких университетах; семинарии низшего типа были закрыты, а высшие — подчинены надзору государства; дисциплинарная власть епископов была урезана. Священники, отказывавшиеся подчиниться новым законам, подвергались преследованиям, их доходы отбирались в казну. Но религиозное рвение духовенства после этих мероприятий удвоилось, и верующие поддерживали их; выборы в январе 1874 года увеличили число депутатов «центра» (так называлась в Германии католическая партия), — их стало 91 вместо прежних 63; соединившись со старыми консерваторами и «непримиримыми», т. е. поляками, эльзасцами, они по численности не уступали национал-либералам. Бисмарк прибег к решительным средствам: он провел обязательность гражданского брака, передал ведение метрических книг в руки правительственных чиновников. Статьи конституции, провозглашавшие автономию церкви, были отменены; епископов обязали обо всех производимых ими назначениях сообщать светским властям, которые могли опротестовать их; духовные конгрегации были распущены; субсидии казны духовенству вычеркнуты из бюджета. Борьба, затягиваясь, явно изменяла свой характер; против своей воли Бисмарк отдалялся от вероисповедной точки зрения, искал опоры в светском праве.

«Диоклетиаяово гонение» глубоко взволновало империю: чуть не все епископские кафедры пустовали; занимавшие их лица были смещены, сидели по тюрьмам или бежали; более тысячи приходов оставались без священников. 13 июля 1874 года в Киссингене один фанатик, Кульман, произвел покушение на жизнь Бисмарка.

Энциклика Пия IX Quod nunquam nos (5 февраля 1875 г.) и майский закон 1875 года знаменуют перелом в этой борьбе. Католики не проявляли ни малейших признаков упадка духа: такая твердость заставила Бисмарка усомниться в успехе его начинания. Когда 14 мая 1872 года он заявлял, что не пойдет в Каноссу[161], он еще не знал подлинных сил врага.

В первый раз он очутился лицом к лицу с огромной нравственной силой, с наиболее глубоко укоренившимися и вместе с тем наиболее благородными традициями Германии — уважением к убеждениям, страхом перед вмешательством государства в вопросы духовной жизни; а между тем за Бисмарком не стояли те древние правовые традиции, которые поддерживают во Франции светскую власть. Протестанты, жалобам которых он внял, теперь старались держаться в стороне: они чувствовали себя неловко, а к тому же были ослаблены внутренними раздорами. Либеральные ассоциации, хотя и насчитывали в своей среде несколько выдающихся ученых, Гольцмана, Вейсзеккера и, в частности, Ритчля и Адольфа Гаряака, — впрочем, представлявших довольно различные течения, — но были покинуты массой верующих, раздраженных их непоследовательностью и робостью; эти представители либеральных течений повсюду вытеснялись сторонниками правоверного протестантизма, а те, руководимые очень правильным чутьем, сознавали тесную свою солидарность с католиками ввиду все усиливавшегося господства религиозного индифферентизма и неверия. Император, истый протестант, очень набожный, не без угрызений совести допустил гражданский брак.

Впоследствии Бисмарк уверял, что майские законы были ему навязаны, и Фальк принял на себя ответственность за эти мероприятия, «о которых канцлер узнал лишь одновременно с другими членами министерства». Эти уверения вызывают улыбку; во всяком случае нельзя не признать, что Бисмарк довольно скоро сознал опасность своей политики и пожалел о том, что он проводил ее с таким рвением. Лев XIII (февраль 1878 г.), не делая никаких уступок по существу, облегчил ему отступление. Предложения центра, требовавшего отмены майских законов, были отвергнуты, но правительство дало понять, что оно охотно согласится на нечто среднее, путем чего, не затрагивая неразрешимого принципиального вопроса, можно было бы достичь умиротворения[162]. Преемник Фалька, Путкаммер, испросил разрешение на временное прекращение действия законов, наиболее неблагоприятных для духовенства (1879). Постепенно приходы были замещены, епископы снова водворены на своих кафедрах; в 1885 году, когда возник конфликт между Испанией и Германией из-за Каролинских островов, Германия предоставила разрешение вопроса папе. Виндгорст, зорко выслеживавший всякую возможность заключить сделку, готовый ко всем услугам под условием получения за них соответственной компенсации, сделался с этого времени вершителем парламентских судеб Германии. В каждую парламентскую сессию он отторгал какой-нибудь камень от воздвигнутой против церкви цитадели. Из всех законов, созданных в эпоху культур-кампфа, уцелели лишь постановления о гражданском браке и ведении метрических книг гражданской властью, о государственном надзоре за школами и об изгнании иезуитов; да и то меры, направленные против иезуитов, подверглись таким ограничениям, что не было почти никакого смысла сохранять их. Только что избавившись от преследований, католицизм опять стал обнаруживать стремление к власти над умами и потребовал от государства, чтобы оно поставило свою мощь на служение его доктринам; в законопроекте о замыслах к ниспровержению существующего порядка (Umsturzvorlage, 1895) и в знаменитом законе Гейнце (lex Eeinze, 1900)[163] католицизм раскрыл свои планы с откровенностью настолько безрассудной, что она на короткое время сплотила против него неустойчивые группы большинства, лишенного единства.

Все это — мимолетные коалиции, возникавшие лишь в моменты крайней опасности; в рейхстаге центр все-таки оставался той козырной картой, с помощью которой можно было выиграть любую игру. Можно было думать, что входящим в состав его демократическим элементам со временем надоест вести игру по указке правительства; некоторые трения как бы указывали на отдаленную возможность раскола, но эта опасность не приняла определенных очертаний, и доктору Ли-беру, преемнику Виндгорста, еще предстояла блестящая карьера[164].

Преследование дисциплинировало католическую церковь, избавило ее от всех нерешительных элементов, от «маловеров», но зато отдало ее во власть непримиримых и политиканов; никогда еще не была она в такой мере поглощена земными заботами, никогда до такой степени не забывала своей миссии примирения и умиротворения. Ода вооружается всеми средствами современной цивилизации, для того чтобы вернуть общество к средневековью, и ее историки, среди которых наибольшей известностью пользуются Пастор и Янсен, требуют, чтобы Германия отреклась от кумиров, которым она поклоняется уже несколько столетий; ее доктрины торжествуют повсюду; иезуиты руководят епископами; также и в протестантской церкви господствует самое строгое правоверие, принимающее на юге пиэтистическую, а на севере — официально вероисповедную окраску. Требуя от своей паствы — слепого подчинения, церковные вожаки различных лагерей теряют свое влияние на массу умеренных, которые все более и более порывают с христианскими традициями и обращаются к материалистическому скептицизму. Если на востоке от Эльбы пастор еще является иногда руководителем верующих, то умеренные видят в нем не более, как представителя интересов консервативной партии, а мистические тенденции, выраженные в некоторых литературных произведениях, своей смутностью и бессвязностью еще резче подчеркивают разрушение старых доктрин. Таким образом, моральное руководство великой протестантской империей оспаривают друг у друга два противника: ультрамонтанское иезуитство с одной стороны и агностический индифферентизм — с другой.

II. Реакция и социализм (1878–1890)

Перемена в политике канцлера; протекционизм. В конце лета 1875 года один старый приятель Бисмарка, Бланкенбург, посетив Варцин, предсказал близкое падение «либеральных бюрократов». Эволюция в мыслях канцлера происходила медленно. Во время продолжительного своего уединения в 1877 году он пришел к определенному выводу, а именно: решился порвать с левой. С этого времени политикой Германии руководили консерваторы; по выражению некоторых историков, на смену правительству вигов пришло правительство тори. Эго сравнение хромает в некоторых отношениях. Перелом в политике Бисмарка отнюдь не означал отказа от основных его принципов; как прежде, так и до конца своей деятельности он не был намерен подчинить себя какой-либо партии; подобно прежним его союзникам, новые должны были покорно принять его иго и соглашались на такие его мероприятия, которые сильнейшим образом затрагивали их, — соглашались потому, что считали Бисмарка — единственным человеком, достаточно сильным для того, чтобы спасти традиции и учреждения прошлого от натиска новых идей. И действительно, вопреки некоторым его поступкам, подлинная цель правления Бисмарка была именно такова. Он никогда не поднимался выше представлений покровительства со стороны абсолютизма, которое он и применял поочередно к различным общественным группам, всегда имея, в сущности, в виду лишь одно — расширение влияния монарха и аристократии.

Проекты Бисмарка возникли из чисто фискальных соображений: он стремился снабдить империю значительными ресурсами, которые избавили бы его от необходимости просить у отдельных немецких государств «матрикулярных взносов» и, наоборот, дали бы ему возможность самому раздавать им субсидии; для этого достаточно было обложить налогом некоторые товары массового потребления, как, например, табак, алкоголь, а главное — товары, которые империя ежегодно покупала за границей на сумму в три с четвертью миллиарда марок и с которых не взималось почти никаких ввозных пошлин. Благодаря этим косвенным налогам, конечным результатом которых являлись государственные монополии и протекционизм, империя действительно оказалась бы свободной от всякой материальной зависимости и являлась бы в глазах населения не надоедливым и вечно клянчащим кредитором, а защитником национального труда. Откуда Бисмарк почерпнул мысли, лежавшие в основе этой теории? Являлась ли она отголоском воззрений протекционистской школы, поборником которой был Фридрих Лист и которая никогда не переставала существовать, особенно в южной Германии? Способствовали ли этому изменению его взглядов основанное в 1876 году «Общество финансовых и экономических реформ» и профессора во главе с Вагнером и Шмоллером, собиравшие молодежь вокруг кафедр политической экономии? Я лично не склонен придавать большого значения этим догматическим влияниям и полагаю, что двумя подлинными вдохновителями Бисмарка были пример Франции, где при Тьере восторжествовали косвенные налоги и протекционизм, и кризис 1873 года[165]. За войной 1870 года последовал период лихорадочной спекуляции: деньги лились рекой, работы было много, число предприятий непрерывно возрастало, учредители их (грюндеры), давшие название всей эпохе, самым наглым образом выставляли напоказ свою роскошь. Пробуждение было внезапным и жестоким. В 1873 году вихрь банкротств смел эти скороспелые или дутые предприятия и оставил одни. развалины; этот разгром затронул все классы: закрывались фабрики, разоренные английской конкуренцией; земледельцы, закабаленные ростовщиками, жаловались на усиленный ввоз хлеба из Америки и России. Бисмарк, сам крупный земельный собственник и националист, склонен был выслушивать людей, обвинявших либералов в том, что они пожертвовали благосостоянием страны ради спорных принципов. Товарищи Бисмарка по кабинету, не так легко менявшие свои воззрения, продолжали держаться фритредерства; он удалил одного за другим Дельбрюка, Кампгаузена, Ахенбаха, заменив их Гофманом, Майбахом, Путкаммером. В 1880 году эта перекройка министерства была наконец закончена; она стоила Бисмарку трех лет усилий, зато никогда у него не было столь Покладистых сотрудников, вполне разделявших его воззрения. В этот период его влияние на императора уже не умалялось ничьим соперничеством. Вильгельму было 83 года; чувство долга не позволяло ему относиться небрежно к политическим вопросам, но, довольный тем направлением, какого держалось правительство, он удовлетворялся общим надзором и предоставлял канцлеру свободу действий. Роон только что скончался (1879); Эдвин фон Мантейфель управлял Эльзасом (1880); императрица сложила оружие; канцлер укротил или истомил последних своих врагов.

Среди всеобщей покорности попытки парламентской левой проявить независимость вызвали сильное возмущение. Эта партия по своей фритредерской традиции, а главное — по нежеланию отказаться от своих прав в финансовой области, являвшихся последней и слабой гарантией ее влияния, отнеслась чрезвычайно холодно к новой программе. В 1877 году она отклонила покровительственные пошлины на железо, а один из ее вождей, Беннигсен, поставил условием своего вступления в министерство отказ от проекта обложения табака. Канцлер резко отверг эти требования; на выборах 1878 года национал-либералы лишились четвертой части своих мест; вслед за этим они разделились на две группы <1880), из которых одна пошла на буксире за канцлером; другая, во главе с Ласкером, по крайней мере спасла честь своего знамени, а затем затерялась среди прогрессистов, совместно с которыми она и образовала новую либеральную партию, так называемую свободомыслящую (Freisinnige Раг, 1884). Даже после этого раскола рейхстаг решительно отверг некоторые мероприятия, которым Бисмарк придавал самое большое значение: табачную и винную монополию. Однако благодаря поддержке различных консервативных групп он провел налоги на табак, керосин, кофе, добился покровительственных пошлин на железо и зерновой хлеб и выкупа в казну железных дорог. Если правда, что протекционизм имел некоторые благие последствия и что, в частности, ему следует приписать развитие металлургической промышленности, зато он сильно обострил противоречия интересов и, выдвинув на первый план эгоистические стремления отдельных классов, дезорганизовал партии и внес в политическую борьбу элемент величайшей путаницы.

Бисмарка извиняли или оправдывали тем, что он намеревался введением протекционизма облагодетельствовать весь народ. В монополиях он рассчитывал найти средства, необходимые ему для осуществления тех реформ, которые наравне с исключительными законами, как ему казалось, должны были помочь ему остановить успехи социалистической пропаганды.

Социал-демократия. В течение десяти лет со смерти Лассаля (1864), до конгресса в Готе (май 1875 г.)[166], рост социалистической партии задерживался внутренней борьбой, происходившей между посредственными учениками красноречивого агитатора и приверженцами Карла Маркса; Готская программа еще представляла собой компромисс, в котором интернационализм прикрыт был неясными формулами, а к проектам обобществления орудий производства примешивалась идея кооперативов, создаваемых государством. Как бы то ни было, конгресс объединил всех рабочих, сочувствовавших идее радикального преобразования общества, в «немецкую социал-демократическую рабочую партию», резко отмежевавшуюся и от националистов и от анархистов.

Еще долгое время в партию вступали лишь немногие; это объяснялось разгулом шовинизма, страхом, внушенным Парижской Коммуной, тем, что Либкнехт и Бебель мужественно выразили протест против войны и присоединения Эльзаса. Но буржуазия как бы поставила себе задачей доказать справедливость нападок коллективистов на капиталистический строй. Бешеный ажиотаж, вызывавший негодование, неслыханно быстрое возникновение крупных состояний, продажность совести, подкуп прессы — все это служило благодарнейшей темой агитаторам, которых рабочие слушали тем охотнее, что'прилив французских миллиардов (контрибуции) взвинтил цены на съестные припасы и этим ухудшил существование рабочих. Стачки, посредством которых рабочие требовали своей доли в военной добыче, поддерживали постоянное волнение. Затем они испытали на себе последствия краха 1873 года. Число голосов, поданных за социалистов, упавшее в 1871 году до 100 000, в 1874 году снова поднялось до 350 000. С этого времени к ним стали присоединяться радикалы, которым надоела нерешительность национал-либералов и прогрессистов. Бисмарк относился к социал-демократам с той упорной ненавистью, которая составляла как бы основную черту его характера; ненависть эта была тем более непримирима, что здесь к безотчетному чувству примешивался и некоторый расчет. Спасение порядка, собственности, религии — какой великолепный предлог к примирению с консерваторами и к прикрытию своего отступления перед Римом! Однако схватка с церковью оставила у Бисмарка болезненное воспоминание и смутное чувство, что нельзя во всех случаях действовать только силой; от разговоров с Лассалем, от личных воспоминаний о царствовании Наполеона III у него сохранилось неясное представление о возможности союза абсолютной монархии с рабочим классом. Все это как нельзя лучше совмещалось с традициями Гогенцоллернов, нередко выказывавших, подобно всем монархам, желание защищать бедных от притеснений богачей, и даже с привычками поместных дворян, чрезвычайно гордившихся опекой, осуществляемой ими над своими вассалами[167]. Наконец, в Бисмарке все еще был жив человек прошлого — крупный земельный собственник, который терпеть не мог бюргеров и промышленников и не прочь был причинить им кое-какие неприятности; впрочем, социалистическая программа содержит не одну статью, которую без особого труда можно истолковать как восстановление прошлого[168]. 11 мая 1878 года психически расстроенный жестяник Гедель стрелял в императора, но промахнулся; несколько недель спустя, 2 июня, некий Нобилинг тяжело ранил Вильгельма I. Некоторое время опасались за его жизнь. Ни Гедель, ни Нобилинг не были социалистами, но реакция, нимало не задумываясь, использовала эти печальные инциденты. Канцлер как раз был недоволен успехами социалистов во время выборов, в частности — избранием Газенклевера в Берлине (1877). Он предложил закон против социалистов, принятый рейхстагом 19 октября 1878 года; закон этот получал продление все на новые и новые сроки и действовал во все время управления Бисмарка (он был отменен канцлером Каприви в 1890 году)[169].

Этот закон означал полную отмену права собраний и союзов, полный произвол министров по отношению ко всем социалистам и ко всем тем, кого угодно было считать таковыми. В Берлине за один месяц сорок человек были подвергнуты заключению; за год закрыто было 240 союзов, запрещено 500 печатных произведений; все вожди партии подверглись преследованию, тюремному заключению, изгнанию; началось господство террора с обычными его спутниками: гнусными доносами, скандальными процессами, клеветническими показаниями, вздорной провокацией, противозаконными приговорами. Преследования усилились после открытия Нидервальдского памятника; во время этого торжества лишь случайность помешала взрыву адской машины, которая должна была уничтожить немецких государей (1884)[170].

Бисмарку понадобилось довольно много времени на выработку второй части его программы защиты общества. Хотя он еще в 1872 году объявил в Итценплитце, что требования рабочих оправданы огромными изменениями, происшедшими в области науки и промышленности, однако с полной определенностью он изложил свои взгляды на этот вопрос, устами императора, лишь в тронной речи 17 ноября 1881 года: «В феврале месяце, — говорилось в ней, — мы выразили вам свое убеждение, что исцеления общественных зол следует добиваться не только путем подавления крайностей социал-демократии, но что следует также стремиться к повышению благосостояния рабочих. Каковы же лучшие средства для этого? Определить их — одна из труднейших задач, но и одна из существенных обязанностей всякой общественности, покоящейся на основах нравственной жизни и христианства. Прочно опираясь на реальные силы национальной ^кизни, Сплачивая их в корпоративные объединения, покровительствуемые и поощряемые государством, мы рассчитываем выполнить задачу, которую государственная власть одна не в силах осуществить. Впрочем, даже и этим путем мы достигнем цели, только затратив значительные средства». Программа весьма замечательная по своей точности; в ней ясно выражены как смелость мысли канцлера, так и ее пределы. Между социалистами, ссылавшимися на права рабочего, и министром, исходившим из принципа обязанностей христианского государства, никоим образом не могло устайовиться прочное согласие. Социальное законодательство новой Германской империи выразилось тремя крупными законами о страховании на случай болезни (закон 15 июня 1883 г.), увечья (закон 6 июля 1884 г.), старости и неспособности к труду (закон 22 июня 1889 г.); естественным их дополнением был бы закон о страховании на случай безработицы, и Бисмарк, не раз торжественно признававший право на труд[171], понимал это; но он отложил этот закон из боязни натолкнуться на непреоборимое противодействие. Социальные законы, первую мысль о которых, быть может, подал крупный заводчик-металлург Штумм, были подготовлены тайными советниками Ломаном, Бедикером, Гампом, президентом имперской канцелярии Гофманом и особенно фон Бёттихером, который увлекся предпринятой работой, даже расширил ее рамки после падения Бисмарка, следил за тем, чтобы правила применялись в точности, и, не страшась жалоб промышленных кругов, сумел целым рядом регламентов на деле обеспечить рабочему государственную защиту в мастерской. Нетрудно вышучивать оригинальность этих законодателей, часто черпавших основные идеи своих проектов в истории старой французской монархии и в частности в регламентах Кольбера[172]; легко также отмечать недостатки этих мероприятий, часто плохо согласованных, неясных, неполных, потребовавших неоднократных переделок. Несмотря на все это, заставить капиталистическое общество пойти на такие жертвы было делом далеко не заурядным; нельзя также отрицать того, что материальные последствия этих мероприятий были благотворны и способствовали смягчению нужды среди рабочих, в то же время отнюдь не вызвав того разорения промышленности, какое пророчили некоторые представители политической экономии. Наконец, не станем забывать и того, что ответственность за многие несовершенства и пробелы, которые не без основания ставят в упрек социальным законам канцлера, падает не на Бисмарка, а на рейхстаг, который из трусости и эгоизма отступал перед слишком радикальными его предложениями — в последовательном ряде сессий.

Упорство, с которым даже наиболее послушное парламентское большинство защищало свои позиции, и та неохота, с которой оно шло на частичные уступки, окончательно убедили социал-демократов, что с их стороны было бы безумием ожидать от капиталистического общества серьезного улучшения участи рабочих. Того, кто так жестоко бичевал их одной рукой и гладил другой, они считали просто ловким тактиком, который с целью упрочить власть консерваторов пытался подкупить рабочих, уделяя им скудную долю из протекционистской добычи. Полагать, что они отказались от сделки потому, что предложенная им плата была слишком ничтожна, значило бы неверно их понять и недооценить их значение. В социал-демократической программе была доля идеализма, к которому Бисмарк относился с таким презрением: они добивались не одного лишь материального освобождения рабочего, а политического и морального раскрепощения народа. На все заигрывания они давали один ответ: поп possumus[173]. Результаты кампании, веденной с таким напряжением с 1878 по 1890 год, были совершенно противоположны тому, чего ожидал Бисмарк. Избавившись от массы посредственных своих последователей, социалисты, подобно первым христианам, сплотились и усвоили более высокое представление о своей роли: мысль о той миссии, какую они выполняли, и выпадавшие на их долю страдания поднимали их над обычным уровнем политических партий. Их собрания были воспрещены; в Бреславле и Гамбурге (1880), в Лейпциге (1881), во Франкфурте (1886), в Штеттине (1887) объявлено было осадное положение; главные вожди их — Либкнехт, Бебель, Фольмар — сидели в тюрьме. Тогда социал-демократы стали устраивать съезды за границей — в Идене (1880), Копенгагене (1883) и Сен-Галлене (1887); их газета Социал-демократ (Der Sozial-Demokrat), выходившая в Мюнхене, несмотря на строгий полицейский надзор, пользовалась влиянием. Они все более и более удалялись от традиций Лассаля. В Эрфуртской программе, в 1891 году заменившей Готскую, уже нет более речи о кооперативных товариществах, основываемых при поддержке государства; нет больше упоминаний о желез-' ном законе заработной платы, в свое время являвшемся ценным средством пропаганды. С этого времени программа Маркса принимается без оговорок, интернационализм берет верх и до известной степени осуществляется во всемирных рабочих конгрессах и в рабочем празднике 1 Мая. Никогда социал-демократия не была исполнена такой пламенной энергии и никогда она не относилась к империи с такой враждой, как в момент ухода Бисмарка.

Эта армия, сплачивающаяся вокруг, непримиримых вождей, росла с угрожающей быстротой. Каждые выборы отмечали собой успех революционной партии: в начале преследования, когда растерянность и испуг еще не были преодолены, партия собирает всего 310 000 голосов (1881)[174]; в 1884 году она привлекает их уже 550 000, в 1887 году — 750 000[175], в 1890 году число их переходит за 1 400 000, а в 1898 году достигает почти 1 800 000. Успехи эти облегчаются, а отчасти и объясняются проникновением социалистической идеи за пределы рабочего класса. Произведения Бебеля, Евгения Рихтера[176] и Шеффле, чья Сущность социализма имела огромный успех, с жадностью читались всеми классами. Так называемые штекер-социалисты, более или менее последовательные ученики Родбертуса и Марло, завладели университетами; вокруг Шмоллера, Брентано и Кнаппа создаются семинарии по разработке социальных вопросов, и монографии, вышедшие из этих семинарий и безусловно занимающие видное место среди наиболее выдающихся произведений новейшей историографии, способствуют распространению интереса и склонности к изучению социальных вопросов в самых различных классах общества. Поток, влекущий молодое поколение к социализму, пастолько мощен, что консерваторы, бессильные бороться с ним, ищут средства использовать его в своих видах: антисемитизм пастора Штёккера является карикатурой на социализм; такие мошенники, как Гаммерштейн, одно время заведывавший Крестовой газетой, пытаются приспособить доктрины социализма к своей программе. Кажется, что Германия, наложившая такой глубокий отпечаток на XIX век, стремится увенчать его окончательным торжеством — в политической и экономической области — того учения об органичности, которое она провозгласила устами Гердера и Гёте в противовес механистической теории энциклопедистов: атомистическому либерализму она противопоставляет социальную солидарность[177].

Парламентская борьба. Это распространение социалистических теорий в известном смысле облегчило парламентские успехи канцлера. Под давлением новых интересов и вследствие выступления на арену общественной жизни таких классов, которые долгое время принимали в ней лишь косвенное и как бы случайное участие, рамки прежних партий расшатались; их программы, слишком узкие, уже не отвечали современным нуждам; их традиции уже не соответствовали реальным условиям жизни. Теснимые неумолимыми противниками, либералы и прогрессисты в борьбе своей с канцлером действовали уже без прежней уверенности, их пыл угас. Оппозиция теряла силы в тот самый момент, когда могучий защитник монархии черпал новую энергию в том милостивом благоволении, какое проявлял к нему его повелитель. «Если мы станем теперь на лучшую дорогу, — сказал император после покушения Нобилинга, — то я не буду жалеть о своей ране». Немного позднее он выразил канцлеру величайшее одобрение за ту отвагу, с которой Бисмарк «воткнул палку в осиное гнездо» революционеров и «схватил быка за рога. За это родина благословит вас!» Бисмарк очень живо чувствовал удовлетворение, которого не знал до этих пор, удовлетворение, доставляемое тем, что он видел вокруг себя только верных сотрудников и преданное содействие. Если ему и случалось еще жаловаться на несправедливость оппозиции, то в его словах уже не было прежней горечи; то было настроение, какое бывает у победителя вечером после выигранной битвы, и вялые попытки противников повторить свои нападения только поддерживали его пыл, не отражаясь серьезно на его бодрой старости.

Выборы 1878 года дали неустойчивое большинство: либералы, умудренные неудачами, главным образом заботились о том, как бы не раздражить канцлера; они вотировали ему его таможенные тарифы, септеннат, установили по его требованию контингент армии на мирное время в 427 000 человек (1880). А канцлер вызывал их недовольство своими заигрываниями с центром; смущал их социалистическими теориями, которые провозглашал с парламентской трибуны; говорил о продлении срока законодательных полномочий, чем было бы ослаблено влияние депутатов, так как их связи с страной сделались бы менее тесными; собирался ввести двухгодичный бюджет.

В 1881 году либералам путем энергичных усилий удалось отвоевать у консерваторов влияние, приобретенное последними в 1878 году. Прогрессисты, которых было прежде 25, вернулись в новую палату в числе 60; вместе с национал-либералами и «союзом свободомыслящих» они располагали более чем 150 голосами. Этим открывалась новая эра конфликта, правда, проявлявшегося в несколько смягченной форме, что объяснялось, разумеется, не умеренностью канцлера, — никогда он не афишировал более вызывающе своего презрения к представительным собраниям, никогда так охотно не выставлял напоказ своей грубости военного человека[178], — а малодушием самого собрания. Эти «мятежники» уже побывали под ярмом, и вспышки мужества у них длились недолго; за собой они чувствовали нацию колеблющуюся, терзаемую противоречивыми стремлениями, нацию, плохо понимавшую своих представителей и покидавшую их в решительные минуты. Миллионы приветствий со всех концов страны, посланные Бисмарку, когда он праздновал в 1885 году семидесятилетие своего рождения, были как бы выражением порицания, которое народ бросал в лицо своим независимым представителям. Германская конституция готова была превратиться в какой-то режим плебисцитов, выражающих чувство преданности канцлеру. Либералы, которым никак не удавалось вернуть себе большинство в палате, вынуждены были искать поддержки у ненадежных союзников, преследовавших лишь свои личные интересы и в решительный момент покидавших либеральную партию; эти компромиссы только дискредитировали либералов в общественном мнении, ставившем им в упрек чисто отрицательный характер их оппозиции. Самые выдающиеся вожди их сходили со сцены: в 1884 году умер Ласкер, в 1883 году сложил свои депутатские полномочия Беннигсен; саркастический талант блестящего лидера свободомыслящих Евгения Рихтера, который, будучи большим знатоком финансовых вопросов, доставлял Бисмарку много неприятных минут, приходился не по душе людям робким, обвинявшим его в том, что он без всякой пользы раздражает правительство. В последней из крупных парламентских битв, которой отмечено правление Бисмарка, в 1887 году, по поводу возобновления военного септенната, поведение оппозиции не принесло ей никакой славы, настолько она оказалась нерешительной, нетвердой в своих убеждениях, смиренной. После того как рейхстаг, в наказание за проявленную им относительную независимость, был распущен, национал-либералы и консерваторы всех оттенков сговорились поддерживать только кандидатов, согласных принять военный закон; это был так называемый черный картель (das schwarze Kartell). С этих пор 220 покорных депутатов следовали указаниям правительства, приняли увеличение военных контингентов, продлили срок действия закона против социалистов, увеличили с трех до пяти лет длительность законодательных полномочий. Это было равносильно полному крушению либеральных идей. Молодое поколение, казалось, не сознавало более ценности тех парламентских учреждений, которыми так увлекались его отцы. Казалось, факты оправдали точность расчетов Бисмарка, в 1866 году согласившегося на всеобщее избирательное право с тайной мыслью, что народные массы окажутся более податливыми, чем прусские цензовые избиратели. Однако под вопросом было: не надоест ли когда-нибудь этим избирателям, до поры до времени столь ко всему безразличным, их добровольное рабство? Под вопросом оставалось также:, не имела ли слишком полная победа канцлера дурных последствий для политической и нравственной жизни страны? Всякое развитие конституционной жизни приостановилось, и существование народа с этого времени зиждилось не на учреждениях, а на людях. Бисмарк — и это главный упрек, который ему можно сделать, — никогда не тревожился за судьбу своего наследия. Исчезнув, он оставил за собой, кроме групп, прямо враждебных его режиму, ожесточенных и дисциплинированных его суровостью, лишь разрозненные осколки партий, без всяких корней в народе; эти партии, прирученные и утратившие сплоченность, не были способны ни поддерживать власть, ни сдерживать ее.*С другой стороны, справедливость требует признать, что он до последнего часа проявлял живое понимание народных желаний. Великое его искусство, в котором расчет играл лишь небольшую роль, заключалось в том, что он умел заставлять своих противников упорствовать в защите лишенных содержания форм и доводить до абсурда свою роль теоретиков. До самого конца он остался тем великим реалистом, каким был в начале своей деятельности, необычайно верно улавливавшим течения, еще не проявившиеся во всей силе; благодаря ему монархия избегла окостенения, осталась в соприкосновении с живыми силами народа и удостоилась руководить народом, потому что сама шла за ним[179]. В этой почти неистощимой способности к превращению и обновлению единственными признаками старости у Бисмарка являлись некоторое уменьшение пыла и внутренней убежденности, меньшая широта размаха и четкость. Все это стало бы гораздо более ясным, если бы мы имели возможность подробнее рассмотреть здесь колониальную политику канцлера и внешнюю историю Германии в течение последних лет его правления.

