sci_history Лев Колодный Китай-город ru rusec lib_at_rus.ec LibRusEc kit 2013-06-11 Tue Jun 11 17:37:22 2013 1.0

Колодный Лев

Китай-город

Лев Колодный

Китай-город

КИТАЙ-ГОРОД НЕ КИТАЙ

Никто не знает точно, от чего произошло название Китай-города. Дело темное. "Происхождение названия неясно. Наиболее правдоподобно толкование, производящее "Китай" от прежних земляных укреплений - "китов", - сообщал справочник 1917 года "По Москве" под редакции профессора Гейнике. Известная знатокам "Старая Москва" считает Китай-город "загадочным по названию, о происхождении которого до сих пор еще спорят историки". Иван Кондратьев, автор славной песни "По диким степям Забайкалья" и "Седой старины Москвы", ни с кем не споря, высказался: "По мнению некоторых, это слово значит "средний, вероятно потому, что Китай, то есть, Китайская империя, известен как срединное государство". На каком языке значит? Брокгауз и Эфрон отвечают: "Название Китай-города от татарского слова "китай" - укрепление". У москвоведа Петра Сытина иная версия: "Наиболее правдоподобным является объяснение, что "китай" по-монгольски значит "средний", "город" на древне-русском языке означает "крепость"; "Китай-город" значит "средняя крепость". К другому языку отсылают "Имена московских улиц": "В этом названии могло отозваться тюркское слово "китай" - стена, но вероятнее, что словом "кита" обозначались связки жердей, образующих стены".

Дальше - глубже. Лингвисты в слове "китай" выявили древнейший для праязыков Европы корень, у разных народов означавший - жилье, кров, убежище, укрепленное поселение. Так, по-английски "cot" значит "хижна", по-итальянски "cita" не что иное, как город, от этого корня близкая нам украинская хата.

Итак, какому языку мы обязаны Китай-городом? Татарскому, монгольскому, тюркскому, древнерусскому или корню праязыков Европы? Или китайскому? Ясно, не знаем мы, почему "нарекоша" громадную крепость Китаем, как не докопаться нам, почему назвали другую крепость Кремлем, отчего зовется Москвой река, давшая имя городу, где мы живем.

Но о Китай-городе известно многое точно. Он такой же древний, как Кремль, только песен о нем не поют и стихов не слагают. Потому что "под горой", у пристани на Посаде жили ремесленники и гости, купцы. Торговцы отверженные искусства, даже Гоголю не удалось создать образ положительного дельца. С ХII века укоренились здесь мастеровые и торговцы разного калибра, истинные "герои нашего времени". Кто их воспевал? Не будь купец Калашников бойцом, не стал бы песню о нем сочинять Лермонтов.

Обойденный вниманием классиков Китай-город и посадские люди сыграли главную роль в пьесе, поставленной историей на подмостках Москвы. Здесь начали переписывать и печатать книги, издавать газету, ходить в театр и ресторан, учить на самом высоком уровне. Обо всем этом сказано немало, когда шла речь о Печатном дворе, Славяно-Греко-Латинской академии, Московском университете, основанных в Китай-городе. Однако как ни важен вклад в культуру школяров и студентов, ходивших по камням Китай-города, не они возвысили Москву до небес, о чем писал Михайло Ломоносов, бывший житель Никольской улицы.

...Москва, стоя в средине всех,

Главу, великими стенами

Венчанну, взводит к высоте,

Как кедр меж низкими древами

Пречудна в древней красоте.

Древняя красота заполняла Китай-город. За его стенами звонили колокола массы церквей, купола и колокольни виднелись на всех углах. При Ломоносове львиной частью дворов владело духовенстово, служившее в четырех монастырях, десятках храмов, счет которым утрачен.

Но не священники главу "взводили к высоте". Это делали те, у кого были деньги, кто ими ворочал. Их оборот производили не в кузницах и гончарных мастерских, раскопанных археологами, а в гостиных дворах и лавках. На Рынке. Здесь бурлила жизнь массы людей, сходившихся на огромной площади, звавшейся Торгом. В кипящем котле купли-продажи закипал пар, согревавший всю Москву и Россию. В топку бросали поленья именитые купцы, переселившиеся с Посада в Замоскворечье. Они ушли туда, чтобы не уйти из дела. На месте купеческих усадеб размножились торговые ряды, лавки, подворья, конторы, банки, заполняя до краев Китай-город. Даже церкви отошли на второй план, уступив натиску капитала. Они спрятались за фасадами доходных домов, скрывших храмы в каменных колодцах. Дороже, чем здесь, аренды не взымали. Говорили, асфальт покрывает тут не землю, а чистые деньги.

Ремесленники остались жить под горой, за торговыми рядами, в Зарядье, а Китай-город стал неким подобием лондонского Сити. Мало кто постоянно в нем жил, но с утра до вечера улицы заполнялись народом. "Это центр, где особенно сильно бьется пульс хозяйственной жизни страны, это основа, создавшая и возвысившая Москву над другими городами". Оборот банков достигал миллиарда, оборот торговли - двух миллиардов рублей. Так было в начале 1917 года. В конце 1917-го за колесо истории схватились коммунисты, поселившиеся в Кремле. Они закрыли в Китае Биржу, Верхние, Средние и Нижние ряды, Старый и Новый Гостиные дворы, прибрали к рукам все банки, склады, забитые товаром. Большевики отдали "Славянский базар" на растерзание конторам, захватили первоклассную гостиницу "Боярский двор" и превратили ее в штаб - ЦК партии.

От того удара Китай-город не оправился. При советской власти строили здесь только здания партии. И - ни одного магазина. Под торговлю использовалась малая часть "купеческой Москвы".

Пока не удалось возродить то, что так долго разрушалось. Кое-что сделано. Восстановили Казанский собор, взлетели орлы над шатрами Иверских ворот и часовней. Прикрыл наготу изуродованного тела города кусок стены длиной в несколько метров.

Была она длиной 2567 метров! Толщина и высота - почти одинаковая три сажени, шесть метров! Стена начиналась от Угловой Арсенальной башни Кремля, по склону холма поднималась к Никольской, откуда спускалась к реке и шла вдоль воды на стыковку с Водовзводной башней Кремля. На этом пути насчитывалось 14 глухих и проездных башен с воротами. Самые красивые из них, Вознесенские, они же Иверские, вели к Торгу, рыночной площади, получившей позднее название Красной.

Построил твердыню Петрок Малый в 1538 году. Приехал он служить московскому князю из Италии. Представился Василию III архитектором Папы Римского. Договорился послужить года три-четыре, но в Москве, несмотря на морозы, ему так понравилось, что задержался надолго. За это время поменял католичество на православие, женился, по всей видимости, на московской красавице.

К тому времени Москва так разрослась, что Кремль не мог укрыть при осаде всех жителей Посада. Пришлось городить кирпичную стену по линии рва и земляного вала. Дело начали с молебна и закладки крепости. Эта церемония видна на миниатюре ХVI века. Священники окружают митрополита, кропящего землю. Петрок Малый показывает каменщикам, куда им класть кирпичи. За стеной Кремля взирает на это действо великая княгиня с отроком, будущим Иваном Грозным. Как сказано летописцем: "Даниил митрополит ходил со крестом и место освятил и по молебне заложил Петрок Малый, новокрещенный фрязин, стрельницу, врата Сретенские на Никольской улице, да другую стрельницу, врата Троицкие, с тое же улицы к Пушечному двору, да третии врата Всесвядские на Варварской улице, да четвертые врата Козма Дамианские на Великой улице".

Разберемся, что к чему. Фрязинами москвичи звали итальянцев. Они построили Кремль, соборы, Ивана Великого. Три яруса звонницы этой колокольни возвел все тот же Петрок Малый перед тем, как покинул Москву.

Теперь сориентируемся на местности, где ходил "со крестом" Даниил. Никольскую и Варварскую - под именем Варварка, все знают. Названия стрельниц-башен с вратами восходят к именам святых, в честь которых строены были храмы Николы, Варвары, Троицы, Козмы и Дамиана.

В Китай-городе к тому времени на Никольской поселились бояре и князья. Они потеснили купцов, когда в Кремле им стало тесно. Боярские палаты и княжеские дворцы Воротынских, Голицыных, Шереметевых столетия спустя превратились в доходные дома, гостиные дворы и подворья. Та же участь постигла владения богатейших купцов Никитниковых, Светешниковых, Шориных. Их роскошные дома не уступали боярским и княжеским. Где они? За исключением палат бояр Романовых, на улицах не видно ни одного старинного дома знатных фамилий. Нет ни одного особняка, вроде тех, что повсюду встречаются в Замоскворечье. Шеренга зданий нового времени расступается на метр перед храмами, чтобы затем сомкнуть строй, как в городах Европы, утративших красоту Средневековья.

Лицом к Кремлю в начале ХХ века возвысились громадные Верхние, Средние, Нижние торговые ряды, покрытые стеклянными крышами. С ними соседствовали Никольские ряды, "Славянский базар", гостиница и ресторан, банки Ильинки, Биржа... То была Европа.

За рядами спускались к реке переулки самого густонаселенного уголка Москвы. В Зарядье царили теснота и бедность, напоминающая города Азии. Тут осели разные народы, образовавшие некий Интернационал.

Помянутая летописью Великая улица вела к речной пристани, церкви Николы Мокрого, названной так за близость к воде. Где названный летописцем Никола, где стрельницы и ворота? Не ищите, их больше нет и не будет никогда. В подземном переходе станции "Китай-город" видны остатки "врат Всесвядских", камни, раскопанные археологами. Сретенские, Троицкие, все другие древние ворота сломаны. Кому они мешали?

...Царевна Софья приказала кирпичные стены выбелить, чтобы они выглядели красивыми. После Петра крепость роль защитницы города утратила. В ХVIII веке начали ее ремонт, но не довели до конца. Чтобы не обременять себя расходами, московские власти собирались стены Китай-города разобрать, как это сделали со стенами Белого города, где на их месте протянулись бульвары. Помешал задуманному император Александр I, повелев "сохранить все древние строения в Москве в их первобытном виде". В ХIХ веке украсили башни шатрами, подражая Кремлю.

В руки большевиков Китай-город попал, насчитывая в своих стенах четыре монастыря. Самый древний из них, Богоявленский, появился раньше, чем первый монастырь в Кремле. Кроме них действовало 18 храмов, в их числе Василий Блаженный на Красной площади. К стенам и башням Китая и Кремля примыкало 10 часовен. Самой известной была часовня, где поклонялись чудотворной иконе Иверской Божьей Матери.

Как только весной 1918 года правительство Ленина въехало в Кремль, началась борьба с иконами и часовнями. "В те дни мне пришла в голову мысль избавиться от икон, торчавших на Кремлевских башнях и соборах и постоянно мозоливших глаза, решил, однако, спросить Владимира Ильича", - читаем в "Записках коменданта Кремля" Павла Малькова, бывшего матроса. И спросил вождя в тот самый майский день, когда с товарищами свалил Ильич крест в Кремле на месте гибели великого князя, убитого Иваном Каляевым. Что ответил Ленин, на вопрос коменданта?

- Правильно, совершенно правильно. Обязательно следует. Только не все: старинные, представляющие художественную или историческую ценность, надо, а остальные - убрать!

Убрали все до одной, висевшие над воротами. Закрыли все часовни. Потом все десять - уничтожили. За часовнями пришла пора церквей, стен и башен Китай-города. Сигнал дала статья "Китайгородскую стену надо снести!". То был приказ:

"Мешающему нормальной жизни столицы каменному наследию дикого средневековья, уродующему новое строительство из железобетона и стекла, новую архитектуру, не должно быть места в столице".

Начали с Ильинских ворот, самых близких к зданиям ЦК, МК и МГК партии. Ворота, как писали газеты, "мешают уличному движению, создают хвосты автомашин. Подвергают опасности пешеходов". Заботились, как всегда, о благе народа. Затем пали Варварские ворота. Реставраторов, протестовавших против вандализма, арестовали за "неправильную линию в области охраны памятников архитектуры Москвы". Полтора года сокрушали неприступные крепости. Спустя 400 лет после закладки стен и башен Петроком Малым, с ними расправились вандалы с партбилетами, посчитавшие себя героями, свершившими чуть ли не подвиг:

"То, о чем мечтали лучшие инженеры и архитекторы дореволюционной Москвы, при большевиках, при власти Советов, стало явью. Старая грязная стена волею пролетариев красной столицы сметена начисто и уступила место широкому блестящему проспекту".

Москва казалась большевикам, оседлавшим Китай-город, уродливой, недостойной быть столицей мирового пролетариата. Они хотели все сломать и внушали народу: "Кварталы в Китай-городе несуразны по очертаниям и разнокалиберны по размерам. Кривые, узкие и темные переулки. Каменные глыбы сооружений разнообразных типов. Мрачные и грязные дворы-колодцы".

Не все думали так, протестовали, писали в защиту "ядра древнерусского упорного труда и торгово-промышленной деятельности" вещие слова:

- Китай-город сохранить надо целиком в музейной неприкосновенности. Если в результате перепланировки будут снесены чрезвычайно ценные здания и весь старинный план и облик Китай-города жестоко пострадают, то это даст полное право иностранцам и нашим потомкам обвинить современное поколение руководителей и исполнителей такого проекта в вандализме.

Тем руководителям и исполнителям было глубоко наплевать на древнюю столицу и на тех, кто ее защищал. Они были убеждены: "Такой город, как Москва, нельзя перестраивать без хирургичеcкого ножа". Дав рабочим "Мосразбортреста" ломы и кирки, они начали крушить кедр, "пречудный в древней красоте".

ПАДЕНИЕ ЗАРЯДЬЯ

В прошлом путеводители непременно описывали Зарядье. Им было о чем рассказать. Люди там жили с того времени, как на Боровицком холме заиграла жизнь. В "Прогулках по Москве", вышедших в 1917 году, сказано: "Здесь ряд больших, малых и мелких торговых и промышленных предприятий и лавок, принадлежащих представителям всех национальностей: тут и персы, и армяне, и евреи, и русские. Прогулка по этому совершенно своеобразному кварталу Москвы, имеющему громадное значение в торговой жизни нашей столицы, очень интересна и поучительна". Сейчас "прогулка" возможна только в воображении.

Исчезнувшее урочище отличалось от других тем, что оно целиком находилось на склоне холма за торговыми рядами Китай-города. Отсюда произошло его название - Зарядье. От минувшего осталась единственная церковь с названием "Зачатия Анны, что в углу". Белокаменный маленький храм пощадили. Он помянут впервые в летописи по случаю опустошительного пожара, пронесшегося над всей Москвой в 1493 году: "Из города торг загорелся и оттоле посад выгорел возле Москвы-реки до Зачатия на востром конце. А летописец и старые люди сказывают: как Москва стала, таков пожар на Москве не бывал". Под Зачатием подразумевается церковь в честь праздника Зачатия Анною (от еврейского имени Ханна, что значит - миловидная) девы Марии, матери Христа, которая родилась после двадцатилетнего бесплодия в браке.

Два придела Анны хранят память о событиях русской истории. После стояния на Угре монголы отступили 11 ноября в день святого Мины, о котором известно, что казнили его за веру в царствование императора Максимилиана в 298 году. В честь той победы и святого покровителя появился придел Мины. Другой придел, Екатерины, славившейся ученостью, также замученной при Максимилиане, основан царем Алексеем Михайловичем по случаю рождения дочери, названной ее именем.

Помянутого "угла", где сходились стены Китай-города, давно нет, как и всего, что находилось за ними. Такому беспощадному уничтожению не подвергалось в советской Москве ни одно древнее образование. На старых планах видно, что с холма спускались к берегу Кривой, Псковский, Малый Знаменский, Зарядский переулки. И протяженная Москворецкая улица. От 39 ее владений остались единственные Средние ряды, начинавшие под номером 1 счет домам, выходившим к проезжей части. Сколько насчитывалось их во дворах - не счесть. Поперек холма шли Масляный, Большой Знаменский, Мытный, Ершов и Мокринский переулки. То есть насчитывалось десять городских проездов, заполненных капитальными строениями!

Как писал Леонид Леонов: "Что-то копошилось в этих изогнутых и узких норах, занесенных на планы под именем переулков Ершовых, Знаменских, Кривых и Мытных, - здесь когда-то стояла царева Мытная изба, где взимали дань со всех прибывавших товаров, отечественных и заморских". Что касается "нор", помянутых классиком, скажу о них чуть ниже. А сейчас признаюсь, название своему опусу позаимствовал у писателя, сочинившего по случаю утверждения в 1935 году "Сталинского Генерального плана" очерк "Падение Зарядья".

Лучше Леонида Максимовича выполнить социальный заказ партийного издательства вряд ли бы кто мог. Во-первых, потому, что таких ярко-пишущих литераторов больше не существовало, а, во-вторых, потому, что автор родился в Зарядье. Там жил его дед, владевший домом и бакалейной лавкой. Там в Мокринском переулке жил отец, кассир московской конторы английского акционерного общества и поэт Максим Леонов. Отсюда он переехал в Замоскворечье, на Пятницкую, 12, когда его сыну, Леониду, исполнилось пять лет.

- Мои первые воспоминания связаны с этим домом, - записал я со слов Леонида Леонова. - У отца в комнате висели портреты писателей Шекспира, Шиллера и других, внушавшие мне своим видом большое уважение". В этом доме я жил, когда Иван Каляев бросил бомбу в великого князя Сергея. (Это случилось 4 февраля 1905 года. - Л.К.) Окно нашего дома выходило на Кремль, кажется, мы жили на пятом этаже. Был синий зимний вечер. В стекло словно ударил ватный шар".

В "Завете сыну" Максим Леонов обращался к нему с таким призывом:

...Мой сын, а если суждено

Тебе в столице жить,

И даже, может быть, должно

Певцом народным быть,

То в песнях пламенных твоих

Ты не криви душой...

Все почти сбылось, как мечтал отец. Сын жил в столице. Молодым, в 24 года, прославился романом "Барсуки". Стал "певцом народным" и в пламенной песне заклеймил малую родину, где жил и учился до поступления в гимназию в Петровско-Мясницком городском училище в Кривом переулке. Один завет отца исполнил не до конца. Покривил душой, когда сочинял "Падение Зарядья". В момент взрыва представляет себя именно там и погоду рисует другой: "Однажды - мне запомнилось узкое длинное окно и, хоть был февраль или апрель? ...какие-то путанные грозовые облака за ним, - раздался гулкий удар и взволнованно зазвенели стекла. Что-то произошло. Весь день в Зарядье было тревожно, а нам, как всегда ребятам, весело от предчувствия какой-то перемены. В воздухе запахло новизной". И почему-то причисляет себя к "оборванным зарядским ребятам".

Не ходил "оборванцем" внук бакалейщика и сын кассира, в пять лет не мог "предчувствовать" грядущую революцию 1905 года, которой поспособствовал отец, издав брошюры коммунистов Карла Либкнехта, Розы Люксембург и свой сборник стихотворений "Под красным знаменем", за что отсидел срок на Таганке. Покривил душой "певец народный", и когда якобы увидел " в туманном нашем небе контуры настоящей и будущей социалистической столицы"", "новые улицы, прорубленные сквозь каменную ветошь", радуясь по поводу предстоявшего уничтожения малой родины. Стал в ряд с теми, кто воспевал разрушение старой Москвы.

И лысого купола желтое пламя,

И мертвенный зов сорока-сороков

Ломаются, падая в прахе и в хламе,

И окна просветов глядят широко.

Перекликаясь с певцом вандализма, наш прозаик убеждал молодых, старые бы ему не поверили: "И если вам будут рассказывать про нарядность прежней жизни, про лихие русские тройки, про румяные пшеничные блины со снетками, про душевный благовест сорока звонких московских сороков - вспомните Зарядье! Это изнанка развенчанного мифа". И вдруг буквально следом за этим приговором, за описанием "нор", заселенных жалкими людьми, представил "развенчанный миф" таким вожделенным, что, должно быть, закружилась в 1935 году голодная голова пролетариев:

"Здесь, где мы стоим с вами, когда-то шумел знаменитый Грибной рынок, что съезжался сюда со всей России на первой неделе Великого поста. Сверкало всяческое изобилие, и русские фламандцы могли бы писать с натуры расписные лари со щепным товаром, с дугами, раскрашенными фуксином, с резными ковшами, корзинами узорчатого плетенья, с кадушками всех покроев, а в кадушках пахучие меды - и гриб, одинаковая утеха нищих и богачей. Гриб черный, и белый, и красный, - в соленьях, в маринадах и сухой".

Грибной рынок шумел в Зарядье напротив строя домов Москворецкой набережной вблизи церкви Николы Мокрого. Она возникла у речной пристани в честь святого, покровителя торговли и мореплавания. Пристань отличалась сыростью и частыми наводнениями, что и послужило причиной названия храма. Возможно, дело и в иконе, где Никола предстает с младенцем, спасенным из вод Днепра. Другой Никола - Москворецкий, появился на месте, где Москва встретила принесенную из Вятки икону Николы Великорецкого. Оба храма сломали без всякого сожаления и попыток сохранить, потому что над древними фундаментами возвышались стены церквей, колоколен и трапезных начала ХIХ века. В адрес Никол Леонид Леонов высказался так: "И, может быть, отсюда расползалась во все концы Москвы чудацкая затейливая цвель гнилого и безрадостного времени. Ее охраняли десятки всяких московских Никол, а здесь Николы Мокрые, Мокринские, Москворецкие: даже на них сказалась близость воды".