Колонии. Тройственный союз. Когда в 1871 году некоторые коммерсанты упрашивали Бисмарка потребовать от Франции предоставления Германии французских факторий в Индии и Кохинхине, Бисмарк презрительно отстранил их.

«У меня нет колониальных притязаний», повторял он еще в течение многих лет. В готовности, с которой он поощрял стремление французских государственных деятелей обосноваться в Тунисе и Тонкине, была доля сарказма по отношению к этим людям, распылявшим свои силы в дальних предприятиях вместо того, чтобы сосредоточить свое внимание на восточной границе. В 1878 году Германия приобрела угольную станцию на Ялуите (на Маршальских островах), но в следующем году она упустила случай установить свое господство на островах Самоа. Банкротство гамбургского торгового дома Годфруа грозило повлечь за собой переход обширных плантаций, устроенных этой фирмой на островах Самоа, к Барингу, иными словами — к Англии. Учреждено было немецкое общество морской торговли с целью купить эти плантации; общество ходатайствовало перед рейхстагом о правительственной гарантии и получило отказ. Бисмарк в первый момент отнесся к делу равнодушно, но затруднения, возникшие для Германии на островах Самоа из совместного с Англией и Соединенными Штатами владения ими, привлекли его внимание, и с этих пор он стал ближе следить за деятельностью обоих колониальных обществ: Немецкого колониального союза (1882) и Общества немецкой колонизации (1884), которые в 1887 году слились и превратились в Немецкое колониальное общество (Deutsche Kolonial-Gesellschaft), имевшее 331 отделение, 32 000 членов и Газету колоний (Kolonial-Zeitung), выпускавшуюся в 40 000 экземпляров. Эти общества указывали на необходимость открыть новые рынки сбыта для немецкой промышленности, обеспечить ее торговому флоту гавани для стоянок и снабжения припасами, принять участие в деле распространения цивилизации и религиозной пропаганды, к чему обязывала Европу ее более высокая культура; но больше всего шуму эти общества поднимали по поводу тех двух глубоких ран, вследствие которых немецкий народ ежегодно лишался такого огромного количества и материальных богатств и людей: ежегодно приходилось покупать за границей на миллиард марок колониальных продуктов, и тысячи эмигрантов покидали родину, навсегда обосновываясь на латинских (южноамериканских) или английских территориях. Мало-помалу эти аргументы подействовали на Бисмарка. Если он не руководил общественным мнением по этому вопросу, то отдался во власть его. Докладная записка от мая 1881 года показывает, что в это время Бисмарк уже не так противился колониальной экспансии. Действуя в духе своей протекционистской эволюции, он предложил целый ряд мер, направленных к развитию немецкой торговли: учреждение крупных пароходных компаний, предоставление различных льгот колониальным предприятиям, а также молодым людям, намеревавшимся поселиться в колониях. В одном отношении, впрочем, он остался верен своей неприязни к колониальным делам: он отвергал всякое непосредственное вмешательство государства — осторожность несколько наивная и притом, как вскоре доказали факты, тщетная.

Придирки со стороны Англии пробудили в Бисмарке дух противоречия: без особого энтузиазма, но неизменно обнаруживая твердость, он не отказывал в своем покровительстве ни одному из смелых авантюристов, захватывавших для Германии владения в Африке и в Океании.

В 1884 году Бисмарк отправил немецкому консулу в Капштадте знаменитую телеграмму с приказом объявить Англии, что Людерицланд находится под немецким покровительством[180]. В то же время внимание Германии обратилось на Океанию. Новогвинейская компания направила экспедицию на этот огромный остров — Новую Гвинею — и на соседний архипелаг (1884); в следующем году германские власти официально вступили во владение Маршальскими островами и захватили Каролинские острова, причем Испания вспомнила о своих правах на эти острова только тогда, когда их у нее уже стали оспаривать. Европа взволновалась. Канцлер обратился к арбитражу папы, и ему не пришлось в этом раскаяться: Лев XIII признал суверенитет Испании, но вместе с тем предоставил Германии морскую гавань в архипелаге и широкие коммерческие льготы. Этого Бисмарку было достаточно для подготовки дальнейшего: 12 февраля 1889 года Испания продала ему за 25 миллионов песет Каролинские и Марианские острова. Таким образом, во всех важнейших пунктах земного шара Бисмарк подготовлял будущее, прокладывал новые пути. В последующие годы руководители немецкой колонизации проявляли больший размах в своих честолюбивых замыслах, добивались более громких успехов, но, быть может, несколько скептическое благоразумие старого канцлера и его медлительность более соответствовали высшим интересам страны, чем грандиозные проекты мировой политики (Weltpolitik) конца XIX века.

Уступая настояниям сторонников колониальной экспансии и не всегда находя в себе силу бороться с увлечениями, иной раз заводившими его дальше, чем он намерен был идти, канцлер, однако, всегда подчинял свои отдаленные приобретения своим интересам в Европе: он был убежден в том, что колонии должны служить плодотворным отвлечением и способствовать расширению влияния, а отнюдь не поглощать все помыслы нации; можно, в случае необходимости, слегка замарать руки, — важно только, чтобы они были развязаны. Более осторожная, чем Франция, — разумеется, потому, что самое географическое положение представляло меньше соблазнов, — Германия до своего окончательного территориального объединения никогда не увлекалась мечтами насчет океана; она сделала свои гавани как бы экстерриториальными, чтобы не, приходилось защищать их и в ущерб армии заботиться о содержании флота. Бисмарку казалось, что близко время, когда сами обстоятельства укажут новую политику и когда Франция явится для Германии полезной союзницей против Англии; он не думал, что старые распри окончательно забыты по обе стороны Вогезских гор; если после 1875 года он и отказался от всяких наступательных планов против Франции, то все еще не слишком доверял благоразумию французов. После 1878 года, как и до этого времени, он прежде всего стремился держать Францию в одиночестве или, по крайней мере, препятствовать тому, чтобы заключаемые ею союзы принимали угрожающий характер.

Чтобы обезопасить себя от России, не прощавшей Бисмарку его измены (на Берлинском конгрессе), он теснее сблизился с Австрией (союз 7 октября 1879 г.). Вильгельм I, плохо уяснявший себе причины этого поворота в политике и преувеличивавший его значение, испугался. Это была последняя размолвка между старым императором и его канцлером. Бисмарк убедил Вильгельма, что Германии выгодно покровительствовать Австрии и, вдобавок, что это — ее долг. Он умело использовал в качестве аргумента немецкое единство, нарушенное с 1866 года и до некоторой степени восстановленное этим союзом. Больше всего он старался уверить императора в лояльности своих намерений; у него, говорил он, нет никаких враждебных замыслов насчет России, он только желает показать ей, что свободен в выборе своих союзников и никого не боится. Он был искренен, хотя говорил довольно резким языком и иногда проявлял раздражение. Придавая немецкой политике новую ориентацию, он не хотел, однако, порывать с прошлым. Когда после смерти Виктора-Эммануила (1878) и занятия Туниса Францией король Гумберт примкнул к германско-австрийскому союзу, одной из главных забот канцлера было успокоить Россию, и он заключил с нею «перестраховку».

Одновременно поддерживать отношения тесной дружбы и сердечного согласия с двумя народами, враждебными друг другу по своим интересам и соперничающими в своих притязаниях, — предприятие довольно рискованное. Бисмарку эта политика удавалась до переворота в Болгарии; в болгарском деле он соблюдал притворную, нарочитую корректность, провозгласил духовную гегемонию России над Болгарией, энергично выступил против немецких свободомыслящих и ультра-монтанов, которые были враждебны царю. Петербургский кабинет не придал веры его заявлениям, и славянофилы возобновили кампанию против него. Действуя довольно бестактно, Бисмарк, посредством одного из тех опасных парламентских маневров, от которых его должна была бы излечить неудача 1876 года, оказал услугу их сокровенным замыслам. Чтобы преодолеть сопротивление рейхстага, в сущности только и ждавшего давления со стороны, Бисмарк воззвал к шовинизму и сумел пробудить чувство ярой ненависти к другим народам; военные кредиты были приняты огромным большинством (11 марта 1887 г.), но страсти с обеих сторон разгорелись настолько, что мир висел на волоске (инцидент с Шнебеле[181]).

Падение генерала Буланже (май 1887 г.) имело следствием некоторое улучшение отношений с Францией. Но враги Бисмарка без труда находили поводы обличать его неразборчивость в средствах; царь продолжал относиться. к нему с недоверием. В ответ на угрозы русской печати канцлер опубликовал союзный договор между Австрией и Германией (3 февраля 1888 г.) и предложил парламенту ряд мероприятий, имевших целью дополнить военную организацию империи; создан был запас второй очереди (Landwehr), в котором солдаты должны были состоять до 39 лет; в ополчении (Landsturm) они числились теперь до 45 лет.

Во время прений Бисмарк произнес свою знаменитую речь (6 февраля 1888 г.), являющуюся как бы политическим его завещанием. Указав на то, что Германия благодаря этим мероприятиям получит силы, необходимые для отражения двойного нападения — на западной и на восточной границе, — он заявил: «Те самые вооружения, которых мы от вас требуем, вынуждают нас вести миролюбивую политику. Это утверждение похоже на парадокс — и, однако, оно справедливо. С такой машиной, какую представляет собой немецкая армия, не предпринимают наступательной войны. В настоящее время возможна только такая война, которая была бы одобрена всеми, кто должен принять в ней участие, иначе говоря — всем народом, война, которая велась бы с таким же воодушевлением, как война 1870 года, когда нам был брошен наглый вызов. О, в таком случае в один миг поднялась бы вся Германия, от Рейна до Мемеля, подобно взрыву порохового. погреба; страна ощетинилась бы штыками, и горе безумцу, который дерзнул бы помериться с этой тевтонской яростью. Я посоветовал бы также другим народам отказаться от их системы угроз; мы, немцы, боимся бога, но, кроме него, мы во всем мире никого не боимся»[182].

III. Новая эра

Император Фридрих III. Заем в 300 миллионов, потребованный Бисмарком на завершение военной обороны империи, был принят с поразительным единодушием (20 февраля 1888 г.); почти все партии соперничали между собой в проявлении лояльности. Это была последняя радость императора Вильгельма I. 9 марта он скончался после непродолжительной болезни на 91-м году жизни. С ним кончалось поколение гигантской борьбы и огромных успехов; большинство его соратников умерло до него: Роон (1879), Мантейфель и принц Фридрих-Карл (1885), Фогель фон Фалькенштейн (1882); Мольтке пережил его на три года, Бисмарк — на десять лет. Как всегда после слишком долгих царствований, все вздохнули € облегчением. Теперь начнется новая эра, эра свободы и умеренности — так говорили все те, кого утомила железная рука канцлера и кто рассчитывал, что новый император избавит их от его опеки. Но этот новый император был при смерти.

Старший сын Вильгельма I, Фридрих, родился в 1831 году. Во время больших войн он был на первом плане, и какую бы долю его успехов ни надлежало приписать начальнику его штаба Блюменталю, сам он всегда оказывался на высоте возложенных на него задач; судьба, как бы желая заранее вознаградить его за мучения, которые она ему готовила, оказывала ему необычайные милости: его прибытие на поле битвы под Кениггретцем завершило поражение австрийцев; он же разбил Мак-Магона при Be рте и Седане. С тех пор, несмотря на свое звание инспектора южных армий и председателя государственного совета, он находился не то чтобы в немилости, но в стороне от государственных дел — потому ли, что отец не доверял ему из-за его либеральных склонностей, его чересчур тесных отношений с Англией, или же потому, что старик-император ревниво оберегал свою власть и цепко за нее держался. В настоящее время трудно сказать, были ли симпатии, проявленные по отношению к нему партией свободомыслящих, искренни, и еще труднее — были ли они чем-нибудь обоснованы. Мы знаем, что он страдал от того отдаления, в котором его держали; еще больше от этого страдала его жена, принцесса Виктория, любимая дочь королевы Виктории и принца Альберта, который воспитал ее в духе своих симпатий к парламентарному образу правления. Относительно нее, как и многих других женщин, можно предположить, что к ее политическим убеждениям примешивались и соображения практического свойства и что она меньше дорожила бы этими убеждениями, если бы они не были столь антипатичны канцлеру. В любви Фридриха к ней была доля смирения, он охотно поддавался ее руководству; воодушевленный добрыми намерениями, он был довольно нерешителен и слабоволен и, несмотря на все, пропитан чистейшей прусской традицией. При таких условиях едва ли вероятно, чтобы он осмелился когда-либо открыто сразиться с Бисмарком. Разве мог он подумать об этом тогда, когда в нем оставалась лишь тень жизни!

Его болезнь началась в феврале 1887 года — он почти лишился голоса. Немецкие врачи определили рак гортани и посоветовали сделать операцию, но это было бы равносильно отречению от престола. Его супруга отвергла операцию, ссылаясь па мнение английского врача Мэккензи. Пребывание на берегах озера Комо и в Сан-Ремо не остановило развития болезни, и в феврале 1888 года пришлось прибегнуть к трахеотомии, чтобы избежать смерти от удушья. Печальное зрелище представлял этот живой труп, из-за которого грызлись партии. Враги Бисмарка торжествовали по поводу нескольких орденов, розданных либералам Беннигсену, Вир-хову, Форкенбеку, которому, считая его самым близким доверенным лицом принца, предсказывали скорое возвышение. Более серьезным симптомом была отставка реакционного министра Путкаммера, вызванная — этому обстоятельству придавали огромное значение — вотумом парламента, выразившего правительству порицание по поводу вмешательства администрации в выборы. Зато во внешней политике Бисмарк решительно действовал по-своему. Высказывалось предположение, что императрица Виктория, оставшаяся истой англичанкой, стремилась сблизиться с Францией, чтобы выступить во всеоружии против России; вот почему приобретал такое значение проект брака старшей дочери императора Фридриха III, Виктории, с принцем Александром Баттенбергским. Принцессе нравился красивый офицер; ее бабушка, королева Англии, была растрогана этой идиллией, которая пришлась по. вкусу и английскому министерству, разумеется по соображениям иного характера. Бисмарк наложил свое veto на этот брак, который был бы принят русским царем за личную обиду. Император, которому этот проект никогда не нравился, отказался принести своего канцлера в жертву темной интриге.

После нескольких столкновений, поводом для которых послужила поездка немецких студентов в Бельфор, Фридрих III разрешил канцлеру принять некоторые меры строгости против Франции, требовать паспорта от всех путешественников, прибывавших в Германию из этой страны, и таким образом огородить Эльзас китайской стеной (22 мая 1888 к). Несколько недель спустя он скончался (15 июня), унося с собой в могилу надежды целого поколения — того поколения, которое, родившись около 1840 года, преклонялось перед свободой и парламентскими учреждениями.

Вильгельм II. Падение Бисмарка. Новый император, Вильгельм II, родился в 1859 году. Его воспитатели — Гинцпетер, к которому он сохранил прочную привязанность, генерал Штольберг, руководивший его военным образованием, позднее пастор Штёккер и генерал Вальдерзее, — повидимому, больше всего развили в нем мистическое представление о его царственной миссии. Он рос под шум Садовой и Седана, в нем жило опьяняющее воспоминание об этой эпохе: страсть к военным упражнениям, культ силы, своего рода экзальтированный патриотизм, преклонение перед дедом. В нем было мало сходства с Вильгельмом I; некоторыми чертами — пылким воображением, напыщенным красноречием, неожиданностью своих решений — он скорее напоминал брата своего деда, романтика Фридриха-Вильгельма IV. Вильгельм II был еще очень молод, когда вступил на престол. Человек живой и деятельный, проявлявший какое-то болезненное пристрастие к подвижному образу жизни и вдобавок желание удивить мир и показать ему свою полную независимость, Вильгельм скоро почувствовал тяжесть опеки Бисмарка. Вопреки канцлеру, он отказался возобновить перестраховку с Россией, созвал международную конференцию для изучения рабочего вопроса. Почуяв, что власть ускользает из его рук, канцлер несколько поздно стал искать опоры в парламентаризме и напомнил, что, будучи ответственным перед рейхстагом, он имеет право требовать, чтобы ничего не делалось без его ведома; канцлер сослался даже на приказ кабинета Фридриха-Вильгельма IV, согласно которому порядок сношений министров с королем устанавливался председателем совета. Словно желая смирить его, император стал оспаривать право канцлера вести переговоры с лидерами парламентских партий: 15 марта 1890 года он ранним утром явился во дворец Бисмарка и стал упрекать его за свидания с Виндгорстом. Бисмарк был уверен, что умрет канцлером, — уверен настолько, что сразу даже не понял серьезности положения, стал цепляться за власть, возражать. 20 марта его принудили подать в отставку, а 29-го он покинул Берлин при шумных овациях толпы, забывшей обо всех нареканиях, вызванных политикой Бисмарка, и помнившей только его огромные заслуги перед отечеством. Бисмарк не мог равнодушно перенести опалу; он уединился в Фридрихсруэ, но его органы печати — Почта (Post), Гамбургские Известия (Hamburger Nachrichten) — преследовали сарказмами тех, кто подготовил его падение и получил его наследие — Бёттихера, Маршала, Каприви; он сделался душой аграрной оппозиции и беспрестанно создавал правительству затруднения. Даже после того, как император, тяготившийся враждой человека, который в глазах всего мира продолжал оставаться величайшим из немцев, в 1894 и 1895 годах принес своего рода публичное покаяние, Бисмарк все-таки не сложил оружия, и, когда он скончался (13 июля 1898 г.), к национальной печали примешивалась озабоченность правительства, над которым тяготела предсмертная угроза Бисмарка опубликовать свои воспоминания.

Канцлер Каприви (1890–1894). Со времени ухода Бисмарка Германия жаловалась на отсутствие руководства; так как у нее, в сущности, не было ни прочно укоренившихся учреждений, ни традиций, то она была предоставлена произволу не в меру отважного кормчего, которому доставляло удовольствие плавать как можно ближе к подводным камням, почти задевая их и вызывая этим волнение у пассажиров. Молодой монарх проявлял постоянство лишь в погоне за эффектом, а последовательность — лишь в той быстроте, с которой он брался за начинания, резко противоречившие одно другому. То он увлекался самыми смелыми мечтами о реформах в области рабочего вопроса, то проявлял неумолимую суровость по отношению к социалистам[183]; возобновлял торговые договоры с соседними странами — и постоянно заигрывал с аграриями; то сдерживал английские вожделения, то поощрял их; кокетничал с Францией, не переставая в то же время волновать мир призывами к войне и к жестокой расправе с недругами. Недовольные находили, что такое положение дел являло некоторое сходство с эпохой Наполеона III, когда Европа каждое утро с тревогой открывала правительственную газету и вычитывала там туманные и изменчивые прорицания из Тюильри. Правда, с тех пор успехи общественного мнения и еще более — усиление вооружений значительно ограничили капризную волю монарха, а всеобщая потребность в мире и свободе ослабляла — если и не уничтожала полностью — неприятное впечатление от нервной подвижности чрезмерно увлекавшегося императора[184].

После 1890 года вполне четко различаются два периода — министерства Каприви и Гогенлоэ.

Каприви, итальянец по происхождению, был военным; состоя главным начальником морского ведомства, он принимал заметное участие в организации молодого немецкого флота.

Ясностью ума, живостью мысли, красноречием, а главное — тактом и умеренностью он вскоре оправдал выбор императора. Он обнаружил прирожденные способности к сложным парламентским комбинациям, хотя был, в сущности, новичком в этом деле; но он не злоупотреблял своей ловкостью и предпочитал обезоруживать партии своей лойяльностью и умеренностью. На другой день после отставки Бисмарка Вильгельм II заявил о своем намерении, держаться прежнего направления в политике: «Курс остается тот же». На самом деле — началась новая эра.

Правительство борьбы сменилось правительством примирения. Все облегченно вздохнули. Закон против социалистов, срок которому истекал в 1890 году, не был продлен; меры преследования против поляков и эльзасцев были частью отменены, частью смягчены; центр был удовлетворен возвращением монахов-редемптористов и освобождением католиков-студентов богословского факультета от военной службы; национал-либералы радовались возвращению к системе торговых договоров.

После продолжительного периода бурь это спокойствие было благотворно; однако те, кто надеялись на его длительность, не приняли в расчет особенностей характера Вильгельма II, постоянное вмешательство которого внесло в политику новый, не поддававшийся точному учету элемент, — не приняли в расчет и порожденных протекционизмом притязаний, осложнявших и усиливавших соперничество экономических учений.

В 1892 году, во время обсуждения закона, которым предполагалось восстановить конфессиональные школы и снова отдать надзор за школами в руки духовенства, Каприви, поставивший вопрос принципиально, впервые неожиданно был покинут императором, едва не выразившим канцлеру публично свое неодобрение. Он подал в отставку; император не принял ее, но в должности прусского министра-президента заменил Каприви графом Эйленбургом, крайним реакционером (март 1892 г.). Ободренные этим первым успехом, враги канцлера взвалили на него ответственность за строптивость рейхстага, который в 1893 году отверг новое увеличение армии, а потом и за результаты выборов. Число голосов, поданных за социалистов, увеличилось с 1870 года на 350 000 — благодарная тема для консерваторов, для Бисмарка, для министра Никеля, выдающегося финансиста, которого страсть к почестям заставила изменить либерализму. Каприви мужественно боролся с этими нападками — и не без успеха. Протекционисты основали в феврале 1893 года «союз сельских хозяев», претенциозный и требовательный, действовавший очень шумно; ь состав его входили не только почти все консерваторы, но и часть национал-либералов и центра, а также партия социальной реформы, этим пышным названием с трудом прикрывавшая низменные вожделения и своими антисемитскими тирадами привлекавшая к себе мелкую буржуазию. Несмотря на всю эту шумиху, рейхстаг принял торговый договор с Россией (17 марта 1894 г.). Протекционисты-аграрии старались запугать общество мрачными предсказаниями, рисовали картину заброшенных полей Германии, беззащитной перед наплывом хлеба в зерне из-за границы. Но преувеличения, в которые они впадали, заставили общественное мнение насторожиться: нападки на золотую валюту, проект Каница, требовавшего, чтобы государство монополизировало весь импорт зерна, меры против биржевых операций — все это способствовало сплочению большинства парламента вокруг Каприви. Потеряв симпатии народа, аграрии утешились тем, что расположили к себе императора[185].

В своеобразном государственном строе Германии одним из источников наиболее странных и опасных осложнений является та противоположность между рейхстагом и прусским ландтагом, которая создается различием в избирательном законе. В то время как члены рейхстага избираются путем всеобщей и тайной подачи голосов, выборы в прусский сейм — открытые, косвенные, основанные на цензе; консерваторы являются там полными хозяевами, число аграриев в нем настолько велико, что правительство вынуждено считаться с ними; таким образом, борьба либеральных идей с реакционными принимает форму конфликта между Пруссией и Германией, между ландтагом и рейхстагом. Лицам, которых благосклонно выслушивал Вильгельм II, без большого труда удалось пробудить в императоре гогенцоллернскую обидчивость; опасным для Каприви симптомом было то, что Бисмарк снова вошел в милость. Вслед за тем убийство французского президента Карно (24 июня 1894 г.) пришлось весьма кстати для всех тех, кто обвинял Каприви в снисходительности к революционерам, в непредусмотрительности и легкомыслии. В октябре Вильгельм II в кенигсбергской своей речи призывал дворянство к объединению против врагов порядка и религии; консерваторы по первому призыву изъявили свою лояльность и преданность — усердие весьма подозрительное. Каприви не видел надобности присоединять к немецкому кодексу, и без того проникнутому деспотизмом, новый закон против попыток <к низвержению существующего строя (Jmsturzvorlage). Ему удалось по крайней мере смягчить проект Эйленбурга, это была последняя его победа. Торжество Каприви длилось всего одни сутки: 29 октября 1894 года князь Хлодомир Гогенлоэ-Шиллингфюрст сменил его в звании имперского канцлера, одновременно заняв и пост министра-президента Пруссии вместо Эйленбурга.

Князь Гогенлоэ. Император снова заявил, что никаких перемен не будет, но на этот раз к его словам отнеслись скептически. Вывший министр-президент Баварии, затем посланник в Париже после отозвания Арнима (1874), наместник Эльзас-Лотарингии с 1885 года, новый канцлер достиг уже преклонного возраста — ему было 75 лет; он всегда слыл человеком прямодушным и. умеренным, а возраст смягчал те недостатки, в которых его когда-то упрекали, — некоторую суетливость действий и излишнюю пылкость в выражении чувств, по существу вполне понятных. Он никогда не питал большого пристрастия к авантюрам и, разумеется, не стал поощрять беспокойных людей, только и думавших что о государственных переворотах. Однако ему приходилось щадить консерваторов и править с их поддержкой или так, чтобы не раздражать их. Таким образом, со времени отставки Каприви правительство начало сближаться с правой, но это перемещение совершалось с известной постепенностью, прежде всего потому, что императора сдерживало общественное мнение, находившее отголосок в настроении некоторых министров, а затем — потому, что правая, в сущности, состояла из двух плохо ладивших между собой групп: правоверных протестантов и центра. Центр извлек из конституционных учреждений слишком много пользы, чтобы отказаться от гарантий, которые эти учреждения давали ему. Благодаря этой розни либералы отступали лишь шаг за шагом, и это отступление даже было отмечено некоторыми успехами. Консерваторы упрекали канцлера в том, что он недостаточно близко принимал к сердцу эти успехи либералов, и стремились заменить его кем-либо из своих приспешников.

В истории министерства Гогенлоэ первые годы — до 1897 — образуют как бы введение; лишь с 1S97 года партии вступили в решительную борьбу, и законы о стачках, о борьбе с безнравственностью, о развитии флота и о сооружении канала между Эльбой и Рейном привели к ожесточенной борьбе противоречивых интересов и страстей.

Закон против попыток к низвержению существующего порядка (Umsturzvorlage) отстаивали так плохо, что можно было спросить себя, не искали ли в нем его инициаторы просто-орудия против Каприви; затем, когда закон был отвергнут рейхстагом (11 мая 1895 г.), они пришли в негодование и, словно назло большинству, участили процессы об оскорблении величества, стали запрещать собрания, закрывать кружки. Император с каждым днем все более удалялся от благородного человеколюбия, побудившего его (в марте 1890 г.) созвать международную конференцию по рабочему вопросу; он устранил от управления военным министерством Бронсарта фон Шеллендорфа за то, что тот в своем проекте реформы военного уложения принял во внимание пожелания общества, и заменил его генерал-лейтенантом фон Гослером, которого считали вполне преданным чистейшим феодальным традициям. Из центра реакция распространилась на другие германские государства: на Саксонию, где из страха перед социалистами, занимавшими в ландтаге 14 мест из 82, введена была прусская избирательная система; на Баварию, где министерство вступило в союз с ультрамонтанами и обеспечило их торжество на выборах. Чтобы преодолеть последнее сопротивление, аграрии и феодалы прибегли к весьма сомнительным приемам, на которые во время процессов фон Лютцова и майора Тауша был пролит яркий свет. Они много выиграли, когда в 1897 году Микель одержал новую победу и стал вице-президентом прусского совета министров.

Положение Германии к 1897 году было довольно сложное. Ее могущество как великой державы нисколько не было поколеблено, ничто ему не угрожало. Со времени удаления генерала Вальдерзее, которого обвиняли в руссофобстве, отношения между Берлином и Петербургом снова сделались более сердечными. Австрия и Италия по прежнему были верны союзу, Франция образумилась, Англия проявляла податливость; процветание финансов было неоспоримо, а бюджетные излишки позволяли министрам без затруднении расставаться с новыми проектами косвенных налогов, упорно отвергаемыми рейхстагом[186]. В 1896 году (1 июля) был принят гражданский кодекс, который должен был вступить в силу с 1 января 1900 года и скрепить политическое единство Германии единством юридическим. В следующем году (7 апреля 1897. г.) рейхстаг принял коммерческий кодекс. Разве удачное завершение этих обширных начинаний не являлось лучшим доказательством усиления духа единства и патриотизма? Новым звеном германского единства, а в то же время и залогом дальнейших успехов явился также и канал, соединивший Немецкое море с Балтийским. 20 июня 1895 года его торжественно открыл сам германский император, окруженный почти всеми немецкими государями и сопровождаемый блестящим кортежем европейских флотов, в котором участвовали даже французские суда. Сенсационная телеграмма, которой император Вильгельм, на время остановив этим вторжение англичан, приветствовал президента Крюгера по поводу победы буров при Крюгерсдорпе (2 января 1896 г.), вызвала энтузиазм всей Германии. Договор 6 марта 1898 года с Китаем, признавшим за Германией своего рода протекторат над Шаньдунем и аренду на 99 лет бухты Цзяочжоу и прилегающих территорий, в частности полуострова Цинь. Тао, открывал обширнейшие перспективы для немецкой торговли. Однако, несмотря на все это, умы охвачены были смутным беспокойством: не было уверенности в завтрашнем дне, а борьба партий становилась все более ожесточенной и вызывала тревогу.

Выборы 1898 года дали довольно неопределенный результат, и либералы сыграли на них довольно жалкую роль. В палате они оказались в очень затруднительном положении: им приходилось благодарить правительство, снисходительной жалости которого почти все они были обязаны своим переизбранием, в то же время они вполне определенно сознавали, что их робость выводила избирателей из терпения. Они приняли еще реформу военного кодекса, хотя она и казалась им далеко недостаточной. После недолгих возражений они даже дали свое согласие на новое увеличение военного контингента, которым император ответил на созванную Россией мирную конференцию. Однако долготерпение народа с течением времени истощалось. Так называемый каторжный закон (Zuchthausvor lage), устанавливавший драконовские меры против союзов, вызвал негодование не у одних только социалистов; закон Гейнце (lex Heimtze) возмутил всю интеллигенцию. Под предлогом улучшения общественной нравственности этот закон дал бы возможность более или менее открыто подвергать цензуре все произведения литературы и искусства. Как в 1892 и 1895 годах законами о школьном надзоре и о мерах против попыток к свержению существующего строя, так и теперь коалиция католической и протестантской реакции снова угрожала самым драгоценным традициям германской мысли. И снова, в третий уже раз, либерализму, столь ослабленному и утратившему бодрость, удалось отразить нападение. «Союз имени Гёте» объединил в общем усилии знаменитейших людей из всех областей умственной деятельности. Социалисты явились очень умелыми защитниками положившей начало величию нации свободы мнений и в противовес коалиции консерваторов и центра прибегли. к обструкции: закон был взят обратно (апрель 1900 г.). Закон о новом увеличении флота встретил не более благоприятный прием.

В пруссном ландтаге правительство имело так же мало успеха, как и в рейхстаге, с той лишь разницей, что в ландтаге противниками правительства выступили консерваторы. Император придавал большое значение сооружению канала, которым предполагалось соединить Рейн с Эльбой, иначе говоря — западные провинции империи с восточными. Этот проект затрагивал и карман и принципы консерваторов. Вдобавок их ввела в заблуждение двусмысленная тактика Микеля: он защищал предложения правительства настолько вяло, что большинство задавало себе вопрос, действительно ли желания императора на этот счет так определенны, как это утверждали. К тому же предстояла жаркая схватка по вопросу о возобновлении торговых договоров. Аграрии увлеклись: им захотелось поупражняться во фрондерстве, показать министерству свою энергию — они отвергли проекты значительным большинством. Газеты писали о «парламентской Иене».

Таким образом, получилось чрезвычайно запутанное положение. Правительство, разбитое в рейхстаге прогрессистами, в прусском ландтаге потерпело поражение от консерваторов, ставивших ему в упрек относительный либерализм em политики; а что гораздо серьезнее — причину этих поражений приходилось искать прежде всего в непоследовательности и нерешительности самого правительства, в честолюбивых или коварных замыслах некоторых из его членов. При таких методах действия нравственный уровень политических деятелей понижался, они переставали пользоваться доверием. В парламенте не существовало прочного большинства; партии, программы которых сильно устарели, беспорядочно метались из стороны в сторону. Администрация была заполнена людьми, давно уже изжившими себя. Общественное мнение было непостоянно и свидетельствовало о сильной нервозности. Государственными делами управлял почти восьмидесятилетний старец, не пользовавшийся подлинным авторитетом, довольствовавшийся применением случайных средств, которые, правда, отдаляли кризис, но ценою последующего обострения его. Не в меру увлекающийся и непостоянный император, соблазняемый резко противоречившими друг другу химерами, был не в силах противостоять коварным советам. Страна тревожно бродила в потемках и с беспокойством задавала себе вопрос — не окажется ли она в один прекрасный день в руках военной и феодальной камарильи.

Германия в 1900 году. Все это ежедневно на все лады повторялось в передовой печати, и для всех этих жалоб несомненно имелись веские основания: Германия в самом деле переживала довольно серьезный конституционный кризис. Но было бы нелепо придавать этим жалобам трагический характер и говорить — как это нередко делается — об упадке или бессилии.

Во-первых и прежде всего, все эти инциденты, приобретавшие в глазах французов такое огромное значение только потому, что происходили в непосредственном соседстве с Францией, нисколько не угрожали единству Германии. Это единство утвердилось окончательно — во всяком случае, в той степени, в какой можно говорить об окончательности в делах человеческих; утвердилось потому, что оно являлось результатом долгих усилий и настойчивых стремлений, естественным завершением долгого исторического прошлого; потому, что оно было освящено блестящими победами; потому, что оно дало Германии те два наиболее существенных блага, к которым стремятся все народы: могущество и богатство. В книгах часто говорят о партиях, враждебных империи, называя при этом прежде всего католиков и социалистов. Эти рассуждения наивны. Даже допуская мысль, что вожди «этих партий действительно непримиримы, не приходится сомневаться в том, что огромное большинство избирателей ни минуты не стало бы колебаться, если бы ему пришлось сделать выбор между их программами и Германией.

Каковы были основные чувства той огромной массы, которая под меняющейся оболочкой партийных группировок составляла подлинную сущность нации? Пангерманская лига, возникшая в 1886 году и заметно усилившаяся в 1894 году, зорко следила за возможностью раздела Австрии; она не имела большого влияния на народные массы, а влияние лиги мира было еще и того меньше. Тяготы военной службы, несомненно весьма значительные, принимались безропотно. Социалисты внесли в свою программу замену постоянной армии милицией, но едва ли можно усмотреть в этом что-либо, кроме чисто платонической демонстрации. В этой области общественное мнение проявило, пожалуй, меньше смелости, чем специалисты, и предложение сократить срок военной службы до двух лет было внесено правительством вопреки либералам. Долговременное пребывание у власти, до глубокой старости, Вильгельма I и Бисмарка создало традицию — сохранять существующее. В этих пределах монарх всегда мог быть уверен в полной поддержке со стороны своих народов. Едва ли даже стоило бы большого труда разбудить дремавшие в ту пору дикие страсти. Военная партия была могущественна, официозная печать отлично вышколена, а дипломатии всегда легко удавалось в нужный момент сыграть на национальном чувстве; как ни злоупотреблял Бисмарк призывами к шовинизму, страна в общем всегда откликалась на них. Поэтому, хотя почти беспримерный в истории Европы по своей длительности период мира несколько успокоил общественное мнение, будущее все же было туманно, и единственными гарантиями мира являлись, с одной стороны, уверенность в ожесточенном сопротивлении, которым была бы встречена малейшая попытка его нарушить, а с другой — воззрения императора. Ведь, в конце концов, никто не знал, в чем он усмотрит свой долг.

Все эти обстоятельства были причиной того интереса, с которым вся Европа следила за эволюцией внутренней политики Германии, хотя, по общему правилу, современные промышленные демократии прежде всего боятся внешних осложнений[187].

Немецкие политические партии делились на четыре главные группы: протестантская правая (консерваторы, имперская партия, аграрии, антисемиты) насчитывала в рейхстаге около 100 голосов; она вербовалась главным образом в восточных областях Пруссии, в Мекленбурге и Саксонии; ее органами являлись Крестовая газета (Kreuzzeitung) — крайняя правая— и Почта (Post) — умеренная правая; она господствовала в прусском ландтаге, где она почти сама по себе уже составляла большинство. Католическая правая, или центр, имела приверженцев в Баварии, Вестфалии и особенно в при-рейнских областях; ее газета Германия пользовалась значительным влиянием; Народный союз (Volksverein), являвшийся как бы ядром ее, насчитывал около 200 000 членов; поддерживаемый в большинстве случаев 14 депутатами-поляками и большинством эльзасцев, центр в последние два десятилетия XIX века занимал господствующее положение в парламентской жизни Германии. Либералы, начиная с национал-либералов, послушно шедших на поводу у правительства, и вплоть до близкой к социалистам немецкой народной партии, располагали также сотней голосов, но они имели лишь небольшое значение как для правительства, так и в глазах населения. Дробясь на пять или шесть групп, без всякой связи и программы, они почти на каждых выборах теряли некоторое число мандатов. Их упадок шел на пользу главным образом социалистам. На выборах 1898 года социалисты выставили своих кандидатов в 396 округах, т. е. во всех, за исключением Менненского округа; в первом туре они получили 32 мандата, а, кроме того, в 101 округе их кандидатам предстояла перебаллотировка[188]. Если они в конце концов получили лишь 56 мандатов, то это произошло потому, что против них сплотились все остальные партии, напуганные первыми успехами социалистов, а главным образом потому, что распределение избирательных округов, остававшееся неизменным со времени предыдущих выборов и не считавшееся с перемещением населения, являлось неблагоприятным для них; социалистических избирателей в 1871 году было 124 000, в 1893 году — 1 800 000, к самому концу века их оказалось 2 120 000[189]; число их сторонников в сельских местностях росло очень быстро. Количество голосов, поданных за социалистов в городах, в общем числе социалистических избирателей запало с 52 процентов ниже 30 процентов.

Однако по мере привлечения более значительных масс избирателей, единство партии, по видимому, ослабевало. Либкнехт умер. Бебель и Каутский — пророки чистого марксизма[190] — оказались лицом к лицу с оппортунистами, такими, как вождь баварских социалистов Фольмар, богатый берлинский фабрикант Зингер, Шенланк, Бернштейн и другие. На партийных съездах во Франкфурте (1894), Галле (1896), Гамбурге умеренные добились во всяком случае некоторой свободы действий, и во время выборов 1898 года в Пруссии они примкнули к либеральной буржуазии, чтобы сломить могущество юнкерской партии.

Констатируемое наряду с непрекращающимися успехами социалистов пробуждение индивидуализма представляет собой явление любопытное, но лишенное непосредственного значения. Ницше — изумительный художник; поэзия и вдохновенность его творений, наконец его трагическая судьба — все это снискало ему среди молодежи и женщин восторженных последователей, но малочисленных и мало пригодных к пропаганде его учения.

Если социализм в Германии распространился быстрее, чем где бы то ни было, то произошло это, несомненно, по той причине, что немецкая конституция отводила слишком значительное место личной власти (монарха), побуждая таким образом всех, кто считал, что право руководить своими судьбами принадлежит только самому народу, переходить на сторону радикальной оппозиции. Другой причиной являлось то обстоятельство, что нигде развитие промышленности не совершалось так быстро и так бурно, как в Германии. Экономический рост Германии за последнюю четверть XIX века поистине изумителен; его довольно метко сравнивали с наступлением русской весны, долго задерживаемой морозом и внезапно прорывающейся под действием первых жарких лучей. Увеличение богатств выразилось в значительном развитии строительства, небывалом росте городов (в Берлине в конце XIX века было два с лишним миллиона жителей; более чем в тридцати городах число жителей превосходит сто тысяч), в необычайно быстром распространении новейшего технического оборудования.

Усидчивость, методичность и дисциплинированность — качества, создавшие политическую и экономическую мощь Германии, — обеспечили ей выдающуюся роль в работе европейской научной мысли; лучи Рентгена и противодифтерийная сыворотка Беринга по справедливости должны занять место среди важнейших открытий века. В области литературы и искусства значение Германии не столь велико; ее художники: Ленбах, Уде, Либерман и Макс Клингер — мы называем лишь самые известные имена — не внесли в живопись ничего оригинального; среди писателей Зудерман и даже Гергарт Гауптман своей громкой славой обязаны в немалой степени той необычайной посредственности, которая в эту эпоху являлась характерной для немецкой литературы и драматургии. Утешением в этом временном упадке для Германии являлся Байрейт: открытый там в 1876 году театр сделался одним из важнейших очагов современной мысли. Начать столетие с Гёте и закончить его Вагнером — этого вполне достаточно, чтобы удовлетворить самые высокие притязания.

Эльзас и Лотарингия. В одном только вопросе Германия тщетно затрачивала свои материальные и духовные силы: она полагала, что победа санкционирует захваты, придает им характер законного владения; однако, несмотря на то, что со времени ее торжества прошло уже более тридцати лет, протест побежденных звучал в конце XIX века все так же громко. Искусными методами избирательных подтасовок Германия сумела свести число датских представителей Шлезвига к одному депутату; однако 150 000 датчан этого герцогства по-прежнему вовсе не были склонны признавать закон, вопреки их воле превративший их в пруссаков. Германия изгнала польский язык из церкви и школы и, пользуясь расточительностью польской поместной аристократии, отправляла в Познань немецких переселенцев; эти мероприятия обошлись очень дорого и оказались спорными по своим результатам; не упрочив ими своего господства, Германия только обострила вражду к немцам.

Но нигде сопротивление не носило более драматического и упорного характера, чем в областях, отторгнутых от Франции; здесь оно тем более замечательно, что не основывалось ни на различии языка, ни на различии религии, а единственно на противоположном представлении о международном праве.

Непосредственно после войны Пруссия, Ваден, Бавария заявили притязания на завоеванные области. Выставляя некое среднее положение, почти нисколько не задевавшее Пруссию, Бисмарк объявил их имперской областью (Heichsland) по закону 3 июня 1871 года и посулил жителям широкую автономию, а пока что правил страной по-диктаторски — указами, посылаемыми из Берлина. Эльзасцам все было не по душе в их новом отечестве: высокомерие аристократии, наглость офицеров, подобострастие подчиненных, пресмыкательство перед властью; им казалось, что грубая сила заставила их внезапно вернуться к далекому прошлому. Они задыхались в феодальном здании, куда их втиснули; огромным большинством они высказались за Францию (май 1872 г.); это была платоническая манифестация, на которую немцы — что явилось большой ошибкой с их стороны — ответили насилиями. Немцы изгнали французский язык из официального употребления, подчинили школы стеснительному надзору (февраль 1873 г.), основали Страсбургский университет и стали поощрять переселение немцев в Эльзас. Они с какой-то варварской поспешностью ввели воинскую повинность. О 1870 по 1875 год 100 000 молодых людей покинули страну. Количество уклоняющихся оказалось очень значительным, и жестокие кары, которые это постоянное сопротивление влекло за собой, поддерживали чувство ненависти.

Закон, которым введена была диктатура, устанавливал и срок ее прекращения, и хотя эльзасцы на выборах 1874 года подали голоса за целый ряд «протестующих», Бисмарк все же дал согласие на некое подобие конституции. Некоторые скептики основали при содействии кучки неудачников и честолюбцев группу автономии: зачем раздражать победителей, когда все равно приходится подчиниться им? Правительство предоставило автономистам поле деятельности в генеральных советах, затем в областной комиссии (Landesausschuss, 1874); автономисты несколько усилились, приобрели влияние в Нижнем Эльзасе. По необычной для Бисмарка наивности он отнесся к их успехам серьезно; полномочия областной комиссии были расширены; страна управлялась уже не присылаемыми из Берлина указами, а императорским наместником (Statt-halter) при содействии статс-секретаря (1879). Первый наместник, Мантейфель, к негодованию военных и немецких переселенцев, обращался с эльзасцами подчеркнуто вежливо; это был режим ухаживания (Kurmachen), режим заигрывания с местной аристократией. Эльзасцы, распознали ловушку и отнеслись к этим улещиваниям пренебрежительно;

Преемник Маптейфеля Гогенлоэ (1885–1894) вернулся к режиму строгости; он совершенно запретил пользоваться французским языком. А некоторые чиновники зашли так далеко, что запрещали французские надписи на надгробных памятниках. Когда серьезные затруднения в 1887 году навели на мысль о возможности разрыва между Францией и Германией, жители открыто выказали свою антипатию к притеснявшим их властителям. «Если вы пошлете в рейхстаг протестующих, — заявил Гогенлоэ, — вам придется самих себя винить за то, что общее возбуждение не уляжется». Этим заявлением он придал выборам характер плебисцита: 21 февраля 1887 года; почти без всякой пропаганды, без газет, во всех 17 округах избраны были сплошь «протестующие». Тогда страна подверглась настоящему террору: муниципальный закон 16 июня 1887 года уполномочил правительство назначать мэров в упорствующие общины, которые вынуждены были выплачивать этим мэрам содержание; под самыми вздорными предлогами изгнано было большое число эльзасцев, натурализовавшихся во Франции, даже Антуан, депутат города Меца; были закрыты самые безобидные общества; запрещено было пребывать в Эльзасе всем, кто имел хотя бы самое отдаленное отношение к французской армии; арестовывали людей, единственное преступление которых состояло в том, что они не скрывали своей привязанности к Франции, и имперский суд в Лейпциге после скандального судебного разбирательства присудил их ко многим месяцам заключения в крепости. Наконец, 22 мая 1888 года запрещен был доступ в «имперские провинции» (т. е. в Эльзас и Лотарингию) всем приезжим, у которых не было визированных в германском посольстве паспортов.

С уходом Бисмарка наиболее ненавистные и стеснительные из этих мер были отменены; перестали требовать паспорта, стало не так трудно получить разрешение на пребывание в обеих провинциях. Со своей стороны, и жители сочли бесполезным возобновлять манифестации, ни к чему не приводившие при состоянии Европы в то время; они решили, и совершенно правильно, что достаточно ясно выразили свое мнение.

Как ни щеголял Бисмарк по временам своим цинизмом, все же возникает вопрос, отдавал ли он себе ясный отчет в тех затруднениях, какие он готовил Германии, когда потребовал отторжения этих провинций от Франции. Предполагалось, что после первого момента растерянности население, в массе своей говорившее по-немецки, по привычкам и традициям во многом напоминавшее немцев, будет благодарно смелому хирургу, который отсек их от страны, находившейся в состоянии разложения. Эти расчеты были жестоко обмануты упорным сопротивлением побежденных, которое превзошло самые смелые ожидания и навсегда останется в истории человечества одним из благороднейших и удивительнейших примеров нравственного величия. Действительным может считаться только договор, принятый обеими сторонами: протестуя против того, что ее отдали Германии, Эльзас-Лотарингия отстаивала право и справедливость против торжествующей силы, а вместе с тем, показывая тщетность тех завоеваний, которые осуждаются человеческой совестью, в значительной мере способствовала предотвращению новой наступательной войны.

ГЛАВА XI. РОССИЯ

1871–1900

I. Александр II (1870–1881)

Положение в 1871 году. Первая часть царствования Александра II[191] закончилась в марте 1871 года Лондонской конференцией и отменой наиболее унизительных статей Парижского договора; с другой стороны — к этому времени уже были проведены все большие реформы, за исключением опубликованного в 1874 году закона о всеобщей воинской повинности. Внутреннее переустройство России казалось законченным. Но на самом деле дипломатический успех 1871 года был только платоническим: недалекому будущему суждено было показать, с какими великими трудностями русским еще предстояло столкнуться на Востоке, а в отношении внутренней политики дело шло не дальше надежд. Реформы, проведенные на бумаге, могли возыметь действие только при условии коренного изменения нравов, внезапного повышения русской культуры. А между тем, именно около 1870 года начинают сомневаться в том обновлении, на которое опрометчиво рассчитывали реформаторы 1862–1863 годов.

Отмена крепостного права еще не улучшила сколько-нибудь заметным образом положения крестьян. Обремененные выкупными платежами[192], они были так же нищи, как и раньше; освобожденные от гнета помещиков, они все еще находились под гнетом «мира» — общины, и их свобода увеличилась в ничтожной мере. Что касается дворянства, то оно, после нескольких лет богатой жизни, которую ему доставила спешная реализация выкупных свидетельств, начало сильно ощущать экономические последствия уничтожения крепостного права. Рабочие руки, прежде даровые, теперь обходились дорого, в них ощущался недостаток; сократившиеся по своим размерам дворянские владения давали меньше дохода; число заложенных имений быстро возрастало, и сельскохозяйственный кризис, обострявшийся с каждым годом, подготовлял общий кризис, достигший разгара в 1880 году.

Точно также и административная реформа не дала всех тех результатов, которых от нее ожидали. Прежде всего, она осталась незаконченной, а начиная с 1866 года — года покушения Каракозова — множество исключительных, якобы временных мероприятий умалило значение новых учреждений. Даже там, где они функционировали беспрепятственно, уже оправдывалось положение, что всякая реформа управления, не сопровождающаяся улучшением нравов, обманчива. Только что созданные земства страдали пороками предшествовавшей им администрации; уже встречались дела о взятках и растратах государственных средств.

Развитие революционного духа[193]. Все эти разочарования не могли не возбудить в интеллигенции, т. е. в образованных классах, некогда с таким воодушевлением отнесшихся к реформам, глубокого недоверия к правительству и к тем методам, которыми оно пользовалось и которые привели к таким жалким результатам. К этому недоверию после первых проявлений реакции присоединилось сильнейшее раздражение. К 1870 году установилось мнение, что от правительственной инициативы нечего больше ждать, что царь и его чиновники не смогут и не захотят переделать самих себя, что поборников прогресса надо искать не в правящих кругах, а в случае надобности — предстоит выступить против них.

Задолго до 1870 года значительная часть русской молодежи подпала под влияние самых передовых учений Запада. Герцен и Бакунин, уехавшие из России либералами, в изгнании быстро сделались революционерами — социалистами или анархистами[194]. В самой России в первые годы царствования Александра II Чернышевский и Добролюбов, несмотря на всю осторожность, с которой они из-за цензуры должны были высказывать свои мысли, были представителями и пропагандистами радикализма[195]. Под их влиянием создалось то поколение молодых людей, которых Тургенев окрестил именем «нигилистов». Сотни юношей и молодых девушек, резко ломая все русские традиции, как религиозные, так и семейные, уезжали за границу, чтобы получить в иностранных университетах научное образование, а главным образом — чтобы на свободе ознакомиться с запрещенными русским правительством учениями.

Впрочем, можно почти с уверенностью утверждать, что приблизительно до 1870 года для всей этой молодежи дело шло скорее о личной эмансипации, чем о политических или социальных преобразованиях. Но после 1870 года картина меняется. Парижская Коммуна облекла смутные чаяния русских эмигрантов в более определенную форму. «Не напрасно мы видели, как развертывалась ее трагедия», писал впоследствии революционер Лавров. Она казалась им вступлением к неминуемой социальной революции, которая охватит всю Европу. В университетах, особенно швейцарских — в Цюрихе и Женеве, русские студенты и студентки находились в сношениях с изгнанниками Коммуны и ревностно усваивали их учение до тех пор, пока петербургское правительство, обеспокоенное скоплением в Швейцарии революционных элементов, не приказало всем русским подданным, учившимся в швейцарских университетах, вернуться в Россию (1873).

Там, на родине, эти молодые люди с первых же дней оказались на подозрении; полицейские притеснения непрерывно укрепляли их революционные убеждения; эти молодые люди не могли не желать действовать, но вопрос был в том, как взяться за дело. Крестьяне и рабочие, составлявшие 97 процентов населения, были равнодушны к реформам, которых они не могли понять[196]. Поэтому, чтобы создать необходимые для поступательного движения России предпосылки, надо было «идти в народ», расшатать его традиционную веру в бога и царя, заставить его понять свое бедственное положение и увидеть возможность выхода. «Наша задача, — сказала впоследствии в Москве на суде Софья Бардина, — внести в сознание народа идеалы лучшего, справедливейшего общественного строя или же уяснить ему те идеалы, которые уже коренятся в нем бессознательно; указать ему недостатки настоящего строя, чтобы в будущем не было тех же ошибок…»

Число агитаторов, которые по этим побуждениям «пошли в народ» с 1872 по 1878 год, равнялось двум или трем тысячам лиц обоего пола; все они принадлежали к интеллигенции — в дворянству, некоторые вышли из среды беднейших учащихся гимназий и университетов; среди этих агитаторов были и выходцы из знатит как Софья Перовская, родственница начальника первой Хивинской экспедиции[197], и сыновья крестьян, которым случай дал возможность получить образование л подняться выше уровня своего класса, как Желябов, имя которого постоянно будет встречаться в летописи революционных событий до самой смерти Александра II. Снабженные дипломами инженеров, врачей, акушерок, учителей и учительниц, они проникали в самые глухие. деревни, иногда поодиночке, иногда парами, соединенные фиктивным браком; они пользовались своими техническими знаниями, чтобы заслужить доверие крестьян, а приобретя это доверие, читали и комментировали им революционные брошюры. Это — первая, самая бесплодная фаза пропаганды: крестьяне не понимали этих людей другого класса, с их изобилующим иностранными словами языком; зачастую крестьяне первые же доносили на них властям, впрочем, и без того имевшим тысячу возможностей следить за деятельностью этих одиноких среди крестьян «интеллигентов»[198].

Революционеры поняли, что надо действовать другими способами. Постепенно они распознали, что именно затрагивает русского крестьянина за живое; на севере они проповедовали аграрный социализм, отобрание у помещиков земель, оставленных им при отмене крепостного права; на юге они старались оживить воспоминания о казацких вольностях. В то же время они отказываются от интеллигентского обличья, принимают вид людей из простонародья; одни из них, одетые по-крестьянски, сопровождают мужиков, ежегодно отправляющихся с севера в южные губернии на уборку урожая; другие нанимаются на фабрику простыми рабочими. Когда Софья Бардина была схвачена на месте в то время, как она объясняла кружку рабочих социалистическую брошюру, она уже несколько месяцев служила работницей на ткацкой фабрике в окрестностях Москвы, работая по пятнадцати часов в сутки и разделяя с рабочими их нищету.

Эта пропаганда была рассчитана на то, чтобы вербовать последователей, — и действительно вербовала их; но прежде чем эти обращения могли в свою очередь дать ощутительные результаты, прошло бы столько лет, что рвение революционеров не могло бы не ослабеть. Действия полиции в значительной мере способствовали тому, что движение продолжалось и с течением времени приняло более грозный характер[199]. Напуганные процессом социалиста Нечаева власти с 1873 года принялись охотиться за пропагандистами. Аресты все учащались. В 1877 году в Петербурге и Москве состоялось два грандиозных процесса: процесс ста девяноста трех и процесс пятидесяти. Несмотря на то, что по этим процессам были вынесены обвинительные приговоры, результат их был не совсем таков, какого ждало правительство. Благодаря гласности судопроизводства, которую еще не решались полностью отменить, общество могло узнать всю правду о насильственных и жестоких действиях полиции и оценить почти евангельское самопожертвование и рвение обвиняемых; смелые заявления Софьи Бардиной везде нашли отзвук. В то время как правительство вышло из этих неблагоразумно затеянных им процессов в известной мере ослабленным, пропагандисты, которым не разрешали вести мирную пропаганду, становились на путь насилия; они перешли к пропаганде действием.

Революционное движение с 1878 по 1882 год.[200] Вскоре после объявления в Петербурге приговора по делу ста, девяноста трех генерал Трепов, петербургский градоначальник, был тяжело ранен (24 января 1878 г.) выстрелом из револьвера Верой Засулич, молодой девушкой, явившейся к нему под видом просительницы на прием с намерением его убить. Арестованная на месте, Вера Засулич, в свою очередь, предстала перед судом присяжных. На суде было установлено, что в течение нескольких лет она подвергалась преследованиям полиции и долго пробыла в заключении за то, что во время процесса Нечаева хранила письма, содержание которых было ей неизвестно; что она не знала генерала Трепова и ничего не имела лично против него. Ей только было известно, что однажды при посещении тюрьмы Трепов велел наказать розгами политического заключенного, студента Боголюбова, который ему не поклонился. Между тем телесные наказания были торжественно отменены императорским указом; следовательно, стреляя в Трепова, Вера Засулич просто явилась орудием общественного возмездия[201]. Суд присяжных оправдал ее при аплодисментах несметной толпы. Ее немедленно освободили из-под стражи, но, как только она вышла из залы суда, полиция попыталась вновь ее арестовать; толпа воспротивилась этому, и в то время, как вокруг нее происходила свалка, Вера Засулич исчезла. Через несколько месяцев узнали, что она находится в безопасности за границей. Завершением процесса, соответствующим желаниям всей культурной России и характеру царствования[202], до того времени преобразовательного, должно было бы явиться суровое наказание за те беззакония, которые только что были заклеймены судом присяжных. Правительство этого не поняло; вместо того чтобы принять те меры, которых от него с нетерпением ожидало общественное мнение, возбужденное к тому же неудачами в Турецкой войне, правительство ограничилось тем, что опубликованным в мае 1878 года указом изъяло из ведения суда присяжных все дела о покушениях против должностных лиц. Затем, воспользовавшись обстоятельствами военного времени, правительство ввело в нескольких южных губерниях осадное положение, чтобы иметь возможность применять к революционерам военные законы. В июле в Одессе были преданы военному суду пять юношей и три молодых девушки, обвиненные в заговоре и в вооруженном сопротивлении властям. Главный из обвиняемых, Ковальский, был приговорен к смертной казни и расстрелян. Спустя два дня начальник тайной полиции (Третьего отделения собственной его величества канцелярии), генерал Мезенцев, получивший предупреждение, что с ним рассчитаются за Ковальского, был заколот кинжалом на Михайловской площади в Петербурге молодым человеком, который немедленно скрылся и, несмотря на все старания, не был разыскан[203]. Через некоторое время в Киеве был заколот кинжалом жандармский офицер Гейкинг; там же за несколько недель до того подвергся нападению в самом здании университета ректор университета.

Мирная пропаганда отошла в прошлое. С этого времени между революционерами и правительством происходил поединок, причем обе стороны обнаруживали одинаковую неразборчивость в средствах[204]. Указ 9 августа 1878 года передал на рассмотрение военных судов все дела о заговорах и преступлениях против государственного строя; это мероприятие означало не только изменение судопроизводства, но и усиление наказания; во всех губерниях участились аресты и высылки без суда. В феврале 1879 года в Харькове некто Фомин был арестован за попытку освободить политических заключенных; он был предан военному суду губернатором, князем Кропоткиным, двоюродным братом одного из вождей революционного движения. Тотчас во всех значительных городах России «Исполнительный комитет» объявил о смертном приговоре, вынесенном им харьковскому губернатору, и еще раньше, чем Фомин предстал перед судом, князь Кропоткин в ночь с 21 на 22 февраля при выходе с бала упал, смертельно раненный выстрелом из револьвера[205]. Через две недели в Одессе пришла очередь жандармского полковника Кнопа; рядом с его трупом, в его доме, нашли приговор «Исполнительного комитета». 23 марта в Москве был убит агент тайной полиции Рейнштейн. В тот же день в Петербурге произошло покушение на преемника Мезенцева, генерала Дрентельна. 5 апреля в Киеве стреляли в губернатора, 10-го в Архангельске был убит кинжалом полицеймейстер, наконец, 14 (2) апреля 1879 года Соловьев пять раз стрелял из револьвера в императора, оставшегося невредимым.

Ответом правительства на это последнее покушение было учреждение должности военных генерал-губернаторов. Россия была разделена на шесть обширных генерал-губернаторств, начальники которых были облечены неограниченной властью. Отныне но решению генерал-губернатора любой обвиняемый мог быть изъят из подсудности, которой подлежал по обычному порядку, и предан военному суду. Он мог быть отдан под суд без предварительного следствия, осужден без устных показаний свидетелей, казнен без рассмотрения его кассационной жалобы (указ 9 августа 1878 года). Это было как бы официальное установление белого террора в ответ на красный террор. Революционеры гордились тем, что довели правительство до слепого ожесточения. «…Три-четыре удачных политических убийства, — говорилось в их органе Земля и воля, — заставили наше правительство вводить военные законы, увеличивать жандармские дивизионы, расставлять казаков по улицам, назначать урядников по деревням — одним словом, выкидывать такие salto mortale самодержавия, к каким не принудили его ни годы пропаганды, ни века недовольства во всей России, ни волнения молодежи, ни проклятия тысяч жертв, замученных им на каторге и в ссылке… Вот почему мы признаем политическое убийство одним из главных средств борьбы с деспотизмом», и, отказываясь от незначительных убийств, «Исполнительный комитет» (не признавший себя ответственным за покушение Соловьева) прокламацией 26 августа 1879 года приговорил к смерти императора Александра II.