Сохранилось и другое описание Зарядья - поэта Ивана Белоусова, переводчика "Кобзаря", автора стихов, положенных на музыку известными композиторами ХIХ века. Мастерская его отца находилась на углу Мокринского и Псковского переулков. В ее доме жил в детстве сын приказчика часового магазина Иван Москвин, будущий гений Художественного театра. Как видим, не одна пьянь обитала в "норах". Описание Ивана Алексеевича не столь пламенно, как Леонида Максимовича, но уникально, сохранило нам образ Москвы у стен Китай-города, напоминавший Иерусалим у Стены плача.

"В моей памяти Зарядье в начале 70-х годов прошлого столетия было заселено евреями. Некоторые переулки представляли собой в буквальном смысле еврейские базары. По переулкам были еврейские мясные, колбасные лавочки и пекарни, в которых к еврейской Пасхе выпекалось огромное количество мацы.

Интересную картину представляло Зарядье в один из осенних еврейских праздников, когда по закону они должны были идти на реку и там читать положенные молитвы. С молитвенником в руках, в длиннополых, чуть ли не до самых пят, сюртуках, в бархатных картузах - вот такого же фасона, как носят теперь, из-под которых выбивались длинные закрученные пейсы, евреи толпами шли посредине мостовой - в этот день им запрещалось ходить около домов, потому что у стен копошилась нечистая сила. Набережная Москвы-реки у Проломных ворот в этот день была сплошь унизана черными молящимися фигурами..."

В царствование Александра III не стало массы иудеев в Зарядье. Синагогу в Большом Знаменском сломали большевики. Сохранилась хоральная синагога в близком от него Спасоглинищевском переулке, которая напоминает о московском гетто.

А на месте "падшего Зарядья" распростерлась одна "Россия". "На всем моем детстве теперь стоит гостиница, как утюг поставленная", - сказал мне Леонид Леонов. Прозрение наступило много лет спустя после песнопения в честь "социалистической столицы". Не ради гостиницы задумывал товарищ Сталин колоссальную ломку. Трудящиеся должны были весело шагать мимо гигантского Наркомтяжпрома - Народного комиссариата тяжелой промышленности, "штаба социалистической индустрии". То было гигантское министерство, руководимое другом и земляком Сталина, Серго Орджоникидзе. Архитекторы в эйфории рисовали сказочные башни, рядом с которыми храм Василия Блаженного выглядел игрушкой.

Жизнь взяла свое. Нарком застрелился. Наркомтяжпром расчленили на отраслевые наркоматы. Вместо "штаба" до войны задумали возвести "Второй дом Совнаркома", то есть правительства. И здесь пора нам познакомиться с Дмитрием Николаевичем Чечулиным, исполинской фигурой советской архитектуры. Станции метро первых линий - "Комсомольская" и "Киевская" - реализованные проекты молодого Чечулина. Сын пролетария, уроженец крохотного райцентра застроил Москву всем известными домами. Бывший дворец генерал-губернатора на Тверской над- строил и оснастил колоннадой. На Триумфальной площади гостиница "Пекин", концертный зал имени Чайковского и дом, где кинотеатр "Москва" - его. Высотка на Котельнической набережной - шедевр все того же автора. "Белый дом" на Пресне - лебединая песня Чечулина. А до резиденции правительства РСФСР появилась "Россия".

Все началось с проекта высотного здания в Зарядье. "Могучий столп 32-этажного здания поднимет на высоту 275 метров золоченый государственный герб СССР и обозначит в силуэте столицы центр государственного управления великой страной". Так описывали грандиозный проект Чечулина, удостоенный Сталинской премии первой степени. Герб столпа на сто метров превышал звезду дома в Котельниках. Из восьми сталинских высоток - львиную долю, два здания, сооружал главный архитектор Москвы Дмитрий Чечулин. Смерть Сталина поставила крест на бурной стройке. Хрущев ее прекратил, металлоконструкции "столпа" разобрал, вместо высотных домов занялся пятиэтажными корпусами. Казалось, звезда Чечулина закатилась. Но она снова поднялась высоко, когда Хрущева сместили и решили построить в Зарядье гостиницу на 6000 мест.

- Почему на 6000 мест? - спросил я Чечулина. И получил ответ: Столько мест во Дворце съездов. Всем делегатам должно было хватить в гостинице номеров. Я ее задумал как дворец русского гостеприимства с ресторанами нашей кухни, кафе, универсальным залом. Заказал на заводе на свой страх и риск конструкции окон, которые не позволили снизить высоту потолков, как от меня требовали по строительным нормам и правилам.

Нашелся и для громадной "России" свой пламенный поэт.

Зарядье! Под стрелою крана

Твое начало и конец.

Зарядье - щебень в котлованах,

Зарядье - мраморный дворец.

Дворец... Москва еще красивей!

Недаром славит мир ее.

Встает гостиница "Россия",

Раскрыв радушие свое.

Когда семидесятилетний Чечулин показывал мне башню гостиницы, на его глазах загорелась бочка на плоской крыше одного из корпусов. Чечулин не поспешил к телефону и невозмутимо смотрел через стекло стены, как пламя поглощало мусор. Он верил в систему тушения пожаров и в другие автоматизированные системы, заложенные в его огромное здание. Стена "России" тянется на четверть километра над рекой.

Система не помогла в феврале 1972 года, когда случилась катастрофа. Горели, как та бочка, этажи одного корпуса и башня "России", которую Чечулину не дали поднять выше 80 метров, что на метр ниже купола Ивана Великого. Спасаясь от огня, люди выбрасывались из окон, задыхались в дыму. 42 человека погибли. И один, мастер смены радиоузла, покончил жизнь самоубийством, повесился на второй день после трагедии. То ли в знак признания вины, то ли в знак протеста против несправедливости очевидцев, утверждавших, что огонь возник в радиоузле, где замечались "посторонние люди и пустые бутылки", а также остался без присмотра паяльник, включенный в сеть.

"Я не согласен, что у вас не было ничего ценного. Вот я жил в гостинице "Россия". Для меня отель очень интересен, - высказался недавно Рем Кулхаас, - звезда зодчества ХХ века. - Может быть, он и уродлив в чем-то. Но это не важно, эстетический аспект тривиален. В архитектуре и помимо него может быть много интересного - идеи, образы, намерения, идеализм... Архитектура ХХ века как раз интересна тем, что игнорировала такие понятия, как гармония и красота".

Давно умер автор "России". Можно что угодно говорить в адрес его зданий. Но вряд ли кто-либо поступит с ними так, как поступил с Зарядьем он и его сотоварищи, впавшие при большевиках в экстаз вандализма.

ВАРВАРКА

ГОРОД ХРАМОВ И ПАЛАТ

Когда меня просят показать Москву, я иду к подножью Варварки, склону крутого холма, одному из семи легендарных. Отсюда вижу сразу оба чудных града: и Кремль и Китай, стены и башни, купола и колокольни. Нигде в мире такой красоты нет. Эта дивная картина отозвалась в сердце поэта:

Процветай же славой вечной,

Город храмов и палат!

Град срединный, град сердечный,

Коренной России град.

Нигде за стенами Кремля нет так много храмов и палат, как на Варварке. Короткая, всего метров пятьсот, улица протянулась по гребню холма. Поэтому к тротуару выходит верхний этаж, а с горы спускаются два-три этажа нижних. Одни камни времен Ивана Грозного, другие видели Романовых, когда те еще не перебрались постоянно жить в Кремль. Одна сторона улицы уводит в средние века, заполнена церквами, кельями, боярскими дворами. Другая сторона сплошь застроена торговыми рядами и домами недавних времен, когда Москва слыла купеческой.

Загадка, никем не разгаданная, как удалось устоять такому обилию святости в центре столицы "победившего пролетариата". Рядом победители взрывали церкви, рушили башни, рубили купола, стригли под гребенку всю Москву, превращая в город коммунизма. А здесь почему-то пощадили беззащитные древности. А ведь их могло и не стать.

"По плану реконструкции Москвы все стоящие на четной, южной стороне улицы дома будут снесены, улица выпрямлена", - повествовал историк Петр Сытин, описывая улицу полвека назад. А "Генеральный план реконструкции города Москвы" с портретом Сталина на обложке книги выражался конкретнее: "На территории Китай-города вместо нынешних многочисленных домов сооружается несколько монументальных и архитектурно-оформленных зданий с парковыми насаждениями, фонтанами и скульптурой. Зарядье от набережной до улицы Разина застраивается домом Наркомтяжпрома, оформляется зеленью, фонтаном и скульптурой".

Улицей Разина наша Варварка называлась при советской власти в честь Стеньки Разина, бросившего в песне за борт персидскую княжну, а в жизни погубившего на Волге много других невинных душ. Его буйная голова скатилась с плахи вблизи Варварки после казни взбунтовавшегося донского атамана триста тридцать лет назад. Вдоль улицы с южной стороны по-прежнему, как встарь, тянется ожерелье из церквей и палат. Но голубая мечта авторов сталинского Генплана в какой-то степени осуществилась. Массу зданий сломали. Зачем? Вместо Наркомата тяжелой промышленности появилась гостиница "Россия", куда ведет наш путь. Когда ее строили, едва не полетели под откос все купола и колокольни. Но их не дали сломать осмелевшие к тому времени советские люди, пережившие лихие времена Сталина и Хрущева.

Могла Москва не досчитаться церквей Варвары, Максима Блаженного, Георгия, Иоанна Предтечи и Знамения, собора монастыря. А все они на месте. И можно о них писать в настоящем времени, что я с радостью делаю, начав с того храма, что дал название улице. По ней со щитом возвратился в Кремль Дмитрий Донской после Куликовской битвы. Под именем Варьской - улица впервые помянута в летописи в середине ХV века. На ней возникла единственная в городе церковь в честь святой Варвары, чтимой и православными, и католиками. Она воспета англичанином Честертоном в поэме "Святая Варвара", ее образ вдохновлял фламандца Ван Дейка и других великих художников.

Почему жившие пятьсот лет тому назад богатые гости, торговавшие с Крымом, под именами и прозвищами Василия Бобра, Федора Вепря и Юшки Урвихвостова воздвигли на месте деревянного - каменный храм в ее честь? Красавица Варвара, как гласит предание, тайно от родителей стала ревностной христианкой. Ее казнил отец после пыток сапожным резаком. В тюрьме ее причастил перед казнью явившийся Христос. Святая Варвара считается защитницей от внезапной и насильственной смерти без покаяния. Как раз такая опасность постоянно угрожала купцам, отважившимся курсировать с богатыми товарами между христианской Москвой и исламским Крымом.

Построил каменный храм Варвары приехавший из Италии Алевиз Фрязин. Ему великий князь и митрополит поручили воздвигнуть Архангельский собор в Кремле и двенадцать храмов в городе. Собор поныне высится над Соборной площадью. А церковь Варвары перестроили двести лет назад. Московскому митрополиту Платону, несмотря на то что пребывала она "вся в твердости", казалось, что храм ХVI века "имеет вид недостаточный и нимало благолепию на таком особливо месте не соответствующий". Характер митрополита был тверже камня. По его выражению, он "застал московское духовенство в лаптях и обул его в сапоги: из прихожих вывел его в залы к господам". Он в три раза увеличил число студентов духовной академии. Лучших из них направил слушать лекции в Московском университете. Митрополит владел в совершенстве французским, латинским и греческим, переводил книги с немецкого и английского. А на русском языке проповедовал так красноречиво, что Екатерина II призналась: "Отец Платон делает из нас, что хочет: хочет, чтобы мы плакали, - мы плачем". Слезы радости вызывал Платон у юного Павла, будучи наставником наследника престола. Платона называли вторым Златоустом. По случаю победы русского флота в Чесменской битве, у надгробия Петра в Петропавловском соборе он воскликнул:

- Отечества нашего отец! Восстань и насладись плодами трудов твоих. Флот, тобою устроенный, уже не на море Балтийском, не на море Каспийском, не на море Черном, не в окияне Северном; но где он - на море Средиземном, в странах восточных, в архипелаге, близ стен Константинополя! О, как бы твое, великий Петр, сердце возрадовалось!

Екатерина велела перевести проповедь на французский язык и отправить Вольтеру, который назвал ее "знаменитейшим в свете памятником", напомнившим ему образ греческого Платона. Общался лично наш московский Платон с другим энциклопедистом и "прорабом" французской революции Дидро. Между ними произошел такой светский диалог, вошедший в анналы истории.

- Знаете ли вы, святой отец, философы говорят, что нет Бога?

- Это прежде их сказано!

- Когда и кем?

- Пророком Давидом. И вот его слова: "Рече безумен в сердце своем: несть Бог".

Привел церковь Варвары в соответствие со вкусами Платона архитектор Родион Казаков. Он создал в храме светлый зал под высоким куполом в стиле классицизма. Поэтому портики с колоннадами украшают фасады с двух сторон церкви. До ее освящения в 1805 году архитектор не дожил, оставив по себе память не только Варварой, но и ансамблем подмосковных "Кузьминок", храмами, колокольней Андроникова монастыря, высокой, как Иван Великий. (Разрушена колокольня Казакова за год до взрыва Храма Христа.)

Варвара слыла одной из самых почитаемых церквей в древней Москве. Она соседствовала с Судебным приказом, давшим народу повод сочинить поговорку: "Иду к Варваре на расправу". В "просвещенный век" улица славилась разгульными питейными домами. Один из них описан Львом Толстым в "Войне и мире". Это в прозе. Попала Варварка в стихи, ставшие словами некогда популярных, ныне забытых песен:

"Как на улице Варваринской спит Касьян, мужик камаринский".

"Шел я улицей Варваркой со знакомою кухаркой"...

Вторая церковь, если идти от Кремля, названа в честь Максима Блаженного. И этот храм построен в камне все тем же знакомым нам "Василием Бобром с братией" в начале ХVI века. А в стоявшей прежде здесь деревянной церкви похоронили юродивого. Сведений о нем до нас не дошло почти никаких, что не помешало церкви установить в честь Максима Блаженного праздник 11 ноября, в день его кончины. Известно лишь, что юродивого почитали в народе. Память о нем жива в молитве, в которой просят "христианску кончину неболезненну, непостыдну и мирну прияти".

Дошедшее до нас здание сооружено на деньги двух Максимов, купцов костромского Максима Шаровникова и московского - Максима Верховитинова. Нижний этаж служил хранилищем товаров и имущества прихожан. Над монолитным прямоугольником стен возвышается одна глава, как строили в ХVII веке.

Дальше на нашем пути встает пятиглавый собор - самый большой храм на Варварке. Вместе с ним колокольня, Игуменские и Братские кельи, каменные палаты образуют Знаменский монастырь на "Старом Государевом дворе". Это не самый древний монастырь в Москве, но его камни заставляют чаще биться сердце каждого монархиста. В палатах двора родились Федор Никитич Романов и его сын Михаил. Это важнейшее в истории России обстоятельство скрывалось до недавних лет авторами советских путеводителей. Цитирую: "Далее по улице под № 10 стоят так называемые казенные кельи, ранее известные под названием "Дом бояр Романовых", ныне музей боярского быта. Состоят они из трех ярусов: нижнего белокаменного ХVI века, среднего кирпичного ХVII века и верхнего деревянного, заново построенного вместе с кровлей в 1859 году архитектором Ф. Ф. Рихтером". Такая правда была: белый камень, кирпич, дерево, века и год назвал, фамилию реставратора не забыл помянуть знаток Москвы, описывавший ее с "классовых позиций". А про рождение будущего царя - не мог сказать, хотя знал, кого родила 12 июля 1592 года жена Федора Никитича.

"Старым Государевым двором" этот конгломерат старинных зданий стал называться после того, как бояре Романовы перебрались отсюда в Кремль. Там во дворце зажил избранный на царство основатель новой династии Романовых юный Михаил. Мать его коротала дни в соседнем Вознесенском монастыре. А покои патриарха Московского обжил его отец, с триумфом вернувшийся из польского плена Филарет. В миру - Федор Никитич Романов. Фактически патриарх стал главой государства и правил успешно Россией до своей смерти. Монахом сделался не по доброй воле, постригли его насильно по приказу Бориса Годунова. Пришлось уйти в монастырь и его жене, до пострижения родившей сына Михаила. Опала царя Бориса была не первой в жизни Романовых. Дед Михаила, родной брат Анастасии, первой любимой жены Ивана Грозного, испытал безудержный гнев любвеобильного царя. После женитьбы на Марии Нагой он послал во двор Романовых на Варварке отряд опричников, разграбивших все, что подвернулось им под горячую руку. Никите Романову пришлось испытать нищету, просить у знавших его соседей-англичан, живших на Варварке, сукно на платье, потому что ходить боярину стало не в чем. И его сын, Федор Никитич, побывавший в плену, мог бы сказать про себя словами пословицы: "От тюрьмы и от сумы не зарекайся".

Музеем "Дом бояр Романовых" мы обязаны Александру II. Взойдя на престол, он повелел возобновить палаты, к тому времени утратившие былой вид и великолепие. Их воссозданию придавалось государственное значение. Придворному архитектору Федору Рихтеру царь разрешил сломать каменные наслоения, изуродовавшие постройку. И дал надстроить над каменными этажами деревянный терем, какой завершал обычно боярские палаты в Москве. Богатые любили жить в дереве, а не камне.

По случаю начала работ при большом стечении народа к "праотеческому дому" прибыл император. Митрополит Филарет встретил его с крестом в руке, вкладом матери царя Михаила. Прежде чем Александр II положил первый кирпич, известные историки и археологи опустили в закладное место русские золотые и серебряные монеты, современные и древние. В том числе те, которые чеканились при Михаиле Романове, "в знак того, что в означенном доме родился и возрос этот государь". Видные ученые ХIХ века в этом факте не сомневались. Засомневались после 1917 года. Новой власти было не по душе, что здесь выставлялись реликвии дома Романовых. Экспонировались печать царя, "владетельная булава Михаила Федоровича с лазоревым камнем на верхушке, его посохи, сабли и щит из кожи, украшенной драгоценными камнями". Стены заполняли картины избрания на царство. На одной представал крестный ход в Кострому, где жил в Ипатьевском монастыре с матерью-монахиней Михаил. На другой картине верноподданно изображалась торжественная встреча его у Сретенских ворот. "Пролетариат" навел революционный порядок в "Доме бояр Романовых". Его закрыли, а к пятилетию диктатуры открыли под названием "Дом боярина ХVII века" с другой экспозицией. Далее переименовали в "Музей боярского быта". Потом, не мудрствуя лукаво, окрестили палаты просто "Музеем фондовых выставок Государственного Исторического музея". После поворота колеса истории в 1991 году у музея появилось двойное название "Палаты в Зарядье" и "Дом бояр Романовых".

Монументы царям у нас начали устанавливать со времен Екатерины II, воздавшей должное Петру. Между тем и его прадед, и дед заслуживают высокой чести. При Филарете и Михаиле в Кремле заново расписаны все соборы. Рядом с Иваном Великим поднялась названная именем патриарха - Филаретова звонница. Над Спасской башней возвысился шатер, а под ним "англичанин-мудрец" установил куранты, радующие поныне боем колоколов. Михаил построил Теремной дворец, красота которого спасла царский чертог в новые времена. Жаль только, увидеть его редко кому теперь удается. При Филарете Патриарший дворец заблистал, как царский. Михаил возводил в Коломенском "восьмое чудо света", изумительный деревянный дворец. (Его обещает воссоздать Юрий Михайлович, очарованный "историей и культурой".)

А на Варварке эти "великие государи", отец и сын, построили каменный Гостиный двор там, где и сейчас торгуют. В родовой усадьбе основан ими монастырь. Ему пожаловали Романовы двор со всеми постройками, одарили вотчинами и угодьями покойной инокини Марфы, бывшей жены патриарха и матери царя. На месте маленькой церкви Знамения поднялся пятиглавый собор. Над ним витает тень боярина Ивана Милославского, некогда патрона этого храма. Его двор находился поблизости на Варварке. Возвышением собора Знамения он явно угождал Рома- новым. Купола в небе напоминают о головокружительной высоте, которую занимал боярин в Кремле. Этот родственник царя, женатого в первом браке на Милославской, властвовал и при Алексее Михайловиче, и при его сыне Федоре, и при его дочери царевне Софье. Правил и боролся не на жизнь, а на смерть с Нарышкиными, другой партией власти. Она породнилась с царем вторым его браком с Натальей Нарышкиной, родившей Петра. В той схватке вокруг трона рубили головы, летели на пики стрельцов обреченные. Древний род Милославских пресекся в конце ХVII века, оставив по себе след в анналах истории и на Варварке - собором Знамения Пресвятой Богородицы. А род Нарышкиных дал имя самому роскошному стилю архитектуры Москвы конца ХVII века - "нарышкинскому барокко".

В кладке монастыря случайно нашли замурованный архив. И поэтому нам известны имена его зодчих. Ими были два мастера из Костромы - Федор Григорьев и Григорий Анисимов "с товарищи", исполнившие заказ за 850 рублей. Под пятью куполами - две церкви, одна над другой. Самой чтимой считалась икона Знамения новгородского письма ХVI века, украшенная золотом, серебром и драгоценными камнями. Романовы до воцарения в Москве служили в Новгороде и оттуда привезли образ, почитая за то, что "было от сея иконы знамение". Известно хорошо, какими другими иконами и книгами времен первых Романовых славился монастырь. Его настоятелем служил Серапион Машкин, философ и математик, друг Павла Флоренского. Этот расстрелянный философ и богослов, физик, математик и инженер написал и издал в 1917 году в Сергиевом-Посаде "Данные к жизнеописанию архимандрита Серапиона (Машкина)". Там содержатся "данные" о настоятеле и монастыре, переживших нашествие Наполеона. Самое большое горе испытала обитель в годы правления Ленина и Сталина. Ленинцы ограбили ризницу, а сталинисты превратили собор и кельи в коммунальные квартиры.

ГДЕ СПАЛ КАСЬЯН

Здания слева и справа Варварки выглядят так, будто стоят на разных улицах. Палаты и церкви тянутся вереницей с одной стороны. Торговые и доходные дома - с другой. Была еще одна особенность, утраченная в годы "сталинской реконструкции". Под нечетными номерами насчитывалось 15 владений. Под четными - 42! Теперь их втрое меньше. Почему? Сломали массу зданий, когда строили "Россию".

Среди пятнадцати владений значатся Средние торговые ряды, не утратившие масштаба и в ХХI веке. О них стало известно после того, как московские купцы соорудили на Красной площади белокаменный дворец, служивший Меркурию. "Если и уступают Средние ряды по красоте и изяществу зданию Верхних торговых рядов, то это объясняется техническими затруднениями при их сооружении, так как уклон от Никольской улицы к Варварке разнится на 10 аршин. Кроме того, помещения в этих рядах приспособлены преимущественно к оптовой торговле", - так констатировал "Спутник москвича" 1894 года.

Не рискуя выдать военную тайну, процитирую из давнего справочника еще несколько строк, чтобы дать представление о некогда замечательном торговом доме. Военное ведомство завладело им после революции и не возвращает городу.

"Вокруг всего владения, выходящего на Ильинку, Варварку и Хрустальный ряд, идет главный корпус: внутри же во дворе расположены параллельно две пары отдельных корпусов, под проездами их имеются подземные проезды. Все пространство, занятое Средними рядами, простираются до 4000 квадратных сажен, самые же здания занимают до 2200 сажен. По 1 января 1894 года стоимость сооружения определялось в 2 851 549 рублей, акционерный капитал "Общества Средних рядов". Стоимость земли под рядами 5 000 000 рублей".

Как видим, земля ценилась почти вдвое дороже строений. Перемножив квадратные сажени и этажи, получим десятки тысяч квадратных метров бывших магазинов и складов, занятых Министерством обороны под не самые важные службы. О чем свидетельствует требование, вывешенное на двери подъезда 9 всем входящим предъявлять часовому приглашение на свадьбу. Еще не родился литератор, который опишет, как сделал это Чехов, московскую свадьбу, что играют ныне в стенах магазинов с фасадом на Красную площадь. Военные довели "храм Меркурия" до ручки. Надежду на будущее не вселяет вывеска, что здание - федеральное и принадлежит управлению делами администрации президента. Оно намерено превратить Средние ряды в нечто превосходящее Гостиный двор под стеклянной крышей, появившийся стараниями Лужкова. Но пока, кроме намерений, новаций нет. Думаю, ничего нам не светит, потому что руки администрации заняты другим. Да и не царское дело - торговать. Можно ли представить себе, чтобы администрация президента США, на которую наша оглядывается, как на старшего брата, занялась бы обновлением купеческого заведения ради извлечения дохода? Наша отечественная федеральная бюрократия - об этом мечтает. Как и министерство культуры, возжелавшее завладеть Гостиным двором и прочими "памятниками федерального значения", включая ГУМ.

На Варварке, в углу каменного овала Гостиного двора, за колоннадой прячется былое торговое помещение номер 80/81. Некогда оно принадлежало богатому меховщику Михаилу Артемьевичу Пилихину, жившему у Тверской. Там у него были и квартира, и мастерская, и магазин. А в Гостином дворе, на самом бойком месте, находился другой магазин "Меховые товары". В нем служил молодой приказчик Егор Жуков, деревенский родственник хозяина, живший семь лет в квартире дяди-меховщика. У него с детства прошел курс скорняжных наук. В мемуарах маршала Жукова жизнь в Москве у дяди описывается в красках, взятых с мольберта, послужившего Чехову для портрета Ваньки Жукова, писавшего на деревню дедушке.

"Вдруг кто-то дал мне здоровую оплеуху. Я оглянулся - о, ужас, хозяин", - такой удар судьбы, судя по "Воспоминаниям и размышлениям", испытал якобы подобно бедному Ваньке будущий маршал и четырежды Герой Советского Союза. (Однако, как рассказывал мне младший сын Пилихина, двоюродный брат Георгия Константиновича, эта "здоровая оплеуха" явно художественный вымысел литературного помощника мемуариста. Никто бедного родственника не бил, ни в чем Егор не нуждался, ел за одним столом с братьями, дядей и добрейшей души набожной тетей, спал рядом с братьями, учился по вечерам на общеобразовательных курсах. Перед уходом в армию сфотографировался с родней в модном костюме. Снимок тот я держал в руках.) Егор ушел воевать с германцами с солдатским ранцем за плечами, куда судьба вложила ему маршальский жезл.

На помещения номер 80/81 я обращал внимание мэра Москвы. После чего по его поручению неодноратно звонили мне исполнители, намеревавшиеся на Гостином дворе установить мемориальную доску в честь героя, спасшего в 1941 году Москву. Но так и не сподобились. Не поздно это сделать сейчас. Поэтому напоминаю о магазине "Меховые товары", где чуть было не состоялась карьера скорняка Егора Жукова.

На Варварке в одну линию со Средними рядами и Гостиным двором тянутся бывшие доходные дома, 5 и 7, Купеческого и Варваринского обществ. Они сдавали их в аренду. Так, к примеру, в доме Варваринского акционерного общества помещались гостиница "Староварваринская", меблированные комнаты "Варваринское подворье", конторы и магазины.

За зданиями Купеческого и Варваринского обществ возвышается дом 9, с литерами "ТМ" над парадным входом. Они значат - "Тверская мануфактура". Дом принадлежал до 1917 года Михаилу Абрамовичу и Ивану Абрамовичу Морозовым. То была одна из ветвей раскидистого купеческого древа, пустившего глубокие корни в Москве. Одну эту ветвь по имени деда и отца звали в Москве Абрамовичами. Построенная в модном у московских купцов стиле эклектики контора семейной фирмы не только управляла Тверской мануфактурой, приносившей большой доход. В этом доме помещался, в сущности, банк, щедро оплачивавший современное искусство начала ХХ века, как отечественное, так и парижской школы. Братья Морозовы, Михаил и Иван, считали коммерцию средством для приумножения художественных коллекций.

Старший брат Михаил Морозов прожил всего 33 года. Перед неожиданной смертью его портрет написал Валентин Серов. Живопись дополняют слова Сергея Дягилева: "М. А. Морозов был чрезвычайно колоритной характерной фигурой, во всем его облике было что-то своеобразное и вместе с тем неотделимое от Москвы, он был очень яркой частицей ее быта, чуть-чуть экстравагантной, стихийной. Но выразительной и заметной..."

Михаил в юности слышать не хотел о семейном деле. Окончив Московский университет, остался на кафедре, преподавал историю. Но им завладела другая страсть - к искусству. В 21 год, став совершеннолетним, студент, живший на 75 рублей в месяц, получил колоссальное наследство. Он купил особняк на Смоленском бульваре (в советской Москве - райком партии, ныне - некий банк). И превратил его в картинную галерею. В его стенах Москва увидела впервые картины Гогена, Ван Гога и Боннара. Искусством братья-меценаты не ограничились. Морозовские миллионы текли в городские приюты и больницы, Московскую консерваторию и Строгановское училище. Известный в народе по репризе Аркадия Райкина "Греческий зал" отделан в музее на Волхонке на деньги Михаила, оказавшего большое влияние на брата Ивана и других московских коллекционеров.

Ивану Морозову судьба отпустила больший срок жизни. Из Твери в Москву он перебрался в тридцать лет, где подружился с Валентином Серовым, вошел в круг знаменитых художников и собирателей. Купец быстро стал среди них "одним из крупнейших русских коллекционеров", как пишут о нем. Современники видели в этом купце фигуру, равную основателю Третьяковской галереи. Русскую живопись Иван Морозов начал покупать с картины Левитана, она стала первой в числе 303 картин отечественных художников. Картин современной французской живописи спустя несколько лет после начала собирательства в коллекции Ивана Морозова насчитывалось 250. Их он покупал в Париже, там его, кроме картин, ничего не интересовало. Ходил не к красавицам, а на выставки, в галереи, мастерские. Пропадал там часами. Увозил в Москву шедевры, заполняя ими стены большого дома. Для картин купил по примеру брата особняк на Пречистенке. (В нем теперь Российская Академия художеств.)

В доме Морозов устроил комнату-сейф. Стены и своды выложили в ней из огнеупорного кирпича. Стальная дверь запиралась на шесть замков с секретами. Открыть ее мог только хозяин, зная, в какой последовательности замки поддаются ключам. Картины без рам в экстренном случае можно было упрятать в стальной сундук, высотой полтора метра и длиной три метра. (Здесь, в "стальной комнате", в советской Москве хранились рукописи Льва Толстого, куда каждый мог прийти, как в библиотеку. Там я держал в руках школьное сочинение автора "Войны и мира".) Замки с секретами не помогли Ивану Морозову. Пришлось ему отдать ключи новой власти, национализировавшей картины и все прочее в 1918 году. Великий меценат эмигрировал во Францию, где жизнь его догорела за три года.

На другой стороне Варварки у палат бояр Романовых выделялся большой помпезный дом "Товарищества Викулы Морозова сыновей". Тверскому купцу Викуле Морозову бог послал пять сынов. У Викуловичей страсть к собирательству захватила одного - Алексея. В детстве он огорчал родню неспособностью к учению. Даже реальное училище не осилил. Ходил с охотой на лекции по истории и географии в Московский университет. Профессоров приглашал на дом. Долго ему пришлось заниматься коммерцией, возглавлять товарищество. Наконец, в 43 года, передав дело брату, он всецело отдался страсти. Картин не покупал. Собирал отечественное прикладное искусство: фарфор, миниатюры, лубочные картинки, гравюры и литографии-портреты, изделия из хрусталя, стекла, серебра. А еще покупал старинные табакерки, резные деревянные игрушки, ткани, вышивки, иконы. Все это входило в круг интересов одного коллекционера. Морозовские собрания фарфора и гравюр считались лучшими в России.

Обретенные сокровища Морозов хранил в просторном доме во Введенском (ныне Подсосенском) переулке, 21. Кабинет украшали картины, написанные Врубелем на тему "Фауста" Гете. Этот дом-музей приглянулся анархистам-латышам, захватившим его весной 1918 года. За месяц революционеры разворовали все до одной табакерки, все ткани, перебили много фарфора, поломали мебель. Гравюры вытряхивали из папок на пол. Искали в них нечто более ценное...

Все что осталось - национализировали большевики, открыв в доме музей старины. Спустя несколько лет особняк понадобился новой власти для утилитарных целей. Музей закрыли в 1929 году, когда начали крушить все подряд в старой Москве. Коллекции раздали музеям. Фарфор, 2459 предметов, попал в Кусково, дворец-музей. Там можно увидеть, на что тратил миллионы Алексей Морозов. По примеру родственника, он не уехал за границу, умер в Москве, пережив свой расчлененный музей.

Все дома на Варварке принадлежали фамилиям богатейших купцов и фабрикантов - Перловым, Расторгуевым, Арманд. Ни один аристократ владений здесь не сохранил, за исключением Романовых, в чьих палатах открылся музей царской фамилии. В доме на Варварке, 26, помешалось товарищество русско-американской резиновой мануфактуры "Треугольник", промышлявшее товаром в начале ХХ века крайне необходимым - галошами. Оно соседствовало под одной крышей с "Сибирским подворьем", с одной из многих гостиниц Китай-города, где теперь одна "Россия". Ради нее безжалостно сломали почти все другие строения.

Чуть было не разделил их участь четырехэтажный дом, предназначенный под снос. Каменная коробка всем казалась рядовой постройкой. Таких много появилось в московских дворах после "великих реформ". Тогда средневековые палаты надстраивались, проемы растесывались и преображались в обычные двери и окна. Только один человек в Москве знал, что в толще четырехэтажного дома на Варварке скрываются палаты Старого Английского двора. Этим знатоком был Петр Дмитриевич Барановский. Задолго до Европы, в 1920 году, он обосновал идею музея под открытым небом. И реализовал ее в селе Коломенском, куда перевез домик Петра, другие постройки. Ему непременно поставят монумент перед одним из спасенных им памятников. Этот один человек играл роль, какую сегодня исполняет главное управление по охране исторического наследия, рискуя при этом головой. Его судили и сослали в лагерь. Сибирские морозы не остудили горячую голову. (Мне рассказывал Владимир Яковлевич Либсон, руководивший реставрационной мастерской, что Барановский среди ночи звонил ему домой и вместо приветствия заводил разговор словами: "Гибнет русская культура!".) Он не дал разрушить Андронников монастырь, нашел место, где захоронен Андрей Рублев. Барановский убедил "отца города" Владимира Промыслова, склонного, по его выражению, "подломать" чуть ли не всю старую Москву, не делать этого на Варварке. Поэтому сегодня там белеют палаты Старого Английского двора.

Палаты пожаловал англичанам Иван Грозный, когда начались сношения с далекой Англией. В них побывала во время визита в Москву Елизавета II и увидела, как жили здесь ее соотечественники, основавшие вблизи Кремля "Московскую компанию". Это может увидеть каждый, кто войдет под своды музея на Варварке.

Сегодня четную сторону улицы заполняют две палаты-музея и четыре церкви - Варвары, Максима Блаженного, Покрова Богородицы и Георгия. Последняя, в отличие от других Георгиевских в Москве, имела несколько дополняющих названий - "на Псковской горе", "у Старых тюрем", "что на пяти углах". Маленький храм с пятью главами появился на месте более древнего времен Ивана Грозного в середине ХVII века. Колокольня и трапезная моложе на два века. Псковской горой эта часть холма стала называться после того, как Василий III переселил из непокорного Пскова знатных людей. Вблизи храма находился Государев тюремный двор, проще говоря, тюрьма. Углов также поубавилось. Я застал Псковский переулок, исчезнувший в пору строительства "России". Тогда зашел в опустевший дом и сорвал с двери на память пожелтевший листок со списком жильцов коммунальной квартиры. Против каждой фамилии значилась цифра, обозначавшая количество звонков, закрепленных за каждой комнатой. Все жильцы их слушали и про себя считали - кому идти открывать дверь в общей прихожей. Надо ли говорить, с какой радостью покидали они Псковский переулок и другие "углы", переезжая в отдельные квартиры домов, казавшихся им тогда не "хрущобами", а предвестниками грядущего коммунизма, обещанного Хрущевым в 1980 году.

Напротив Георгия на взгорке сохранился на Варварке, 15, обезображенный храм Рождества Иоанна Предтечи. Его по приделу называли - "Климента папы Римского у Варварских ворот". И это небольшой посадский храм, каких бесчисленное множество было в Москве. У него сломали главу, колокольню, ворота и ограду, стесали украшения фасада. И превратили в утилитарную постройку, где помещались последовательно детский сад, контора, жилой дом, склад. Собираются церковь возродить, как те, что стоят на другой стороне улицы. Она заканчивается домами, пережившими "социалистические преобразования". Последний изданный в СССР путеводитель по Москве высказался на их счет так: "Два здания, завершающие улицу, никак не причислишь к художественным памятникам". Но и о них есть что сказать. Дом на Варварке, 14, попал в историю. 25 марта 1918 года после переезда правительства из Петрограда в Москву Ленин дал команду Центральной реквизиционной комиссии: "Предлагаю принять особенно энергичные меры для ускорения очистки помещений на Варварке, дом страхового общества "Якорь". А на моей памяти выздоровевший Ельцин, начавший избирательную компанию, заехал сюда в открывшееся "Русское бистро". Там президента России накормили пирожками, кулек с которыми он увез после оплаты в кассе. (А я, пока Ельцина угощали, коротал время у кофеварки с человеком в штатском, оказавшимся главным охранником, которому предстояло стать вскоре автором скандальных мемуаров.) Память о том событии никак не эксплуатируется заведением, запустившим к себе обменный пункт. Что явствует, отечественная затея не стала конкурентом придумке канадцев, набросивших мелкоячеистую сеть на земной шар, включая Россию.

ИЛЬИНКА

УЛИЦА ПРОРОКА ИЛЬИ

Обрусевшим именем еврейского пророка Илии, "взятым на небо" в 806 году до рождения Христа, зовется Ильинка. Эта великолепная улица Китай-города ведет от Красной площади к Ильинским воротам. Ни один чтимый иудеями и христианами пророк не обладал таким могуществом, как Илья, повелевавший небом, "разверзавшим или затворявшим свои хляби". В переводе с иврита "Илия" означает "Бог - мой Всевышний". Неистовый обличитель отважно вступал в схватку с царями и жрецами, поклонявшимися идолам. Имя пророка-громовержца у русского народа стало символом силы и справедливости, его носил самый могучий былинный богатырь Илья Муромец.

...Не было другого места на земле, где на небольшом пространстве одной улицы концентрировалось бы столько политической власти, как на Ильинке. В этом проезде и рядом с ним до недавних лет располагался аппарат громадной партии, правившей Советским Союзом. Аппарат ЦК КПСС занимал здания общей площадью 120 000 квадратных метров. И управлял не только супер-державой, но и государствами-сателлитами в Европе, Азии, Африке, Америке...

Но вернемся к истокам. Название к улице перешло от Ильинского монастыря, основанного в начале ХVI века. Просуществовал он недолго и был упразднен на виду надвигавшихся на него со всех сторон торговых рядов. В духовной грамоте - завещании Иван III помянул, имея в виду Китай-город: "А ставятца гости с товаром иноземцы и из Московской земли и из их уделов на гостиных дворах". Внук великого князя Иван Грозный не только срубил новый Гостиный двор, но и заставил всех московских купцов жить рядом с ним. После очередного пожара Борис Годунов построил Гостиный двор в камне. Его дополняли торговые ряды, которые, по свидетельству очевидцев, были "весьма преудивлены и преукрашены". Их фасады радовали глаз цветными изразцами и каменной резью. На главных вратах государь Михаил Романов "повелел свое царского величества имя написати златыми письмены и вверху постави свое царское знамя - орел позлащен". Так Ильинка украсилась "Государева гостиного двора рядами", выходившими главным фасадом на Красную площадь.

В каждом ряду, а их было великое множество, торговали чем-то одним, поэтому каждый ряд назывался именем товара: "Шапочным", "Седельным", "Котельным", "Лопатным", "Масляным", "Овощным" и так далее. Торговля служила двигателем жизни, которую описал и зарисовал художник и историк Аполлинарий Васнецов:

"В Китай-городе - кружала и харчевни, погреба в Гостином дворе с фряжскими винами, продаваемыми на вынос в глиняных и медных кувшинах и кружках. Тут же брадобреи и стригуны для желающих, прямо на открытом воздухе занимающиеся своим ремеслом... Здесь же зазывали прохожих в кружала и притоны словоохотливые веселые женщины с бирюзовыми колечками во рту. Слышен был плач детей-подкидышей, вынесенных сюда в корзинах... Пройдет толпа скоморохов с сопелями, гудками и домрами... Склоняются головы и спины перед проносимой чтимой чудотворной иконой. Разольется захватывающая разгульная песня пропившихся до последней нитки бражников... Гремят цепи выводимых сюда для сбора подаяния колодников...

Крик юродивого, песня калик перехожих... Смерть, любовь, рождение, стоны и смех, драма и комедия - все завязалось неразрывным непонятным узлом и живет вместе как проявление своеобразного уклада жизни средневекового народного города".

Ильинка первой начали играть роль парадной улицы. Ее "отрегулировали" и замостили проезжую часть брусьями. На ней между современными Рыбным и Никольским переулками красовался обширный каменный Посольский двор, где останавливались приезжавшие в Москву иностранцы.. Напротив палат Посольского двора в Панских дворах жили поляки, дипломаты и купцы. О них хранит память название Старопанского переулка.

Пораженные масштабами необъятной Московии, роскошью царей, бытом и нравами московитов, иностранцы оставили нам массу описаний, которые позволяют многое понять в современной жизни. От побывавшего во времена Василия Темного венецианца узнаем, что уже тогда в Кремле боролись с пьянством: "Нельзя обойти молчанием одного предусмотрительного действия великого князя: видя, что люди там из-за пьянства бросают работу и многое другое, что было бы им самим полезно, он издал запрещение изготовлять брагу и мед и употреблять цветы хмеля в чем бы то ни было. Таким образом, он обратил их к хорошей жизни". Спустя четверть века при Иване III другой венецианец "хорошей жизни" не увидел. Отметив, что "русские очень красивы, как мужчины, так и женщины", он констатировал: "Они величайшие пьяницы и весьма этим похваляются, презирая непьющих".

Современник Василия III барон Герберштейн, автор "Записок о Московитских делах", которого часто поминают историки, заметил одну особенность московитов, возродившуюся в годы рыночной передряги. "Народ в Москве, как говорят, гораздо хитрее и лукавее всех прочих, и в особенности вероломен при исполнении обязательств; они и сами отлично знают про это обстоятельство, поэтому всякий раз, как вступают в сношения с иноземцами, притворяются, будто они не московиты, а пришельцы, желая этим внушить к себе большее доверие".

Дипломаты из окон Посольского двора видели круговорот бурной жизни Китай-города. В нем насчитывалось свыше 4000 лавок! Каждая, чтобы такой считаться, должна была занимать свыше 20 квадратных метров торговой площади. Полулавка насчитывала 10 с лишним, а четверть лавки - 5,3 квадратных метра. В "Сказании светлейшему герцогу Тосканскому", второй половины ХVII века, в Китай-городе упоминается "три обширнейших Гостиных двора или, по их размерам, вернее сказать, три укрепленных замка иностранных купцов. В первом, более древнем, продаются дешевые товары для ежедневного употребления; во втором, новом, взимается пошлина по весу товара и хранятся главным образом товары немецкие; в третьем, или Персидском, армяне, персы и татары содержат около двухсот лавок с различными товарами, расположенными по порядку под сводами и представляющих красивое пестрое зрелище".