1 декабря 1879 года под Москвой был взорван возвращавшийся из Крыма императорский поезд; взрыв разрушил полотно железной дороги, но император проехал предыдущим поездом. Надо было снова браться за дело. 26 (14) января 1880 года прокламация «Исполнительного комитета» уведомила императора об условиях, на которых он может быть помилован: объявление свободы совести и печати, учреждение народного представительства. Правительство не дало на предъявленные ему требования никакого ответа. 17 (5) февраля страшный взрыв потряс здание Зимнего дворца в шесть часов вечера — в момент, когда императорская фамилия должна была войти в столовую; было взорвано караульное помещение, находившееся под императорской столовой. В караульном помещении было убито и ранено сорок солдат Финляндского полка; император спасся благодаря опозданию одного из своих гостей, князя болгарского.

Казалось, бессилие системы крайних репрессий было вполне доказано. Чем больше ссылали, чем больше казнили, тем смелее становились революционеры, тем совершеннее становились методы их действия. Люди, посредством этих действий державшие правительство в страхе, были в сущности немногочисленны. Многих из прежних пропагандистов уже не было в живых; из тех, кому удалось скрыться от полиции, самая маленькая группа, имевшая своим органом Землю и волю, вступила на путь террористических актов. Но малочисленность революционеров возмещалась смелостью, холодной решимостью, непреклонной волей и, наконец, дисциплиной, благодаря которой все они — безразлично, работали ли они в одиночку или группами — с одного конца России до другого повиновались плану действия, составленному «Исполнительным комитетом». Бесконечное терпение и энергия, с которыми они подготовляли свои покушения, поистине изумительны. Когда дело шло о том, чтобы взорвать императорский поезд при возвращении Александра II из Крыма, на пути были заложены три мины; первая не была готова во-время; во второй электрический прибор, который должен был воспламенить динамит, оказался неисправным; мы уже говорили о действии третьей. Чтобы ее заложить, пришлось работать два с половиной месяца. Главным организатором покушения был Гартман, арест которого в Париже, а затем освобождение (1880) вызвали трения между французским и русским правительствами. Под видом ремесленника из Саратова он купил домик вблизи полотна железной дороги и поселился там с Софьей Перовской, выдавая ее за свою жену. К ним тайно присоединилось трое или четверо товарищей; Софья Перовская готовила для них пищу. Они проложили галерею в 45 метров длины и 85 сантиметров ширины, работая по колено в грязи и холодной, как лед, воде примитивнейшими инструментами, не обладая притом никакими специальными знаниями по минному делу. Полиция, внимание которой было привлечено кое-какими мелочами, сделала обыск в их домике[206]. Софья Перовская встретила полицейских со спокойным лицом и рассеяла их подозрения.

Главным, если не единственным организатором покушения в Зимнем дворце был Халтурин, столяр, которому «Исполнительный комитет» только выдал динамит. Халтурин сумел наняться на работы, производившиеся в погребах Зимнего дворца под самым местом расположения императорской столовой. Он жил там в течение нескольких месяцев, в постоянном напряжении не только из-за обысков полиции, знавшей о том, что дворцу угрожает опасность, но и из-за неосторожности своих товарищей по работе; спал Халтурин на динамите, стоически перенося вызываемые им ужасные головные боли. Ему удалось выйти из дворца до взрыва, и когда впоследствии он был арестован в Одессе за участие в другом покушении, власти судили его и приговорили к смертной казни, приведенной в исполнение в двадцать четыре часа, даже и не подозревая, что он был организатором взрыва в Зимнем дворце[207].

Впрочем, нужно признаться, что как ни велики были энергия и мужество заговорщиков, бессилие против них правительства проистекало в большей мере от его ошибок, чем от их находчивости. Свирепые репрессии, которым предались генерал-губернаторы, вырвали жертвы почти во всех интеллигентных семьях; все жили в страхе высылки «в кибитке»[208], ссылки без суда и следствия; поэтому революционеры повсюду, даже в самых, казалось бы, консервативных кругах, встречали симпатию и содействие. Разумеется, покушения не одобрялись, но для них находили оправдание в действиях правительства; широкие круги общества не помогали полиции, при случае направляли ее на ложный след, принимали участие в устраиваемых под флагом благотворительности сборах, цель которых, однако, не вызывала никакого сомнения — все это в надежде, что если «нигилистам» наконец удастся нанести решительный удар, то террору придет конец и будет установлена конституция. «Послушайте, — сказал однажды один убежденный реакционер своему врачу, подозреваемому в нигилизме, — вот двести рублей на динамит, и чтобы был конец!»

Такие умонастроения были для правительства особенно опасны. Правительство поняло это после покушения 17 февраля. Несколько дней спустя под председательством императора состоялось совещание генерал-губернаторов; харьковский генерал-губернатор Лорис-Меликов высказался на нем за такой образ правления, который, продолжая полностью борьбу с революционерами, удовлетворил бы до некоторой степени желания общества. Его красноречие убедило императора. 24 февраля Лорис-Меликов был назначен председателем Верховной распорядительной комиссии с почти неограниченными полномочиями; фактически он стал в России диктатором.

Управление Лорис-Меликова (1880–1881). Этот диктатор даже не был русским по национальности. По происхождению армянин, Лорис-Меликов сделал свою карьеру в кавказской армии благодаря неоспоримым военным талантам, а также, несомненно, благодаря восточной своей гибкости. Он впервые выдвинулся во время пресловутой чумы в Ветлянке — эпидемии, возникшей в нездоровых местностях по нижней Волге и заставившей одно время трепетать Россию и даже Европу. В целях приостановки и прекращения эпидемии ему были даны неограниченные полномочия, и действительно ему удалось за несколько недель покончить с опасностью. Будучи назначен позднее главнокомандующим армии, действовавшей ь Закавказье, он победил Мухтар-пашу, взял Каре и Эрзерум. Назначенный в августе 1879 года харьковским генерал-губернатором, он сумел, действуя энергично, все же проявить умеренность в пользовании властью и, единственный из всех генерал-губернаторов, не был включен в число сановников, приговоренных «Исполнительным комитетом» к смерти.

Теперь Лорис-Меликову предстояло проделать па пользу всей России то, что он делал в Харькове: задача трудная на таком обширном поприще, да еще при наличии зависти, вызванной необычайным возвышением «армянина». Первые его шаги были удачны. Сначала он избежал покушения, совершенного против него Млодецким, молодым евреем из Минска, которого он сам задержал и предал военно-полевому суду, приговорившему его к смертной казни; приговор был приведен в исполнение в двадцать четыре часа. В достаточной мере проявив свою энергию, Лорис-Меликов мог вернуть из Сибири многих ссыльных и открыл двери университетов множеству студентов, исключенных по ничтожным поводам или без всякого повода. Затем он очень демонстративно «упразднил» пресловутое «Третье отделение», ненавистную тайную полицию, из-за которой пролилось столько слез; в действительности же он только изменил название этого учреждения. Наконец он довел свою популярность до предела тем, что в августе сам отказался от чрезвычайных полномочий и удовольствовался более скромным званием министра внутренних дел, что, впрочем, нисколько не умалило его власти.

Оставляя в стороне эти мелкие уловки, нужно признать, что политика Лорис-Меликова была по-своему разумной: она успокаивала умы, благодаря ей на некоторое время покушения прекратились. Но именно этот успех и завел Лорис-Меликова в тупик: из наступившего успокоения общество заключило, что пришло время коренных преобразований. Лорис-Меликов был популярен, потому что его считали либералом, склонным положить в России начало конституционной эре. Стоило только иллюзиям рассеяться, и оказалось бы, что положение в точности таково, каким оно было после 17 февраля. А между тем Лорис-Меликсв не был русским Лафайетом, да и едва ли желал им быть.

В отношении конституции, как и в отношении полиции, вся политика Лорис-Меликова заключалась в том, чтобы сохранять внешнее приличие и внушить интеллигенции, что он что-то ей даровал, тогда как на самом деле он сохранил прерогативы императора в неприкосновенности. Поставленный в безвыходное положение тревожным ожиданием общества, он представил императору в начале 1881 года проект верховной комиссии, образованной из высших сановников империи и некоторого числа представителей земства. «Да ведь вы предлагаете мне созвать собрание нотаблей!», будто бы воскликнул Александр II, читая этот проект. В действительности дело шло даже не о собрании нотаблей; новая комиссия, где малочисленные представители народа, притом выбранные не прямым путем, неизбежно растворились бы среди чиновников, могла бы иметь значение только постольку, поскольку это было бы желательно правительству. Быть может, уверенность в этом повлияла на решение Александра II, или же, обессиленный, впавший в безразличие, весь поглощенный радостями недавнего морганатического брака, царь уступил единственному желанию — стремлению к миру и спокойствию[209]? Как бы то ни было, после сильных колебаний он принял проект Лорис-Меликова.

За несколько дней до числа, назначенного для его обнародования, полиция напала на след нового заговора. Один из членов «Исполнительного комитета», Желябов, был арестован 27 февраля 1881 года; предстояли и другие аресты. В ожидании их Лорис-Меликов умолял императора не выезжать из Зимнего дворца. Однако 1 марта 1881 года, как раз после того как указ, даровавший России конституцию[210], был подписан и отправлен в типографию, с тем чтобы на следующий день быть опубликованным, Александр II отправился на развод караула. На обратном пути, около трех часов, на Екатерининском канале, под его карету была брошена бомба, убившая и ранившая казаков его конвоя и нескольких прохожих. Император, оставшийся целым и невредимым, остановился, чтобы поговорить с ранеными, но в этот самый момент ему была брошена под ноги вторая бомба. Он упал, смертельно раненный. Перенесенный во дворец, он в тот же день умер, не произнеся ни слова.

II. Александр III (1881–1894)

Первые дни царствования. Новому императору было тридцать шесть лет. Второй сын Александра II и, следовательно, предназначенный стать главнокомандующим или генерал-адмиралом, он сделался наследником престола только в 1865 году, после смерти своего старшего брата Николая. Через несколько месяцев он женился на невесте своего покойного брата, датской принцессе Дагмаре, и с тех пор жил вблизи трона, не играя заметной роли до Турецкой войны, во время которой он командовал армией, действовавшей на Янтре. Он был известен обществу тем, что с честью выполнил на войне свои обязанности, известен своими личными и семейными добродетелями, прямотой, интересом к трудам по истории России, а более всего — отвращением, которое он выказывал некоторым приближенным к Александру II лицам[211]. Можно было предположить, что его правление будет более национальным, подлинно русским, менее нерешительным, чем правление его отца. Будет ли оно более либерально? Это было крайне сомнительно. Новый государь, воспитанный теоретиком самодержавия Победоносцевым, по справедливости считался мало расположенным к западным идеям.

Вначале, однако, казалось, что он намерен уважать решения, принятые Александром II накануне его смерти. «Не изменяйте ничего в повелениях моего отца, — сказал он Лорис-Меликову, — они будут его завещанием». Но спустя несколько часов их опубликование было отсрочено; принялись обсуждать их, совещаться. Из многих мест получались советы, рекомендовавшие осторожность, и наиболее реакционными были советы французских республиканцев[212]. В Петербурге 19 (7) марта на собрании высших сановников под председательством самого царя Лорис-Меликов, а за ним и большинство других министров высказались за принятие проекта, уже одобренного Александром II; бывший царский наставник Победоносцев, ставший обер-прокурором святейшего синода, почти один[213] держался противоположного мнения; Лорис-Меликов считал, что дело выиграно. Но спустя несколько дней, 29 апреля 1881 года, императорский указ, составленный, повидимому, Победоносцевым, возвестил России волю императора сохранить во всей полноте самодержавную власть, унаследованную им от предков. Тогда — небывалая в России вещь! — разразился министерский кризис: Лорис-Меликов подал в отставку, его примеру вскоре последовали министр финансов Абаза и военный — Милютин.

Конечно, можно сожалеть о неудаче реформы, которая, давая интеллигенции кое-какие гарантии, в то же время недорого стоила бы правительству; мы видели, как скромен был проект Лорис-Меликова. Но, с другой стороны, нельзя забывать, что момент для конституционной реформы был мало благоприятный. Непосредственно после убийства Александра II всякая либеральная уступка имела бы вид капитуляции; префект парижской полиции Андриё, подходя к вопросу со своей точки зрения, ответил тем, кто спрашивал его мнения, что уступать или делать вид, что уступают в чем бы то ни было, значило бы умножить силу и требования террористической партии. Возникало тогда и другое соображение: «созрел» ли русский народ для конституционного режима? На деле извлечь пользу, мол, из этого режима могли бы только интеллигенция, дворянство, чиновничество; при конституционном режиме нацией правила бы олигархия. А в России уже неоднократно делались опыты олигархического правления, и эти опыты всегда оканчивались плачевно. То же самое — говорили приверженцы самодержавия — случилось бы и с реформой Лорис-Меликова. Лучше было избавить Россию от бесполезных треволнений, сразу стать на почву самодержавия — ведь все равно пришлось бы к нему вернуться — и ограничить свои усилия «более тщательным выбором людей, упрощением и улучшением органов управления».

За несколько месяцев, последовавших за императорским манифестом, весь состав высших правительственных чиновников был обновлен. Мы уже говорили, что три министра подали в отставку, — их не пытались удержать; другие министры были уволены. Деятели либерального периода царствования Александра II, например, бывший его министр внутренних дел граф Валуев, принуждены были отказаться от всех своих должностей[214]. Чистка коснулась даже некоторых великих князей. Новыми лозунгами администрации были «честность и бережливость». Было упразднено наместничество на Кавказе и много придворных должностей. В то же время делами стали управлять новые чиновники. Генерал Игнатьев, бывший носол в Константинополе, глава славянофильской партии, занял пост министра внутренних дел; генерал Ванновский, начальник штаба цесаревича в Болгарии, был назначен военным министром; граф Д. А. Толстой вернулся в министерство народного просвещения, которым он уже управлял при Александре II[215]; Бунге, бывший профессор политической экономии, был поставлен во главе финансов; граф Воронцов-Дашков стал министром двора и т. д. Победоносцев, по прежнему обер-прокурор святейшего синода, стал самым влиятельным лицом в новом правительстве.

Состав министров почти не менялся до конца царствования Александра III. В июне 1882 года генерал Игнатьев подал в отставку, после того как Александр III отказал ему в министерстве иностранных дел и отдал его Гирсу, так как престарелый князь Горчаков фактически уже несколько лет не управлял им. Тогда граф Толстой занял пост министра внутренних дел, предоставив министерство народного просвещения графу Делянову[216]. Вышнеградский немного позднее заменил Бунге. Но, несмотря на эту перемену лиц, внутренняя политика России оставалась неизменной: на первом плане в ней стояла борьба против революционных или просто либеральных идей, на втором — руссификация «инородцев», подвластных русской империи.

Реакция против либеральных идей. Так как новый цесаревич был еще ребенком, то император Александр III через пять дней после своего вступления на престол наметил регента, который в случае покушения принял бы на себя управление Россией до вступления на престол Николая II. Этим регентом должен был быть великий князь Владимир, брат царя. Приняв эти меры предосторожности, Александр III приступил к суду над убийцами своего отца. Пятеро из них, среди которых была Софья Перовская, были приговорены к смерти и казнены, несмотря на угрожающие прокламации «Исполнительного комитета». Затем последовали процесс и осуждение высших петербургских чиновников, обвинявшихся в небрежности, давшей террористам возможность минировать большинство улиц, прилегавших к Зимнему дворцу[217]; таким образом, если бы Александр II спасся от бомб, ожидавших его близ Екатерининского канала, он неизбежно погиб бы от взрыва мины.

В последующие годы не было, — или казалось, что не было, — покушений на императора, который заперся со своей семьей в бывшей резиденции императора Павла I, в трудно доступном Гатчинском дворце. Однако политические убийства и казни еще продолжались. Наибольшее значение имела казнь морского офицера Суханова; были проведены новые репрессивные меры. В 1882 году было издано Положение об усиленной охране, кодифицировавшее правила осадного положения, при этом еще усилив их.

Если постепенно заговоры становились все реже и в конце концов прекратились, то это отнюдь не следует приписывать полицейским мероприятиям. На самом деле относительное успокоение, которым отмечено царствование Александра III, объясняется двумя причинами: прежде всего, исчезновением большинства террористов, сосланных или казненных, — их всегда-то была только горсть, — а затем упадком духа, охватившим после стольких безрезультатных покушений ту часть интеллигенции, из которой рекрутировались террористы. Новое правительство извлекло пользу из вынужденного затишья, всегда наступающего после резких потрясений[218].

Последние следы свободы печати исчезли; с первых же месяцев царствования Александра III повременные издания, отнюдь не разрушительного свойства, такие, как Поря-док, Молва, вынуждены были прекратить свое существование. Несколько позднее наступила очередь самого влиятельного органа русской печати, газеты Голос[219]. Как и при Николае I, параллельно с борьбой против печати велась и борьба против профессоров и студентов. Преподавательский персонал университетов был очищен от нежелательных лиц; в университетах и даже гимназиях были установлены более суровые условия приема. После беспорядков, вспыхнувших в 1890 году в Московской сельскохозяйственной академии, а также в Петербургском и Московском университетах, произведено было массовое исключение студентов[220].

Выло совершенно невозможно отказаться от важнейшей реформы Александра II — отмены крепостного права, и правительство даже и не помышляло об этом, тем более, что, порвав с интеллигенцией, оно нуждалось в поддержке масс. Поэтому политика Александра III была благоприятна для крестьян, хотя и в меньшей степени, чем для дворян; правительство стремилось восстановить в сельских местностях экономическую мощь и общественное влияние дворянства. «Крестьянский царь», как его иногда называли, с большим правом мог быть назван «дворянским царем»[221].

Крестьянам были дарованы уменьшение податей, уничтожение подушной подати и значительные отсрочки по выкупным платежам, по которым за многими еще числилась большая задолженность. Чтобы избавить их от гнета ростовщиков, создали Крестьянский банк, но ассигновали на него ничтожные средства. Для дворянства было сделано больше. Дворянский банк несколько раз получал значительные субсидии, позволявшие ему снижать проценты по выдаваемым им ссудам, отдалять сроки, по истечении которых полагалось приступать к продаже заложенных имений. С другой стороны, изданный в 1889 году закон коренным образом изменил местное самоуправление в пользу дворянства.

Мы уже говорили, что административная реформа 1864 года удалась не вполне. Земства не уничтожили злоупотреблений, а иной раз порождали новые. Закон 1890 года установил более действительный контроль государства над действиями земств, приравнял их членов к чиновникам и передал часть их функций представителям разных государственных учреждений[222]. Число представителей от дворян-помещиков в земствах было увеличено. Наконец, институт мировых судей, по реформе 1864 года связанный с земством, был ограничен. Управление сельскими делами и полиция в сельских местностях были поручены земским начальникам, назначавшимся губернатором для каждого округа из помещиков-дворян этого округа, по соглашению с предводителем дворянства.

Характерный факт: правительству лишь с большим трудом удалось найти среди того класса, поднять престиж которого оно стремилось, достаточное число кандидатов на места земских начальников; ему пришлось понизить установленный вначале образовательный ценз, и без того уже весьма скромный.

Вообще говоря, во всем, что касается управления России в собственном смысле, царствование Александра III явилось резкой реакцией против европейских и либеральных влияний времен царствования Александра II. Этот реакционный характер еще более резко проявился в политике, проводившейся в отношении нерусских национальностей империи.

Политика русификации. Политика руссификации не была новостью. Она уже применялась в Польше после восстаний 1831 и 1863 годов. Но при Александре III она не являлась, как прежде, своего рода наказанием, налагаемым на непокорный край; она стала системой, которую русское правительство проводило по отношению ко всем подвластным национальностям, даже наиболее ему верным. Она стала, наконец, методичной, теоретически обоснованной; она точно подражала методам угнетения, уже выработанным и применявшимся на Западе, например в Эльзас-Лотарингии; она боролась не только с установлениями, являвшимися характерной особенностью того или иного края, но и с сохранившимися там воспоминаниями и со всеми проявлениями его моральной и интеллектуальной жизни.

Влияния, побуждавшие Александра III к проведению такой политики, были различного свойства. На первом месте следовало бы назвать клерикальное влияние Победоносцева; в стране, где вероисповедание и национальность смешиваются, враждебность к «неправославным» религиям неизбежно влечет за собой враждебность к «инородческому» населению. Преданность национальным воспоминаниям должна была вызвать у императора желание слить всех своих подданных в единую русскую национальность, считавшуюся такой славной. Наконец, политика русификации до некоторой степени отвечала и новым требованиям положения Европы и России[223]. С одной стороны, развитие политики национальностей и ее прямое следствие — образование могущественной Германской империи должно было внушить русскому правительству опасение, что ему, пожалуй, не удастся навсегда сохранить в составе России области с немецкой культурой — прибалтийские губернии, на которые соседняя империя могла со временем позариться; отсюда до применения к этим губерниям политики самих немцев в завоеванных ими провинциях был только один шаг. С другой стороны, с развитием своего собственного среднего класса русским становилось труднее переносить иностранную опеку. В течение веков чиновничья Россия была как бы на откупе у немцев. Известен ответ придворного Николаю I, желавшему вознаградить его: «Государь, сделайте меня немцем»[224]. Не меньший успех имела острота Александра III, бывшего тогда еще только цесаревичем. Однажды ему представляли штаб армейского корпуса: это была вереница всяких «фон», окончаний на «гейм», на «бах» и т. д.

Десятым или двенадцатым был представлен генерал-майор Козлов. «Наконец-то!», воскликнул цесаревич. Это «наконец-то» приобрело широкую известность, как и сам Козлов, который, впрочем, не обладал для этого никакими данными.

К тому же правительство, отказывавшееся идти на какие бы то ни было либеральные уступки, должно было в чем-нибудь искать популярности. Обращаясь против немецкого влияния, оно было уверено, что сыграет на чувствительной струнке русского народа. Политика русификации была в значительной мере политикой отвлечения.

Мы проследим ее последовательно во всех «инородческих» губерниях, на всех окраинах, опоясывающих Россию от Балтики до Кавказа.

Руссификация в юго-западных губерниях. Юго-западными называются губернии, ранее входившие в состав польско-литовского государства. Нерусские элементы там многочисленны и разнообразны. В Польше в собственном смысле, т. е. в прежнем конституционном королевстве 1815 года, живут почти одни поляки; в литовских и украинских губерниях много помещиков поляков или католиков, что в сущности одно и то же; в бассейне среднего Днепра население состоит из украинцев, православных по вероисповеданию, но язык которых отличается от официального русского языка. Наконец, во всех этих областях живут евреи — все пять миллионов русских подданных-евреев скучены здесь почти полностью — и много иностранцев родом из лимитрофных стран: вельможи, связанные браками с русской или польской аристократией, и разночинцы, переселившиеся в Россию, а иной раз привлеченные самим правительством для эксплуатации сельскохозяйственных или промышленных предприятий.

Политика русского правительства была различна по отношению к каждому из этих элементов. Меры, принимавшиеся против них, имели только одну общую черту: запрещение приобретать земельную собственность. Между 1881 и 1894 годами указы, ограничивавшие права иностранцев, поляков и евреев на приобретение земельных имуществ, следовали один за другим; в некоторых случаях они ограничивали даже право наследования. Так, например, князь Гогенлоэ, в то время немецкий посол в Париже, вынужден был продать огромные поместья Витгенштейнов в Литве, наследником которых он был.

В отношении промышленных переселенцев — предпринимателей или рабочих, прибывших из Пруссии или Австрии, — русское правительство должно было действовать несколько более осторожно из опасения нанести ущерб промышленности привислинских губерний, в то время стремительно развивавшейся. Оно обставило множеством формальностей покупку необходимых для фабрик земельных участков, предписало предпринимателям в некоторых случаях нанимать русских или изучить русский язык, иногда увольняло рабочих и служащих-иностранцев, не прибегая, однако, к тем насильственным действиям, которые в это же время прусское правительство применяло при проведении подобных мер.

Первые годы царствования Александра III в большинстве городов южной и юго-западной России были отмечены еврейскими погромами и разграблением имущества евреев; при графе Игнатьеве правительство подавляло погромы весьма вяло, при графе Толстом — более энергично. Это «относительное» покровительство, которым пользовались евреи, не помешало изданию ряда указов, значительно ухудшивших их участь. Все евреи, обитавшие в пятидесятиверстной полосе вдоль границы, были повсеместно выселены. Постановления, ограничивавшие право жительства евреев в сельских местноестях, были пересмотрены и стали применяться с удвоенной суровостью. Евреи, которым удалось проникнуть из их «гетто» на берегах Вислы, Немана или Днепра во внутренние губернии, были, за весьма малым исключением, выселены оттуда. В то же время новые правила установили процентную норму для евреев при поступлении в гимназии и университеты, а именно — три процента для обеих столиц, пять процентов для городов внутренних губерний и максимум десять процентов для западных городов, даже в том случае, когда евреи составляли треть или половину городского населения.

Меры, принятые против поляков, были еще более суровы. Ограничениям подверглось не только их право занимать государственные должности или владеть земельной собственностью в юго-западных губерниях, не входивших в состав собственно Польши; им пришлось гораздо больше, чем иностранцам и евреям, страдать из-за верности своему языку и религии.

В 1869 году польский язык был вычеркнут из программы средней школы. После 1870 года по инициативе попечителя Варшавского учебного округа Апухтина такая же мера была проведена в высшей школе (Варшавский университет) и в начальной. Затем запрещено было употреблять польский язык и в тех учреждениях, где им еще пользовались. Названия улиц, даже вывески магазинов, должны были быть на русском языке. В бывшей Литве гонение на польский язык приняло характер настоящей инквизиции.

Но религия разделяла поляков и русских еще более, чем язык.

Начиная с 1832 года правительство преследовало духовные общества и католическое духовенство, особенно в бывшей Литве, и мы видели, какими мерами униатов обращали в православие. Эта же политика при Александре III стала проводиться еще более сурово. Духовные семинарии были подчинены строгому надзору, число учащихся в них было ограничено. В Литве старались на место польских священников поставить священников родом из Самогитии. Приходским священникам было строго запрещено выезжать из своих приходов, строить новые церкви или даже ремонтировать старые без разрешения администрации. Эти запреты, нередко усугубляемые неловким усердием провинциальных властей, вызывали волнения и кровавые события.

В прежнем королевстве Польском, в Холмской Руси, имелось многочисленное униатское население украинской национальности. Выло решено обратить его в православие. С 1866 по 1875 год правительство подготовляло почву, уничтожая в униатских обрядах все, что приближало их к католицизму и отдаляло от православного богослужения. В 1875 году правительство стало распространять в провинции обращения к царю с просьбой о восстановлении православия; подписи добывались устрашением или хитростью; против упорствовавших применяли штрафы, тюремное заключение, сечение плетьми, ссылки и т. п. Таким образом, православие было повсюду восстановлено, униаты официально объявлены православными, и в 1888 году Александр III торжественно посетил новый православный собор в Холме. Но это было еще не все — надо было следить за тем, чтобы вновь обращенное в православие население не возвратилось к прежней своей религии и тайному выполнению ее обрядов. Отсюда целый ряд полицейских мер, просуществовавших в почти не смягченном виде еще долгое время.

Политика русификации в прибалтийских губерниях. До царствования Александра III прибалтийские провинции — Лифляндия, Эстляндия и Курляндия — занимали в империи привилегированное положение. Трактаты, по которым они были присоединены к России, оговаривали сохранение их прав и привилегий, другими словами, оговаривали, что немецкие бароны, происходившие от древних меченосцев, будут продолжать владеть землей и, через посредство своих областных собраний совместно с немецкой буржуазией Риги, Ревеля и других городов, управлять крепостной массой эстонцев и латышей[225]. Под управлением России прибалтийские провинции процветали. Продолжительный мир, которым они были обязаны покровительству России, увеличил их материальные богатства. С другой стороны, цари сделали из прибалтийского дворянства рассадник своих генералов, министров, дипломатов. Мы уже упоминали о зависти, вызывавшейся этим в России.

Уже в 1883 году Александр III поручил сенатору Манасеину обследовать положение прибалтийских провинций. Результаты этого обследования сказались в последующие годы. Административное устройство края было изменено, областные привилегии уничтожены. В 1889 году были упразднены избиравшиеся дворянством ландгерихты и фогтгерихты. Они были заменены мировыми судьями, назначаемыми и увольняемыми министром юстиции; окружные суды Ревеля, Риги, Митавы и Либавы были подчинены Петербургской судебной палате. В то же время русский язык стал всюду обязательным, за временными исключениями для уездных судов. Городские советы должны были вести свои заседания на русском языке. Затем русификация распространилась на учебные заведения, гимназии и начальные школы, которые из ведения дворянства и лютеранских пасторов перешли в ведение министерства народного просвещения; наконец, Дерптский университет был преобразован и переименован. С 1895 года Дерпт стал называться своим средневековым русским именем — Юрьев.

Здесь, как и в Польше, гонения на религию сопровождались войной против языка. Эстонские и латышские крестьяне довольно безразлично относились к лютеранству, бывшему в их глазах прежде всего религией господ. При Николае 1 граф Протасов, обер-прокурор святейшего синода, обратил в православие более ста тысяч из них средствами, аналогичными тем, которые в это же время применялись им в Польше. Эта пропаганда, приостановившаяся при Александре II, возобновилась при Александре III с усиленным применением административного воздействия. Однако успехи эти, по видимому, были не слишком блистательны. Прибалтийский крестьянин стремился избавиться от барона и пастора, которые оба были немцы и лютеране, но он вовсе не желал променять их власть на власть чиновника и попа.

Русификация Финляндии. Положение Финляндии в империи было сходно с положением прибалтийских губерний, но с более выраженным отпечатком автономии и изолированности. Еще до заключения мирного договора, по которому Финляндия навсегда уступалась Швецией России (Фридрихсгамский мирный договор 17 сентября 1809 года), император Александр I добровольно предоставил финляндцам права, равные тем, которыми они пользовались во время своего объединения со Швецией, даже, пожалуй, более широкие. 27 марта 1809 года в Борго он подтвердил и ратифицировал в присутствии представителей четырех сословий «неприкосновенность религии и основных законов страны, равно как привилегий и прав, которыми каждое сословие великого княжества в частности и все его жители вообще пользуются в силу его конституции». Таким образом, по выражению министра Александра I Сперанского, Финляндия сделалась не областью русского государства, но отдельным государством под верховной властью России.

До царствования Александра III финляндская конституция, применявшаяся, смотря по монарху, с большим или меньшим либерализмом, не нарушалась. Никаких трений с суверенной властью не возникало; единственным политическим вопросом в великом княжестве была борьба «свекоманов» — буржуазии и дворянства шведского происхождения, считавших своим родным языком шведский, — и «финноманов» — жителей сельских местностей; благодаря огромному численному превосходству «финноманов» (85 процентов всего населения), в особенности же благодаря поддеряше русского правительства, влияние их все усиливалось. Впрочем, эта борьба протекала в мирных формах и ни чуть не тормозила экономического развития страны. За три четверти века население Финляндии возросло с 900 000 человек в 1812 году приблизительно до 2 300 000 в 1886 году, а народный доход увеличился с 6–7 миллионов марок (финляндская марка равняется франку) приблизительно до 40 миллионов марок.

Это процветание, которое финляндцы горделиво противопоставляли медленному развитию своих русских соседей, не могло не возбудить зависти. Наступило время, когда русские публицисты задали вопрос: не обязана ли Финляндия своим процветанием тем жертвам, которые ради нее приносил русский плательщик налогов? Выло подсчитано, что расходы на государственные нужды, как то: двор, цивильный лист, министерство иностранных дел, военное, морское, в которых Финляндия должна была бы участвовать пропорционально своему населению, в действительности падали почти целиком на собственно Россию; что, например, бюджет военного министерства составлял 28 процентов русского бюджета и только 17 процентов финляндского, а до 1870 года — всего лишь 6–7 процентов последнего. С другой стороны, на весь контингент ежегодного рекрутского набора в России набиралось 33 процента рекрутов, а в Финляндии —11 процентов, и т. д. В конечном итоге, в вооруженной до зубов Европе Финляндия делала для своей защиты меньше, чем Швейцария или Бельгия, не говоря уже о могущественных военных державах. Кому она была обязана этим привилегированным положением, как не русским? Но финляндцы (говорили русские консервативные публицисты), вместо того чтобы выказать благодарность и широко открыть двери великого княжества своим великодушным покровителям, старались держать их на почтительном расстоянии. Высшие русские правительственные учреждения были переполнены финляндцами, они занимали важнейшие военные должности в русской армии и русском флоте, а русские могли занимать в Финляндии какие-либо должности и приобретать там недвижимость только при условии перехода в финляндское подданство или по специальному разрешению гельсингфорского правительства. Железная дорога между Петербургом и Финляндией была в руках финляндцев, и делопроизводство велось на шведском и финском языках; в нескольких километрах от своей столицы русские должны были подвергаться осмотру на финляндских таможнях, менять рубли, не имевшие хождения в Финляндии, на финляндские деньги, покупать финляндские почтовые марки, объясняться по-фински с чиновниками, упорно не желавшими говорить по-русски. Положение тем более оскорбительное, что граница, так настойчиво закрываемая, находилась именно в Выборгской губернии, где русские подписали Ништадтский договор[226]. Добровольно возвращая Финляндии это завоевание Петра Великого, Александр I бесспорно не желал превратить его в бастион, направленный против русской столицы. Из всего этого делался вывод, что акт Александра I был вследствие небрежности петербургских бюрократов неправильно понят или ложно истолкован финляндцами; что настало время тщательно пересмотреть так называемую финляндскую конституцию и более тесно связать великое княжество с империей.

Финляндцы в своих возражениях настаивали на ненарушимости актов 1809 года, изменить которые русское правительство не могло бы, не нарушая данного императором слова; они утверждали, что без согласия финляндцев нельзя ни изменять их законы, ни увеличивать их налоги. Впрочем, меньшая обременительность этих налогов достаточно объяснялась, по их мнению, разницей в положении обеих стран; такая маленькая страна, как Финляндия, с населением в два миллиона жителей, не претендовала на «мировую» политику; разве было бы справедливо, если бы финляндский налогоплательщик нес в одинаковой с русским плательщиком пропорции расходы по завоеванию Кавказа, Черного моря или Дальнего Востока?

Здесь не место решать, какая из этих двух противоположных точек зрения правильна. Можно сказать одно — что финляндцы несомненно были нравы, ссылаясь на уступки Александра I; но, с другой стороны, эти уступки, внушенные пренебрегавшим русскими интересами либерализмом, уже не соответствовали требованиям европейской политики, становившейся все более централистической. В самом деле, два миллиона финляндцев не имели права требовать от ста тридцати миллионов русских отношения, какого Бавария, например, не могла добиться от Пруссии при несравненно более благоприятных обстоятельствах. С течением времени финляндская автономия сделалась некоторым анахронизмом; для поддержания ее требовались осмотрительность и гибкость, которые финляндцы, возможно, проявляли не всегда. Когда имеешь два отечества, нужно остерегаться проявлять слишком исключительную любовь к меньшему из них.

Царствование Александра III, относившегося с такой суровостью к баронам и прибалтийской буржуазии, естественно, было не более мягким по отношению к финляндцам. Рескриптом 28 февраля (12 марта) 1882 года император, великий князь Финляндский, заверил своих финляндских подданных, что будет уважать их права, и в продолжение первых лет его царствования до 1890 года status quo сохранялось. Но начиная с этого времени в целом ряде мер проявилось намерение центрального правительства сблизить обе страны как в культурном, так и хозяйственном отношении. В Финляндии созданы русские гимназии, в высших правительственных учреждениях начали требовать знания русского языка. В 1891 году было постановлено, что вся официальная переписка между Петербургом и генерал-губернатором с одной стороны и генерал-губернатором и финляндским сенатом с другой — будет вестись на русском языке. Специальный комитет по делам Финляндии, учрежденный в Петербурге, однажды уже упраздненный (с 1826 по 1867 год), был совершенно закрыт. Почтовые ведомства обеих стран были объединены. Впрочем, финляндцы добились права сохранить собственные почтовые марки. Императорским указом была также установлена обязательность хождения бумажного рубля и копеек по курсу дня.

Все эти меры мало затрагивали внутреннюю жизнь Финляндии. Их значение заключалось главным образом в том, что ими финляндский вопрос ставился на очередь. Преждевременная смерть Александра III в Ливадии в 1894 году возложила на правительство Николая II заботу о принятии более решительных мер.

Николай II (1 ноября 1894 г.). Новому государю, родившемуся 18 мая 1868 года, было 26 лет. При своем восшествии на престол он был известен только своим путешествием по Азии в 1890 и 1891 годах, во время которого едва не был убит 11 мая 1891 года японским фанатиком. Совершенно непохожий физически на своего отца, от которого не унаследовал ни роста, ни колоссальной силы, он казался расположенным к более мягкой политике[227]. В действительности же, за малыми исключениями, режим остался прежним. Со дня своего восшествия на престол новый император манифестом объявил своим подданным, что он не отклонится от принципов Александра III, и состав высших сановников не был обновлен. Самые важные перемены, внесенные в этот состав, касались только министерства иностранных дел, которым после смерти Гирса руководил князь Лобанов, потом граф Муравьев и, наконец, с 1900 года — Ламздорф. Немногие перемены, дроисходившие в других министерствах вследствие смерти или отставки, не имели никакого политического значения.

Продолжение политики Александра III. Итак, правительство, как и прежде, было враждебно всяким либеральным реформам. Тверское земство, осмелившееся в своем адресе новому государю намекнуть на конституционное, преобразование, получило строгий выговор.2 С другой стороны, и политика руссификации не изменилась. Правда, она была несколько смягчена, особенно в Польше, где ненавистный полякам генерал Гурко был заменен князем Имеретинским, и в прибалтийских провинциях, но зато в Финляндии она обострилась[228].

В 1898 году правительство представило в финляндский сейм проект военного закона, по которому страна должна была давать дополнительный контингент в 7000 человек, который мог быть призван на службу в России. Сейм отверг проект. Ответом правительства был указ 15 (3) февраля 1899 года, которым император, великий князь Финляндский, подтвердил свое право единолично законодательствовать по вопросам, касающимся одновременно империи и великого княжества. По этим вопросам сейм отныне мог только высказывать свое мнение, отнюдь не обязательное; по назначению императора финляндские сенаторы должны были присутствовать в государственном совете при обсуждении относившихся к Финляндии законопроектов.

Это была очень слабая гарантия. Поэтому понятно волнение, охватившее страну при опубликовании указа 15 февраля: петиция, ходатайствовавшая об его отмене, в несколько дней покрылась 500 000 подписей. Но император отказал в приеме делегации финляндцев, подписавших петицию; строгие меры, направленные против финляндских газет, следовали одна за другой, и вскоре появились новые указы, расширявшие сферу применения русского языка, особенно в делопроизводстве сената. Это вызвало многочисленные отставки сенаторов и чиновников; в итоге можно сказать, что если на бумаге автономия Финляндии еще существовала, то на деле она была сильно урезана.

Не входя в оценку результатов политики руссификации в целом и вопроса о том, законна она или нет, — во всяком случае нельзя сказать, чтобы идея объединения с русскими увлекла многих. На всех окраинах — от Финляндии до Кавказа, где армяне также служили объектом угнетения, руссификации создала или усилила неприязнь «инородцев», не увеличив при этом сколько-нибудь заметным образом ни материальной мощи русских, ни их нравственного авторитета. Оставалось лишь надеяться, что наступит день, когда правительство решительно повернет на другой путь и этим положит конец притеснениям, бесполезность которых в большинстве случаев стала очевидной[229].

Если существует в самом деле народ, не нуждающийся в искусственном покровительстве, то это русский народ. С 50 миллионов жителей около середины XIX столетия население империи возросло до 129 миллионов к концу XIX века (в 1896 году). Четыре пятых этого числа составляет господствующая народность — великороссы. По мере роста населения развивалась его экономическая деятельность. Сельскохозяйственная продукция удвоилась. Успехи текстильной и металлургической промышленности, стимулируемые системой почти запретительных пошлин и открытием богатых залежей железа и угля на юге, изумительны. Повсюду — правда, главным образом благодаря иностранным капиталам — были основаны заводы. Железнодорожная сеть, не достигавшая в 1866 году и 3000 верст, к концу XIX века имела протяжение около 40 000 верст. Была произведена конверсия долгов и введена золотая валюта. Это экономическое обновление, находившееся к концу XIX века еще в самом начале, лучше могло бы укрепить будущее русской национальности, чем политика руссификации, историю развития которой мы только что изложили[230].

ГЛАВА XII. ЕВРОПЕЙСКАЯ ПОЛИТИКА ДО БЕРЛИНСКОГО КОНГРЕССА 1871–1878

Европа в 1871 году. Война 1870 года к поражение Франции нарушили европейское равновесие. В центральной Европе завершилось объединение Германии под главенством Пруссии. Этим была создана военная держава, подобной которой Европа не знала со времен Наполеона I и императорской Франции. Ее могущество являлось непосредственной угрозой для Франции и Австрии. Косвенно им была затронута и Англия: если бы Турция оказалась в опасности, Англия уже не могла бы рассчитывать на содействие Франции, ослабленной и исключительно занятой залечиванием своих ран. В восточной Европе Россия, воспользовавшись благоприятной конъюнктурой, отказалась от соблюдения статей Парижского договора, которые воспрещали ей держать военный флот на Черном море, и вернула себе полную свободу действий.

Но объединение Германии было достигнуто насилием; оно явилось результатом двух войн, следствием поражения двух государств — Австрии и Франции. Победитель в 1866 и в 1870 годах, при заключении Пражского мира и при заключении мира во Франкфурте, вел себя совершенно по-разному. Униженной на полях битвы Франции Франкфуртский мир нанес глубокую, почти смертельную рану. Отняв у нее земли по Рейну и у Вогез, отодвинув границу за Мозель, к берегам Мааса, к самому входу в долину реки Сены, немцы лишили Францию лучшей ее защиты, подвергли ее столицу постоянной опасности. Отторгнув от нее часть ее сынов, отняв у нее против их воли, несмотря на их протесты, эльзасцев и лотарингцев, немцы нарушили священное, неотъемлемое право народов самим распоряжаться своей судьбой, располагать собой по собственному желанию. Права Франции были попраны, ее безопасность была нарушена, и Франция — даже если ей и удалось подавить стоны жестоко уязвленного самолюбия, примириться с поражением — не могла согласиться со всеми вытекавшими из этого мира последствиями. Во Франкфурте было подписано перемирие, а не мир. Бисмарк никогда иначе и не смотрел на дело.

Совсем не так действовал он в Праге. После Садовой король Вильгельм I хотел, кроме исключения Австрии из Германского союза, удержать за собой австрийскую Силезию и полосу чешской территории у границы; но его канцлер в это время был проникнут мыслью, что «политика повелевает не спрашивать себя после победы, что можно было бы отнять у противника, а стремиться единственно к тем результатам, которые необходимы по политическим соображениям». Он не хотел вызывать в побежденном «непримиримую ненависть или нанести ему и его самолюбию неизлечимые раны». Напротив, он хотел «обеспечить себе возможность примирения с врагом»; он настаивал на том, что следует «рассматривать возобновление добрых с ним отношений как событие, которое рано или поздно может наступить»[231]. Одержав верх над своим государем и его вожделениями, Бисмарк добился того, что у Австрии не было отнято ни одной пяди ее территории. Австрия не потеряла ничего существенного оттого, что перестала быть номинальной руководительницей Германского союза, и исключение из этого союза затрагивало лишь одного человека: самого государя. Самолюбие народа не было задето: народ этот в огромном своем большинстве даже и не состоял из немцев; ничто не угрожало ни его существованию, ни даже его интересам. Вот почему можно было надеяться, что в Праге в 1866 году подписан был настоящий мир. Австрийский канцлер Бейст, обращаясь в июле 1871 года к «делегациям» Австрии и Венгрии, мог сказать им следующее: «Новая Германская империя с доверием и уважением предложила нам свою дружбу, и мы без всяких затруднений приняли ее. Совершенно не желая возвращаться к прошлому с целью выразить бесплодные сожаления или предаться завистливой критике, мы, обращая взоры назад, в этом прошлом почерпаем надежду на счастливое и благотворное развитие сношений, вновь завязанных нами с Германской империей»[232].

Соглашение трех императоров (1872). Вопреки торжественным своим заявлениям, Бисмарк подозревал, и не без основания, что некоторые австрийские политики, в частности Вейст, сожалеют о прошлом[233]. В Берлине граф Шувалов в 1877 году говорил: «Вам всё мерещатся коалиции». — «Это неизбежно», отвечал Бисмарк.[234] Этот страх перед коалициями появился у Бисмарка с октября 1870 года, с момента, когда он узнал о хлопотах Бейста при лондонском и петербургском дворах с целью вызвать вмешательство нейтральных держав[235]. С этих нор он постоянно боялся того, что он называл «старой коалицией Кауница»[236], и искал средства «отвлечь хотя бы одного из побежденных от возможности соблазниться союзом с другими ради реванша». Умеренность, которой он добился от императора в обращении с Австрией, давала ему право думать, что Австрия примет предложение заключить союз. Он и обратился к ней. Императора Вильгельма, беспокоившегося о том, как будет встречена попытка к сближению, он уговорил сделать первый шаг и посетить Франца-Иосифа в Ишле (август 1871 г.). Поспешность, с которой Франц-Иосиф отдал ему визит в Зальцбурге (б сентября), доказала, что Бисмарк отнюдь не преувеличил свойственных австрийскому императору благодушия и отсутствия злопамятства[237]. Эти два свидания обеспечили Бисмарку двойной успех: во-первых, ему удалось добиться (октябрь 1871 г.) устранения министерства Гогенварта, расположенного к славянам и ненавистного немцам, потому что оно склонно было относиться к чехам так же, как отнеслись к венграм в 1867 году. Затем дошла очередь и до канцлера Бейста, которого император уволил в отставку (13 ноября 1871 г.). Его преемник, венгерец Андраши, был вполне расположен руководить австро-венгерской монархией в согласии с Германской империей. Чему, как не победе Пруссии (1866), обязана была Венгрия своей автономией и той преобладающей ролью, какую она начинала играть в монархии? Посещение Францем-Иосифом Берлина в сентябре 1872 года сделало сближение между двумя странами еще более тесным. Россия уже начинала беспокоиться по поводу этого сближения. Царь, лично чрезвычайно расположенный к императору Вильгельму, выразил желание участвовать в свидании: этим он шел прямо навстречу желаниям Бисмарка. Отсюда возникло то, что не совсем точно называли союзом трех императоров и что в сущности было только соглашением. Это соглашение вытекало не из формальных договоров, а из простого обмена нот касательно трех пунктов. Императоры обязывались поддерживать территориальное status quo, установленное последними договорами; искать совместного разрешения осложнений, могущих возникнуть на востоке; наконец, подавлять революцию в новом ее обличий, т. е. социализм.

Таким образом осуществился план Бисмарка, задуманный им во время войны 1870 года и в общих чертах установленный еще в Мо. Это был новый священный союз, к которому, по его расчетам, вскоре должна была примкнуть и монархическая Италия, священный союз, направленный уже не против либералов, а против республиканцев и социалистов, которых Бисмарк часто смешивал в то время, — «лига системы порядка против социальной республики». Этот последний пункт программы больше всего заботил канцлера; ему казалось, что он гораздо более важен «для монархий, еще полных сил и свежести, чем соперничество из-за влияния, приводящее к спорам о какой-нибудь мелкой народности на Балканском полуострове»[238]. Россия и Австрия очень скоро обнаружили иной взгляд на этот вопрос. Однако до 1875 года неоднократные свидания монархов — в Вене и Петербурге в 1873 году, в Ишле в 1874 и 1875 годах, в Берлине в 1875 году — давали повод думать, что они в самом деле действуют заодно и что среди них установилось полное согласие по всем пунктам.

Тревога в марте 1875 года. Во время свидания 1872 года Бисмарк заявил, что «Европа видит в новой Германской империи оплот всеобщего мира». Однако в начале 1875 года дипломатам пришлось пережить тревожный момент, и можно было опасаться нового конфликта между Германией и Францией. Быстрота, с которой Франция оправлялась от своего разгрома, поспешное переустройство французской армии раздражали и тревожили военную партию в Германии. Эта партия думала, а газеты, которые сам Бисмарк называл рептилиями, наперебой повторяли, что не следует давать исконному врагу время подготовиться к реваншу, что необходимо опередить его, что надо подвергнуть Францию основательному кровопусканию и лишить ее на целое столетие возможности нарушать мир Европы. Несмотря на последующие уверения

Бисмарка по этому поводу — и перед рейхстагом в 1886 году, и в его воспоминаниях, — трудно допустить, чтобы он был чужд этой кампании[239]. Так, в начале марта 1875 года он предложил Бельгии сообщить ему, какие меры она собирается принять, чтобы обеспечить соблюдение своего нейтралитета, — «как будто бы Франция грозила нарушить его. После принятия французским Национальным собранием закона о военных контингентах (12 марта) германский посланник Гогенлоэ предпринял странный шаг: он явился к герцогу Деказу с заявлением, что его правительство усматривает в вооружениях Франции угрозу, и просил его принять это заявление к сведению. Деказ отказал в этом и просил поддержки у русского посла, а французский посол генерал Лефло тем временем хлопотал в Петербурге о вмешательстве царя. «Если на нас нападут, — говорил Деказ, — мы оставим на границе заслон, а сами уйдем за Луару». Лондон также был предупрежден. Правительства английское и русское не могли допустить дальнейшего ослабления Франции. Под этим двойным воздействием, после личного вмешательства королевы Виктории и Александра II, 18 мая посетившего Берлин, газетная кампания прекратилась, и разговоры о войне затихли. «Нас хотели поссорить, — говорил Вильгельм I Гонто-Бирону, — но теперь все это кончилось». Только русский канцлер Горчаков, всегда бывший не в ладах с Бисмарком, не отказался от удовольствия предать широкой огласке в дипломатических сферах ту роль миротворца, которую только что сыграл его государь. Бисмарк не мог простить Горчакову этой нескромности[240]. Все более и более обеспокоенный возможностью сближения и соглашения между Францией и Россией, он отныне не упускал ни одного случая если не открыто создавать затруднения русскому правительству, то хотя, бы вовлекать его в сложные дела, способные поглотить все его внимание и на некоторое время лишить его возможности играть какую бы то ни было роль на Западе. В этом отношении обстоятельства на Балканском полуострове сложились как нельзя более благоприятно для него.

Восстание в Боснии и Герцеговине (1875). Хатти-хумаюн 1856 года[241] остался в Турции мертвой буквой. Предпринятые Али-пашой реформы в сущности не внесли никаких перемен в положение подвластных султану христиан, однако герцеговинское восстание 1862 года, критское восстание 1866 года свидетельствовали, что христиане едва ли станут еще долго выносить страшный турецкий режим. Пример независимости, которой пользовались их братья в Сербии и Греции, делал для них мусульманское господство еще более ненавистным. Особенно невыносимо было положение боснийцев и герцеговинцев, чистокровных сербов: непосредственное соседство Сербии делало более ощутительным неравенство в положении различных членов сербской семьи. Свободный гражданин на правом берегу Дрины, серб на левом ее берегу становился бесправным человеком, райей, лишенным уверенности в завтрашнем дне и подвергавшимся произвольному обложению повинностями, притеснениям бея, вымогательствам паши; здесь он был неверным, «псом», для которого не существует защиты закона. Надежду на освобождение он всегда возлагал на царя.

Поражения в Крыму на время ослабили престиж России. Но, как всегда у энергичных народов, и у русских поражение вызвало усиление патриотической деятельности. В 1857 году вновь образовалось прежнее братство Кирилла и Мефодия[242], некогда распущенное Николаем I и ставившее себе целью улучшение участи восточных христиан и их освобождение. Оно расходовало большую часть своих средств в Болгарии, Черногории, Боснии, Герцеговине. Его агенты собирали деньги на церкви, на книги для школ. Находясь в постоянных сношениях с консульскими учреждениями, оно не преминуло сообщить своим клиентам об успехе России на Лондонской конференции и о пересмотре Парижского договора. Наконец» когда в 1870 году благодаря содействию русского посла в Константинополе Игнатьева болгары добились церковной автономии и нрава избирать себе экзарха, этот успех явился в глазах всех притесняемых свидетельством того, что царь вернул себе всю свою мощь, а вместе с этим проснулись и давние надежды. К концу 1874 года действия русских агентов сделались тем более энергичными, что Австрия, заключая торговые договоры с Сербией и Румынией без предварительной, обязательной по закону ратификации их Высокой Портой по видимому, прокладывала путь для новой политики и старалась приобрести дружбу юных балканских государств в ущерб русскому влиянию.

9 июля 1875 года заптии подверглись нападению в округе Невесинье (в Герцеговине), где турецкие сборщики пытались вторично взыскать налоги, уплаченные всего за несколько дней перед тем. Восстание одновременно вспыхнуло повсюду. 29 июля восставшие обнародовали воззвание: «Кто сам не испытал турецкого варварства, кто не был свидетелем страданий и пыток христианского населения, тот не может составить себе даже приблизительного представления о том, что такое райя, эта немая тварь, поставленная ниже всякого животного, это существо, имеющее человеческий облик, но рожденное для вечного рабства… Каждая пядь земли орошена кровью и слезами наших предков… Ныне райя решила биться за свободу или умереть до последнего человека». Восставшие провозгласили объединение с Сербией. У турок в обеих областях было менее 1800 человек; учтя это обстоятельство, восставшие к 2 августа уже подвергли осаде ряд крепостей. Черногория и Сербия были охвачены тревогой. В Крагуеваце скупщина говорила «о благородном отклике, которым встречены были вопли отчаяния герцеговинцев, и о жертвах, которые Сербия готова принести для обеспечения прочного благополучия своих братьев».

Вмешательство держав. В Вене и Будапеште испугались всеобщего восстания, которое могло бы привести к восстановлению Великой Сербии, а эта последняя не замедлила бы оказать притягательное действие на многочисленные сербские элементы Австро-Венгерской империи. Отсюда желание как можно скорее покончить с конфликтом. В результате Австрия взяла на себя инициативу предложить султану и восставшим посредничество трех императорских дворов. 18 августа 1875 года державы предложили, чтобы их консулы, войдя в сношения с восставшими, были уполномочены передать комиссару султана требования христиан. Предложение было принято, и в конце сентября восставшие представили следующие требования:

— Полная свобода совести христианам; допущение их к даче свидетельских показаний в суде наравне с мусульманами.

— Организация туземной жандармерии.

— Точное установление всех видов налогов и их раскладки, причем налоги впредь не могут быть произвольно повышены.

Едва только эти предложения, принятие которых Порте рекомендовали все три державы, были ей переданы, как султан обнародовал 20 октября ираде, возвещавшее начало подготовки реформы, общей для всего турецкого государства. Речь шла уже, не об отдельных мероприятиях, а о всеобщем преобразовании, которое должно было обеспечить всем христианам, без различия национальности, не только право избрания сборщиков и контролеров по части налогов, но даже постоянное представительство в Константинополе делегатов, уполномоченных защищать их интересы перед Высокой Пор-той. Эта наглая комедия, которой рассчитывали отвлечь и обмануть Европу, была в значительной мере внушена английским правительством и его главой Дизраэли. 12 декабря был издан фирман, провозглашавший возвещенные реформы. Но никто не был расположен дольше поддаваться этому обману. Русский Правительственный вестник заявил 3 ноября, что кабинеты ждут от султана «осязательных доказательств твердого его решения выполнить данные им обязательства». Австро-венгерское министерство Андраши поспешило составить ноту, к которой немедленно примкнули Россия и Германия,» затем Франция и Италия и, с некоторыми оговорками, Англия. В этой ноте не было речи об общей реформе — она была исключительно посвящена восставшим.

Державы требовали «мероприятий ясных, неоспоримых, а главное, способных улучшить положение в Боснии и Герцеговине, — фактов, а не программ». Требовали для восставших «полного уравнения в правах и свободы совести без всяких ограничений, уничтожения откупа налогов, отдачи поступлений от этих налогов на местные нужды обеих областей, установления составленной поровну из христиан и магометан контрольной комиссии для наблюдения за выполнением реформ и, наконец, мероприятий, направленных к улучшению участи земледельческого класса и дающих райе возможность приобретать землю в собственность».

Нота вручена была 31 января 1876 года. 13 февраля Порта, согласно обращенной к ней просьбе, известила державы о получении ноты. Державы взяли на себя обязанность склонить восставших сложить оружие.

Турецкие зверства в Болгарии. Однако восставшие, наученные вековым горьким опытом, не придавали обязательствам, принятым на себя султаном, того значения, какое им приписывали дипломаты. Как бы торжественно ни было дано слово, все-таки оно оставалось только словом: восставшие ждали действий — эвакуации турецких войск, права сохранить оружие и уступки одной трети земли, находившейся в руках беев. Наконец, — и это главное, — они хотели ручательства держав в том, что реформы действительно будут выполнены. Эти требования, которые Австрия находила чрезмерными, а Россия, поощряемая Германией, одобряла, могли бы, пожалуй, расстроить тесное согласие трех императорских дворов, если бы новые и страшные события не показали, насколько недоверие к туркам было оправдано. 7 мая французский и немецкий консулы были убиты в Салониках среди бела дня толпой мусульман. В то же время начались неслыханные зверства в Болгарии.

За предшествующие десять лет положение болгар-христиан не только не улучшилось, но в значительной мере даже ухудшилось. С 1865 года Болгария сделалась убежищем для черкесов-мусульман, толпами покидавших Кавказ, чтобы избежать перехода в русское подданство, и принимаемых султаном. В связи с этим болгарские крестьяне подверглись настоящему закрепощению, изо дня в день над ними измывались неслыханным образом. Поэтому было вполне естественно, что боснийское восстание нашло здесь отклик, а вмешательство держав пробудило надежду на лучшее будущее. Жестокости, совершенные черкесами в ноябре 1875 года в деревне Сульмчи, вызвали в апреле 1876 года мятеж в Стре-лице. Султан послал против восставших 10 000 башибузуков. В одном только городке Батаке из 7000 жителей было перебито 6000, причем их предварительно подвергли самым зверским мучениям. За несколько дней было предано огню 79 деревень, убито по меньшей мере 15 000 человек, 80 000 человек осталось без крова; вся область превратилась в исполинское кладбище.

Берлинский меморандум; уклонение Англии. «Зверства в Болгарии» сделались известны лишь несколько позднее. Но салоникского убийства было достаточно для того, чтобы, вызвать немедленное свидание трех канцлеров (Австрии… Германии, России) и прибытие царя в Берлин. 13 мая 1876 года, принят был в общих чертах меморандум, составленный Горчаковым и получивший громкую известность под названием Берлинского меморандума. Державы становились в нем на., почву предложений повстанцев. Они требовали прекращения военных действий на два месяца. Если по истечении этого срока не будет достигнуто умиротворение, то «три императорских двора придерживаются того взгляда, что им придется по необходимости дополнить свое дипломатическое воздействие заключением соглашения для проведения действительных и соответствующих интересам общего мира мероприятий с целью остановить зло и воспрепятствовать дальнейшему его распространению». Франция и Италия присоединились к выставленным в меморандуме положениям. Нехватало лишь согласия Англии. Казалось вероятным, что Англия поймет, какое сильное впечатление на султана произведет шаг, предпринятый от имени всей Европы, и сочтет нужным присоединиться к нему для обеспечения восстановления мира и для смягчения участи христиан. Но Дизраэли ненавидел Россию и стремление противодействовать ее политике преобладало в нем над всеми иными соображениями. 19 мая Европа узнала, что «правительство королевы сожалеет, что не имеет возможности присоединиться к предложениям, исходящим от императорских дворов». С этих пор стало ясно, что Высокая Порта усмотрит в поведении Англии своего рода поощрение к сопротивлению и не выполнит ни одного из предъявленных ей требований. Ответственность за все последующие события целиком падала на Дизраэли.

Убийство Абдул-Азиса. Мурад V. Тем не менее меморандум должен был быть сообщен Порте 30 мая. Но в ночь с 29 на 30 мая Абдул-Азис был схвачен во дворце и низвергнут. Два дня спустя его убили. Его преемник Мурад V стал орудием непримиримых мусульман и военной партии, руководимой честолюбивым Мидхат-пашой; под либеральной внешностью паши скрывался фанатик, исполненный ненависти к Европе и ее цивилизации. Немедленно же, 8 июня, Турция потребовала от Сербии и Черногории разъяснений по поводу их вооружений. Уже почти целый год Австрия и Россия с трудом сдерживали оба народа. Но «болгарские зверства» переполнили чашу терпения сербов: они хотели войны и приготовились к ней, подписав союзный договор с Черногорией. Из России в Сербию хлынули добровольцы, офицеры, и Александр II разрешил одному из своих генералов, Черняеву, перейти на сербскую службу. На угрожающий запрос Турции Милан ответил требованием, чтобы «турецкая армия и все дикие орды были удалены с границ княжества» и чтобы водворение мира и порядка в Боснии и Герцеговине поручено было сербским и черногорским войскам (23 июня). Так как Турция ответила отказом, то 30 июня ей объявлена была война, а 1 июля сербы и черногорцы перешли турецкую границу.