Пожары не раз испепеляли рукотворную красоту и сказочное богатство. После очередного огня Алексей Михайлович издал указ:

"А сапожной красный ряд и скобяной - свести и дати им места на Ильинском крестце, где был седельный и саадашный ряды... А от Гостина двора - кожевной и уксусной ряд, и сусленников, и квасников, и гречников, и гороховников, и молочниц, и луковников, и чесночников, и мыльников, и извощиков и всяких людей, которые торгуют мелкими товары, велели с большой улицы и с площади сослать и дать место, где они приищут, и впредь чтоб больших улиц и площади не займовали".

По этим рядам носился с корзиной сын московского конюха Данилы Санька Меншиков и кричал без устали: "Пироги подовые!", дополняя рекламу шутками и прибаутками. Бывший пирожник остался неграмотным, но преуспел в походах и делах Петра, заслужил титулы графа, светлейшего князя, высшее воинское звание генералиссимуса. (Александру Даниловичу Москва обязана Меншиковой башней и Чистыми прудами.) Однажды рассерженный на него чем-то царь сказал провинившемуся любимцу: "Знаешь ли ты, что я разом поворочу тебя в прежнее состояние? Тотчас возьми кузов свой с пирогами, скитайся по лагерю и по улицам и кричи: "Пироги подовые!" - как делывал прежде. Вон!". Пришлось светлейшему взять у первого встречного пирожника кузов и явиться с ним на глаза расхохотавшемуся царю.

...В начале улицы "из простых людей Клим, а по прозвищу Мужило" построил храм Ильи Пророка. Маленькая одноглавая церковь сохранилась, но зажата со всех сторон торговыми домами Теплых рядов. Власть денег, власть капитала в Китай-городе правила бал задолго до победы капитализма в России. Сила денег задвигала на задний план соборы, как это мы увидим на Никольской. На Ильинке стихия рынка сметала древние церкви задолго до пришествия большевиков.

Земля упраздненного Ильинского монастыря перешла митрополиту Новгорода. Вместо обители (на Ильинке, 3) появилось Новгородское подворье, нечто среднее между постоялым двором и церковным управлением. Романовы, укрепляя династию, щедро дарили монастырям владения в Китай-городе. Рядом с Новгородским подворьем (на Ильинке, 5) возникло Троицкое подворье Троице-Сергиевой лавры. За ним (на Ильинке, 7) обустроилось подворье Иосифо-Волоколамского монастыря. Далее (на Ильинке,9) обосновалось подворье Алексеевского монастыря. За ним следовало подворье Воскресенского монастыря (на Ильинке,11). Можно лишь воображать, какая дивная красота открывалась взорам прохожих. Ведь в каждом таком подворье среди монументальных палат возвышались церкви с куполами и колокольнями. Судьба всех средневековых подворий одинакова. Как пишут историки, "в связи с торговым характером улицы они вскоре превратились в источник больших доходов для монастырей, сдававших их купцам под лавки и амбары". Эти заведения дополняли "Государева гостиного двора ряды" и Гостиный двор на Ильинке.

Кроме зажатой в истоке улицы церковки, в устье Ильинки возвышалась сотни лет непревзойденной красоты церковь. Она появилась в 1680 году стараниями гостей из Архангельска, братьев Филатьевых. Они возвели пятиглавый храм. Его нижний этаж служил хранилищем товаров и усыпальницей. Над ним высились стены, украшенные шестигранными окнами и венцами, подпиравшими башенки куполов, усеянные звездами. По обету братьев внутри храма установили высокий крест с частицами мощей 156 святых. Поэтому церковь Николы, в отличие от других одноименных, называли Никола Большой крест. Авторы путеводителя "По Москве" 1917 года видели храм светло-голубым. Не скрывая восхищения, они писали: "Особенно интересны крыльца, в сложной обработке которых чувствуется уже настоящий рисунок барокко. Великолепное убранство этого храма ставит его в ряд с самыми лучшими образцами русского искусства". В справедливости этих слов можно убедиться в трапезной церкви Троице-Сергиевой лавры, куда попал иконостас, созданный по заказу братьев Филатьевых царскими изографами Оружейной палаты. От храма остался фундамент, присыпанный землей чахлого сквера. Помянутые два крыльца, выходившие на тротуар, послужили большевикам в 1933 основанием для сноса шедевра. Очевидец разрушения поэт Юрий Ефремов, потрясенный злодеянием, писал:

И выдрана с корнем, оторвана с мясом,

Обрушена навзничь немая глава.

И - ах! пронеслось по напрягшимся массам,

Услышавшим боль и забывшим слова.

И звезды, блиставшие золотом звезды

С размаха упали на крышу ничком

И в выступ кирпичный уткнулись, как гвозди,

И купол застрял на уступе торчком.

Так рушилась церковь...

На Ильинке, кроме церкви Ильи Пророка, не осталось ничего от средневековой Москвы. Сломали вслед за Николой храм Ипатия, принадлежавший подворью знаменитого Ипатьевского монастыря в Костроме. Поводом к сносу послужило письмо "трудящихся" в Моссовет, что церковь "расположена против здания ЦК ВКП(б) и своим присутствием только влияет на небольшую часть отсталого населения". О разрушенном храме напоминает название Ипатьевского переулка. Из многочисленных некогда подворий Китай-города сохранились в переулке палаты Пафнутьева-Боровского монастыря. Их передвинули вглубь двора, когда на закате советской власти сооружали столовую ЦК партии. Тогда памятник ХVII века обмерили и исследовали досконально, вернули, насколько это было возможно, утраченный вид. Одноэтажные каменные палаты, крытые черепицей, состояли из пяти сводчатых залов и тянулись на 26,5 метра.

Соседние красные палаты в Ипатьевском, 12, принадлежали богатому "гостю" Ивану Чулкову и находились в его купеческой усадьбе. Стены дома сплошь покрыты вытесанными вручную из кирпича наличниками, карнизами, "лопатками" и поясами между этажей. Все это дополнялось утраченным Красным крыльцом.

Усадьба купца перешла Симону Ушакову для "иконописного завода, что с учениками". Это последний великий русский иконописец Московской Руси, игравший роль главного художника Кремля. Он писал фрески и иконы, делал рисунки монет, украшал ружья, гравировал, чертил карты и планы. Симон Ушаков решился писать иконы "как в жизни бывает". Плоские лики святых у него предстали в объеме, он использовал светотень, чтобы создать "световидные образы" по примеру художников Западной Европы. "Живоподобные образы" вызвали ярость у многих современников, в числе которых был неистовый протопоп Аввакум. По поводу художественных новаций он высказался так, обращаясь к патриарху Никону и его сторонникам: "Посмотри на рожу свою и на брюхо свое, никонианин окаянный, - толст ведь ты. Как в дверь небесную хочешь войти?.. Взгляни на святые иконы и смотри на угодивших Богу, как хорошие изографы изображают их облик: лица и руки, и ноги тонки и измождены от поста и труда... А вы ныне подобие их переменили, пишите таковыми, как вы сами - толстобрюхих, толсторожих, и ноги, и руки как тумба... А то все писано по плотскому умыслу, так как сами еретики возлюбили толстоту плотскую и отвергли возвышенное... Ох, ох, бедные! Русь, чего-то тебе захотелось иностранных поступков и обычаев!" Взгляды Аввакума разделяли искусствоведы ХХ века, полагавшие, что ангелы "Троицы" Симона Ушакова (в Русском музее) выглядят грузными в своей грубоватой телесности, а их объемность лишает святых одухотворенности и поэзии, присущей "Троице" Андрея Рублева.

Симон Ушаков расписывал не только дворцы и церкви Кремля. Рядом с "иконописным заводом" стоит в Никитниковом переулке Китай-города храм Троицы, построенный в своей усадьбе купцом Григорием Никитниковым, ярославским гостем. Его богатство позволило неизвестному великому зодчему и лучшим художникам Оружейной палаты создать в первой половине ХVII века дивный храм. Внутри его и снаружи предстает красота, подобно которой нет ни в какой другой столице. Колокольня и крыльцо под шатрами, белокаменные узоры, цветные изразцы, золоченый иконостас... Можно долго называть детали рукотворного великолепия. Но слова бессильны описать картину, возникшую в эпоху Возрождения Москвы, наступившего после триумфа Минина и Пожарского.

ДЕКОРАЦИИ ИЛЬИНКИ

Пока в Кремле жил царь, Ильинка играла роль парадной улицы столицы, а украшавший улицу Посольский двор занимали иностранцы. Отсюда посольства с почестями препровождались во дворец. Тем же путем высокие гости возвращались в палаты с парадными воротами и башнями под шатрами. Став "порфироносной вдовой", Москва захирела, брошенная правительством. Опустевший Посольский двор превратился в мануфактуру.

Будь моя воля, я бы на Ильинке, где она расширяется в площадь, установил памятник Екатерине II. Она понимала первостепенное значение Москвы и подолгу жила в городе, где в ее царствование произошел Чумной бунт. Тогда чернь захватила Кремль, разгромила Чудов монастырь и винные погреба, убила архиепископа. В тайных "Записках" императрица сокрушалась:

"Я вовсе не люблю Москву. Москва - столица безделья. Никогда народ не имел перед глазами больше предметов фанатизма, как чудотворные иконы на каждом шагу, попы, монастыри, богомольцы, нищие, воры, бесполезные слуги в домах, площади которых огромны, а дворы грязные болота.

Обыкновенно каждый дворянин имеет в городе не дом, а маленькое имение. И вот такой сброд разношерстной толпы, которая всегда готова сопротивляться доброму порядку и с незапамятных времен возмущаться по малейшему поводу".

При всем при том, никто в ХVIII веке не приложил столько усилий, как Екатерина II, чтобы привнести в стихию Москвы "добрый порядок". Стараниями "матушки-царицы" в городе, забывшем было о больших проектах, построены Московский университет, Сенат в Кремле, Екатерининский и Петровский дворцы, громадный Воспитательный дом, Екатерининская больница... Все эти монументальные здания служат поныне. Благодаря императрице средневековая Москва превратилась в европейский город, который с тех пор развивался по конфирмованному ею в 1775 году "Прожектированному плану городу Москве". Ему мы обязаны бульварами, Водоотводным каналом, набережными Кремля, водопроводом, мощенными камнем и освещенными масляными фонарями улицами. И Старым Гостиным двором.

Его довели до ручки, и в один злосчастный день "на Ильинке в 3 часа пополудни упало 15 лавок ветхаго Гостиного двора. К щастию, что на то время не было никаго из приезжих и купцы пошли обедать, и задавило токмо 2 человека, кои остановились выбирать деньги, тогда как строение начало валиться...".

На месте обвала намеревались построить новое сооружение, "держась однако ж во всем прежнего древнего примера и готической архитектуры", то есть той самобытной, что утвердилась до реформ Петра. Из Москвы послали проект Гостиного двора на утверждение в Санкт-Петербург. Императрица его забраковала и поручила переделать "архитектору двора ее величества" Джакомо Кваренги. В Москву вместо "готического" вернулся образ классический. Его мы видим в Китай-городе сразу на двух улицах - Ильинке и Варварке - и в двух переулках - Рыбном и Хрустальном. Потому что в квартале между ними на огромном пространстве распростерлось двух-трехэтажное здание, опоясанное аркадой и бесконечной колоннадой коринфского стиля.

Под каждой аркадой между колоннами помещалась лавка, куда вели двери из галерей. Стены создавали необъятный двор, где входы в лавки вели с галерей внутри замкнутого пространства. Лавок насчитывались сотни, об одной из них под №№ 80/81 я рассказал в предыдущем очерке. Общая площадь этого крупнейшего торгового здания ХVIII века превышает 81 тысячу квадратных метров. Значит, она больше площади ГУМа и "Охотного ряда", построенных через сто и двести лет, в ХIХ и ХХ веке.

Генерал-губернатор доносил императрице о затруднениях, возникших при исполнении "Прожектированного плана". На одной Ильинке требовалось снести 180 лавок "с лучшими товарами". Чтобы выровнять и расширить улицу, сломали церковь Троицкого подворья. Другой церковью пожертвовали, чтобы создать небольшую уютную площадь. Тогда же сломали обветшавший Посольский двор, послуживший мануфактурой. На его месте (Ильинка, 8-10) Матвей Казаков возвел большой дом в классическом стиле, принадлежавший двум богатым московским купцам Калинину и Павлову. В нем открылось Купеческое собрание и Немецкий клуб. Рядом (Ильинка,12) этот же архитектор построил трехэтажное здание именитого купца Хрящева, исполнявшего должность московского бургомистра. Купцы с охотой вкладывали капиталы в домовладения. Потому что все та же мудрая императрица, принявшая в Москве титул "Матери Отечества", разрешила им обзаводиться домами, где можно было и жить, и торговать. Так на Ильинке появились здания, где за колоннадами помещались внизу магазины и лавки, а вверху - квартиры.

Таким образом, Ильинка в царствование Екатерины II поменяла декорации. На месте средневековых палат встали строем, плечом к плечу, дома одной высоты и одного стиля. Фасады украсились портиками. Улица приобрела редкую для Москвы завершенность. Ее "застывшая музыка" звучала так, словно она исполнялась оркестром, ансамблем. По словам очевидца, за два всего года на улице и в переулках появились "великолепною и огромною архитектурою обывательские дома, имеющие под собой лавки, число коих простирается до 60, и во всех почти торгуют галантереею, придавая сей части улицы города не мало красоты". К ней тянулись люди. Торговцы заводили здесь не только лавки. Некий купец Михайлов исхлопотал разрешение открыть "клоб", где можно было поиграть в бильярд, отобедать, но без выпивки. Такой же клуб получила разрешение держать в 1782 году жена иностранца Фавера, но и ей не дали права подрывать винную монополию. Заморские "фряжские" вина покупались в погребах под торговыми рядами.

Побывавший в Москве в царствование Екатерины II англичанин Кокс не преминул отметить, что в Китай-городе есть "единственная улица во всей Москве, где дома тесно примыкают друг к другу без всяких промежутков". Его поразили на других улицах контрасты, подобно которым не видел он в Лондоне. "Жалкие лачуги лепятся около дворцов, одноэтажные избы построены рядом с богатыми и величественными домами". И он же удивлялся, что "некоторые кварталы этого огромного города кажутся совершенными пустырями, иные густо заселены, одни похожи на бедные деревушки, другие имеют вид богатой столицы". Нечто подобное можно было встретить тогда даже на Тверской, к которой перешла роль главной улицы.

Но, утратив эту роль, Ильинка стала так красива, что попала в число лучших видов Москвы. Их выполнил по поручению императора Павла петербургский художник Федор Алексеев с учениками. Сына отставного солдата сторожа Академии художеств по прошению отца зачислили в академию, потом командировали совершенствоваться за границу за казенный счет. Рисунки и картины Москвы принесли Алексееву славу первого мастера русского городского пейзажа. Чтобы нарисовать Ильинку, художник установил мольберт на площади. Перспективу замыкает сломанная при Сталине церковь Николы Большой Крест. А справа видны помянутые выше дома Хрящева и других московских купцов. Каждый, глядя на рисунок, видит, какую красоту мы потеряли во время пожара 1812 года, испепелившего классическую Москву Матвея Казакова.

После Отечественной войны Ильинка восстанавливалась зданиями в стиле позднего классицизма, названном - ампир (от французского - empire, империя). Этот стиль сложился в империи Наполеона и привился в победившей императора Москве. Она по праву украшала фасады домов триумфальными портиками, колоннами, лавровыми венками, воинскими доспехами. Ильинка тогда в третий раз сменила декорации. В роли главного художника - архитектора "по фасадической части", выступал обрусевший итальянец Осип Бове. По его проектам поднялись у въезда на Ильинку с одной стороны величественные Верхние торговые ряды, с другой стороны столь же представительные - Средние торговые ряды. Двухэтажные фасады выглядели дворцами, украшенными портиками с колоннами в дорическом стиле. Здания эти ничем не напоминали торговые ряды.

За колоннадами торговали сукном, парчой, шелками, золотом и серебром, кожами. Был и музыкальный магазин Павла Ленгольда, куда часто заходил всем известный в Москве гитарист Михаил Высотский, умерший в один год с Пушкиным. Сын крепостного приказчика вырос в барских комнатах с детьми известного в свое время эпического поэта Михаила Хераскова, автора "Россияды". В честь Хераскова его крестника и любимца назвали Михаилом. На семиструнной гитаре он виртуозно исполнял фуги Баха, пьесы Моцарта, русские народные песни и свои сочинения. Его приглашали играть в лучшие дома. И к нему в дом стремились знаменитые современники, оставившие о гениальном артисте воспоминания в прозе и стихах.

Что за звуки! неподвижно внемлю

Сладким звукам я;

Забываю вечность, небо, землю,

Самого себя...

Это признание Михаила Лермонтова, как пишут, бравшего уроки игры на гитаре у Высотского. Ему поэт преподнес после одного из концертов стихотворение "Звуки". Учился у гитариста и Егор Маковский, музыкант, художник-любитель, чей дом был открыт для писателей, артистов и художников. В истории русского искусства он известен тем, что три его сына Константин, Николай и Владимир - стали признанными живописцами, а также тем, что по его инициативе в доме на Ильинке,14, собирался кружок любителей рисования с натуры. К делу своему они относились серьезно, класс напоминал храм искусства, украшенный картинами, античными статуями. Эту атмосферу нарушала "анатомическая фигура без кожи", по ней учились рисовать человека. Кружок 1 июня 1833 года получил статус Московского художественного класса. Его директорами стали опальный генерал Михаил Орлов, историк и библиофил Александр Чертков, собравший "Чертковскую библиотеку", адъютант генерал-губернатора Скарятин, избавивший энтузиастов от внимания полиции, принявшей было вечерние собрания любителей искусства за политические посиделки. Класс, преобразованный позднее в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, три года собирался в Китай-городе.

Но этот художественный эпизод не меняет общей картины царившего в нем "торжища". Ильинка оставалась центром торговли и коммерции. На своем пути они смели еще одну церковь - Дмитрия Солунского, стоявшую на углу улицы и Рыбного переулка. За тридцать лет до отмены крепостного права здесь появился Биржевой зал, а площадь перед ним стали с тех пор называть Биржевой.

"Но вот и биржа - Московская биржа, почти младшая из всех существующих в торговых городах Европы и поэтому уступающая им в обширности и даже, может быть, в великолепии здания; но едва ли не равная со многими из них значительноcтью своих оборотов", - писал в "Московских рынках" публицист Иван Кокорев о Биржевом зале, еще не превратившемся в храм Меркурия с портиком и колоннадой. Ей, по его словам, недоставало ажиотажа, больших спекуляций акциями, шумной хлопотливости и "вавилонского столпотворения". Но и тогда здесь десятки и сотни тысяч рублей переходили из рук в руки, и "главные капиталисты управляли почти всей внутренней торговлей России".

С описания Ильинки и Биржевой площади начал роман в пяти книгах "Китай-город" Петр Боборыкин, писатель и непревзойденный знаток старой Москвы. "Улица и площадь смотрели веселой ярмаркой. Во всех направлениях тянулись возы, дроги, целые обозы. Между ними извивались извозчичьи пролетки, изредка проезжала карета... На перекрестках выходили беспрестанные остановки. Кучера, извозчики, ломовые кричали и ходко ругались. Городовой что-то такое жужжал и махал рукой". Как видим, Ильинка познала "беспрестанные остановки", то есть, пробки, еще во второй половине ХIХ века.

Ильинка стала символом преуспеяния и купеческой чести. Улица не раз поминается в монологах купцов- героев пьес Александра Островского: "Разница-то велика: по морозу в каком-нибудь срам-пальто прыгать да кулаки подувать или в шубе с седым бобровым воротником по Ильинке проехаться", философствует удачливый Ераст в "Сердце не камень". А Самсон Силыч Большов у порога долговой тюрьмы страшится, что его проведут по Ильинке: "А вы подумайте, каково мне теперь в яму-то идти. Что ж мне, зажмуриться, что ли? Мне Ильинка-то теперь за сто верст покажется..."

Одних разорившихся купцов вели по улице в долговую "яму", другие позволяли себе, прежде чем засесть в амбаре, "пролететь Ильинкой в Успенский собор на тысячных рысаках", о чем вспоминал в "Московской старине" певец и литератор Петр Богатырев, еще один бытописатель Китай-города и купеческой Москвы конца ХIХ века.

Тогда архитектурные декорации в четвертый раз начали стремительно меняться. Классицизм и ампир ушли в прошлое. Не стало ни классической Москвы Матвея Казакова, ни ампирной Москвы Осипа Бове. Даже такие огромные здания, как Верхние и Средние торговые ряды, не устояли под напором нового времени и укоренившейся привычки ломать старое или менять фасады, как вышедшее из моды платье. Один за другим множились здания в "русском стиле" без колоннад и портиков. Ильинка стала первой наращивать этажи и масштабы зданий.

Сначала церковь Ильи Пророка на бывшем Новгородском подворье в 1865 году затерли новыми Теплыми рядами. До этого лавки со времен Ивана III не отапливались. "А там, дальше, виднелся кусок "теплых" рядов. Лестница с аркой, переходы, мостики, широкие окна манили покупателей прохладой летом, убежищем от дождя и теплом в трескучие морозы", - описывал эти ряды автор "Китай-города".