Первый период военных действий. Общественное мнение в Англии. Черногорцы быстро одержали блестящие победы при Требинье и Подгорице. Сербы действовали не так удачно. Во-первых, турки выставили против них лучшие свои войска, ж частности императорскую гвардию, притом самые многочисленные, около 200 000 человек, под командой самого выдающегося турецкого полководца, Осман-паши. Затем сербы, отчасти из-за личных соображений Милана, отчасти по дипломатическим соображениям, совершили ряд крупных стратегических промахов. Самое правильное было бы бросить все сербские силы в Боснию, выгнать оттуда турок и там соединиться с черногорцами. Но этот маневр оставлял Белград без прикрытия, а Милан опасался быстрого движения турок на его столицу. Далее, вступление сербов в Боснию раздражило бы венгров, которые уже поговаривали о занятии княжества и устраивали на улицах Будапешта сочувственные туркам манифестации. Поэтому решено было направить главный удар в сторону Болгарии, ограничиваясь на юге и западе диверсиями. Такое дробление сил, когда численность войска не достигала и 80 000, не могло не привести к поражению. К концу июля турки вторглись в Сербию и начали спускаться в долину реки Моравы. В четырехдневном бою (20–24 августа) Черняев ненадолго задержал их под Алексинацем. Но его позиции были обойдены (25–30 августа). Встревоженный Милан взывал к помощи Европы и хлопотал о посредничестве держав.

На этот раз Англия не отстранилась. Зверства турок в Болгарии только что были разоблачены Гладстоном и либеральной партией, которая посредством ряда митингов старалась настроить общественное мнение против турок. Дейли Ньюс писал: «Если перед нами альтернатива: предоставить Боснию, Герцеговину и Болгарию турецкому произволу или дать России овладеть ими, то пусть Россия берет их себе — и господь с ней!» Дизраэли вынужден был пойти на уступки общественному движению. Он согласился предъявить Турции сначала предложение перемирия (1 сентября), а затем программу окончательного замиропия, требовавшую поддержания в Сербии status quo ante bellum[243] и введения самоуправления в восставших областях и в Болгарии (25 сентября).

Абдул-Гамид II. Русский ультиматум. Тем временем в Турции окончательно взяла верх партия, стоявшая за насильственные действия. 31 августа был свергнут в свою очередь и Мурад V; его место занял Абдул-Гамид II. Победа опьянила турок, а длившиеся уже целый год колебания и проволочки дипломатов утвердили их в убеждении, что им бояться нечего и что Европа никогда не перейдет от угроз к делу. 3 октября они возобновили военные действия и 29-го разбили Черняева при Крузкеваце. Сербской армии более не существовало, дорога на Белград была открыта. Серьезность положения побудила Россию круто изменить свой образ действий. Отделившись от концерта европейских держав, она одна выступила против турок. 31 октября русский посол граф Игнатьев заявил Порте, что «если в течение двух суток не будет заключено безусловное, распространяющееся на всех воюющих перемирие сроком от шести недель до двух месяцев и если начальникам турецких войск не будет отдано решительных приказаний немедленно прекратить все военные операции, то дипломатические сношения будут прерваны». Посол демонстративно начал готовиться к отъезду: это было повторение маневра Меншикова в 1853 году. Но на этот раз Турция осталась в одиночестве; ввиду резкого ультиматума, не оставлявшего места ни для каких хитростей и попыток затянуть дело, она пошла на уступки.

Политика царя. До этого момента в поведении России наблюдалась какая-то двойственность. В то время как царь и его канцлер совместно с австрийским и германским правительствами изыскивали средства к восстановлению и упрочению мира, из России в Сербию, Черногорию и в восставшие области посылались люди, оружие, амуниция; было переслано более двадцати миллионов деньгами. Но вся эта помощь воюющим исходила от частных лиц, славянофильских кружков[244], общественных подписок, являлась результатом национального порыва. В начале событий и царь и его канцлер искренно желали избежать войны: они сознавали, что финансы и армия, находившиеся в самом разгаре преобразований, совершенно не были подготовлены к войне, не знали, как будет вести себя в случае конфликта Австрия, а враждебное отношение Англии было вне всякого сомнения. Но неудача всех попыток достичь, примирения, упорство Турции, ни во что не ставившей угрозы дипломатов и нагло издевавшейся над Европой, — все это незаметно привело царя к мысли, что иначе, как силой, ничего не добиться и что пришло время, когда дипломаты должны уступить место военным. С другой стороны, рассказы о происходивших в Болгарии зверствах волновали общественное мнение, которое переживало поражения сербов, как свои национальные поражения, возмущалось медлительностью дипломатов и едва не силой требовало войны.

Царь не сразу пошел так далеко, как этого желал народ. Сначала он пытался действовать в согласии с великими державами: 1 октября он предложил Лондону и Вене морскую демонстрацию английского флота, занятие Боснии Австрией, а Болгарии — Россией. Неуспех этой попытки и серьезная опасность, угрожавшая Сербии, заставили его решиться действовать единолично и вручить Турции ультиматум от 31 октября. Как, только Турция согласилась на перемирие, царь во время беседы в Ливадии с лордом Лофтусом предложил созвать конференцию в Константинополе; ее задачей было бы определить, какой режим следует установить в Болгарии, Боснии и Герцеговине и каких гарантий надлежит требовать от султана. Но вместе с тем царь заявил, что его терпение истощилось, что он больше не позволит водить себя за нос и что это последняя попытка мирного воздействия в которой он намерен принять участие. «Если Европа готова сносить беспрерывные оскорбления со стороны Порты, — , та Россия на это не согласна. Подобный образ действий не соответствовал бы ни ее чести, ни ее интересам. Он не хотел бы отколоться от европейского концерта; но настоящее положение дел кажется ему невыносимым и не может продолжаться, и если Европа не расположена действовать решительно и настойчиво, то он вынужден будет действовать единолично».

Ничто не могло уже остановить Александра II. После угрожающей речи Дизраэли, произнесенной 10 ноября на банкете лорд-мэра, царь 11 ноября торжественно повторил свои ливадийские заявления. Через два дня он отдал приказ о мобилизации шести армейских корпусов. В Бухаресте домогались договора, разрешающего проход русских войск, через румынскую территорию (28 ноября). Одновременно с этим Германии сделан был запрос о том, можно ли рассчитывать на ее нейтралитет, если бы война с Турцией повлекла за собой войну с Австрией. А так как ответ, сильно запоздавший, был мало утешителен, то Россия вступила в непосредственные переговоры с Австрией. Отсюда возникло секретное соглашение от 16 января 1877 года, в силу которого Австрия в награду за сбой нейтралитет получила право при заключении мира занять Боснию и Герцеговину[245].

Константинопольская конференция (декабрь 1876 г.). Однако одновременно с подготовкой похода, одновременно с сосредоточением военных сил в Бессарабии царь искренно и честно стремился обеспечить успех последней попытки к примирению. Он принял выработанную Англией программу конференции, которая должна была собраться в Константинополе в первых числах декабря. Послы великих держав решили, что допустят турецких комиссаров лишь после того, как сообща установят предложения, которые должны быть сделаны на конференции от имени этих держав. 23 декабря происходило открытие заседаний конференции, уже в полном составе. В тот момент, когда представитель Франции де Шодорди передал турецким представителям текст постановлений конференции и когда должно было начаться их обсуждение, вдруг раздались орудийные выстрелы. Савфет-паша торжественно поднялся с места. «Эти салюты, — заявил он, — возвещают обнародование конституции, которую султан жалует империи. Это событие изменяет форму правления, просуществовавшую шестьсот лет, и открывает новую эру благоденствия для оттоманских народов».

Это был последний и самый смелый акт той наглой комедии, которой Мидхат-паша уже более года дурачил Европу. Европа предлагала несколько реформ — ей отвечали переворотом, который заменял самодержавие султана конституционным режимом, скопированным с парламентских порядков наиболее либеральных государств. Конституция провозглашала прежде всего неделимость империи; устанавливала палату депутатов, избираемую закрытой подачей голосов и контролирующую все действия правительства, сенат, назначаемый султаном, ответственность министров, генеральные и муниципальные советы, свободу печати и преподавания, свободу союзов, несменяемость судей, равенство всех перед законом, допущение всех, без различия исповеданий, к общественным должностям, равномерное распределение налогов. Конфискация имущества, барщина, пытка отменялись навсегда.

Если бы послы упорно настаивали па предложенной ими программе, они, быть может, выиграли бы дело. Вместо этого они вступили в переговоры, причем турки все время ссылались на новую конституцию. Послы сделали уступки, свели потребованные у Порты гарантии на-нет и таким образом внушили султану вполне правильное представление, что согласие европейских держав между собою — лишь кажущееся и что ни одна из них, за исключением России, не решится перейти от слов к делу. Поэтому султан и ответил контрпредложениями, о которых сам лорд Сольсбёри говорил, что они не соответствуют «ни уважению, на которое державы имеют право, ни правильно понимаемому достоинству самой Порты». В довершение комедии турецкое правительство созвало Большой национальный совет из 240 чиновников, в повиновении которых оно могло быть уверено. Они с важным видом единогласно отвергли предложения Европы; не мог же после этого султан итти против свободно выраженной воли своего народа! 20 января 1877 года конференция разошлась, и турки с невозмутимым спокойствием и не без иронии присутствовали при отъезде всех послов — акте, в котором дипломатия усматривает крайнее средство устрашения.

Впрочем, чтобы окончательно разъединить державы, часть которых готова была удовлетвориться ничтожнейшими уступками, султан, действуя очень ловко, решил продолжать переговоры с Сербией и Черногорией и, проявляя по отношению к побежденной Сербии чрезвычайную умеренность, 1 марта просто-напросто заключил с ней мир. С победительницей-Черногорией соглашение было невозможно. Между тем Англия уже заявляла, что не может долгое время оставаться без представителя в Константинополе, а Франция, еще не совсем оправившаяся от поражений 1870–1871 годов, заявила в ответ на циркулярное предложение Горчакова, что пе намерена прибегать к принуждению. Относительно Германии уже за несколько месяцев до того стало известно, что для нее весь восточный вопрос «не стоит костей одного померанского гренадера». «В миссию Германской империи не входит предоставлять своих подданных другим державам и жертвовать их кровью и имуществом ради осуществления желаний наших соседей»[246]. Зато Германия толкала Россию к войне, действуя через своего посла и военного атташе, а также путем мотивированных оптимистических отзывов, сообщение которых добровольно брал на себя германский главный штаб.

Лондонский протокол (март 1877 г.). Время года и недостаток железных дорог затрудняли и замедляли сосредоточение армии в Бессарабии: раньше весны невозможно было подготовиться к войне. Вот почему Россия — на этот раз просто чтобы выиграть время — еще раз взяла на себя инициативу переговоров, завершившихся Лондонским протоколом (31 марта 1877 г.). Принимая к сведению обещания реформ, данные султаном, державы обязывались следить за их выполнением и оставляли за собой свободу действий в случае, если Турция еще раз не сдержит слова. Кроме того, державы предлагали ей разоружиться. Но, с одной стороны, лорд Дерби заявлял, что Англия откажется признать протокол, если в свою очередь не разоружится и Россия; с другой стороны, русский посол в Лондоне граф Шувалов ставил разоружение России в зависимость от подписания мира с Черногорией. 11 апреля турецкий парламент вотировал продолжение войны; затем он отверг протокол: «Императорское правительство не признает себя виновным в нарушении требований справедливости и цивилизации, которое могло бы дать повод поставить его в столь унизительное и беспримерное положение». Турки шли навстречу войне с легким сердцем: образ действий Англии вселял в них уверенность в том, что снова повторятся дни англо-французского союза и 1854 года. Умы были во власти самых странных иллюзий. «В настоящее Бремя Германия как будто заодно с Россией, — писалось в одной из константинопольских газет, — а Австро-Венгрия соблюдает благосклонный нейтралитет. Но не подлежит сомнению, что при первом пушечном выстреле Австрия первая станет умолять Турцию о защите. Что касается Германии, то она поймет, что единственное средство спасения для нее — открыто выступить против России».

Однако, когда 24 апреля получен был манифест царя с объявлением войны, Турция, вспомнив вдруг о том, что Парижский договор создал для нее исключительное положение, сослалась на параграф восьмой этого договора и потребовала посредничества той самой Европы, над которой она издевалась два года подряд.

Война. Первые успехи русских. Россия атаковала турок в Европе и Азии; в Европе против них выступило 250 000 человек под начальством брата Александра II, великого князя Николая Николаевича, в Азии — 60 000 во главе с генералом Лорис-Меликовым. 16 апреля подписано было соглашение об условиях прохода русской армии через Румынию. Князь Карл полагал, что «было бы величайшим счастьем, если бы катастрофа могла быть отсрочена на два года»[247]. Он не доверял России и боялся, как бы царь в случае победы не потребовал, чтобы изгладить последний след Парижского мира, возвращения Бессарабии. Вот почему он очень хотел сохранить нейтралитет и еще во время константинопольской конференции всячески старался добиться признания и обеспечения этого нейтралитета. Но так как это не удалось, то пришлось вести переговоры с царем, который поручился за независимость и целость Румынии. Однако румынское княжество порвало с Турцией лишь после бомбардировки Калафата: оно тогда провозгласило себя независимым и 21 мая 1877 года объявило войну Турции.

Успехи русских в Армении были чрезвычайно быстры. Меньше чем через месяц после начала кампании Лорис-Меликов отнял у турок Ардаган, осадил Каре, его войска угрожали Эрзеруму. В Европе наступательное движение не были таким стремительным. 250-тысячная армия великого князя Николая Николаевича, усиленная в конце мая 60 000 румын, подошла к берегам Дуная, но была задержана здесь сильнейшим и продолжительным разливом реки. Переправа стала возможной только в конце июня. 22-го русские войска перешли Дунай в нижнем его течении у Буджака, близ Гала-ца. Русские вступили в жаркий бой 27 июня у Зимницы под Систовым, которое генерал Драгомиров взял после 14-часового боя. Казалось, с этого момента кампания пойдет с молниеносной быстротой. Турки, сосредоточившие 100 000 человек в Боснии и Герцеговине, имели в Болгарии всего 186 000, да и те были рассеяны от Видина до Силистрии: резервы находились вШумле и Варне, а в центре, против места переправы русской армии, не было сколько-нибудь значительных сил.

6 июня русские на левом фланге заняли Белу па Янтре; 14-го на правом фланге они заставили сдаться Никополь; таким образом, они разрезали турецкую армию пополам и держали в своих руках всю Лома на востоке и линию Осмы на западе; 7 июля они были в Тырнове, у подножия Балкан, этой второй и самой важной оборонительной линии Оттоманской империи. Отважным маневром Гурко 13 июля преодолел сопротивление у гребня Ганкися, зашел в тыл туркам, стоявшим у важнейшего горного перевала Шипки, и 17 июля овладел обеими главными дорогами, ведущими вниз, в Румелию, к Филиппополю и долине реки Марины. С начала кампании прошло всего три недели. Быстрота этих успехов ошеломила Европу и сильно встревожила Англию.

Осман-паша в Плевне; неудачи русских. Однако среди турецких генералов нашелся один настоящий полководец — Осман-паша. Он командовал войсками, сосредоточенными у Видина. Оставив в крепости гарнизон, достаточный для более или менее успешного сопротивления попыткам румынской армии к переправе, он быстро' спустился вдоль берега Дуная и 16 июля расположился в Плевне, впереди Вида, в 40 километрах от Никополя, угрожая правому флангу русской армии, растянувшейся от Дуная до Балкан, между Осмой и Янтрой. В результате этого движения турок положение наступающих резко изменилось. На левом фланге их в свою очередь теснил Мехмед-Али со своими войсками, сосредоточенными в четырехугольнике позади Лома, а из-за Балкан ускоренным маршем шел Сулейман-паша со значительными подкреплениями, взятыми из Боснии и Герцеговины.

Надо было как можно скорее расчистить себе дорогу. Великий князь Николай Николаевич отдал приказ немедленно атаковать Плевну. Попытка сделана была с недостаточными силами и не имела успеха (20 июля)[248]. 30-го русские повторили штурм с более значительными силами. После целого дня яростных схваток и героических усилий они вынуждены были отступить, оставив на поле битвы 7000 человек[249].

0 продолжении наступления и думать не приходилось. Царь отдал приказ о мобилизации гвардии и еще четырех корпусов. Вместе с тем он торопил прибытие румын, которых до этого времени настойчиво удерживал на левом берегу Дуная. К концу августа он рассчитывал иметь 550 000 человек, а пока приходилось ограничиваться защитой ранее занятых позиций. Турки повсюду перешли в наступление. Сулейман отбросил Гурко на Шипкинский перевал и там атаковал его беспрерывно в течение пяти дней (21–26 августа). На левом фланге Мехмед-Али отбил у цесаревича линию Лома. На правом фланге Осман вышел из Плевны и 31 августа, в Скалевице, отступил только после восьми атак.

Осада и взятие Плевны. Тогда русские, получив подкрепление, последовали за ним под самую Плевну. В третий раз их атаки разбились о многочисленные земляные укрепления, которыми Осман в несколько недель покрыл весь город. В шестидневном бою (7—13 сентября) им удалось взять лишь ГриЕицкий редут — бесполезный успех, стоивший почти 16 000 человек[250]. Эта новая неудача чуть было не привела к очищению правого берега Дуная и отступлению на зимние квартиры в Румынию. Такой совет был подан царю из Берлина. Но Александр II вовсе не желал потерять таким образом все, что ему удалось приобрести в начале похода; было решено в случае необходимости предпринять зимнюю кампанию и, раз Плевну нельзя «было взять с бою, подвергнуть ее правильной осаде. Дело это поручено было герою Севастополя Тотлебену. В то время как он охватывал крепость рядами редутов и траншей, а Скобелев после ряда подступных работ овладел (9—11 ноября) одним из узловых пунктов оборонительной системы — Зелеными горами, Гурко провел обложение крепости на большой дистанции, перерезав после целого ряда ежедневных ожесточенных боъв (11 октября — 24 ноября) все сообщения между Плевной и Софией, где Мехмед-Али сосредоточивал вспомогательную армию. Сулейман-паша, поставленный во главе армии, занимавшей четырехугольник, сделал тщетную попытку диверсии в направлении к Тырнову: 5 и 6 декабря он был задержан у Яковицы. Истощив свои запасы, Осман-паша, которому уже не приходилось ждать помощи извне, 10 декабря сделал отчаянную попытку прорваться. Сначала он одержал верх, но после был ранен и отброшен к берегам Вида, а тем временем в тылу у него русские вступали в Плевну; это и заставило его сложить оружие после защиты, являющейся одной из самых блестящих в истории.

Конец войны. Несмотря на наступление зимы, отличавшейся особой суровостью, русские решили закрепить достигнутые успехи и использовать растерянность, вызванную у противника падением Плевны.

Ближайшей целью был переход через Балканы. Движение началось с правого фланга. В 25-градусный мороз Гурко прошел через Этропольское ущелье, пробираясь загроможденными снегом и льдом теснинами, где пушки приходилось тащить на руках, а снаряды переносить по одному; оттуда он спустился к Софии, разбил турецкую армию наголову (3 января 1878 г.) и таким образом освободил от блокады Шипкинский перевал, осажденный с августа месяца; турки в числе 32 000 теперь в свою очередь были окружены перед самым перевалом и 9 января сложили оружие. 16-го Гурко вступил в Филиппополь. Русские, спускаясь по всем перевалам, наводнили южный склон Балкан; они устремлялись к Адрианополю, где Сулейман-паша» пытался устроить новый укрепленный лагерь. Отрезанный от этой крепости, он был отброшен к Родопекому горному массиву. 20 января все русские силы заканчивали свое сосредоточение у Адрианополя. 31-го головные отряды отдельных колонн достигли Родосто на Мраморном море. Турки всюду терпели поражения; сербы, 14 декабря снова взявшиеся за оружие, действовали более удачно, чем в предыдущую кампанию: они овладели Пиротом и Нишем. Черногорцы захватили Антивари и Дульчиньо (10–19 января) и шли на Скутари. В Армении Лорис-Меликов, задержанный в июле 1877 года, во время наступления ла Эрзерум, у Зевипа и даже ненадолго отброшенный назад на русскую территорию, в ноябре взял приступом Каре. Тур-дии оставалось одно — подчиниться ноле победителя.

С момента падения Плевны Турция пыталась начать переговоры и ходатайствовала о посредничестве Англии. Но Россия отклонила это посредничество. Тогда Турция просила о временном прекращении военных действий, притом именно в тот момент, когда русские заканчивали переход через Балканы (9 января). Но, зная двуличие турок и не желая дать султану выиграть время, Россия ответила, что согласится на перемирие лишь в том случае, если Турция сначала подпишет предварительные условия мирного договора. А так как турецкие уполномоченные, прибывшие в главную квартиру 19 января, не решались их подписать, то их захватили с собой при дальнейшем наступлении до самого Адрианополя. Здесь им 27 января объявили, что если к 31 числу они не примут определенного решения, то русская армия немедленно двинется на Константинополь. 31-го подписаны были предварительные условия мира, и вслед за этим, тотчас прекращены были военные действия. Месяц спустя, 3 марта 1878 года, у ворот Константинополя, в Сан-Стефано, был подписан мир.

Сан-Стефанский договор (3 марта 1878 г.). Сан-Стефанский договор устанавливал полную независимость Черногории, Сербии, Румынии. Два первых государства несколько расширяли свою территорию. Румыния должна была возвратить России Бессарабию и получить за это Добруджу. Было создано новое христианское государство — Болгария; она должна была образовать самостоятельное княжество, платящее дань султану; в состав его была включена собственно Болгария, Восточная Румелия и большая часть Македонии, т. е. 16 000 квадратных километров с 4 миллионами жителей. Таким образом, новое государство простиралось от Архипелага до Черного моря, разъединяя те части Турецкой империй, которые оставались под непосредственной властью судтана и составляли меньше чем половину Европейской Турции, какой она была до 1876- года. Кроме того, для всех областей, где среди населения преобладали христиане, намечены были реформы, которыми ограничивалась власть турок. Босния и Герцеговина должны были получить самоуправление. Органический регламент 1868 года подлежал точнейшему применению на Крите; его действие распространялось также на Эпир и Фессалию. Для Армении тоже был предусмотрен ряд реформ. Вознаграждение за военные издержки определено было в 640 миллионов. В уплату 440 миллионов царь должен был получить устья Дуная, а сверх того в Азии — Ардаган, Каре, Батум, Баязет, т. е. 35 650 квадратных километров армянской территории.

Отношение держав. Против Сан-Стефанского договора должны были возражать: Англия, не желавшая раздела Турции; Австрия, притязавшая на свою часть добычи; обе эти державы вместе, потому что они не хотели создания Великой Болгарии, представлявшейся им верным клиентом, чуть ли не вассалом России. Поэтому Австрия и Англия, узнав через посредство Турции текст предварительного мирного договора, немедленно стали действовать заодно с целью устрашить Россию. Австрия начала мобилизацию в Далмации и в областях вдоль Савы и Дуная. Андраши заявил особым циркуляром, что его правительство «сохраняет за собой свою долю влияния на окончательную формулировку условий будущего мира». Он предложил созвать европейскую конференцию в Вене. Англия пошла еще дальше: 14 февраля ее флот стал на якоре у Принцевых островов в виду Константинополя. Но, узнав, что царь в ответ на это отдал приказ занять город, английское правительство, не желая доводить дело до конфликта, отозвало эскадру. Тем не менее было совершенно ясно, что России предстояло иметь дело с австро-английской коалицией и что все державы отнеслись благосклонно к идее созыва конференции для рассмотрения и. разрешения вопросов, представлявших общий интерес и не имевших прямого касательства к воюющим сторонам. Россия, пожалуй,' решилась бы оказать сопротивление этим требованиям, — впрочем, вполне законным, — если бы она могла рассчитывать на содействие Германии. Но 28 февраля в ответ на запрос, сделанный в рейхстаге, Бисмарк решительно высказался за созыв конференции. Правда, он заметил при этом, что германское правительство вовсе не собирается играть «роль судьи или наставника Европы», что оно просто предложит свои услуги, явится «честным маклером», посредником-примирителем между покупателем и продавцом и будет добиваться установления добрых отношений между Веной и Петербургом; однако в своей декларации о нейтралитете он как будто все еще проявлял особое расположение к России.

Тем не менее царю казалось необходимым ускорить заключение договора, чтобы поставить Европу лицом к лицу с совершившимся фактом. С целью отдалить Австрию от Англии в договоре было сказано, что Австрия призвана будет к разрешению, совместно с Россией, возможных между Портой и Черногорией разногласий и к изучению предстоящих в устройстве Боснии и Герцеговины изменений. Но этим трудно было удовлетворить обширные притязания Франца-Иосифа: ведь после того, как его изгнали из Италии и Германии, он лелеял мечту, что Австро-Венгрия сделается балканской державой, что она найдет на Востоке обширное поле деятельности, устремится к Салоникам и Средиземному морю. 12 марта делегации (австрийская и венгерская) вотировали кредит в 60 миллионов флоринов на пополнение вооружений, и Андраши заявил о необходимости занять Боснию и Герцеговину. В тот же день англичане объявили, что не примут участия в конгрессе, если на его рассмотрение не будет представлен весь договор целиком. Парламент был созван на 1 апреля, а из послания королевы можно было заключить, что Ескоре будут призваны резервы. Со своей стороны, и Румыния решительно протестовала против возвращения Бессарабии и приводила свои войска в боевую готовность, а Турция пыталась хоть частично реорганизовать свою армию. Получалось впечатление, что против России образуется союз четырех держав и что близко начало новой гигантской войны. Русские сосредоточивали войска на границах Сербии и Трансильвании и готовились к каперской войне, покупая у Соединенных Штатов множество судов. Но болгарская кампания уже обошлась им в четыре с лишним миллиарда, кредит России был почти исчерпан. Вот почему Александр II весьма благоразумно решил вступить в непосредственные переговоры с Англией и обезоружить ее уступками; эти уступки были внесены в особый меморандум, подписанный в Лондоне 30 мая 1878 года. Россия приносила в жертву Великую Болгарию и отказывалась от части своих завоеваний в Азии; Англия, твердо уверенная, что действует в общих интересах, а в действительности имевшая в виду исключительно английские интересы и охрану своих сообщений с Индией, приняла все остальные условия договора. 4 июня она подписала тайный договор с Портой, по которому обязывалась защищать азиатскую Турцию от всякого нападения России; в уплату за эти будущие услуги она выговорила себе право занять остров Кипр. Получив таким образом то, что ей было нужно, она готова была отправиться на конгресс, в полной уверенности, что там ее, в свою очередь, поддержит Австро-Венгрия, которой она обещала Боснию и Герцеговину.

Берлинский конгресс (июнь — июль 1878 г.). Конгресс открылся в Берлине 13 июня 1878 года. Его заседания продолжались ровно месяц: заключительный акт был подписан 13 июля. Председательство предложено было Бисмарку. Представители Александра II, Горчаков и Шувалов, к великому своему изумлению, уже не нашли у него того расположения к России, на которое они рассчитывали: одно лишь холодное и суровое беспристрастие, ни малейшей поддержки ни в чем, разве только в вопросах, затрагивавших интересы одной лишь Турции, как, например, в вопросе о возмещении военных издержек. Турки заявили, что они не в состоянии платить и не могут взять на себя никаких обязательств; Англия поддерживала их. Бисмарк круто оборвал прения: «Турции не приходится брать на себя никаких обязательств, — сказал он, — суш уже приняты ею в Сан-Стефано». Но он не поддержал Горчакова, даже когда тот вполне резонно в конце заседания просил конгресс определить мероприятия, необходимые для того, чтобы в крайнем случае обеспечить выполнение его постановлений. Предложение было отвергнуто. Вскоре, когда пришлось улаживать вопрос о Черногории и Греции, оказалось, что этим соьершили огромную ошибку. В то время как английские министры Дизраэли и Сольсбёри вели себя по отношению к России резко и вызывающе, русские уполномоченные почти всегда проявляли умеренность и примирительное настроение. В одном только пункте они оказались непримиримыми: когда румынские делегаты, поддерживаемые Англией, заявили протест против возвращения Бессарабии, Горчаков заявил, что «Россия не может отступить по этому вопросу». Зато, ко всеобщему изумлению, он пошел на предложение англичан, клонившееся к тому, чтобы Босния и Герцеговина заняты были Австро-Венгрией.

Постановления Берлинского конгресса. Важнейшие постановления Берлинского конгресса сводились к следующему. Великая Болгария, созданная но Сан-Стефанскому договору, была раздроблена на три части. Македонская часть опять поступала под турецкое иго. К югу от Балкан была образована «Восточная Румелия» — автономная область, подвластная султану, но управляемая губернатором-христианином по назначению Порты, с согласия европейских держав. К северу от Балкан собственно Болгария образовала вассальное княжество, платящее дань султану, причем князь болгарский, избранный болгарами, не должен был принадлежать ни к одной из правящих династий.

Босния и Герцеговина оставались частью Турецкой империи, но Австро-Венгрии было предоставлено право занять эти области и управлять ими. Кроме того, Австро-Венгрия могла ставить гарнизоны и строить стратегические и торговые пути в санджаке Новый Базар. Эта последняя статья имела единственной целью прервать всякое сообщение между центрами двух сербских государств — между Белградом и Цетинье.

Черногория, Сербия, Румыния были признаны независимыми под условием, что в них будет установлено религиозное, гражданское и политическое равноправие.

Черногория получила Антивари и прилегающую часть побережья; размеры княжества почти удвоились благодаря присоединению Подгорицкого округа; но управление гаванью и побережьем было в руках Австрии, и у Черногории не было ни флота, ни военного флага; она не имела права сооружать на новой своей территории ни проезжих, ни железных дорог, не войдя предварительно в соглашение с Австрией. Албанская лига взялась за оружие, чтобы помешать черногорцам занять некоторые округа и вступить в Дульчиньо. Князю Николаю пришлось разбить албанцев при Гусинье (январь 1880 г.), Европе — произвести перед Дульчиньо морскую демонстрацию, а султану — послать свои войска.