Рядом Троицкое подворье на Ильинке, 5, времен Екатерины II, надстроили тремя этажами с угловой башней. В результате появилось в 1876 году сохранившееся до наших дней пятиэтажное здание, самое высокое тогда в Москве. Вместо старого трактира - в нем открылся "Новотроицкий трактир", роскошный ресторан. Он не удостоился чести быть помянутым в "Москве и москвичах" Владимира Гиляровского. Но о нем говорят в "Бешеных деньгах" Александра Островского. И не только в пьесе. "Надо сказать о достопримечательности этой улицы - "Новотроицком трактире", фигурировавшем во многих русских романах. Там московское богатое купечество на славу кормило и поило своих покупателей, происходили "вспрыски" вновь затеянных торговых миллионных дел. В "Новотроицкий трактир" считалось необходимым свести всякого "видного" иностранца, впервые прибывшего в Москву", - писал Петр Богатырев в "Московской старине".

Роскошные трактиры и огромные торговые ряды делали погоду на Ильинке, влиявшую на климат всей Москвы и всей России...

"ЛЕСОРУБЫ" СТАРОЙ ПЛОЩАДИ

Не знавший казенных заведений Китай-город заполнили после революции государственные советские учреждения. Лучшие здания заняли народные комиссариаты СССР и РСФСР. (После войны Сталин переименовал их в министерства.) В Верхних торговых рядах делил хлеб наркомат продовольствия. Он занял самое большое сооружение конца XIX века. Соседние Средние торговые ряды оккупировал наркомат по военным и морским делам. Их построил Роман Клейн в том же русском стиле, в каком Андрей Померанцев представил белокаменные Верхние ряды на Красной площади.

Около Средних рядов, где купцы занимались оптом, с 1918 прохожие не останавливаются. Потому что незачем. В "Красной Москве" за ними закрепилось название 2-го дома РВС, то есть Революционного Военного Совета. Все лавки единолично занял наркомат, ныне министерство обороны России. Какие именно управления заполняют бывшие склады, амбары и магазины - сведений в открытой печати, по понятным причинам, нет. Известно, что среди них помещалась редакция "Красной звезды", которая начала здесь выходить с первого января 1924 года по адресу - Ильинка, 2. Год она издавалась при председателе РВС и народном комиссаре Троцком, придумавшем красную звезду - отличительный знак "рабоче-крестьянской Красной Армии". Сын богатого херсонского колониста, "местечковый стратег", по словам одного из его недругов, заимствовал псевдоним у старшего надзирателя одесской тюрьмы. Молодой марксист отсидел срок под именем Льва Давидовича Бронштейна. Этот вождь мировой революции помимо деяний по захвату власти организовал Красную Армию и руководил ею семь лет. Таким образом, наши вооруженные силы некогда управлялись в годы войны и мира сугубо штатской личностью, о чем ныне безуспешно мечтают демократы.

Средние торговые ряды занимают с внутренним двором 4 000 квадратных сажен. В год сооружения, 1894, земля под ними оценивалась в 5 миллионов рублей. Московские купцы владели строениями, стоившими 2 миллиона 851 тысячу 549 рублей. (За 1 рубль России до революции давали 2 доллара США.) Как узнал я из старого справочника, в этих рядах насчитывалось около 300 помещений. Все это богатство городу Москве не возвращают, старинные строения влачат жалкое существование.

В конце Ильинки процветавшее Северное страховое общество возвело мрачного цвета комплекс зданий с часовой башней. Их появление связано с именем инженера Ивана Рерберга, автора Киевского вокзала и Центрального телеграфа. Куранты на башне вызванивали время, соревнуясь точностью с курантами Спасской башни. Но в отличие от них, колокола здесь играли не "Боже, царя храни", а музыку современника Скрябина во славу ХХ века. Под их звон въехали в национализированные деловые дома наркоматы юстиции, промышленности и торговли. Позднее вселился наркомат рабоче-крестьянской инспекции, тот самый, которому прикованный к смертному одру Ленин посвятил одну из последних статей под названием "Как нам реорганизовать Рабкрин". Он пытался с помощью элитного контрольного аппарата из рядовых членов партии противостоять злодеяниям верхушки советской власти. Что из этого вышло известно. До перехода в кабинет Генерального секретаря ЦК Рабкрином руководил по совместительству Сталин, нарком по делам национальностей.

Напротив Рабкрина, на Ильнике, 14, помещался наркомат внешней торговли. В подъезд бывшего Купеческого банка входил неизменно одетый по послед- ней моде джентльмен, Лев Борисович Красин. До революции в московских салонах дамы обожали управляющего московским отделением германской фирмы "Сименс и Гальске", будущего члена правительства Ленина. "Пламенному революционеру", инженеру-электрику по образованию, посвятил "Любовь к электричеству" Василий Аксенов. Его герой, человек без тени, большевистский Петер Шлемиль и член ЦК партии, носил клички Никитич, Винтер, Зимин, Лошадь. Его фигура ждет биографов. "Партийцы знают теперь ту большую и ответственную работу, которую нес Красин во время первой русской революции пятого года по вооружению боевиков, по руководству подготовки боевых снарядов и пр. ",- писала Крупская, жена Ленина. Что скрывается за "и пр." ни она, ни "партийцы" особенно не распространялись. Максим Горький многое знал, но в написанном им очерке "Леонид Красин" ничего не сказал, отделавшись общими словами: "исключительный человек", "один из энергичнейших практиков партии и талантливый организатор". Больше электричества, женщин, всего на свете обожал этот "практик" тайные дела. Ему Ленин доверил "Боевую техническую группу при ЦК", секретные операции. То есть грабить банки, кассы, убивать агентов охранки, добывать оружие, изготавливать взрывчатку "и пр.". Виселицы Никитич после 1905 года избежал чудом. По современным понятиям Красин - стопроцентный террорист, я бы сказал, гений террора, вроде сидящего пожизненно за решеткой "Ильича". Леонид Борисович не первый и не последний, кто из криминального состояния перешел в должность министра. Ее он исполнял по совместительству с обязанностями посла в Англии, где умер в 1926 году. Красина похоронили с почестями вблизи Ильинки на Красной площади.

Помимо наркоматов всевозможные тресты, синдикаты, кооперативы оккупировали в Китай-городе линии Теплых рядов, Старого Гостиного двора. В бывших лавках засели "Сыркож", "Сукно-пряжа", "Искусственная овчинка". Подворья и торговые дома кишели чиновниками. На фасадах запестрели вывески "Госспичсиндиката", "Махорсиндиката", "Мосдрева". Лишь малая часть торговых помещений вернулась в первобытное состояние в годы "новой экономической политики". Тогда Ильинка несколько ожила. Двери Верхних торговых рядов открылись под вывеской Государственного универсального магазина - ГУМа. Вместо сотен частных магазинов появился один, самый большой в России. Во главе его Ленин поставил "красного директора" Алексея Белова. Вождю пришлось убеждать испытанного партийца взяться за трудное дело: "В Универсальном магазине вы должны остаться и развернуться образцово". Значит, судя по этой записке, товарищ упирался, главе правительства пришлось лично его уговаривать заняться куплей-продажей. Коммунисты тогда считали торговлю унизительным занятием. "Красный директор" Белов получил полную свободу и поддержку- кредит, оборотный капитал в золотых рублях, беспроцентную ссуду, товары и право торговать оптом и в розницу, заниматься любой коммерцией. Этим правом воспользовался сполна: открыл филиалы ГУМа в разных городах, завел типографию, занялся лесозаготовками, прибрал к рукам текстильную фабрику, совхоз. И не жалел денег на рекламу, заказывал ее Владимиру Маяковскому.

Все, что требует желудок, тело или ум,

Все человеку предоставляет ГУМ.

Вот другой подобный перл:

Нет места сомненью и думе

Все для женщин только в ГУМе.

Маяковский сочинил двенадцать таких призывов. Он рекламировал часы фирмы Мозер, английский трубочный табак, голландское масло, ковры, теплые и дачные вещи, электролампы и другие изделия. По рифмованным строчкам 1923 года ясно, что спустя шесть лет после революции в Москву ненадолго вернулось товарное изобилие.

А по заказу Народного комиссариата финансов Маяковский писал в стихах чуть ли не поэмы о денежной реформе, "твердых" и серебряных рублях, выпущенных взамен советских дензнаков, "лимонов" с семизначными цифрами.

Нынче светлая пора

Под серпом и молотом:

Дожили до серебра,

Доживем до золота.

Засияло серебро

Даже больно глазу!

Хочешь - ставишь на ребро,

Хочешь - пробуй на зуб.

Такая возможность не всем "пламенным революционерам" пришлась по нутру. "Во время "военного коммунизма" жилось тяжко, мучил холод, мучил голод, даже мороженый картофель считался редким экзотическим продуктом. Но самый остов, самый костяк существовавшего в 1918-1920 годах строя был прекрасным, был действительно коммунистическим", - утверждал один забытый историей неистовый ревнитель светлого будущего. Таким, как он, казалось, в нэповской Москве дурно пахнет. Улетучившиеся запахи вернулись на Ильинку после денежной реформы. Ее блистательно провел Григорий Сокольников в кабинете бывшего Петербургского международного банка. Наркомом, то есть министром финансов, его назначили осенью 1922 года, когда началась экономическая перестройка, поражающая поныне воображение. Как при царе, Россия вернулась к золотому стандарту, мономенталлизму, когда золото или серебро выступают всеобщим эквивалентом и основой денежного обращения. Граждане СССР держали тогда в руках серебряные рубли и золотой червонец "Сеятель". На нем отчеканили в образе богатыря крестьянина, рассыпающего в землю зерна. (Золотого "Сеятеля" 1923 года мне показали в Настасьинском переулке, хранилище Госбанка, где собрана коллекция золотых и серебряных монет, чеканенных в разных странах.)

Где-то у здания министерства финансов России надо бы как-то увековечить память о человеке, чье значение стало ясно с большого расстояния. Сын врача, Григорий Бриллиант вошел в историю под фамилией Сокольникова. Псевдоним взял в честь московских Сокольников. Там, в районном комитете, занимался партийной работой, там первый раз попал в камеру Сокольнической части. С "вечного поселения" на Ангаре сбежал в Париж, где не только встречался с Лениным, но и закончил юридический факультет Сорбонны и "курс доктората экономических наук". Когда большевики взяли власть, рьяно национализировал банки, воевал, командовал армией. И он же после разрухи воссоздал министерство финансов на Ильинке, 9. При нем возродилась система банков, страхование и кредит, бездефицитный бюджет, твердая валюта. Видавший Сокольникова на заседаниях Политбюро помощник Сталина Борис Бажанов поражался мужеством наркома, противостоявшего большинству угрозой отставки: "Вы мне срываете денежную реформу. Если вы примете это решение, освободите меня от обязанностей наркома финансов". Его освободили от должности в 1926 году, когда "генеральная линия партии" выпрямилась в сторону крутого социализма, где золотому рублю не нашлось места. Вождь не расстрелял Сокольникова, как прочих оппозиционеров. На 51-м году жизни бывшего члена ЦК и наркома, выпускника Сорбонны уголовники зверски убили в камере тюрьмы.

Сколько было в Китай-городе наркоматов? Шесть на одной улице - нам известны. Кроме них появились наркоматы - социального обеспечения, торговли, внутренних дел, труда, высший совет физической культуры, центральное статистическое управление. Номенклатура тянулась сюда, откуда рукой подать до Кремля. Но всем пришлось искать другое место в Москве.

Захват Ильинки правящей партией происходил постепенно, по мере надобности. В середине двадцатых годов в ячейке ЦК насчитывалось полторы тысячи членов, не считая беспартийных курьеров, водителей, уборщиц, буфетчиц. Первым пал под напором штаба партии шестиэтажный дом на Старой площади, 4. Он считался 17-м Домом Советов. В нем первоначально помещались и ЦК ВКП(б), и ЦК ВЛКСМ, штаб комсомола. В справочнике 1925 года бывшее владение братьев Арманд на Старой площади, 6, значится за наркоматами труда СССР и РСФСР. Эти наркоматы переехали с насиженного места, когда через несколько лет сюда перебрался аппарат МК и МГК партии.

Крупнейшую в СССР Московскую партийную организацию Сталин вручил "товарищу и другу" Лазарю Кагановичу. Слова, приведенные в кавычках, я видел написанными вождем на книжке "Об оппозиции", которую недавно держал в руках. Автор подарил ее секретарю Центрального Комитета, игравшему вторую роль в партии. Подобно ЦК, начинавшему с гостиницы, Московский комитет не сразу занял Старую площадь. После Февральской революции московские партийцы заселили гостиницу "Дрезден", одну из лучших в городе. Она была на Тверской, напротив дворца генерал-губернатора, который захватил Московский Совет. Такое соседство было удобно и для секретарей МК, и для "отцов города" - большевиков. Из "Дрездена" МК вскоре перебрался в Леонтьевский переулок, 18, бывший особняк графини Уваровой. (В нем теперь посольство Украины.) До мятежа левых эсеров здание занимали ЦК и МК партии социалистов-революционеров. Загнанные в подполье боевики во главе с членом ЦК объявленной вне закона партии Черепановым бросили в особняк бомбу. От взрыва рухнула задняя стена, погибли люди. После той трагедии МК перебрался на Большую Дмитровку, 15а. До революции этот адрес хорошо знали артисты, художники и литераторы. В старинном доме, модернизированном Федором Шехтелем, процветал Литературно-художественный кружок, где совмещали приятное с полезным. То был богатый клуб с рестораном, выставочным и концертным залами, комнатами отдыха, карточной игрой, бильярдом.

МК партии территориально тяготел к Моссовету до тех пор, пока первым секретарем не стал Каганович. Для него соседство с "красным домом" на Тверской было менее важно, чем близость к Сталину. С тех пор кабинеты первых лиц ЦК и МК помещались в соседних домах на Старой площади, 4 и 6. При Кагановиче Московский комитет разделился на два аппарата, МК и МГК. Оба возглавлял, оставаясь секретарем ЦК, "железный Лазарь", поражавший современников вулканической энергией. "Это действительно буря", - сказал о нем перед смертью Хрущев. Каганович казался ему лесорубом. "Если Центральный Комитет давал ему в руки топор, он крушил направо и налево. К сожалению, вместе с гнилыми деревьями он часто рубил и здоровые. Но щепки летели во всю, этого у него не отнять". Подражая другу, Хрущев точно также рубил топором.

Первый секретарь МК и МГК начал приближать к Старой площади мало кому известного слушателя Промышленной академии Хрущева. К "Миките" Каганович питал, по его словам, "нежные дружеские чувства". Что их сближало? Возраст, пролетарское происхождение, начальное образование, неистовость в работе, способность к самообразованию. Никита, закончив два класса, до 15 лет пас скот, потом слесарил. Лазарь в 14 лет сел за верстак тачать сапоги. Оба в молодости отличились в подполье, оба работали на Украине, где генеральный секретарь Каганович двинул провинциальную партийную пешку вперед: из Юзовки в Харьков, из Харькова - в Киев. В Москве он же быстро пошел ею на шахматной политической доске по вертикали: партком - райком - горком. Таким вот образом местом службы второго секретаря МГК Никиты Сергеевича Хрущева стала Старая площадь, 6.

С КИТАЙ-ГОРОДА НА МАРС

На Никольской при советской власти не построили ни одного нового дома. На Ильинке - таких два, оба - в стиле конструктивизма, оба появились в двадцатые годы. Первый проектировал известный до революции мастер Владимир Маят. Мрачного цвета здание вошло в комплекс наркомата финансов. При большевиках архитектору удалось мало что сделать, но до 1917 года ему поручали заказы братья Рябушинские. Для Второвых он создал роскошный особняк на Спасопесковской площадке. Это теперь "Спасо-хауз", резиденция посла США. Преуспевавший в царской России инженер Артур Лолейт, пионер железобетонных конструкций, в 1926 году выполнил из них здание Московского Совета народного хозяйства. Но долго занимать просторный дом под номером 13 заказчику не пришлось. Вместо совнархозов коммунисты придумали управлять экономикой отраслевыми наркоматами. Они вытеснили из Китай-города все появившиеся здесь синдикаты и акционерные общества. Но и сами обитали здесь недолго.

С приходом Кагановича и Хрущева на Старую площадь Москва покрылась строительными лесами. Обоим казалось, кривые переулки города спланированы пьяным. Собрав крупнейших архитекторов, "лучший сталинец", как называли в газетах первого секретаря МК и МГК, дал задание - разработать новый Генплан Москвы. По воле Сталина столица должна была стать "образцовым социалистическим городом" с Дворцом Советом на месте Храма Христа Спасителя, широчайшими проспектами и необъятными площадями взамен старых улиц и ворот.

Вот тогда перед зданием ЦК разрушили стену Китай-города, Ильинскую башню. Согласно мифу, во время обсуждения плана "решительная рука в железнодорожной гимнастерке смахнула с макета Храм Василия Блаженного. Другая рука в защитной гимнастерке упрямо вернула его на место". Справедливости ради надо сказать, это поэтическая выдумка. Ничего подобно быть не могло, хотя бы потому, что никогда "железнодорожная гимнастерка", под которой подразумевается Каганович, не смела того, чего не хотела "защитная гимнастерка", то есть Сталин.

Но верно и то, что при секретарях МК и МГК Кагановиче и Хрущеве Москва потеряла сотни храмов, колоколен, башен. "Перекраивая Москву, мы не должны бояться снести дерево, церквушку или какой-нибудь храм", - поощрял разрушителей Никита Сергеевич. Снесли не дерево, вырубили бульвары Садового кольца, разрушили не "церквушки", крушили соборы, древние монастыри. Однажды Хрущев доложил Сталину, что москвичи протестуют, когда сносят старинные здания. Тот ему в ответ посоветовал: "А вы взрывайте ночью!"

В то же время Каганович и Хрущев всего за несколько лет успели построить столько, сколько в наши дни это удалось Лужкову и Ресину. Лучшее в мире метро, троллейбус, новые мосты, канал Москва-Волга, улица Горького, набережные, "сталинские дома", заводы-гиганты, - все появилось под их началом. По этой причине поклонники радикального искусства поносят не только архитектуру "сталинских домов", но и шедевры века - станции первых линий за "пышный декор и мощные колонны, нарядные фасады, обильно украшенные скульптурой, неоклассические формы". Но именно эти формы казались тогда залогом светлого будущего.

Из кабинета на Старой площади Хрущев по утрам шел к ближайшей шахте и спускался под землю. Там его каждый знал, как Кагановича, который однажды сказал Никите: "Поскольку у тебя есть опыт работы на шахтах, возьми-ка это дело в свои руки". Тот взял. Вокруг секретарей МК и МГК не маячили охранники, каждый в забое мог обратиться к ним с просьбой. Каганович и Хрущев зарабатывали меньше того, что получали до революции умелые сапожники и слесари. Народ шел за ними в огонь и воду, которой так много оказалось под землей. Они не говорили с рабочими трескучими словами, какими писали в газетах. Увидев, как течет вода в незавершенном тоннеле, Лазарь сказал: "Сейчас вода может течь, но когда тоннель будет готов, смотрите, чтоб не капало". А когда начались неполадки при запусках поездов, на митинге в шахте попросил: "Смотрите, чтоб не заедало, когда пустим поезда!" Так родились два девиза, два лозунга, которые часто звучали под землей: "Смотри, чтоб не заедало!", "Смотри, чтоб не капало!"

Без ссылки на первоисточник помянула девиз "Чтоб не капало!" - бывший бригадир чеканщиков Татьяна Федорова в двух изданиях своей книги "Наверху Москва". При всем желании, она не могла под гнетом цензуры помянуть опальных секретарей в мемуарах, опубликованных в 1975 и 1981 годах. Хорошо знавшие ее Каганович и Хрущев писали в стол собственные мемуары, опубликованные после их смерти. Они-то и выдвинули "спортсменку, красавицу, комсомолку" в депутаты Верховного Совета СССР. Ее было за что уважать. "Девушка, сбегай-ка в контору, принеси табак, я его забыл на столе", обратился к ней, единственной женщине в бригаде, при первом знакомстве под землей новый начальник шахты. "Комсомол послал нас метро строить, а не за табаком бегать", - ответила ему покрасневшая, но не сдвинувшаяся с места Федорова. Тысячи таких, как она, комсомольцев рвались под землю, не страшась тяжкого труда, мрака, плывунов, обвалов. Татьяну Федорову откапывали из-под земли, когда шахта чуть не стала ее могилой. Ее бригада поверила словам Маяковского:

Коммунизм - это молодость мира

И его возводить молодым!

Депутату дали квартиру в большом "сталинском доме" на Земляном Валу. А ее избирателей поселили в бараках городка Метростроя у станции Лось...

...Придя первый раз на строящуюся "Кутузовскую", я увидел в окружении крепких мужиков в робах писаную красавицу, похожую на Любовь Орлову. Она оказалась начальником мужиков, Татьяной Викторовной Федоровой. Вместо того чтобы рассказывать корреспонденту органа МГК, как успешно идут дела, предложила другую тему:

- Есть у нас "настоящий человек", Коля Феноменов!

- Он что, без ног? - спросил я.

- Нет, без рук, на фронте подорвался на мине. Вот кто герой!

Спустя годы после той давней встречи Федоровой присвоили звание Героя. Получил Золотую Звезду и друг ее молодости, Николай, с которым она в юности прыгала с парашютом. Думаю, награда старшего инженера по техучебе состоялась по ее инициативе, когда Федорова из забоя поднялась в кабинет заместителя начальника на Ильинке, 3. Трехэтажное здание Теплых рядов много лет занимал Метрострой. Первому его начальнику Павлу Ротерту требовались минуты, чтобы дойти отсюда до МК, МГК и ЦК. Над парадным входом управления до недавних дней красовались ордена, заслуженные в недрах земли. Ротерт построил Днепрогэс. В Европе и Америке изучал гидротехнические сооружения. Как профессионал, испытал потрясение, попав в тоннель под Гудзоном. Он представил, "какая мощная и широкая река протекает у меня над головой и что по этой реке проходят трансатлантические пароходы". Ротерт из личного интереса изучил американский опыт. Вскоре ему представилась возможность строить под землей большого города. Беспартийного "буржуазного специалиста" рекомендовал Кагановичу Серго Орджоникидзе, нарком тяжелой промышленности. Заместителя Ротерту подобрал Хрущев, выдвинув в Москву из Донбасса бывшего управляющего трестом "Сталинуголь" Егора Абакумова. Незадолго до этого его с треском сняли с руководящей работы решением ЦК. "Доверие партии" Абакумов оправдал. Все эти люди получили ордена, когда в мае 1935 года пошли под Москвой поезда. Хрущеву вручили орден Ленина за номером 110. А фамилия его патрона появилась в названиях всех станций московского метро имени Л. М. Кагановича. Приказ о пуске поездов Лазарь Каганович подписал в должности наркома путей сообщения, не уходя со Старой площади, 4, где еще несколько лет служил секретарем ЦК. А бывший кабинет Кагановича, первого секретаря МК и МГК, в доме 6 занял Никита Хрущев.

Новый хозяин получил в руки сталинский "Генеральный план реконструкции и развития города Москвы". Хрущев строил вторую очередь метро от автозавода до Сокола, углубившись глубоко в землю. Улица Горького заполнялась многоэтажными домами. На месте взорванного Храма сооружались опоры Дворца Советов. Над Москвой-рекой повис Крымский мост. По каналу с Волги поплыли к Москве белые пароходы, бросив якорь у стен Кремля, где жил пристально следивший за делами в городе Сталин.

- Товарищ Хрущев, - сказал он однажды по телефону, - до меня дошли слухи: ты допустил, что в Москве плохо с общественными уборными. Похоже, что люди отчаянно ищут и не находят, где облегчиться. Так не годится. Это создает неудобство гражданам, - вспомнил слова вождя на старости лет Никита Сергеевич. - К этому вопросу Сталин возвращался еще не раз и поставил перед нами задачу соорудить современные платные уборные. Это тоже было сделано".

Из этих воспоминаний, напечатанных для служебного пользования в год смерти автора, я узнал, почему в Москве не привилась авангардная архитектура, стиль Корбюзье, проект которого воплотился в стекле и камне на Мясницкой при секретарстве Хрущева. Вот еще несколько его строк, лучше монографий искусствоведов проливающих свет на проблему, жгучую поныне.

"Помню, как-то раз, когда мы, несколько человек, осматривали новый комплекс, строившийся вокруг Моссовета, Каганович указал на институт Маркса-Энгельса и спросил:

- Кто, черт возьми, проектировал это "страшилище"?

...Плоская приземистая серая глыба института Маркса-Энгельса (и Ленина, чье имя мемуарист не хотел поминать всуе в этом контексте. - Л. К.) и в самом деле, представляла собой сооружение чрезвычайно мрачное".

Проектировал возмутившее Кагановича здание лет за десять до описываемого осмотра архитектор Чернышев, Сергей Егорович, хорошо известный автору мемуаров. Именно он при Хрущеве исполнял должность главного архитектора города Москвы. И я думаю, Чернышев стоял где-то вблизи Лазаря Моисеевича, когда тот задал сакраментальный вопрос. И он же, Сергей Егорович, значится в числе главных авторов сталинского Генплана 1935 года, исключавшего всякий намек на авангард.

Конструктивизм невзлюбил Сталин. С ним это чувство разделили его соратники. Именно вождь в сложившейся системе координат, в сущности, играл роль главного архитектора Москвы.

(Когда Никита Сергеевич вернулся на Старую площадь, 4, первым секретарем ЦК, то возлюбил "плоские серые глыбы", которыми возмущался прежде. Хрущев, будучи в роли главного зодчего столицы, заполонил коробками из плоских стен новую Москву.)

Другой парадокс истории состоит в том, что Хрущев, раскрыв двери сталинских лагерей, в эти самые лагеря и на казнь отправлял вместе со Сталиным, Кагановичем и соратниками тысячи заключенных. В их числе оказались 35 из 38 бывших секретарей МК и МГК. Отвечая на вопрос, как такое могло случиться, Хрущев, с трудом подбирая слова, дал невразумительное объяснение: "Когда заканчивалось следственное дело и Сталин считал необходимым, чтобы и другие его подписывали, то он тут же на заседании подписывался и сейчас же вкруговую давал другим, и те, не глядя, уже как известное дело по информации, которую давал Сталин, характеризовал, так сказать, это преступление... те подписывали. И тем самым, так сказать, вроде коллективный приговор был". Подписывал безоговорочно все жуткие приговоры и "тов. Хрущев".

За два года до пуска метро взлетела в небо под Москвой первая наша ракета. И ее история связана с Китай-городом. Мимо него носил ракету на плече молодой человек в форме летчика-инженера Сергей Королев. Она весила больше пуда, напоминала трубу сигарообразной формы. Выйдя из трамвая, будущий Главный конструктор космических ракет приносил это "изделие" под индексом "09" в "Деловой двор" напротив Варварской башни. Там ставил трубу посреди коридора Наркомата тяжелой промышленности СССР и давал объяснения любому, кто останавливался возле ракеты, в надежде найти высокопоставленных покровителей.

Тогда в Китай-городе опять нечем стало торговать. ГУМ второй раз ликвидировали. Кого только не разместили в опустевших линиях! Наркомат зерновых и животноводческих совхозов СССР со всеми главками и трестами заимел адрес - улица Куйбышева, 1. Ильинку переименовали в честь покойного члена Политбюро, как все улицы Китай-города. Они получили названия, ласкавшие слух большевикам: 25 Октября - вместо Никольской, в честь Николая Угодника; атамана Разина - вместо святой Варвары. На третьем этаже линий в помещении № 246 пульсировало "Главмолоко". Сколько тогда главков наплодили, чтобы крутить забуксовавшие колеса социализма: "Главсоль", "Главсахар", "Главчай", "Главхлеб", "Главспирт", "Главтабак", - все были там при деле, а страна не могла вдоволь поесть и попить.

В малом корпусе ГУМа в Ветошном переулке, 17, одно помещение досталось курсам по реактивному движению. Историки науки считают их первым университетом космонавтики. Слушателям, мечтавшим о полетах на Луну и на Марс, читали лекции будущий академик Стечкин, профессор Ветчинкин, инженер Цандер. То были не беспоченные романтики, хотя помянутый инженер и мог во время лекции бросить в массу слушателей лозунг: "Вперед, на Марс!" Каждый тезис лекторы курсов подкрепляли математическими расчетами, техническими решениями. Цандер кроме теории занимался практикой, руководил бригадой Группы изучения реактивного движения, сокращенно ГИРД. Ее начальником назначили 25-летнего Сергея Королева. Не верившие в ракеты авиаторы называли ГИРД - Группой инженеров, работающих даром. Хлебные карточки у ракетчиков, как тунеядцев, отнимали. А они, несмотря на голод, безденежье, делали свое дело в подвале Садовой-Спасской под лозунгом "Советские ракеты победят пространство!".

Там еще одной бригадой ГИРДа руководил инженер Михаил Тихонравов, как Королев, ходивший по Москве в форме летчика-инженера. Его ракета стартовала первой 17 августа 1933 года. Полет длился 18 секунд, но запомнился всем, кто видел запуск "09", на всю оставшуюся жизнь. Второй взлетела ракета конструкции Фридриха Цандера.

(Профессор Тихонравов, главный конструктор первого советского спутника, отрецензировал в рукописи мою книжку "Земная трасса ракеты". Вышедшую двумя изданиями большим тиражом эту маленькую книжку я успел подарить Сергею Павловичу Королеву, чье имя цензура вымарала. Фундамент всех достижений космонавтики СССР заложили молодые московские инженеры и механики за тридцать лет до 12 апреля 1961 года - триумфа бывшего первого секретаря МК и МГК Никиты Хрущева.)

Хотя пишут, что в Китай-городе никто не жил, это не совсем так. На доме в Старопанском переулке ходячее утверждение опровергает мемориальная доска с образом жившего здесь с 1931 по 1968 год художника Алексея Измалкова. Скульптор-маринист в годы Великой Отечественной войны служил главным художником наркомата по военно-морским делам. По долгу службы без устали ваял моряков рядового и начальствующего состава. Не выходил никогда за круг тем, милых Старой площади, лепил без конца Ленина, одного и с матросами. Увековечил Чапаева и "Анку-пулеметчицу". Но над могилой Измалкова на Введенском кладбище установили бронзовую "Марфу". Этот образ вдохновлен не морем, а пением Надежды Обуховой, исполнившей на сцене Большого театра роль Марфы в "Хованщине".

На Старую площадь после Кагановича и Хрущева пришли другие люди. Им не пришлось заниматься строительством с прежним размахом. Кабинет первого секретаря МК и МГК занял фаворит вождя Александр Щербаков. Бывший красногвардеец учился в Коммунистическом университете имени Свердлова, институте красной профессуры. Он секретарствовал в Союзе писателей СССР, разных обкомах партии, прежде чем "сел на Москву". А на Тверской, 13, "отцом города" назначили бывшего стрелочника и токаря, выпускника института красной профессуры, секретаря МГК Василия Пронина.

Никто Генплан 1935 года не отменял. Но Сталин утратил интерес к тому, что строилось в Москве, его внимание приковал театр военных действий на Западе. По инерции вождь совершил последний объезд новостроек, ему показали, как преображается улица Горького. Пронин решил, настал подходящий момент попросить у правительства средств на жилье. И услышал в ответ:

- ЦК знает, у многих москвичей тяжело с жильем. И все же, несмотря на это, придется потерпеть. Вы видите, Польша растоптана Гитлером. На Западе идет война. Теперь, видимо, все больше и больше надо отдавать средств и материалов на оборону. Пора москвичам и ленинградцам основательно заняться укреплением противовоздушной обороны. Вносите предложения об укреплении противовоздушной обороны Москвы. ЦК вас поддержит.

На следующий день машина первого секретаря МК и МГК рванулась со Старой площади к Спасским воротам Кремля. Город начал готовиться к грядущей войне.

СЕКРЕТ "ПОДЪЕЗДА № 3"

Германские самолеты разворачивались, чтобы сбросить бомбы на Москву, над стрелкой, хорошо видимой с высоты. Они падали на Кремль, Большой театр, Арбат, улицу Горького, Китай-город. 28 октября 1941 года здание на Старой площади, 6, "словно подскочило". Фугас весом в 1000 килограммов попал точно в цель, разрушив МК и МГК партии, погубив людей. В тот злосчастный день воздушная тревога объявлялась два раза ночью и четыре раза днем. Вечером загрохотали зенитные орудия, когда шло совместное заседание бюро МГК партии и Военного совета Московской зоны обороны.

- По какой цели ведется стрельба? - запросил по телефону военных, выйдя из зала заседания, встревоженный председатель исполкома, глава городской власти.

- Над Москвой летает самолет противника...

Спустя миг с грохотом вылетели окна и двери. Все руководство Москвы, секретари горкома, генералы чудом избежали гибели. Бомба пролетела в нескольких метрах от стола, где они заседали. Пострадавших вывели из горящего дома задним ходом во двор. А все, кто ждал в приемной встречи с руководством - погибли. В их числе оказался драматург Александр Афиногенов. Его пьесы шли на сцене лучших театров, одна из них, "Машенька", пользовалась небывалым успехом. В дни войны писателя назначили заведовать литературным отделом Советского информационного бюро, игравшего роль рупора правительства СССР. Ежедневные сводки с фронта "от Советского информбюро" слушала по радио вся страна и мир. Драматург пришел на Старую площадь к непосредственному начальнику. Александр Щер- баков, будучи секретарем ЦК, первым секретарем МК и МГК, руководил по совместительству Совинформбюро. Сталин считал его идеологом, поручал роль 1-го секретаря Союза писателей СССР, когда советских литераторов возглавлял Максим Горький.

Уехавшего из Москвы на Украину Хрущева заменил в МГК Александр Угаров, секретарь Ленинградского горкома, "хороший и умный человек, которого я уважал", по словам Никиты Сергеевича. Но Угаров ничего не успел. Со Старой площади вождь отправил его погибать на Лубянку. Москву возглавил Щербаков. Кроме всего прочего, он в годы войны занимал посты заместителя наркома обороны и начальника Главного политического управления Красной Армии, имел погоны генерал-полковника. Такая колоссальная нагрузка раздавила его в 44 года. Отпраздновав Победу 9 мая 1945 года, на следующий день Щербаков внезапно умер.

О нем Хрущев отзывался так: "Подстраиваясь под Сталина, он псевдоруководил Главпуром РККА, спился и вскоре после войны умер. Остался один Попов - неумный человек и грубый администратор. Он настроил против себя многих людей. Но за это Сталин его не прогнал бы. Однако на него пришла анонимка, в которой Попов изображался заговорщиком. Конечно, никаким заговорщиком он не был". Георгий Попов, бывший любимец вождя, чуть было не разделил вместе со своей командой участь руководителей Ленинграда, уничтоженных с клеймом "заговорщиков". Бывшего первого секретаря МК и МГК отправили в провинцию руководить заводом , благодаря Хрущеву, посчитавшего донос клеветой. Он хорошо знал всех, помянутых в анонимке.

Ни о ком так плохо не высказывался Хрущев, как о Щербакове, "гнуснейшем человеке", "подхалиме", "цепном псе", который "грыз людей и буквально на спинах своих жертв выдвигался". В подтверждение всем обвинениям он приводит единственное происшествие, случившееся на "Ближней даче". Тогда три друга, Маленков, Берия и Хрущев, чтобы не спиться во время ночных застолий у Сталина, сговорились вместо вина наливать в бокалы подкрашенную воду. Ее для них подавали в винных бутылках. Щербаков случайно отпил подделку и громогласно разоблачил "заговорщиков", отделавшихся тогда легким испугом. (Я был свидетелем того, как Хрущев искоренял память о "гнуснейшем человеке". После митинга на "ВДНХ" по случаю открытия новой линии метро поезд с почетными пассажирами во главе с Никитой Сергеевичем остановился на следующей станции - "Щербаковской". А дальше почему-то долго не отправлялся. По перрону забегали люди. Рабочие получили приказ - сбить со стен литеры с именем Щербакова. Так, на следующий день все узнали об "Алексеевской".)

Правил Москвой "один Попов", пока Сталин не вернул на прежнее место испытанного Никиту: "Довольно вам работать на Украине, а то вы совсем превратились там в украинского агронома". Начался последний московский период деятельности Хрущева. Первые три года пришлось ему достраивать высотные дома и пышные станции метро. А после смерти Сталина, став первым секретарем ЦК, он произвел революцию в градостроительстве.

Москва деревянная и каменная при нем стала железобетонной. У первого секретаря родилась идея фикс: собирать дома из деталей, как автомобили на заводе. Вручную, кирпичной кладкой, сделать это было невозможно. Пришел конец кирпичу, из которого строили со времен Ивана III. Наперекор мнению всех авторитетов, Хрущев сделал ставку на сборный железобетон. Ему страстно хотелось дать людям достойное жилье, решить задачу, которую коммунисты не могли выполнить с 1917 года, пообещав народу светлое будущее. Поэтому Хрущев долгое индивидуальное проектирование заменил молниеносным типовым. За год Москва начала строить вместо 400 тысяч квадратных метров жилой площади - 5 миллионов! Пятиэтажные панельные дома с малометражными, но отдельными квартирами на одну семью, стали благожелательно называть "хрущевками", прощая им низкие потолки, крохотные передние и кухни, прочие недостатки. В новостройки с радостью перебрались из бараков, подвалов, развалюх и коммуналок - миллионы. Спустя четверть века "хрущевки" в сознании всех превратились в "хрущобы". Но город обязан Хрущеву не только типовыми домами. Москва в новых границах, МКАД, Лужники, Дворец съездов и Новый Арбат, гостиница "Россия", Останкинская телебашня - все это связано с именем Хрущева.

Он передал ключи от Москвы Екатерине Фурцевой, первой в истории женщине, правившей городом. Она стала первой и последней в составе Президиума ЦК, откуда ее неожиданно и без всякой видимой причины вывели. Фурцева вскрыла себе вены и чуть не погибла после предательства тех, кого считала друзьями. При Хрущеве она избиралась вторым секретарем МГК. По Москве ходили слухи, что Екатерина чуть ли не любовница Никиты. Ее красота и жизнелюбие давали повод любым сплетням. Дочь текстильщика и сама недолгое время ткачиха поднялась по ступенькам партийной лестницы до пятого этажа Старой площади, 4, где располагались кабинеты секретарей ЦК. Сейчас часто вспоминают о ее деятельности в должности министра культуры СССР. В этой роли она пребывала четырнадцать лет до внезапной смерти. Министерство помещалось рядом с ЦК, на Ильинке, 10, в бывшем роскошном частном банке. В этих стенах Фурцева принимала мастеров культуры нашей страны и Запада, приезжавших в Советский Союз, благодаря ей, на гастроли, фестивали и конкурсы.

Приняла она здесь Арманда Хаммера, американского миллиардера-долгожителя. Молодым миллионером приехал он в голодную Россию и доставил пароходом хлеб, удостоившись приема у Ленина. Из его рук получил концессию, первым начал инвестировать капиталы в экономику социализма. Делал это и при Владимире Ильиче, и при Леониде Ильиче. За выручку скупал в "пролетарской Москве" по дешевке на аукционах и в комиссионных магазинах музейные ценности. В Америке - перепродавал за истинную цену. Я встретил Хаммера в приемной Фурцевой. В тот приезд он подарил портрет кисти Гойи, как пишут, поддельный, и автограф Ленина, истинный. А получил право построить деловой центр с залом на 2000 мест на Пресне. С Ильинки проехал с ним на Кузнецкий мост в магазин "Подписных изданий" и купил неизвестный Хаммеру том Ленина, где речь шла о давнем приеме в Кремле. В толстом бумажнике миллиардера, данном мне у кассы, рублей не оказалось. Заплатил я своими. А на следующий день брал у Арманда интервью в роскошном номере 107 "Националя", где Ленин жил.

Пишут, какой Екатерина Алексеевна была обаятельной, как дружила с Людмилой Зыкиной, посещая с подругой Сандуны. Вспоминают, как поддержала того или иного творца. (От себя добавлю, благодаря Фурцевой Илья Глазунов получил мастерскую в башне дома "Моссельпрома". Она же по просьбе Джины Лолобриджиды позволила беспартийному командировку в Италию. С Рима началось триумфальное шествие художника по столицам Запада, где ему позировали короли, президенты и премьеры. Что породило злобные выдумки на московских кухнях, где страдали в изоляции от мира московские интеллектуалы.)

Главный поступок жизни, не оцененный по достоинству, "Екатерина III", она же "первая леди СССР", как называют Фурцеву сегодня, совершила до службы в министерстве. Будучи секретарем ЦК, она присутствовала на судилище, где соратники Хрущева решили снять его "с вышки". Неизвестно, чем бы закончилось обсуждение, если бы эта женщина не вышла под благовидным предлогом из зала заседания. Фурцева обратно не вернулась, а села за телефон и вызвала в Москву членов ЦК, верных Хрущеву. За что могла поплатиться головой. Слетевшиеся в столицу сторонники вернули Никите Сергеевичу власть, что позволило ему еще семь лет бурно управлять великой страной, пока те же соратники путем заговора не отправили его на пенсию.

(В Китай-город, бывший Никольский переулок, называвшийся "проездом Владимирова" в честь забытого ныне большевика, меня пригласили в "Московский рабочий". И предложили написать о Московской кольцевой автомобильной дороге. По совершенно пустой МКАД я промчался за час, преодолев 109 километров в кабине грузового ЗИЛа, как только замкнули круг, ставший границей Москвы. Рецензировал рукопись неизвестный мне Б. С. Земенков, сделавший на полях новичка сотню замечаний. Не успел я с ним познакомиться, потому что суровый рецензент вскоре умер. То был выдающийся знаток города, поэт и художник, собравший массу сведений о "Памятных местах Москвы". Так называлась его классическая книга о том, где и кто из замечательных людей жил на московских улицах.)

Никто не выпускал столько макулатуры, как "Московский рабочий", знавший некогда лучшие времена. Издательство при жизни Ленина, ставшего пайщиком, основал бывший матрос Балтики Федор Раскольников в перерыве между фронтами и дипломатическими миссиями. При нем начали выпускать "Роман-газету". Сюда принес рукопись "Тихого Дона" молодой автор, встретивший восторженный прием. Бывшему литературному консультанту издательства Евгении Левицкой, члену партии с 1903 года, Михаил Шолохов посвятил "Судьбу человека".

Став издательством МК и МГК, "Московский рабочий" завалил книжные магазины и библиотеки бесполезной литературой о "передовом опыте" новаторов заводов и полей, бригадах коммунистического труда, партийной и советской работе. Их продавали в нагрузку. Единственной, чьи книги букинисты берут поныне, была редакция краеведческой литературы, выпустившая "Из истории московских улиц" Петра Сытина. В этой редакции выходили все путеводители Москвы, книги Сергея Романюка, Нины Молевой, серия "Биография московского дома". Печатали краеведов со скрипом, им всегда не хватало бумаги, авторам приходилось годами ждать очереди, прежде чем они попадали в заветный план выпуска.