Сербия получила округ Пирот, Малый Зворник, Захар, Вранию, но у нее снова отняли Новый Базар и Митровицу.

Румыния возвратила России свою небольшую часть Бессарабии и левый берег дельты Дуная. В возмещение за эти уступки она получила расположенные в дельте острова, ранее предназначавшиеся России, и Добруджу. Статья 44 трактата Обязывала Румынию дать евреям равноправие.

Что касается России, то она вернула себе Бессарабию, утраченную в 1856 году; но ее приобретения в Азии ограничились Карсом, Ардаганом, Батумом, причем последний должен был быть превращен в вольную гавань (порто-франко) и служить исключительно для торговых целей. Казалось, результаты побед России обратились против нее, ибо теперь она от Константинополя была дальше, чем когда-либо. Образованием на путях к древней столице независимой Румынии и не менее могущественной, несмотря на полузависимое свое положение, Болгарии был воздвигнут двойной барьер — препятствие, гораздо труднее преодолимое как с материальной, так и с моральной точки зрения, чем турецкие армии/столько-раз уже побежденные.

Греции, за которую вступились французские, русские ш английские уполномоченные, обещано было выправление ее-границы в Фессалии и Эпире. Ей предоставлено было войти на этот счет в непосредственные переговоры с Портой, а державы ограничились обещанием своего посредничества для облегчения соглашения.

Относительно Крита и других христианских областей Порта подтвердила обязательства, принятые ею на себя в Сан-Стефано. Султан снова обещал своим подданным свободу совести, гражданское и политическое равноправие. Что касается вопроса о проливах, то тут не последовало никаких изменений: проход через них военных судов по прежнему был запрещен. Дунай был признан нейтральным. Европейская комиссия была сохранена. Наконец одна статья специально обеспечивала права Франции и подтверждала status quo в «святых местах» (в Палестине).

Таковы были главные постановления Берлинского трактата; в истории немного найдется таких странных и несправедливых решений. Две державы, не принимавшие в войне никакого участия, причем одна из них, Англия, сделала неизбежной самую войну, поощряя турок, — эти две державы извлекли из нее самые значительные выгоды. Англия заняла Кипр и обеспечила себе этим новый опорный пункт на Средиземном море; Австро-Венгрия, получив Боснию и Герцеговину, утвердилась на пути к Салоникам. Этим было нарушена равновесие на Балканском полуострове. Австрия приобрела здесь господствующее положение на западе, а Россия, казалось, при посредстве Болгарии должна была господствовать в восточной части полуострова. Но Австрия отныне стала ближе к Средиземному морю, даже к Константинополю, чем Россия. А через посредство Австрии начинало сказываться влияние Германии, ставшей с этого времени руководительницей стремления на восток (Drang nach Osten). Понадобилось всего два месяца, чтобы сломить в Боснии и Герцеговине сопротивление боснийцев, сербов-мусульман. Во главе их стоял отважный Хаджи-Лоша, который был разбит и схвачен 2 октября 1878 года. Сербский народ, надеявшийся составить единое целое, оказался, вопреки законному своему желанию и своей воле, ясно выраженной в июле 1876 года, разделенным на три группы, причем Австрия взялась препятствовать всяким сношениям между ними. Точно так же и воля болгарского-народа была нарушена расчленением Болгарии на три части..

Вернув Македонию под владычество султана, Европа по наущению Англии и Австрии вопиющим образом нарушила требования гуманности. В Сан-Стефано Россия стремилась обеспечить освобождение всех христиан; в Берлине не считались ни со справедливостью, ни с волей народов, ни даже со здравым смыслом и общими интересами. Заключительный акт конгресса является памятником эгоизма, порождением взаимной зависти, творением безнравственным и жалким, потому что, нисколько не обеспечив мира, этот акт лишь подготовил многочисленные поводы для конфликтов и войн в будущем. Болгарский вопрос, македонский вопрос, вопрос о Боснии и Герцеговине, — этой «балканской Эльзас-Лотарингии», — вот итоги работы европейской дипломатии на Берлинском конгрессе.

Берлинский трактат отразился и на общеевропейской политике. Обманутая Германией, Россия с этого момента начала искать иной поддержки: разочарования 1878 года подготовили франко-русское сближение. Наоборот, Австрия, щедро вознагражденная и поощряемая в своем «стремлении на восток», должна была еще больше сблизиться с Германией, и восточная война должна была привести к тесному союзу обеих империй.

ГЛАВА XIII. ХРИСТИАНСКИЕ ГОСУДАРСТВА БАЛКАНСКОГО ПОЛУОСТРОВА

1870–1900

Внутренняя история Румынии и Греции с 1870 года и до конца столетия представляет довольно мало интереса. Обе эти страны ввели у себя конституционное устройство — Греция в 1864 году, Румыния в 1866 году. Это повлекло за собой на первых порах лишь бесплодную парламентскую борьбу, столкновение честолюбий и самолюбий, узколичное и корыстное соперничество. Партии, особенно в Греции, представляли собой не более как простые спекулянтские клики и оспаривали власть друг у друга не столько для того, чтобы проводить ту или иную программу и отстаивать определенные идеи, сколько для удовлетворения жадных своих аппетитов.

Иначе обстояло дело в Сербии, где образовались настоящие партии и где, после того как выработанная в 1869 году конституция не удовлетворила большинство страны, оппозиция начала против государя борьбу, закончившуюся ее победой в 1889 году. В 1894 году борьба возобновилась, и к концу XIX века успех склонился на сторону государя[251].

Русско-турецкая война и Берлинский трактат повлекли за собой образование нового христианского государства — Болгарии. Там также возникли партии, боровшиеся с целью освободить страну от всякого иностранного влияния и победоносно завершившие приобретением Румелии дело объединения нового государства. Таким образом, внутренняя политическая жизнь у сербов и болгар была весьма активна и представляет немалый интерес.

Все четыре государства стремились использовать свои природные богатства, развить свою хозяйственную мощь; отсюда большие общественные работы и строительство железных дорог. Чтобы подняться до уровня соседних государств с более старой культурой, пришлось создать школы и научные учреждения. Чтобы заставить уважать столь поздно приобретенную независимость, пришлось организовать армии по образцу великих военных держав. Все это требовало денег, и заключенные займы тяжким бременем ложились На молодые государства.

I. Сербия

Регентство. Конституция 1869 года. На другой день после убийства князя Михаила (10 июня 1868 г.)[252] князем, согласно закону 1859 года о престолонаследии, был провозглашен его двоюродный брат Милан Обренович. Так как новому князю еще не было четырнадцати лет, то скупщина назначила трех регентов: генерала Бласноваца, Гавриловича и Ристича. Последний играл некоторую роль в переговорах 1864 года об очищении занятых турками крепостей. Человек гибкого и проницательного ума, он обладал ясным пониманием положения вещей, большим честолюбием, полной уверенностью в себе. Он был моложе своих товарищей, однако получил преобладающее влияние в совете регентства.

Со времени своего освобождения Сербия в сущности жила под гнетом деспотической княжеской власти. Крестьянин — а из крестьян состоит весь сербский народ — вполне доверял Милошу и князю Михаилу. Однако из сербских школ и иностранных университетов начали выходить люди, желавшие принять участие в управлении страной. Под их влиянием скупщина выразила пожелание, «чтобы приступать было к такой организации законодательной власти, которая дала бы народу возможность принять деятельное и законное участие в управлении своими делами». Регенты составили конституцию, которая и была принята 29 июня 1869 года.

Исполнительная власть вверялась князю — не ответственному, управляющему при содействии министров, назначаемых им самим и ответственных перед скупщиной. Последняя, избираемая на три года, делила с князем законодательную власть и вотировала бюджет. Государственный совет, назначаемый князем, подготовлял законы и контролировал бюджет.

Основной закон устанавливал порядок избрания депутатов: всякий налогоплательщик, достигший тридцатилетнего возраста, получал активное и пассивное избирательное право, если он не был чиновником, адвокатом или учителем. Князь собственной властью назначал треть депутатов.

Санкции султана не испрашивали. Конституция была «делом вполне национальным», предназначенным «закрыть навсегда дорогу иностранному вмешательству во внутренние дела княжества»[253]. Это твердое поведение вынудило султана признать закон о престолонаследии и преемственность престола в династии Обреновичей. Благодаря постановлению, обеспечивавшему князю назначение трети депутатов, а также благодаря исключению, согласно закону, людей образованных, регенты являлись господами собрания, сведенного к роли простой регистрационной комиссии, и функционирование парламентского режима не вызвало никаких затруднений. Были приняты меры, способствовавшие развитию начального и среднего образования. Чтобы ускорить хозяйственное развитие страны, была принята французская десятичная система мер и весов, созданы учреждения народного кредита, национальный банк, сберегательные кассы; основано было несколько сельскохозяйственных школ; составлен был свод законов и указов; в области военного дела введена была всеобщая воинская повинность и частично преобразовано вооружение пехоты. В последнем отношении, однако, работа регентов далеко не была доведена до конца: Сербии пришлось на горьком опыте убедиться в этом в 1876 году.

Партии. Сдавая власть Милану, достигшему совершеннолетия 22 августа 1872 года, регенты хвалились, что являют «пример согласия, которое ни на одну минуту не переставало царить как между всеми политическими элементами, так и между последними и народом». В действительности во время регентства Сербия управлялась либеральной партией, единственной, которая к моменту смерти Михаила уже являлась организованной. Но со времени обнародования конституции образовалась оппозиционная партия, состоявшая из интеллигентов, устраненных законом от политических дел.

Среди этих людей можно было различить два направления. Одни, вышедшие по большей части из французских школ, опасались крестьянского партикуляризма. Они думали, что крестьянину чужда самая идея государства и что он почти не видит далее узких интересов своей деревни. Они считали совершенно невозможным какой бы то ни было прогресс, и самое существование нации казалось им в опасности, если разрозненные элементы не будут объединены в рамках вполне законченной администрации, руководимой сильной центральной властью. Они были поборниками власти и централизации на французский лад. Другие, вышедшие преимущественно из швейцарских университетов, стремились, напротив, ограничить влияние центральной власти и подчинить ее самому бдительному контролю. Как истые консерваторы, они требовали возможно полного сохранения сербских традиций и, следовательно, оставления за общинами широкой автономии: впоследствии их стали называть радикалами. Первые готовы были на значительные затраты для того, чтобы поднять Сербию до уровня культуры старых европейских государств, двинуть ее вперед, «напред», отсюда — последующее их прозвание напредняки, обычно переводимое словом «прогрессисты». Радикалы тоже признавали, что преобразования неизбежны, но они стремились ограничить их самым необходимым. И те и другие были недовольны существующим конституционным режимом и, сплотившись в единую партию, дружно выступили против правительства с программой, выражавшейся в одном требовании: пересмотр конституции.

Правление Милана. Конституция 1888–1889 года. Крестьянина трудно было воодушевить этим требованием; вот почему до 1880 года оппозиция оставалась штабом без солдат» Власть по прежнему была в руках конституционалистов, т. е. либералов и Ристича. Милан удерживал у дел этого министра потому, что он был сторонником сильной власти, а страна доверяла Ристичу потому, что он проводил ясно выраженную руссофильскую внешнюю политику и проповедовал священную войну против турок: в обоих этих вопросах он совершенно сходился во взглядах с сербским народом. С другой стороны, неудачные войны 1876–1877 годов и необходимость бороться с двумя нашествиями отвлекли внимание от чисто конституционных вопросов. Приобретение Ниша по Берлинскому трактату, признание Европой полной независимости Сербии, провозглашение независимости национальной сербской церкви (октябрь 1879 г.) доставили Ристичу широкую популярность.

Один инцидент в области внешней политики резко изменил положение дел. С Австрией велись переговоры о торговом договоре. Ристич не хотел подчиняться праву сильного и отозвал из Вены сербских уполномоченных (август 1880 г.).

Австрия пригрозила Сербии экономической блокадой. Полагая, что это повлечет за собой роковые последствия для страны, Милан предложил Ристичу подать в отставку. Поссорившись таким образом с либералами, король вынужден был призвать к власти оппозицию. Один из ее вождей, Пирочанац, составил новый кабинет. Скупщина была распущена, и декабрьские выборы 1880 года обеспечили господство оппозиции в палате.

Почти тотчас же последовал раскол между напредняцкими и радикальными элементами, входившими в состав оппозиции. Милан остановил свой выбор на Пирочанаце потому, что тот был напредняк, сторонник сильной центральной власти, больших начинаний и крупных расходов: такая программа вполне соответствовала властным замашкам и денежным аппетитам самого короля. Бюджет, не достигавший и 20 миллионов, теперь превысил 40. За семь лет государственный долг с 7 миллионов увеличился до 312. Правда, было построено 500 километров железных дорог; правда, княжество возведено было в ранг королевства (6 марта 1882 г.), — зато иностранным банкам были заложены все источники доходов Сербии, а податное бремя возросло более чем в четыре раза.

К этой плачевной финансовой политике присоединилась внешняя политика, противоречившая национальным чувствам сербов. Милан навязывал своим министрам дружбу с Австрией, ненавистной сербам с тех пор, как та оккупировала Боснию и Герцеговину, эту сербскую Эльзас-Лотарингию[254]. Недовольство послужило на пользу радикальной партии, возникшей в январе 1881 года и отлично организованной по образцу германской социал-демократии. Партия требовала строгой экономии и широкого самоуправления для общин. В 1883 году она сделала попытку захватить власть путем восстания (Зайчарское восстание), беспощадно подавленного и вызвавшего полное разоружение народа. Однако новые промахи Милана, особенно преступная и неудачная война 1885 года против болгар, дали партии возможность организоваться вновь. Семейные скандалы окончательно уронили Милана во мнении общества. В 1875 году он женился на русской, Наталии Кешко. Королева сумела приобрести всеобщее уважение и привязанность. Милан без всякой уважительной причины вздумал развестись с ней. Напредняки, руководимые Гарантийным, покинули его в 1887 году. К услугам Милана оставались теперь лишь честолюбцы или люди, готовые на все, как Никола Христич. Нарушив все каноны православной церкви, король 24 октября 1888 года сам провозгласил свой развод. Общественное мнение взволновалось настолько, что два дня спустя Милан с целью отвлечения объявил о предстоящем созыве учредительного собрания и немедленном образовании составленной из представителей трех партий комиссии, которой поручено будет выработать новую конституцию.

Выборы в учредительное собрание дали 500 мандатов радикалам, 79 либералам, один напреднякам. Собрание приняло (21 декабря 1888 г. — 2 января 1889 г.) конституцию, признававшую за королем, правящим при содействии ответственного перед скупщиной министерства, власть исполнительную; власть же законодательная и вотирование бюджета предоставлены были единой палате, избираемой непосредственно всеми налогоплательщиками, что почти равносильно было всеобщему избирательному праву. Конституция обеспечивала свободу личности, свободу печати, собраний и союзов. Король утвердил конституцию, но и не подумал применить ее на практике.

Отречение Милана. Александр I. Государственные перевороты в августе 1892 и в апреле 1893 года. 6 марта 1889 года Милан отрекся от престола в пользу своего сына Александра, которому было двенадцать лет, и вручил регентство Ристичу и генералам Протичу и Белимарковичу. 12 февраля 1892 года Милан, принявший титул графа Такова, довершил свое отречение, отказавшись за два миллиона франков от своих прав члена королевского дома и даже от сербского гражданства.

Сообразуясь с духом конституции, регенты призвали к власти одного из вождей радикальной партии, генерала Груича. Радикалы приложили все усилия к упорядочению финансов и вернулись на путь традиционной руссофильской политики. Почти три года страна наслаждалась спокойствием. Но один из регентов, Протич, умер в 1892 году. Скупщина в силу своего состава должна была назначить ему преемника из числа радикалов. Глава либералов Ристич, испугавшись, что этим путем поколеблено будет его первенство, подстрекаемый к тому же Миланом, которому радикалы не хотели больше давать денег, совершил в августе 1892 года государственный переворот. Он без всякого законного повода отставил радикальное министерство, в котором генерала Груича сменил

Пашич, и образовал либеральный кабинет Авакумовича — Рибараца. Скупщина была распущена; либералы путем террора пытались навязать стране свое господство и заставить население выбрать палату, вполне преданную им. В Горачиче без предупреждения, без малейшего предлога расстреливали в упор граждан, собравшихся с мирными и законными целями. Несмотря на все это, выборы оказались вполне благоприятными для радикалов. Министерство частично опротестовало их. Дело грозило кончиться восстанием, как вдруг — 13 (1) апреля 1893 года — король, достигший в то время шестнадцатилетнего возраста, отвратил опасность, арестовав во время парадного обеда регентов и министров и образовав при участии своего бывшего наставника Докича коалиционное министерство из радикалов и напредняков. Этот государственный переворот был встречен страной с восторгом.

Возвращение Милана. Переворот 1894 года. Женитьба Александра I. К несчастью, гибельное влияние Милана вскоре снова дало себя чувствовать. Министерство Авакумовича — Рибараца было предано суду. Рибарац грозил огласить во время процесса переписку, доказывавшую, что все делалось по наущению Милана. С другой стороны, радикалы отказались вотировать бывшему королю содержание. Вопреки закону, запрещавшему ему въезд в Сербию, Милан 21 января 1894 года вернулся в Белград. Радикальное министерство вышло в отставку. Печать повела против Милана ожесточенную кампанию. Король прежде всего восстановил своего отца в его правах и прерогативах. Затем 21 мая 1894 года он новым переворотом отменил конституцию 1889 года, уничтожил свободу печати, гарантии личной неприкосновенности и восстановил действие конституции 1869 года. Слабость радикальных вождей, отсутствие значительного городского центра, где могло организоваться сопротивление, обеспечили Милану успех. В 1895 году можно было надеяться, что кризис подходит к концу. Милан покинул Сербию. Королева Наталия вернулась в Белград. В июле 1895 года министерство было вверено одному из вождей напредняцкой партии, Новаковичу, по справедливости пользовавшемуся всеобщим уважением. Начались переговоры с радикалами[255], был тщательно выработан проект новой конституции. Интрига Милана, обманувшего радикалов, разрушила все. Новакович вышел в отставку (октябрь 1897 г.). Милан вернулся и поселился в Белграде.

Назначенный главнокомандующим армии, он правил именем своего сына при содействии министерства, составленного из его любимцев под председательством Владана Георгиевича. В сессии 1898 года скупщиной приняты были драконовские законы о печати, о союзах, о выборах. Право голоса отнято было у всей мыслящей части сербского народа: журналистов, врачей, адвокатов, учителей, чиновников. В июле 1899 года покушение боснийца Княжевича дало Милану повод обрушиться на вождей радикалов; их впутали в заговор, вымышленный полицией Милана, и подкупленные судьи осудили ни в чем неповинных людей. Сербия подчинена была, в угоду одному-единственному человеку, деспотическому произволу, как вдруг молодой король опомнился, вернул себе власть и поссорился с отцом по вопросу о своем браке. Против воли Милана он женился 5 августа 1900 года на сербке Драге Машиной, бывшей статс-даме королевы Наталии. Министерство получило отставку и заменено было коалиционным министерством из радикалов и напредняков. Все осужденные по политическим делам выпущены были из тюрьмы, изгнанники получили право вернуться на родину.

В результате всех этих потрясений развитие Сербии за последние тридцать лет совершалось гораздо медленнее, чем можно было бы ожидать при других обстоятельствах. Особенно резко это бросается в глаза при сравнении болгарского государственного долга с сербским и при сопоставлении того, что сделано на эти займы. Сербский долг превысил 409 миллионов, и проценты поглощали в год около 21 миллиона, около трети 60-миллионного бюджета. Болгарский долг ежегодно требовал уплаты меньше 20 миллионов, а бюджет превышал 84 миллиона. Однако Болгария снабдила свои войска новейшим вооружением, тогда как Сербия, правда, приобрела около 300 французских орудий (Банжа), но не успела снабдить пехоту скорострельными ружьями. Болгария построила 993 километра железных дорог, а Сербия только 570. Линии, построенные одной французской компанией, в 1889 году были насильственно захвачены сербским правительством, компенсировавшим строителей лишь после длительных переговоров. Помимо железных дорог, важнейшими мероприятиями были: в области административной — организация общин в 1880 году; в области народного просвещения — превосходный закон 1882 года (закон Новаковича), установивший бесплатное и обязательное начальное обучение; ряд законов по здравоохранению и гигиене, опубликованных в 1881 году; наконец, законы 1886 и 1896 годов об армии, в силу которых была установлена обязательная военная служба для всех сербов от 21 года до 51, что дало возможность довести (в теории) численность войска, не превышавшую 22 000 человек, до 353 000, из них 160 000 — на действительной службе.

II. Болгария

С возникновением Болгарского государства значение Сербии на Балканском полуострове уменьшилось. По коварному предложению лорда Сольсбёри и его начальника Дизраэли, Берлинский конгресс раздробил созданную Сан-Стефанским договором Великую Болгарию на три части: Македония вновь была отдана под непосредственную власть султана; из области, лежащей между Деспото-Дагом на юге и Балканами на севере, была создана автономпая провинция — Восточная Румелия; страна между Балканами и Дунаем образовала вассальное княжество Болгарию. Румелия получала губернатора из христиан, назначаемого на пять лет Портой с согласия Европы. Болгария должна была управляться князем, избранным населением и утверждаемым Портой и державами. До окончательного установления нового порядка Болгарией должен был управлять русский комиссар; но было оговорено, что этот временный режим может продолжаться не более девяти месяцев. В течение того же срока русские имели право оставаться в Восточной Румелии.

Конституция 1879 года. Александр Баттенбергский. Комиссар по управлению Болгарией, генерал Дондуков-Корса-ков, созвал в Тырнове собрание, выработавшее конституцию; текст ее был принят 16 апреля 1879 года. Княжеское достоинство наследственно в мужской линии по праву первородства. Исполнительная власть принадлежит князю, не ответственному, правящему при содействии министров, ответственных перед народным представительством — Собранием. Собрание законодательствует, устанавливает бюджет и контролирует расходы. Депутаты — из числа лиц не моложе тридцатилетнего возраста, умеющих читать и писать, избираются на три года всеобщим и прямым голосованием, причем избирательным правом пользуется всякий болгарин, достигший 21 года. Когда зашла речь о выборе князя, генерал Допдуков объявил, что царь поддерживает кандидатуру принца Александра Баттенбергского, молодого человека 22 лет, прусского офицера, племянника русской императрицы. Болгары сочли нужным подчиниться желанию «царя-освободителя», и Баттенберг был избран в князья единогласно (27 августа 1879 г.).

Русская опека. Партии. Первые годы существования княжества ознаменовались большими смутами. Вина в этом падала главным образом на русских. Освободив Болгарию, они стремились держать ее под опекой, распоряжаться ею как несовершеннолетним государством, превратить ее с точки зрения политической в своего вассала, а с точки зрения экономической — в колонию. Беспрекословным послушанием болгары должны были расплачиваться за кровь, пролитую русскими солдатами. В Петербурге думали, что покорности от болгар нетрудно будет добиться: их считали за полуварваров, неспособных руководить своими судьбами. Между тем среди этих варваров имелось немало людей, довольно образованных: об этом можно было судить по учредительному собранию в Тырнове, где ожидали увидеть лишь неотесанных крестьян и где в действительности две трети депутатов говорили по-французски, половина — но-французски и по-немецки. Кроме того, при турецком господстве болгары, как и сербы, пользовались довольно широким общинным самоуправлением, так что они оказались до известной степени подготовленными к политической жизни. Наконец, многие болгарские уроженцы окончили университеты в Румынии, России, Германии, Франции; некоторые получили даже ученые степени. Они стремились играть активную роль в жизни освобожденной родины и не могли долго мириться с мыслью, что они — лишь орудия чужеземной воли.

Среди болгар, как и среди сербов, намечались два разных течения. Одни, бывшие студенты французских и немецких университетов, полагали, что народу, недавно освобожденному, хитрому, склонному к заговорам, мало считающемуся с законностью и уважающему только силу, надо давать свободу, так сказать, в малых дозах, и что его следует подчинить мощной центральной власти, которую не должен стеснять в ее общей созидательной работе неустойчивый парламентарный режим. Этим сторонникам сильной власти, именовавшимся консерваторами, конституция казалась слишком либеральной. В этом отношении консерваторы вначале вполне сходились с русским правительством и многочисленными офицерами и чиновниками, которым царь поручил создание новой Болгарии. Но согласие это было непродолжительно. Русское вмешательство скоро оказалось не по душе консерваторам; они, правда, стремились дать Болгарии хозяев, но рассчитывали сами стать этими хозяевами. С 1879 года они уже могли бы взять своим девизом слова, сказанные позднее Стамбуловым: «Болгария для болгар». Наиболее выдающимися людьми этой партии были Начевич, Греков и Стоилов, окончившие университеты в Париже, в Эксе-Марселе[256] и в Гей-дельберге.

Когда русские разгадали намерения консерваторов и сообразили, что те стараются превратить Александра в болгарского князя, а не просто в царского наместника, они стали бороться против своих недавних союзников и искать поддержки у либеральной партии. Эта партия состояла из тех, кто побывал в России, и из тех, кто во времена турецкого владычества жил в изгнании по разным балканским государствам. Сторонники парламентарного режима, они требовали точного применения конституции. Сверх того, они считали вполне законным, чтобы доля влияния в политической жизни княжества принадлежала России. Их вождями вначале были Цанков и Каравелов. В 1882 году партия эта раскололась именно из-за вопроса о русском влиянии после филиппопольской революции и падения Александра. В то время многие, уже не желавшие «ни русского меда, ни русского жала»[257], образовали во главе со Стамбуловым либеральную народную партию, с которой на основе общей ненависти к России вскоре объединились консерваторы. Остаток либеральной партии, по преимуществу руссофильский, раздробился в результате личного соперничества между Цанковым и Каравеловым; но эти разногласия не имели политического значения.

Майский переворот 1881 года. Князь составил свой первый кабинет при участии вождей консервативной партии Грекова, Начевича и русского генерала Паренсова. Но выборы дали большинство либералам, которые немедленно проявили враждебное отношение к министерству. Через шесть дней после созыва собрание было распущено (декабрь 1879 г.). При новых выборах избрано было 138 либералов и всего 32 консерватора. Князь уступил и вверил власть Цанкову и Каравелову. Однако консерваторы остались его закулисными советниками. Под их влиянием князь обратился к царю за советом и получил от него разрешение произвести государственный переворот. 9 мая 1881 года он отставил кабинет Цанкова — Каравелова и образовал министерство во главе с русским генералом Эрнротом. Конституция была отменена; созвано было учредительное собрание, и князь заявил, что желает испросить у него чрезвычайные полномочия на семь лет. Для подготовки выборов он, в сопровождении русского агента Хитрово, объехал провинции. Благодаря этой поездке и административному давлению была избрана палата с консервативным большинством. Вожди либеральной партии попали в число депутатов, но сочли более благоразумным удалиться в изгнание. Один только Цанков осмелился явиться для участия в заседаниях. Он был арестован. Собрание дало князю полномочия, которых он требовал.

Болгарией стали править консерваторы и русские генералы Ремлинген, Соболев и Каульбарс. Последние стремились установить повсюду русское влияние; армия была уже в руках русских офицеров. Теперь генералы требовали принятия русских законов, русских школьных программ и передачи важных работ, в частности постройки железных дорог, русским железнодорожным предпринимателям. Встревоженные консерваторы убеждали князя не уступать этим требованиям. Царь Александр III, не любивший Баттенберга, не простил ему этого сопротивления. Соболеву с Каульбарсом было поручено организовать свержение консерваторов и князя, сблизившись для этой цели с либералами и восстановив конституцию. Греков проведал об этом проекте и предложил Баттенбергу опередить противников, образовав коалиционный кабинет, в котором либералы заседали бы рядом с консерваторами. Соглашение между партиями состоялось за счет России. 19 сентября 1883 года князь отказался от чрезвычайных своих полномочий и восстановил конституцию. Русские генералы уехали. Либералы немедленно выжили своих консервативных коллег, а сами во главе с Каравеловым остались у власти. Два года прошли относительно спокойно: казалось, Россия примирилась с изменившимся положением дел.

Румелия. Филпппопольский переворот. Переворот в Филиппополе стал отправной точкой нового и весьма продолжительного кризиса. Согласно Берлинскому трактату, русские оставались в Румелии до июля 1879 года. Правитель Болгарии воспользовался оккупацией и организовал Румелию по одинаковому с Болгарией плану, не считаясь с учрежденной для этой цели европейской комиссией. «Это административное единообразие, — говорил он, — в моих глазах чрезвычайно важно для будущего Румелии». Едва ли можно было яснее показать, что русское правительство рассчитывает со временем добиться отмены Берлинского трактата в той его части, которая касалась разделения Болгарии и Румелии. Нельзя было более откровенно призвать румелийцев к тому, чтобы они требовали присоединения и готовились к нему.

Назначенный султаном (апрель 1879 г.) губернатор Алеколаша, родом болгарин, отнюдь не был намерен бороться со сторонниками присоединения, которых, со своей стороны, поддерживали русские консулы. Последние, впрочем, переменили тактику, когда Ваттенберг перестал действовать по указке Петербурга. Они пытались теперь задержать выгодный для князя переворот, который не мог не увеличить его престиж и затруднить его ниспровержение. Гавриил-паша, в 1884 году сменивший по требованию России Алеко-пашу, открыто поддерживал эту политику проволочек, вызывавшую недовольство румелийцев. Английский консул не преминул воспользоваться этими обстоятельствами и склонил румелийцев к выступлению. В ночь с 17 на 18 сентября 1885 года Гавриил-паша был схвачен, а вслед за тем изгнан из Филиппополя; румелийцы объявили свою область присоединенной к княжеству. Ваттенберг был озадачен внезапностью этого события[258]; однако он явился в Филиппополь и принял титул обеих Болгарии. Война с Сербией. Боясь скомпрометировать себя в глазах Европы и питая личную неприязнь к Баттенбергу, царь отозвал служивших в Болгарии русских офицеров и объявил болгарским уполномоченным, ходатайствовавшим о признании совершившегося факта, что он ничего не сделает для Болгарии, пока ею правит Александр[259]. Одновременно с этим в Сербии Милан мобилизовал армию (22 сентября 1885 г.). Отношения между Софией и Белградом стали довольно натянутыми уже в мае 1884 года. Милан упрекал болгарское правительство в том, что оно недостаточно строго следит за радикалами, бежавшими в Болгарию после Зайчарского восстания. Даже был отозван дипломатический представитель Сербии (июнь 1884 г.). Милану казалось, что соединение Болгарии с Румелией нарушает «равновесие сил балканских государств»[260] и что Сербия «не может оставаться равнодушной ввиду такого потрясения». Болгарская армия, дезорганизованная отозванием русских кадров, находилась в Румелии в ожидании турецкого вторжения. Надеясь на дружбу Милана, Ваттенберг не предпринимал никаких предупредительных мер. Милан воспользовался этой беспечностью и начал кампанию, которая, по его словам, в два дня должна была привести его в Софию. Нападение последовало совершенно неожиданно (14 ноября). В то время как один корпус двигался на Видин, главные силы под руководством Милана шли через Драгомановское ущелье. Но, против всякого ожидания, Милан был задержан перед Сливницкой позицией. Благодаря энергии и стремительному натиску молодых болгарских офицеров, трехдневный бой (17, 18 и 19 ноября 1885 г.) закончился полным поражением Милана; 26 ноября болгары вступили в Сербию и заняли Пирот (26–27 ноября); 28-го граф Кевенгюллер от имени Австрии потребовал у Баттенберга перемирия. Это вмешательство спасло Милана от полного разгрома. Подписанный в Бухаресте мир восстановил status quo ante (3 марта 1886 г.). Казалось, победа ничего не дала Болгарии.