В годы "застоя" ни министерству культуры СССР, ни "Московскому рабочему" не осталось места на Ильинке. Домов улицы и Старой площади не хватало распухавшему аппарату партии. В нарушении закона о заповедной зоне "Китай-город" ЦК возвел на задворках два больших дома. Под индексом "подъезд № 6" появилось 12 этажей протяженного корпуса. Его хорошо видно с тыла, Никольского переулка. "Подъезд № 20" представляет собой девятиэтажный дом у Безымянного переулка. Все здания подземными и надземными переходами, тоннелями связаны в единый комплекс. (Войдя в "подъезд № 20" с провожатым, я дошел до первого подъезда, кабинета помощника Генерального секретаря, чтобы сообщить Горбачеву о найденных рукописях "Тихого Дона". Помог Георгий Пряхин, известный журналист, писатель, заместитель заведующего идеологическим отделом ЦК. С его помощью пытался я издать книгу о рукописях и притормозить "Пятое колесо" ленинградского ТВ, представлявшего истинного автора романа в роли вора.)

В "подъезде № 1" в кабинете номер 6 на пятом этаже находился кабинет Генерального секретаря ЦК КПСС. Но самое секретное партийное заведение помещалось в "подъезде № 3", доме международного отдела ЦК. За дверью № 516 насчитывалось еще 14 секретных комнат. Денег партии в августе там не нашли. Увидели сотни печатей разных государств, штампы, бланки, бумагу, чернила, мастики, технику для подделки документов. Целый шкаф заполняли накладные усы, бороды, лысины, бакенбарды, грим, используемые для изменения внешности агентов секретных служб. Все это хозяйство принадлежало не разведчикам, а "группе парттехники". Она продолжала криминальные традиции, заложенные в бытность члена ЦК Ленина и секретаря ЦК Стасовой. Фальшивых долларов здесь не печатали. Фабриковали фальшивые паспорта, визы, меняли внешность, кому приказывала партия. Делали пластические операции. Творили "легенды", экипировали за казенный счет. Такую операцию произвели с вождем чилийской компартии Луисом Корваланом, переправив на родину, где даже мать родная его бы не узнала.

В Москве ЦК начал с гостиницы "Петергоф". Перед концом занимал 24 здания. По данным Ю. Лужкова, нежилая площадь "подъездов" равнялась 170 тысячам квадратных метров. Много это или мало? Конечно, очень много. Но сейчас парламент, как пишут, нуждается в комплексе площадью 200 тысяч квадратных метров...

Первый секретарь МГК входил в подъезд Старой площади, 6. Там 18 лет правил Москвой Виктор Гришин, о котором сегодня не вспоминают. А между тем, благодаря ему, появился для детей великолепный музыкальный театр Сац, единственный в своем роде театр зверей Дуровой. Гришин любил детей и построил для них республиканскую библиотеку на Калужской площади, художественную школу академии на Крымском валу, а еще ранее - кукольный театр Образцова. После опального Гришина властвовал в городе Борис Ельцин. Воспоминание о нем вызывает зубовный скрежет у всех, кто трудился под его началом в МГК. Менее чем за два года он сместил 23 из 33 первых секретарей райкомов Москвы, в некоторых райкомах проделал дважды эту болезненную операцию, которая порой завершалась летальным исходом. Со Старой площади Борис Николаевич намеревался перебраться на Трубную площадь, в новое здание, отдалившись, таким образом, от ЦК. Это новоселье не произошло, остались нереализованными все другие проекты бывшего заведующего строительным отделом ЦК, задумавшего соорудить трудящимся Москвы Народный дом.

Прошло мало времени, чтобы оценить объективно деятельность каждого Генерального секретаря ЦК и первого секретаря МГК. Их роль сегодня играют президент России и мэр Москвы. Юрий Лужков не дал ворваться в резиденцию поверженной партии разгоряченной толпе, которая начала бить стекла. С мегафоном в руках он поднялся на лестницу и зачитал экстренное решение городской власти, тогда единственно-реальной: "Опечатать входы в здание! Отключить водопровод! Отключить электричество! Отключить все системы снабжения!" От себя добавил: "Кроме канализации! Чтобы не наложили в штаны!" После покрытых овацией слов милиция начала опечатывать двери парадных подъездов ЦК, МК и МГК.

Из других подъездов попавших в западню выводили двумя путями, поскольку в одних и тех же зданиях помещались сотрудники двух аппаратов: и ЦК, и президента СССР. Первых - демократы подвергли пытке, провели сквозь строй толпы, осыпавшей несчастных плевками, проклятьями и более весомыми предметами. Вторым дали возможность уйти достойно. На лифте опустили в залитый ослепительным светом перрон "спецметро". Даже помощник Генерального секретаря не знал о такой оказии. Тайный путь начали сооружать в годы войны, проложив маршрут между кабинетом Сталина и "Ближней дачей". Пишу не с чужих слов. Видел на этой даче бункер, откуда вождя можно было доставить с "Ближней дачи" в Кремль, используя линию метро от Киевского вокзала до бывшей библиотеки имени Ленина. Эту линию "неглубокого заложения" вернул городу Москве Хрущев.

Вагон "спецметро" доставил спасенных от расправы в Кремль. Это случилось 23 августа 1991 года. Сегодня все "подъезды" ЦК, все 170 тысяч квадратных метров занимает администрация президента России. Зачем ей столько нежилой площади?

НИКОЛЬСКАЯ

НА "СОКРОВЕННОМ МЕСТЕ"

Среди улиц старой Москвы Никольская считалась самой духовной и просвещенной. Как во всем Китай-городе, здесь процветала торговля, но сюда шли за товаром особым: иконами и книгами. Такое положение вещей считалось "искони установившимся обычаем". Продавцы икон теснились вдоль улицы, заполняли проезжую часть, образуя толчею. Царь Алексей Михайлович упорядочил рыночную стихию, отвел Иконному ряду "сокровенное место" в деревянных лавках. Они тянулись перед двумя монастырями - Никольским и Спасским.

Поэтому назвали Заиконоспасским монастырь за Иконным рядом. По обету князя Федора Волконского построен был в нем в царствование Алексея Михайловича каменный собор. Можно годами ходить по Никольской и не заметить храм, потому что от тротуара его отделяют два трехэтажных дома под номерами 7 и 9. Они оба - начала ХХ века. Их фасадам в память о прошлом придан образ палат ХVII века. В стену втиснута башня со срубленной звонницей. В верху ее, где в пышной каменной оправе помещалась икона Спаса Нерукотворного, пробито уродливое окно. Железная дверь электриков вделана в замурованные ворота, которые прежде с улицы вели в монастырь. Через другие ворота попадаешь в просторный двор. Из него видны зубцы стены Китай-города. А во дворе тянется к небу, как высокая красная башня, собор. У него под одной главой две церкви. Нижняя - в честь иконы Спаса Нерукотворного, Спаса на холсте. (По легенде, лик Христа запечатлелся на холсте, когда Спаситель отер им лицо.(Верхняя церковь - во имя иконы Богородицы Всех Скорбящих Радость.

Образ собора относят к лучшим образцам московского барокко. Храм за сотни лет не раз обновляли, переделывали, но не сломали. Хотя поиздевались над ним большевики всласть.

На короткой Никольской сосредоточилось к началу ХХ века, не считая часовен, три собора и пять церквей! Но улицей просвещения ее называли по другой причине - на ней возникли Государев Печатный двор и Славяно-Греко-Латинская академия. Огонь в обоих очагах культуры зажгли и поддерживали цари и патриархи. Они часто наведывались в академию, чтобы увидеть и услышать племя "младое, незнакомое". Студенты разыгрывали перед ними пьесы, приветствовали стихами на латыни, греческом, древнеславянском, поражая красноречием и ученостью. В академии преподавали не только богословские, но и "свободные науки". В "Действе о семи свободных науках", разыгранном перед Петром, они перечислялись в таких словах:

Первая грамматика с правописанием,

Вторая же риторика с красным вещанием,

Еще диалектика, давша речь полезну,

С нею же музикия, певша песнь любезну.

В-пятых арифметика, щет свой предложивша,

В-шестых, астрология, небеса явивша,

В-седмых философия, вся содержащая.

Яко мати сущи тех наук владящая...

Прошло четыреста лет со дня основания в Китай-городе первого монастыря, где русских мальчиков начали учить греческие монахи, прежде чем в соседнем Заиконоспасском монастыре возникла высшая школа, совмещавшая духовное и светское образование. В 1630 году побывавший в Москве Адам Олеарий помянул "общенародную школу", где монахи учили греческому и латинскому. Греческий язык был необходим церкви для перевода и исправления богослужебных книг. Латинский играл роль международного в ХVII веке, прежде чем его заменил в ХVIII веке французский язык.

В келье монастыря за Иконным рядом поселился приглашенный в Москву царем Алексеем Михайловичем иеромонах Самуил Емельянович Петровский-Ситнианович, белорус родом из Полоцка. Он обучался в Киево-Могилянской академии и польско-иезуитской коллегии, получил, таким образом, два высших образования, православное и католическое. Иеромонах учил молодых подьячих Посольского приказа так хорошо, что царь доверил ему образование наследника престола - Федора и царевны Софьи. Этот наставник первый преподнес царю поэтические "Метры", опередив всех будущих российских стихотворцев. Неутомимый творец жил по принципу "ни дня без строчки", беспрестанно занимался переводами, сочинял проповеди, пьесы, стихи. Его тяжеловесные "метры" вызывали признательность царя и лютую неприязнь патриарха. Стихи иеромонаха святейшему казались сплетенными "не из прекрасных цветов богоносных отец словес, но из бодливаго терния на Западе прозябшаго новшества, от вымышлений, еретических блядословий". Как видим, патриарх Иоаким умел доносить мысли в яркой форме.

В литературу иеромонах Самуил вошел под псевдонимом Симеона Полоцкого как основоположник поэтических и драматических жанров русской литературы. На его стихи впервые в Москве была написана музыка. Его имя я увидел на каменной плите в сводчатой трапезной нижней церкви. Под камнем могильным нашел успокоение первый русский поэт, "иеромонах честный". Другая плита посвящалась никому неведомому дворовому человеку князей Голицыных, живших вблизи на Никольской.

Третья каменная плита с эпитафией на латыни оказалась в тесном средневековом проулке между сохранившейся стеной Китай-города и стеной церкви. Латынь хорошо знал погребенный здесь Василий Выговский, не успевший прославить свое имя по причине, изложенной в эпитафии. Привожу ее полный перевод, сделанный давно, когда нашли в этой земле глиняные курительные трубки, бывшие в ходу у студентов и наставников.

"Благочестивый путник! От сего философа познай неизбежность смерти. Василий Выговский, породою Украинец, по званию философ, похвально проходивший путем жизни и философии, преткнувшись об этот надгробный камень насредине поприща, окончил тот и другой путь. Тогда как на логическом ристалище превзошел умы многих, у Москвы-реки погиб от немногих разбойников. Истинно для сего Логика свайный мост сделался мостом боевым, на котором хоть не избежал ухищрений смерти, но избежал соблазнов настоящей жизни. В лето спасения 1718 на двадцать пятом году своего возраста между терниями Логики и жалом смерти неожиданно утрачен для юношества. И так быстро окончивши жизнь, он всем показал, как следует жить".

Раскуривали трубки "логики" в просторном дворе, где сейчас торчит какая-то техническая будка. В левой части двора над стеной Китай-города нависает корпус, построенный после пожара Москвы на месте Коллегиума. В ряд с ним тянется здание бывшего Учительского, Братского корпуса. В его стенах жили и ученики, и учителя. На этом клочке земли произросли ярчайшие цветы русской культуры ХVII-ХVIII веков.

Понятно, увлеченному "латинскими силлогизмами" иеромонаху патриархия доверить воспитание православной русской элиты не могла. В Москву выписали других профессоров - ученых греков. Ими были братья иеромонахи Иоаникий и Софроний Лихуды, получившие высшее образование в Падуе. Они успешно учили латыни, физике, другим наукам, писали учебники, составили словарь "Лексикон трехязычный". За латынь и физику церковь изгнала братьев, которых считают основателями академии.

Петр не обошел ее вниманием, придал академии статус государственной, сделал более светской. При нем обучение пошло на латыни, расширилось число "свободных наук", за физику не преследовали. Император наведывался сюда не раз, бывал на диспутах, представлениях, поручал академии переводы нужных книг. После Полтавской битвы на Никольской установили Триумфальные ворота с картинами на античные сюжеты, с латинскими, греческими надписями в честь победителей. Их уподобляли героям древней Греции и Рима. Ученики в белых хитонах встретили царя и войско с венками и ветвями, пели канты, произносили "орации". В другой раз во дворе академии при большом стечении народа одиннадцатилетний князь Антиох Кантемир произнес на греческом языке похвальное слово императору.

Однажды в Астрахани Петру представили девятнадцатилетнего сына священника, преуспевавшего в науках. Пораженный услышанным, царь назвал его "вечным тружеником". Спустя год добрался тот с Каспийского моря до Никольской, где проучился два года. Из академии - попал с приключениями в Сорбонну. И там учился. "Вечного труженика", Василия Тредиаковского, избрали членом Петербургской Академии наук. Этот академик реформировал нашу поэзию, внедрил "силлабо-тоническую" систему стихосложения, основанную на регулярном чередовании ударных и неударных слогов. Его слова: "Чудище обло, озорно, стозевно и лаяй", - послужили эпиграфом "Путешествия из Петербурга в Москву". Стихи посмевшего писать о любви поэта были понятны не только его ученым современникам. И нам, потомкам, они ясны без словаря:

...Скончу на флейте стихи печальны,

Зря на Россию чрез страны дальны:

Сто мне языков надобно было

Прославить все то, что в тебе мило.

Другим дальним путем от Белого моря добрался до Никольской с обозом земляков столь же великовозрастный ученик Ломоносов. Как известно, он выдал себя за дворянина, чтобы поступить в "Спасские школы". Непонятно, зачем ему понадобился маскарад, ведь в классах сидели за партами по 12-15 лет не только аристократы, но и люди самого разного звания, разных народов.

В классе пиитики 20-летний Михайло сочинил первые стихи:

Услышали мухи

Медовые духи,

Прилетевши, сели,

В радости запели.

За ними последовали другие, которые сегодня учат в школе. Вспоминая молодость, Ломоносов писал: "Обучаясь в Спасских школах, имел я со всех сторон отвращающие от наук пресильные стремления, которые в тогдашние лета почти непреодолимую силу имели...

С другой стороны, несказанная бедность: имея один алтын в день жалованья, нельзя было иметь на пропитание в день больше, как на денежку хлеба и на денежку квасу, прочее на бумагу, на обувь и на другие нужды. Таким образом, жил я пять лет и наук не оставил". Эти московские пять лет пали на 1731-35 годы.

Зачем привожу все эти известные сведения? Затем, чтобы повторить давно сказанные слова, мы ленивы и нелюбопытны, не дорожим прошлым. Даже мемориальную доску в честь Славяно-Греко-Латинской академии составили с ошибкой. Похоронили в ней здания, которые сохранились в неприглядном виде. Кантемир, Тредиаковский, Ломоносов, Баженов - птенцы из этого гнезда. Магницкий, сочинитель первой "Арифметики", Крашенинников, первооткрыватель Камчатки, Поповский, первый русский профессор философии Московского университета, Костров, первый переводчик "Илиады", Волков, основатель первого профессионального публичного театра - все вышли отсюда. Нет нигде указания, какие великие люди учились в этих стенах, слушали проповеди в Спасском соборе. В его трапезной большевики устроили туалет. Демократы, вернув собор верующим, завели в Братском корпусе ресторан "Борис Годунов".

Во времена первых Романовых напротив Государева Печатного двора существовал монастырь, увядший сам собой без злодейства власти. На Николсьской, 8, в каменном мешке белеет одиноко церковь. Вернувшийся в Москву из ссылки боярин Салтыков в память о счастливом исходе дела получил разрешение построить в своей усадьбе каменную церковь Успения. Ни в одной из фамилий не насчитывалось столько бояр, фельдмаршалов как из Салтыковых. Пятеро из них служили наместниками царя в Москве со времен Петра. Построенная боярином церковь служила приделом деревянной церкви Жен Мироносиц. В нее через дорогу с Печатного двора приносили святить книги. Рядом стояла деревянная церковь Михаила Малеина. Обе они сгорели, монастырь упразднили, а Успение в стиле нарышкинского барокко - чудом сохранилось. Теперь это приходский храм, куда вернулась жизнь.

Книги Печатного двора после освящения шли на продажу. Улица стала самой книжной в Москве. На Никольской завел в конце ХVIII века дело купец Матвей Глазунов, торговавший книгами, в том числе изданными типографией Новикова, известного масона. По его процессу попал на четыре года в острог и купец, став, таким образом, первым заключенным, пострадавшим за распространение крамольной литературы.

Глазунов выкупил у графа Шереметева дом на Никольской рядом с Печатным двором. Здесь открылся самый крупный книжный магазин Москвы. При нем помещалась библиотека для чтения. Сюда захаживали самые известные писатели, включая Пушкина. За Глазуновым потянулись на улицу другие книготорговцы. В первой четверти ХIХ века из тридцати московских книжных магазинов на ней насчитывалось 26! В их числе была лавка Академии наук, "где всякие книги продаются". И ее дом перешел в руки преуспевавшего Глазунова. Матвей с младшими братьями Иваном и Василием основал книготорговую и издательскую фирму, известную всей читающей России. (Она погибла в конце 1917 года.)

Сын Ивана Илья Глазунов в конце жизни Пушкина тиражом 5000 экземпляров издал "Евгения Онегина". После гибели поэта весь тираж раскупили до последней книги в один день. Сын Ильи Александр Глазунов открыл в 1859 году книжный магазин на Кузнецком мосту, 20, ставший одним из лучших в Москве. На этом месте торгуют литературой до наших дней, сюда переместился центр книжной торговли.

На Никольской перед революцией насчитывалось два книжных магазина Ивана Сытина и еще с десяток других, торговавших всеми новинками России и Европы. За домом Глазунова (на его месте аптека Феррейна) у стены Китай-города шла торговля старыми книгами. Лавки букинистов в Никольском тупике были такой же достопримечательностью старой Москвы ,как лавки букинистов на набережной Сены.

С этой традицией покончили недавно, построив за спиной Ивана Федорова на месте последнего букинистического магазина шикарный бутик, где продавцов всегда больше, чем покупателей. Вопрос - знали ли те люди в управе, префектуре и мэрии, принявшие такое решение, что они творят?

Бывшая усадьба Салтыковых попала в руки Федора Михайловича Чижова.

"Мужем сильного духа и деятельного сердца", - назвал его Иван Аксаков. Имя "мужа" перешло к построенному им на месте боярской усадьбы капиталистическому подворью, казавшемся огромным зданием. "Я понял, что Москва уже не прежняя. На Никольской появилось Чижовское подворье", поражался герой рассказа Салтыкова-Щедрина, увидевший город после 1848 года. В подворье помещалась гостиница, конторы, магазины.

О жизни Чижова век назад вышел "Краткий биографический очерк", но она достойна книги серии "Жизнь замечательных людей". Бедный костромской дворянин, отказавшийся в пользу сестер от родового имения, сам себе проложил путь. Блестяще закончив Петербургский университет, он преподавал студентам математику, защитил диссертацию "о теории равновесия" на степень магистра философии. И вдруг издал книгу "Паровые машины" с чертежами. На другом крутом повороте перевел с английского языка "Историю европейской литературы ХV-ХVII веков". Математик, магистр философии несколько лет корпел в библиотеках Венеции и Ватикана над четырехтомной историей Венецианской республики. В Риме сдружился с Александром Ивановым, исхлопотал ему деньги, позволившие дописать "Явление Христа народу". На свои средства профинансировал три посмертных издания Гоголя, с которым дружил, как и с другими московскими славянофилами.

"Опять я сбился с пути - прочь история искусств, принимайся за политическую экономию, за торговлю и промышленность. И то сказать, это вопрос дня, это настоящий путь к поднятию низких слоев народа", - писал Чижов, затеяв издание журнала "Вопросы промышленности". Он издал "Приблизительные соображения о доходности предполагаемой железной дороги от Москвы до Ярославля". Они оказались точными. Чижов нажил миллионы, построил железные дороги из Москвы в Вологду, из Москвы в Курск, организовал товарищество пароходства по Белому морю и Ледовитому океану. Его биография - иллюстрирует понятие - "широкая русская натура". Другая такая широкая натура жила на Никольской в ХVIII веке. Но о нем - в другой раз.

ДОМИЩЕ НА ДОМИЩЕ

Было время, когда Никольская начиналась у Ивана Великого. Она уводила из Кремля через Китай-город в столицы русских княжеств. Древней улице семь веков, семьсот лет! Где эти столетия, камни далекого прошлого?

Их было много на холме, одном из семи легендарных, где улица выходит на Лубянку. Это место любили снимать фотографы для почтовых карточек. В одном углу сгрудились башня, ворота и три храма. На фоне стены они создавали прелестную картину средневекового города, достойную и объектива, и кисти. По фотографиям видно, какие невосполнимые утраты понесла старая Москва, по праву именовавшаяся "Третьим Римом". Француженка Сталь назвала ее "татарским Римом".

Башня встала у дороги, по которой с великими почестями доставили икону Владимирской Божьей Матери. Ее пронесли на руках из Владимира, чтобы укрепить дух защитников Москвы, ожидавших страшного нашествия. По невыясненной историками причине хромой Тимур развернул конницу. Это случилось 26 августа 1395 года, в тот самый день, когда москвичи встретили Владимирскую. Нечаянное избавление приписали чудотворной иконе, самой чтимой в русском царстве. На воротах башни висел список, точная копия оригинала, хранившегося в Успенском соборе.