В действительности она отняла у Турции и великих держав возможность не признавать совершившегося факта и заставила их косвенным образом санкционировать Филиппопольский переворот. Султан предложил назначить Баттенберга правителем Румелии; державы, за исключением России, поддержали это предложение. Таким образом, фактическая уния была юридически дополнена унией личной (5 апреля 1886 г.).

Отречение Баттенберга. Положение Баттенберга казалось значительно упроченным. Но Россия упорно добивалась его свержения. Она нашла сторонников среди обучавшихся в русских военных школах офицеров, победителей при Сливнице, недовольных повышениями, которые достались за их счет офицерам румелийской армии. При участии военного министра Никифорова и министра-президента Каравелова офицеры в ночь с 20 на 21 августа 1886 года захватили князя во дворце, вынудили его подписать отречение, а затем отправили его на русскую территорию, в Рени, где, как они рассчитывали, его должны были задержать. Они учредили временное правительство. Но большая часть болгарской армии и вся румелийская армия были преданы Баттенбергу. Вместе с тем на сцену выступила новая партия, состоявшая из ру-мелийцев и либералов, отколовшихся от России ввиду ее непримиримого образа действий. Вождем новой партии был Стамбулов, председатель собрания, заседавшего в то время в Тырнове. Договорившись со своим шурином Муткуровым, командовавшим румелийской армией, он организовал поход на Софию, где временное правительство распалось само собой. 1 сентября 1886 года Ваттенберг был призван обратно. Но, чувствуя, что ему невозможно править против воли России, он сделал попытку примириться с царем. «Россия даровала мне корону и в руки ее государя я готов вернуть ее», телеграфировал он, прибыв в Рущук. 3 сентября Александр III ответил: «Я буду воздерживаться от всякого вмешательства в то печальное положение вещей, в каком очутилась Болгария, доколе вы останетесь в ней». Князь немедленно отрекся от престола и передал власть регентству со Стамбуловым во главе. С этого времени началась диктатура Стамбулова, длившаяся восемь лет.

Стамбулов. Стамбулов был сыном тырновского трактирщика. Образование он получил самое незначительное; он сам пополнил его после освобождения Болгарии. Связав свою карьеру с судьбой Каравелова, у которого он состоял избирательным агентом, он был выдвинут своим покровителем на должность председателя палаты. Ему было 33 года. Одаренный ясным, живым умом и выдающимися способностями, он отлично понимал нужды своего отечества и необходимость установить условия, при которых народ полуварварский, невежественный и косный, недавно образовавший находившееся в состоянии величайшей анархии государство, мог бы превратиться в сплоченную, способную к дальнейшему развитию нацию. Властный от природы, он под давлением необходимости стал деспотом: он насильственно увлек свой народ на трудный, но плодотворный путь прогресса. Его главной честолюбивой мечтой было достижение полной независимости Болгарии, осуществление лозунга «Болгария для болгар», освобождение страны как от русской опеки, так и от верховенства Турции.

За исключением последнего пункта, Стамбулову удалось осуществить свою программу, несмотря на гнев и угрозы России и враждебность некоторой части европейского общественного мнения. Хорошо понимая, что взаимная зависть и соперничество держав нейтрализуют их противоборствующие друг другу влияния, он осмелился рисковать всем — ив конце концов восторжествовал.

Фердинанд Саксен-Кобургский. Прежде всего надо было избежать нового давления на правительство со стороны России. Царь прислал чрезвычайного уполномоченного, генерала Каульбарса, брата бывшего русского представителя, с поручением подготовить избрание на престол русского подданного, князя Мингрельского. Чтобы не дать генералу времени объединить вокруг себя руссофильскую партию, Стамбулов ускорил выборы в национальное собрание. Депутаты, все почти приверженцы Стамбулова, съехались в Тырново. Тщетно Каульбарс заявлял, что царь не признает постановлений собрания. 10 ноября 1886 года собрание избрало принца Вольдемара, сына датского короля, а затем утвердило полномочия регента Стамбулова. Только после этого сессия была закрыта. Принц Вольдемар отказался 13 ноября от короны. Царь отозвал Каульбарса и всех русских агентов. Власть осталась в руках Стамбулова. Все попытки противников вырвать у него власть он подавил со свирепой энергией. Все конституционные свободы были отменены после мятежа, поднятого в Рущуке офицерами — сторонниками русской партии. Десять человек было казнено (март 1887 г.). В Софии сторонники Стамбулова пытали Каравелова в тюрьме, а другие руссофилы избежали той же участи лишь благодаря энергичному вмешательству французского консула Флеша.

Тем временем особая миссия во главе со Стойловым объезжала Европу, защищая перед державами дело Болгарии и подыскивая для нее князя. В Вене миссия встретила принца Фердинанда Саксен-Кобургского, приходившегося по матери внуком королю Луи-Филиппу. Двадцатишестилетнему принцу очень хотелось играть видную роль. Одновременно с этим и султан, отказавшийся, несмотря на подстрекательства России, от вооруженного вмешательства, обратился к державам с предложением указать одного или двух кандидатов на болгарский престол (21 мая 1887 г.). Стамбулов, со своей стороны, ускорил ход событий, и 7 июля национальное собрание единогласно избрало князя Фердинанда. Последний прибыл в Софию 23 августа и присягнул конституции, хотя султан уведомил, что считает это избрание недействительным и державы тоже не признали его. Однако Англия, Австрия и Италия симпатизировали новому князю — все они были заинтересованы в образовании на Балканах государства, враждебного России. Заявления Кальноки в Вене и Тиссы в Будапеште (1888 г.) не позволяли сомневаться, что вмешательство России повлечет за собой войну с Австро-Венгрией. Россия не пожелала пуститься в такую авантюру. Что касается султана, то он ограничился неоднократно повторенным, но чисто платоническим протестом.

Диктатура Стамбулова. Заговоры. Князь Фердинанд поручил Стамбулову составление своего первого министерства. Йто было продолжением диктатуры, принадлежавшей Стамбулову еще во время регентства. В начале своего правления князь ничего не мог сделать без него или против него. Все государственные должности были заняты ставленниками Стамбулова; многочисленная и рабски преданная ему жандармерия действовала во всей стране, обеспечивая быстрое и полное выполнение его приказов; во главе армии он поставил своего шурина, полковника Муткурова, и румелийских офицеров, решительных сторонников его политики независимости. С этого момента роль князя должна была свестись на-нет вплоть до того времени, когда ему удастся, так сказать, пустить корни в стране и когда, приобретя личное влияние, он получит возможность проявлять свою собственную волю. До этой поры ему приходилось довольствоваться положением государя в английском духе, т. е. царствовать, не управляя. Впрочем, такое самоограничение было не трудно для князя, потому что взгляды министра как во внешней политике, так и во внутренних делах во многом отвечали его собственным взглядам. Если Фердинанд и Стамбулов очень часто расходились по вопросу о средствах, зато, обыкновенно, они были вполне согласны относительно конечной цели.

Чтобы удерживать власть в своих руках, Стамбулову приходилось яростно защищать ее от непрерывных посягательств. Но он пользовался этой властью на благо Болгарии. Со своими противниками он обращался безжалостно. В феврале 1890 года был открыт заговор, составленный Паницей, довольно темным авантюристом, недавно еще принадлежавшим к числу друзей Стамбулова; тем не менее министр велел его казнить. Год спустя (27 марта 1891 г.) министр финансов Бельчев пал, сраженный тремя пулями, которые предназначались Стамбу-лову. Это дало последнему повод окончательно расправиться со своими противниками. Одновременно были арестованы все известные или предполагаемые враги министра, более 800 человек, среди них Каравелов; многие были подвергнуты пытке и умерли. Следствие закончилось через пятнадцать месяцев казнью четырех обвиняемых и многочисленными осуждениями на каторжные работы. Эта жестокая расправа устрашила заговорщиков; всякие проявления ненависти прекратились до самого падения министра (июнь 1894 г.) и до ужасной драмы, закончившейся смертью Стамбулова (18 июля 1895 г.).

Устроение Болгарии. Во внутренних делах достигнуты были серьезные успехи; энергия министра дала мощный толчок развитию страны, подняла повсеместно производительность труда и ускорила использование природных богатств Болгарии. Законодательные и хозяйственные мероприятия шли рука об руку. Собрание, целиком зависевшее от министра, занималось исключительно подготовкой и голосованием законов. Таким образом, за одну только сессию 1889 года, длившуюся два месяца, проведено было 40 законов, из которых многие имели большое значение, как, например, законы об общей полиции, о народном просвещении, об административных единицах, число которых было уменьшено, а в особенности — военный закон, устанавливавший воинскую повинность для всех болгар от 21 года до 45 лет. Войска получили самое современное вооружение. Финансовое управление было преобразовано по планам, выработанным еще во времена Баттенберга инспектором финансов Килье, делегатом французского правительства. Строительство железных дорог сильно подвинулось вперед. Помимо 300 километров, построенных частными компаниями, ко времени падения Стамбулова более 500 километров, сооруженных казной, было передано в эксплуатацию и 108 километров достраивалось. Французскими инженерами было начато оборудование Бургасского порта. Предпринята была разработка каменноугольных копей. Грязный турецкий городишко София был снесен до основания и менее чем в пять лет превратился в обширную и красивую столицу. Эти начинания осуществлялись с помощью иностранных капиталов; но займы заключались на выгодных условиях, и финансовая независимость страны не подвергалась никаким ограничениям. Товарооборот со 114 миллионов в 1886 году поднялся до 172 миллионов в 1894 году.

Во внешней политике Стамбулов настойчиво добивался признания князя Фердинанда султаном и Европой. Благожелательность Австрии с каждым днем становилась очевиднее. В 1899 году император Франц-Иосиф объявил австрийской и венгерской делегациям, что «в княжестве господствуют порядок и спокойствие и что отрадно видеть непрерывные успехи этой страны». В том же году официозные болгарские агенты получили разрешение обосноваться в Вене и Константинополе, где дипломатия Стамбулова мало-помалу добилась блестящих успехов. Султан согласился выдать бераты четырем болгарским епископам в Македонии (август 1890 г.): это было официальным признанием прав болгарской национальности в этой провинции, где она до того времени подвергалась преследованиям со стороны греческого фанариотского духовенства. В 1891 году турецкий комиссар в Софии явился с официальным визитом во дворец, а князь был принят в Вене императором Францем-Иосифом.

Пересмотр конституции. Женитьба князя Фердинанда. Женитьба князя одновременно доказала авторитет Стамбулова и преданность народа своему государю. Хотя, согласно статье 38 конституции, князь должен был проведывать православие, Фердинанд остался католиком. Обручившись с Марией-Луизой Вурбонской, принцессой Пармской, он пожелал, чтобы будущие дети от этого брака воспитывались также в католической вере; отсюда следовала необходимость пересмотра конституции.

Казалось, не было жертвы, которой было бы труднее добиться от болгар, преданных православию. Стамбулов добился этой жертвы, несмотря на русские интриги. Пересмотр был принят почти единогласно Собранием (декабрь 1892 г.), затем Великим национальным собранием (май 1893 г.). Пересмотр даже не ограничился одним этим вопросом: для ослабления опасностей парламентарного режима урезано было избирательное право, число депутатов со 170 сокращено до 150, а срок их полномочий с трех лет продлен до пяти лет. Создано было министерство общественных работ, а также министерство торговли и земледелия; наконец, вместо титула светлости правящему князю и наследнику престола присвоен был титул королевского высочества. 20 апреля 1893 года в Италии, в вилле Пьяноре, совершилось бракосочетание князя. 30 января 1894 года родился княжич Борис.

Падение Стамбулова. Однако диктатура Стамбулова тяготила и князя и болгар. Деспотизм Стамбулова отдалял от него самых решительных сторонников его политики. Князь приобретал серьезное влияние, в особенности на армию; добросовестность, с какой он выполнял свои обязанности государя, денежные жертвы, принесенные им ради страны и поглотившие большую часть его личного состояния, завоевали ему живейшие симпатии. Теперь он мог обходиться без; всемогущего министра и сделать попытку устранить его, не рискуя своей короной. В мае 1894 года скандальные личные дела, ловко использованные врагами, заставили Стамбулова подать в отставку; она была принята. Князь немедленно начал политику примирения, оставаясь в то же время верным политике национальной независимости. Узники, томившиеся в тюрьмах, были помилованы; в числе их получил свободу и Каравелов; Цанков, покинувший Болгарию в 1886 году, был вызван обратно. Составление министерства было поручено людям умеренным и просвещенным, вождям консервативной партии, тем, кто в 1893 году входил в меньшинство, возражавшее против пересмотра конституции, — Начевичу и Стойлову. Последний с декабря 1894 года на долгое время стал председателем совета министров.

Болгария и державы. Важным событием этого последнего периода явилось примирение с Россией и признание князя Фердинанда Турцией и державами. Несмотря на всю враждебность России к князю и к болгарским консерваторам, несмотря на всю ненависть, с которой она преследовала их, Фердинанд л его сторонники считали необходимым для блага страны примириться с царем. Не было иного выхода из того нелегального положения, в котором Болгария очутилась после 1886 года, ибо ни одна из держав, при всей своей благосклонности к князю, не соглашалась на официальное признание, так как оно носило бы характер акта, явно недружелюбного к России.

При таких обстоятельствах Франция, видимо, сыграла полезную и почетную роль благодаря своему консулу Лакб. Омерть Александра III и вступление на престол Николая II, личное самолюбие которого не было затронуто в этом вопросе, облегчили примирение. В угоду ревнителям православия болгарский князь согласился воспитывать своего сына в православной греческой вере. 14 февраля 1896 года совершилось крещение княжича Бориса, причем крестным отцом был царь. 14 февраля султанский фирман утвердил князя Фердинанда и назначил его генерал-губернатором Румелии. Державы немедленно признали его.

Таким образом, после десятилетнего кризиса Болгария снова вступила в концерт европейских держав. Она окончательно упрочила свое единство и независимость, ибо вассальная связь ее с Турцией носила чисто номинальный характер, я малейшее осложнение на Востоке немедленно должно было уничтожить эту связь. Болгария, имевшая трудолюбивое, быстро увеличивавшееся население (средний годовой прирост 45 000 человек при населении в 3 310 000 человек), школы, открывавшиеся повсюду, умело расширяемую сеть железных дорог (в 1898 году — 993 километра действующих и 736 километров строящихся железных дорог), дисциплинированную, сплоченную, хорошо вооруженную армию, насчитывавшую в мирное время 43 000 человек, а в военное — 200 000, занимала в конце XIX века первое место среди балканских государств; казалось, ее ждало блестящее будущее. Временные финансовые затруднения, вызванные как неурожаями, так и слишком быстрым ростом расходов; не могли внушать сомнений насчет этого будущего. Болгария мечтала освободить и присоединить к себе Македонию: она вела там через своих епископов и субсидируемые ею школы деятельную пропаганду, но сталкивалась с вполне обоснованным соперничеством Сербии и с не менее энергичной пропагандой «Общества св. Саввы» и сербских консулов.

III. Румыния

Кризис 1870 года. Министерство Катарджи. В Румыниж с 1870 года парламентарный режим функционировал совершенно правильно; власть попеременно находилась в руках двух больших партий: либеральной во главе с Иоанном Бра-тиану и консервативной с ее вождем Катар джи. События 1870–1871 годов во Франции отозвались и в Бухаресте. В начале войны даже в стенах парламента последовали манифестации против Пруссии; чтобы избегнуть вотума недоверия, министерство вынуждено было провозгласить, что «интересы и симпатии Румынии целиком на стороне французских знамен». Сессия палаты была отсрочена. Попытка переворота, сделанная 20 августа 1870 года в Плоештах, не. удалась, но заговорщики, преданные суду, были оправданы, и палата приняла оскорбите льный для князя адрес. Князь подумывал об отречении. Он едва не осуществил своего намерения 22 марта 1871 года, когда вспыхнул мятеж, вызванный банкетом, которым немецкая колония праздновала победу над Францией. Кризис длился три дня. Князь передал власть Катарджи, который образовал консервативное министерство, упросил князя взять обратно свое решение и распустить палату. Но мысль об отречении была окончательно оставлена лишь после майских выборов, обеспечивших кабинету подавляющее большинство. Министерство продержалось до 1876 года.

В течение этих шести лет князь организовал армию, а министерство работало над улучшением состояния страны. Армия устроена была но прусскому образцу; обязательная для всех военная служба в действующей армии продолжалась три года; так как недостаток средств не позволял призывать к отбыванию воинской повинности весь наличный состав новобранцев, то последние разделены были на две части: одна действительно служила три года, другая составляла резерв (доробанцы), призываемый ежегодно в течение шести лет на учебные сборы, длившиеся от пяти до шести месяцев (законы 1868 и 1876 гг.). Таким образом, к моменту войны 1877–1878 годов оказалось налицо 120 000 человек, из них 50 000 на действительной службе.

В области экономики строительство железных дорог совершалось не без затруднений вследствие банкротства концессионера Струсберга (декабрь 1870 г.). Среди акционеров было много немцев; это повлекло за собой настойчивые требования со стороны Бисмарка. Либералы ловко использовали вмешательство канцлера в ущерб князю и Германии. В начале 1872 года дело наконец, было улажено. В 1873 году был учрежден Румынский поземельный банк. В 1875 году после долгих переговоров был подписан торговый договор с Австрией, причем не сочли нужным испросить при этом разрешения султана.

Еврейский вопрос. Министерство было сильно озабочено еврейским вопросом. Евреи, очень многочисленные в Молдавии, где они составляли около трети всего населения и большинство населения городов, резко разнились тогда от румын и были совершенно обособлены от них по своим нравам, одежде, языку. Евреев их враги обвиняли в том, что они извлекали выгоду из затруднительного положения крестьян и помещиков; что они путем ростовщичества и корчмарства разоряли народ и приобретали землю. Нужда неоднократно вызывала среди румынских крестьян бурные взрывы негодования.

В феврале 1872 года в Бессарабии вспыхнули еврейские погромы. Они были быстро подавлены, но в последовавших затем судебных процессах в числе осужденных оказались ни в чем неповинные евреи. Тогда Англия предложила державам коллективный демарш перед Турцией в защиту евреев против Румынии; предложение это не имело последствий ввиду отказа России присоединиться к этой демонстрации. В феврале 1873 года издание закона, воспрещавшего евреям торговлю спиртными напитками в деревнях, вызвало новые осложнения и вмешательство Порты.

Вообще Порта становилась все более придирчивой. Она уже обнаружила свои притязания в вопросе о железнодорожном строительстве. В качестве сюзеренной державы она то и дело проявляла склонность вмешиваться во все, даже незначительные дела княжества. Она протестовала против того, что Румыния имела представителей при иностранных дворах, против чеканки монет с изображением князя, протестовала даже против румынского герба. Она хотела единолично урегулировать с австрийским правительством вопрос о Дунае. Немудрено, что князь ждал лишь благоприятного случая для провозглашения независимости и стремился вызвать у держав сочувствие к этим замыслам. Подписание торгового договора с Австрией без предварительного совещания с Турцией было в этом смысле первым и блистательным успехом.

Министерство Братиану. Независимость Румынии. Майские выборы в палату 1875 года еще дали большинство министерству Катарджи; однако многие полагали, что это министерство «зажилось», и сенатские выборы в апреле 1876 года были уже неблагоприятны для него. Катарджи немедленно вышел в отставку. После нескольких месяцев парламентской агитации власть перешла в руки либералов во главе с Братиану (5 августа 1876 г.); случилось это в самый разгар восточного кризиса. Братиану не мог предотвратить вмешательства Румынии в борьбу. Она обрела в ней свою независимость (21 мая 1877 г.), зато утратила Бессарабию (отошедшую к России).

Однако державы поставили условием признания независимости пересмотр статьи 7 конституции, в силу которой иностранцы не христианских исповеданий не имели права на натурализацию. Таким образом, еврейский вопрос был снова поставлен на очередь. Поголовная натурализация евреев в Молдавии привела бы к тому, что румыны в этой области оказались бы в меньшинстве; положение румын, как экономическое, так и политическое, по их мнению, ухудшилось бы. «Европа поймет, — говорил Братиану, — что мы не можем идти на самоубийство». Наконец, после четырехмесячных страстных прений палаты, специально избранные для пересмотра конституции, постановили (октябрь 1879 г.), что различия в религиозных верованиях не могут служить препятствием к приобретению гражданских и политических прав и пользованию ими. Но натурализация была чрезвычайно затруднена, и под видом распоряжений, касающихся всех иностранцев вообще, принят был ряд мер, имевших целью не допустить евреев к осуществлению предоставленных им по закону прав. Этим объясняется запрещение иностранцам приобретать недвижимость, владеть ею и держать корчмы в деревнях. Благодаря посредничеству Австрии державы приняли новую редакцию конституции.

В начале 1881 года державы признали повышение княжества в ранг королевства, вотированное 26 марта. Коронование Карла совершилось в Бухаресте 23 мая. За несколько месяцев до того был урегулирован вопрос о престолонаследии: за отсутствием у Карла прямого потомства его преемником — согласно конституции — должен был стать его старший брат, принц Леопольд Гогенцоллерн; но он отказался от своих нрав; они были перенесены на его старшего сына, который последовал примеру отца. Тогда румынские палаты наметили в наследники младшего брата короля, принца Фердинанда, который и поселился в Румынии (апрель 1889 г.).

Кроме двух законов об армии (законы 1882 и 1883 гг.), главная законодательная работа министерства Братиану состояла в пересмотре конституции (1884 г.). Упразднена была национальная гвардия и уничтожена отдельная курия избирателей, плативших свыше 3000 франков поземельного налога. В то же время затронут был и другой важный вопрос — аграрный[261]. В 1864 году при наделении крестьянства землей князь Куза постановил, что наделы не подлежат отчуждению в течение тридцати лет. Этим путем хотели защитить крестьянина «от него самого», от ростовщиков — и спекулянтов. В 1884 году оказалось необходимым продлить действие этих ограничений полного права собственности еще на 25 лет, т. е. до 1909 года. С другой стороны, наделы были слишком малы, чтобы крестьяне могли от них кормиться, и, кроме того, авторы реформы не предвидели неизбежного прироста семейств. Поэтому крестьяне вынуждены были продавать свой труд. Началась эксплуатация их нужды: выдавая им вперед часть заработка, их заставляли закабаляться на долгие сроки за самую ничтожную плату. В целях борьбы с этим злом воспрещено было заключать договоры личного найма дольше, чем на два года. Однако нужда по прежнему была очень велика и еще более усилилась вследствие суровой зимы 1887/1888 года. В результате началось крестьянское движение, местами перешедшее в погромы помещичьих усадеб и вызвавшее применение вооруженной силы. В 1889 году палаты постановили начать продажу невозделанных земель и уполномочили Общество сельскохозяйственного кредита выдавать крестьянам ссуды с погашением их посредством ежегодных взносов, чтобы дать им возможность обзавестись хозяйством.

Министерские кризисы. Министерство Братиану пало, когда был принят этот закон. Ему поставили в упрек его внешнюю политику, согласно желаниям короля благоприятную Германии, и политику внутреннюю с ее непрекращающимися подкупами и беззакониями. В палате разыгрались скандальные инциденты (27 марта 1888 г.). Манифестации в Бухаресте заставляли опасаться революции. Братиану хотел пустить в ход войска, король был против этого. Министерство вышло в отставку. С этого начался новый период кризисов; в течение трех лет у власти сменилось пять кабинетов.

Для образования нового кабинета король обратился не к консерваторам, которых подозревали в излишней склонности к России, а к переходной партии молодых консерваторов, или юнимистов.

Министерство Розетти — Карпа (апрель 1888 г.) приступило к выборам; они оказались благоприятными для консерваторов. Кабинет был преобразован; палата постановила отдать под суд министерство Братиану. Немного спустя вспыхнуло крестьянское восстание, и король призвал к власти Катарджи (апрель 1889 г.). Этот министр провел аграрный закон и закон об устройстве укрепленного лагеря под Бухарестом. Катарджи вышел в отставку в ноябре 1889 года. Его место заняли юнимисты с кабинетом Мано — Розетти, который начал новую экономическую политику, заменив систему запретительных тарифов, введенных Братиану в 1887 году, системой торговых договоров. В феврале 1891 года у власти снова оказалось консервативное министерство Флореско — Катарджи. Но между двумя главами этого кабинета не было единодушия. Катарджи устранился, но затем, после падения генерала Флореско, вновь принял на себя руководство делами (декабрь 1891 г.), примирив консерваторов с юнимистами. Он приступил к административному преобразованию королевства и к созданию сельской жандармерии. В октябре 1895 года власть снова перешла к либеральной партии во главе со Стурдзой; этот кабинет продержался до апреля 1899 года. В промежутке партия раскололась. Министерство упрекали за его политику, слишком благоприятную тройственному союзу. А между тем преследования, которым трансильванские румыны подвергались со стороны мадьяр, делали подобную политику чрезвычайно непопулярной. Успех Лиги просвещения румын, основанной в 1891 году в Бухаресте, и общее одобрение, которым встречены были манифестации студентов на конгрессах в Турн-Северине и Бухаресте, ясно свидетельствовали о враждебных чувствах страны по отношению к венграм. Чудовищный колошварский процесс (январь — февраль 1894 г.), где 19 человек трансильванских румын было осуждено присяжными в Венгрии только за то, что они донесли императору-королю о поведении венгерского правительства, возбудил румынский патриотизм. Обнародование в Будапеште анонимной брошюры, в которой совершенно бездоказательно утверждалось, что приходу к власти Стурдзы предшествовало соглашение с венгерским правительством, разожгло страсти. Стурдзу обвиняли в измене. В палатах началась обструкция. Волнение перекинулось на улицу и.

принудило кабинет Стурдзы уйти в отставку (9 апреля 1899 г.). Власть перешла в руки Кантакузена, ставшего после смерти Катарджи вождем консерваторов (23 апреля). Сенат и палата были распущены; июньские выборы 1899 года обеспечили огромное большинство консерваторам, однако попрежнему разделенным на две группы: группу старых консерваторов, руководимую Кантакузеном, и конституционную консервативную группу юнимистов, руководимую Карпом.

Хозяйственное процветание Румынии. Результаты, достигнутые Румынией со времени вступления на престол короля Карла, могут быть резюмированы следующим образом. В политическом отношении страна приобрела полную независимость. В военном отношении она располагала в случае войны 180000 линейных войск. Два больших укрепленных лагеря, в Фокшанах и в Бухаресте, защищали ее территорию. Что касается области экономики, то Румыния построила более 14 000 километров шоссейных и более 3000 километров же-лезных дорог, из них около 2000 километров за последние пятнадцать лет. Железнодорожная сеть Румынии связалась с венгерскими, русскими и болгарскими дорогами. Благодаря аграрным законам и мерам, принятым для защиты крестьянина от его собственной непредусмотрительности, условия жизни крестьянства значительно улучшились. Ежегодный прирост населения был в то время значителен (около 77 000 человек в 1897 году при общей численности населения в пять с половиной миллионов). Страна земледельческая по преимуществу, Румыния все же начинала обзаводиться собственной цветущей промышленностью; по бвоей торговле она заняла первое место среди государств Балканского полуострова: с 200 миллионов в 1870 году товарооборот поднялся до 673 миллионов в 1898 году. Бюджетные доходы удвоились за последние двадцать лет XIX века. В этом отношении были сделаны большие усилия и достигнуты крупные результаты. Тем не менее слишком частые займы и неурожаи 1899 и 1900 годов, вызвали экономический кризис и па некоторое время вынудили Румынию держаться более благоразумной и бережливой финансовой политики.

IV. Греция

Парламентская анархия. В Греции до 1880 года министерства продолжали быть столь же неустойчивыми, как и в предшествующий период. Если полицейские меры, принятые после марафонского покушения[262], отчасти обеспечили внутреннюю безопасность, то парламентская анархия царила по прежнему. Партии, группировавшиеся не вокруг программ, а вокруг определенных лиц, продолжали борьбу, преследуя только одну цель — захват власти и распределение государственных должностей между своими сторонниками. Один роспуск палаты следовал за другим; министерские кризисы происходили беспрерывно. Нельзя было осуществить ни одной серьезной реформы, ни одного значительного начинания. Занимаясь отдачей под суд министров за их образ действий во время выборов (1875), составляя и переделывая (в течение 1875–1877 годов) законы об ответственности министров, преобразуя избирательную систему (1877), парламент, однако, был неспособен дать Греции военную организацию, соответствующую завоевательным мечтам и панэллинистическим вожделениям нации. Соответствующий проект был представлен в 1871 году кабинетом Кумундуроса, но ничего не было сделано до самого 1876 года, когда начались волнения в Боснии. Поспешили принять временный военный закон, измененный в 1877 году, дополненный в 1878 и создавший армию, весьма внушительную на бумаге. Был даже вотирован десятимиллионный заем на вооружение. Но финансы уже были расстроены, в бюджете зиял дефицит, едва удавалось рассчитываться с государственными кредиторами. Пришлось установить принудительный курс бумажных денег, и не более одной четвертой части займа было покрыто подпиской. Греция оказалась неспособной сыграть какую бы то ни было роль в великом восточном кризисе 1876–1878 годов.

Тем не менее во время Берлинского конгресса Греция заявила притязания на свою долю турецкой добычи. Получила она, однако, только исправление границы в Фессалии, да и то ей предложено было непосредственно договориться с Турцией относительно плана этих исправлений. Державы ограничились обещанием своих услуг, если переговоры не приведут к удовлетворительному результату.

Кризис 1880 го