Владимирскую Богоматерь считала своей покровительницей Наталья Нарышкина, жена царя Алексея Михайловича. Рядом с башней царица возвела церковь в честь иконы. Одноглавая, небольшая - она была в стиле, в каком любили строить Нарышкины, названном в их честь - нарышкинским барокко. Храм поражал великолепием. Икону Спаса написал "жалованный иконописец Оружейной палаты" знаменитый Симон Ушаков, современник Нарышкиных. Царица прислала сюда дорогую церковную утварь; шитую шелком по серебряной парче пелену внесла Елизавета Петровна. Икона Богоматери представала в золотой ризе, окладе, усыпанном жемчугами и драгоценными камнями. Ее подарил живший на Никольской граф Николай Шереметев.

Все пошло прахом. Изгнав верующих, советская власть передала церковь, словно в насмешку, милиции под клуб. От него милиционеров вскоре избавили, когда прокладывали первую линию метро. Тогда же полетел под откос под колесами локомотива партии Ленина-Сталина, мчавшегося на всех парах к коммунизму, храм Троицы в Полях. Впервые он помянут в 1493 году. Поле в данном случае означает судебный процесс особого свойства. Важные запутанные дела, которые не поддавались уразумению судей, решались путем боевого поединка. Тяжущиеся, как некогда богатыри, сходились у церкви, уповая на помощь Бога, поэтому поединок назывался "судом Божеским". Сражались дубинами в доспехах, решение принималось по принципу "кто одолел, тот прав". Порой истца и ответчика уносили мертвыми. Выясняли отношения и менее кровавым способом - кто кого перетянет за волосы. Побежденный переносил победителя через соседнюю реку - Неглинку, на плечах... При Иване Грозном поле заменили крестным целованием, проходившем на Никольской, куда мы сейчас подойдем.

Название Троицы в Полях пережило дерево и камни. Последний раз на прежнем месте храм возвели в стиле ампир. Строили десять лет, завершили в 1834 году. Спустя ровно 100 лет разрушили до основания. Священник церкви Николай Соловьев составил в 1887 году "Летопись Московской Троицкой, что в Полях, церкви". (Эту книгу c автографом автора мне подарил Эммануил Филиппович Циппельзон. Последний из могикан племени московских букинистов, известный коллекционер, купил "летопись" у Троицы, где сотни лет торговали книгами.) Священник детально описал сделанные прихожанами вклады, иконы "замечательные по древности и искусству", библиотеку, хранившуюся в "ясеневого полированного дерева шкафу" в алтаре Никольского придела. Там среди сотен изданий берегли "Требник Петра Могилы" Киевской печати 1646 года, переживший пожар 1812 года. Что пощадил огонь, французы - не пожалели "молодые хозяева земли".

Соседствовала Троица на Никольской с часовней, самой большой в Москве. В ней хранились привезенные с Афона мощи святого Пантелеймона, жившего при мучителе христиан императоре Максимилиане. Казненный врач прославился исцелением слепого, растратившего имение на безрезультатное лечение. На открытках часовня выглядит большим собором, настолько высок и велик ее купол, паривший над округой. Под ним постоянно толпились верующие, вымаливавшие исцеление "немощным и не спящим". Часовне Пантелеймона придал в 1883 году невиданный масштаб преуспевавший московский архитектор Каминский, ученик Тона. Им построена масса зданий Москвы во второй половине ХIХ века. Вся русская архитектура того времени в глазах разрушителей никаким памятником не являлась. Часовня разделила судьбу Троицы, Владимирской, стен и башен Китай-города.

Никольская выглядит почти одной высоты и одного времени цельной улицей, исключительной в своем роде. Фасады, известные нам, появились "всего ничего", на рубеже ХIХ-ХХ веков. Они-то и придали улицам за стенами времен Ивана Грозного облик московского Сити.

"Домище на домище, дверь на двери, окно на окне", - писал Иван Кокорев в журнале "Москвитянин" о Китай-городе. Процесс сжатия, уплотнения начался до отмены крепостного права, "великих реформ". Не дожив до них, этот замечательный публицист в "Московских рынках" назвал Китай-город местом "самой многозначительной деятельности столицы", где представлена товарами вся Россия, все сопредельные с нею страны:

И все, чем Лондон щепетильный

Торгует, прихотьми обильный,

И по балтическим волнам

За лес и сало возит к нам.

В одном из рассказов Салтыкова-Щедрина Никольская и соседка Ильинка удивляют героя: "Дома на этих улицах стояли сплошною стеной и были испещрены блестящими вывесками". Уже тогда здесь никакой "Москвы - большой деревни" не осталось! Ни тебе садов, ни заборов, как в Замоскворечье, никаких парадных дворов за оградой, как на Мясницкой и Покровке. Какие сады и ограды, когда дерева на улице днем с огнем не найдешь. А зеленый островок Никольской, 6, всплыл после того, как рухнул с неба сбитый в дни войны "Юнкерс". Павший самолет разрушил трехэтажный дом. Восстанавливать его не стали, разобрали и на пустыре посадили несколько деревьев, когда-то росших здесь в изобилии.

В здешнем бору сын Александра Невского Даниил, приняв в 1296 году титул московского князя, на радостях основал Богоявленский монастырь, первый в Москве. Закинув в бору сети, чтобы поймать птиц, услышал юный боярский сын Елевферий голос: "Алексий! Что напрасно трудишься? Ты будешь ловить людей". С этим именем вошел в историю церкви и государства митрополит Алексий. Двадцать лет он жил в монастыре, получил в его стенах замечательное образование. Отсюда переселился в Кремль, где правил, пока подрастал Дмитрий Донской.

На месте деревянного собора Богоявления Иван Калита заложил, как писал летописец, "церковь каменну и сияет же отовсюду и всеми православными народы видима аки зерцало". Сегодня это зеркало светит золотым куполом над алыми восьмигранными башнями. Под одной его главой два храма - верхний и нижний в стиле барокко. Украсился Китай-город этим большим собором, возведенным на месте обветшавшего - времен белокаменной Москвы в конце ХVII века. На 30 сажен, свыше 60 метров, поднялся над землей золоченый купол. Кто возвел это великолепие? Неизвестно. Два надгробия Голицыных исполнил знаменитый француз Гудон. Артель итальянцев под руководством Фонтана украсила собор скульптурным декором. Сотни лет храм служил усыпальницей знатных фамилий, живших рядом с монастырем князей Голицыных, Долгоруких, Юсуповых, графов Шереметевых... Их имена не помогли, когда закрывали церкви и разрушали древнюю Москву. Одни мраморные надгробия разбили, другие вывезли в Донской монастырь, когда в нижний храм засыпали зерно, а верхний превратили в общежитие.

Со времен Алексия в монастыре переписывались и переводились книги, которые привозили из "Второго Рима" греческие монахи. Они жили в кельях обители, когда приезжали к московскому митрополиту. Колония греков отсюда перебралась в монастырь, возникший рядом на Никольской. Одним концом она выходила к Никольским воротам Кремля, другим - к Никольским (они же Владимирские) воротам Китай-города. Все три названия утвердились после основания Николы Старого. Так называется монастырь, помянутый летописцем в 1390 году. В нем, перед тем как занять престол в Кремле, "облечеся в святительский сан ... у Николы у Старого и поиде во град Москву" митрополит Киприан, много лет добивавшийся этой чести. У монастыря было и другое название - Никола Большая глава у крестного целования. Сюда после отмены поля у Троицы приводили целовать крест, присягая судьям говорить "правду и только правду".

У монастыря есть третье название - Никольский Греческий. Русские цари пожаловали его грекам-монахам в знак особых заслуг перед православной Москвой. Иван Грозный отдал им жилые строения под подворье. Тогда здесь обитали и русские. Подворье называлось Афонским, в нем останавливались монахи, приезжавшие с Афона, полуострова в Греции, где сосредоточено множество православных монастырей. При Алексее Михайловичем монахи привезли список иконы Иверской богоматери, величайшей святыни Афона. За этот бесценный дар царь передал грекам монастырь со всеми строениями в вечное пользование и разрешил вести службу на греческом языке.

Рядом с монастырем Петр подарил дом верному союзнику Дмитрию Кантемиру, бывшему господарю Молдавии, осевшему с большой свитой в России после неудачной войны с турками. Император пожаловал ему титул российского князя, богатые имения. В Москве князь стал прихожанином и вкладчиком Николы Старого. Поражение не сломило его волю к жизни. Он неустанно занимался не только политикой, но и наукой, избранный членом Берлинской академии. Будучи советником императора, князь управлял походной канцелярией Петра. На родину ему не суждено было вернуться. Господаря-князя погребли в церкви Николы рядом с могилой жены. На деньги Кантемира над нижней церковью возвели верхний храм Успения. Тогда уже в Китай-городе было тесно.

Сын Кантемира, член многих академий мира, вписал свое имя в историю русской дипломатии как посол в Лондоне и Париже. И в историю русской литературы как поэт-сатирик Антиох Кантемир. В нашу речь он ввел такие слова, как "идея", "природа", "материя", "депутат"... Антиох прожил всего 35 лет. Его похоронили рядом с отцом и матерью в нижней церкви Никольского собора, ставшей родовой усыпальницей Кантемиров.

Куда возлагать венок в связи с грядущим 300-летием со дня рождения классика? Войдя во двор трехэтажного дома с башней на Никольской, 11, можно потоптаться на костях Антиоха Кантемира и его семьи. Как раз в центре двора стоял Никольский собор, сломанный в те же годы, когда обрушили стены и башни Китай-города. Прах Дмитрия Кантемира перезахоронили в Яссах, могилу сына сровняли с землей, как все другие захоронения.

От Николы Старого сохранились построенные на монастырской земле доходные дома с башней часовни над крышей. Не земле места ей не хватило. Неистребим след, оставленный монастырем в русском просвещении. В его кельях жили хорошо образованные люди, прошедшие курс наук в университетах и академиях Европы, когда их не было в первопрестольной. Живший в Москве в 1670-1673 годы Якоб Рейтенфельс в донесении Тосканскому герцогу о Московии обратил внимание на "Греческий двор, уступающий, впрочем, несколько, пожалуй, Греческому подворью в Риме". На Никольской задолго до этого свидетельства образовался очаг высокой европейской культуры. В монастыре переводили и переписывали книги. Это обстоятельство взял в расчет Иван Грозный, когда решил "изложити печатные книги", основать в своем царстве Государев Печатный двор рядом с Никольским греческим монастырем.

"И явились некие хитрые мастера печатному делу званием Иван Федоров да Петр Мстиславец и начаша быти печатные книги". В отстроенных специально для типографии хоромах Иван Федоров 19 апреля 1563 года начал и 1 марта 1564 года закончил печатать, на радость Ивану Грозному, красочно изданный "Апостол" с гравюрой апостола Луки. Это первая русская точно датированная печатная книга, до нее выходили другие, но без выходных данных. К ним, как полагают, Иван Федоров тоже руку приложил, иначе вряд ли бы мог так лихо начать, выпечь не первый блин комом, а издать сразу полиграфический шедевр. На царское дело Иван Васильевич не жалел денег, "нещадно даяше от своих царских сокровищ", потому что знал, типографии давно есть при дворах других государей Европы. И еще потому, что больше не хотел терпеть "растленных" рукописных книг, с грубыми ошибками, допущенными переписчиками, "ненаученых сущих и неискусных в разуме и хитрости" грамматической.

Чтобы увидеть древнюю типографию, нужно войти во двор Никольской, 13. В его глубине видна Правильная палата, где занимались текстом и набором правщики, игравшие двойную роль - редакторов и корректоров. Их обязанности доверялись хорошо образованным людям. Служил правщиком монах Сильвестр Медведев, знавший латынь, греческий и польский, поэт и писатель, составитель первого "Справочника книг, кто их сложил". Его издали полтора века спустя после того, как Сильвестру отрубили буйную голову за приверженность царевне Софье. В другой сохранившейся Книгохранительной палате помещалась первая публичная библиотека Москвы.

Обе эти палаты в ансамбле Печатного двора времен Ивана Грозного появились в царствование Алексея Михайловича. Его сын начал на этом месте издавать первую русскую газету "Куранты", печатать книги придуманным им гражданским шрифтом. Первая из них была "Геометрия".

После пожара 1812 года появилось на месте разобранных строений здание Синодальной типографии в готическом стиле. Ее образ напоминает исчезнувший фасад ХVII века. В новые стены вживлены белокаменные резные колонны сломанных палат. Над воротами распростерлись лев и единорог - герб Государева печатного двора. Издавали здесь книги до 1918 года. Тогда эта типография, одна из лучших в Москве, перебралась отсюда от ленинского Кремля подальше - в Троице-Сергиеву лавру.

Пройдя по Никольской, трудно увидеть древние храмы. Одни - сокрушили воинствующие безбожники, другие прикрыты фасадами доходных домов. Ими плотно застроены владения, приносившие большие деньги монастырям. Поэтому башни часовен взлетали на крышу, поэтому соборы оказывались в каменных мешках. В одном, где стоял Никола, мы побывали. Другой знаменитый собор Спаса во дворе - нас ждет.

СТРАСТИ ГРАФА НИКОЛАЯ

Улицы Китай-города вдвое короче тех, что тянутся от Кремля к Садовому кольцу. Ночью они безлюдны. Никто в домах не живет. Но в прошлом картина была иная. До революции здесь насчитывалось около 20 тысяч постоянных жителей. Вечером окна не гасли. Свет зажигали постояльцы гостиниц, меблированных комнат. От них остались забытые названия - "Калязинское подворье", "Суздальское подворье", "Славянский базар"... Нет их больше. Когда еще улицы Москвы запестрят, как встарь, названиями, притягательными для приезжих. Должны и у нас появиться не только сногсшибательные отели, но и сотни гостиниц каждому по карману. Как в Париже и Риме...

Что такое подворья? В средневековой Москве они служили постоялыми дворами и принадлежали монастырям, расположенным далеко от столицы. Назывались их именами. Троицким подворьем владела Троице-Сергиева лавра, Иосифовским - Иосифо-Волоколамский монастырь... Остановиться в них могли не только монахи. Со временем подворья превратились в гостиницы или торговые дома.

На Никольской, 8, по одному адресу "Чижовского подворья" значились магазины, конторы и гостиница. Нужда в подобных комплексах была велика, прибыль настолько большая, что даже такие богатые и знатные аристократы, как графы Шереметевы, сдали в аренду родовое владение и фамилию "Шереметевскому подворью". Оно сегодня - в лесах, возрождается. Бывшее графское владение на Никольской, 10, тесно застроено. Иван Кондратьев в "Седой старине Москвы", изданной в 1893 году, с грустью писал:

"Теперь дом Шереметева далеко не тот, каким был ранее даже до шестидесятых годов. Самый дом находился в глубине, и перед ним расстилался обширный двор, огороженный прекрасной решеткой. Дом имел огромное крыльцо, на котором сверкали огромные граненые фонари. Здание представляло три стороны квадрата, примыкая с одной стороны (с запада( к владениям Чижовых. С этой именно стороны и были жилые помещения палат. В шестидесятых годах по линии Никольской улицы на порожнем месте дома было выстроено новое трехэтажное здание, которое и заслонило старинные палаты".

Прекрасная решетка, сверкающие фонари и старинные палаты не устояли под напором "железного века", уступили место доходным домам. Точно такая история произошла в других владениях, принадлежавших знатным фамилиям. В лучшем случае аристократы сдавали в аренду здания, где сами не жили, в худшем - продавали все: и недвижимость, и землю.

...У палаты на Никольской зимой 1730 года заливалась слезами Наталья Шереметева. Мимо нее везли гроб с телом юного Петра II, умершего внезапно от оспы. Орден Андрея Первозванного нес ее жених и ближайший друг покойного императора князь Иван Долгорукий, которому оставалось недолго жить до лютой казни - четвертования.

Среди "птенцов гнезда Петрова" Пушкин помянул героя Полтавской битвы фельдмаршала "Шереметева благородного". Его потомки жили на Никольской в роскошных палатах, которых нам никогда больше не видать, как всех других старинных зданий, превратившихся в современные обычные дома.

Сыну Полтавского героя Петру Шереметеву Москва обязана Кусковым, музеем-усадьбой. Внук фельдмаршала Николай оставил другой памятник фамилии - в Останкине. Там сохранился замечательный музей-дворец, тогда как подобные усадьбы (в Кузьминках, Люблине) разграблены толпой и государством. От отца Николай унаследовал страсть к искусству, особенно - театральному. Она проявлялась сильнее жажды власти и богатства, поскольку накалялась любовью к женщине.

Вечор поздно из лесочка

Я коров домой гнала.

Лишь спустилась к ручеечку

Возле нашего села,

Вижу: барин едет с поля,

Две собачки впереди.

Два лакея позади.

Лишь со мной он поравнялся,

Бросил взор свой на меня:

"Здравствуй, милая красотка,

Из какого ты села?"

"Вашей милости крестьянка,

Отвечала ему я".

"Не тебя ли, моя радость,

Егор за сына просил?

Он тебя совсем не стоит,

Не к тому ты рождена.

Ты родилася крестьянкой,

Завтра будешь госпожа!"

Есть разные варианты этой старинной народной песни, приписываемой Прасковье Жемчуговой. Все могло быть так, как в песне. Но вышло иначе. Прежде чем стать госпожой, невестой богатейшего жениха империи, девочка, дочь горбатого деревенского кузнеца прошла школу, основанную графом. Она научилась под руководством лучших педагогов петь и танцевать, актерскому мастерству, итальянскому и французскому, светским манерам. В 11 лет сыграла роль служанки, еще через год - главную роль. Девочка стала примой театра и возлюбленной графа, забывшего прежние ночные хождения по спальням актрис. Связь с крепостной, "une de esdaves", одной из его рабынь, как говорили в высшем свете, превратилась в смысл существования, цель жизни.

Ради возлюбленной граф покинул Кусково, чтобы никто из ее деревенских знакомых не мог попрекнуть крепостным прошлым. Николай Шереметев построил в Останкине по последнему слову архитектуры и техники новый театр, где заблистала звезда Параши. Талантом, умом и женским обаянием она очаровала не только графа, но и многих современников, включая Павла Первого, друга детства Шереметева. Император и митрополит Московский Платон поддержали графа, решившего пренебречь сословными предрассудками и жениться на крепостной актрисе. Графиней она стала, по его словам, "после двадцатилетней привычки друг к другу", в 33 года. Значит, "привыкать" к будущей жене тридцатилетний Николай Петрович начал, когда ей исполнилось 13 лет. После венчания семья переехала в Петербург. Там Прасковья Шереметева недолго прожила и умерла через двадцать дней после родов сына, унаследовавшего Кусково, Останкино, владения в Москве.

На Никольской существовал еще один музыкальный театр графа, который, как пишут, соперничал с Петровским (будущим Большим) театром, поражал иностранцев игрой, декорациями и техникой. Антрепренер Меддокс, плативший в казну налог со сборов, жаловался царю на Шереметева, что тот отнимает у него зрителей. (Крепостных театров в Москве тогда насчитывалось свыше 50!)

В холода в городском театре играла та же труппа, которая летом выступала в подмосковной усадьбе. Артисты на зимние квартиры переезжали на Никольскую, где хватало места всем, настолько велико простиралось владение Шереметевых. В их руки перешло после женитьбы Петра Шереметева соседнее владение князей Черкасских, о чем напоминает название Большого Черкасского переулка.

В графской усадьбе жили артисты, художники, музыканты. Их роднило крепостное состояние. Судьбой всех распоряжался граф, и не всегда жизнь талантливых людей складывалась хорошо при всех достоинствах Шереметевых. Они отменили телесные наказания, давали крепостным высшее образование, возможность совершенствоваться за границей. Но не давали свободы. Так поступил Николай Шереметев со Степаном Дегтяревым, оперным певцом, артистом, дирижером и композитором, выступавшим под фамилией Дегтяревского. Учиться музыке граф отправил его в Италию, назначил главным дирижером оркестра, хормейстером театра и певческой капеллы, доверил обучение певцов и музыкантов. И повелевал письменно своей канцелярии: "У учителя концертов Степана Дегтярева за давание им посторонним людям концертов вычесть из жалования пять рублей и отдать певчему Чапову за объявление об оном". В год платил крепостному маэстро 177 рублей 70 копеек, тогда как приглашенным из-за границы музыкантам - на порядок больше, по 1225-1800 рублей! Слава к Дегтяреву пришла после исполнения написанной им первой русской оратории "Минин и Пожарский или Освобождение Москвы". Успех был столь велик, что пришлось выступление повторить. Газеты тогда писали: "Рукоплескания ...сопровождали каждую пиэсу оратории". Оркестром и хором в 200 человек управлял композитор, так и не получивший вольной. О ней не помянул в завещании покойный граф. Дегтярев умер в бедности в Шереметевском Странноприимном доме (ныне - Институт скорой помощи имени Склифосовского), построенном безутешным графом в память о любимой жене.

Ее музейный портрет в красной шали написал Николай Аргунов. В историю русского искусства вошли шесть художников и архитекторов Аргуновых, родившихся в неволе. Их работы выставлены во дворцах Кускова и Останкина, где они выполняли многие заказы. На этом основании при советской власти усадьба в Останкине называлась "музеем творчества крепостных". Хотя, конечно, это большое преувеличение, поскольку ни Кампорези, ни другие известные в Европе мастера, сотворившие ансамбль мирового класса, не родились крепостными.

Ивана Аргунова граф назначил управляющим, доверил ему хранение драгоценностей, но времени на искусство не оставлял. Его сын, архитектор Павел Аргунов, руководил строительством в Останкине. В отношении его осталось такое повеление: "...покуда не отделается вся в покоях моих работа, в скатертной стола Аргунову не иметь". Ему приходилось исполнять обязанности надсмотрщика в саду, следить за "гуляльщиками", чтобы они "фруктов, вишень, смородины и малины не рвали". Николай Аргунов и его брат Яков получили вольную спустя годы после смерти графа.

Грандиозный театр для Параши чуть было не возник на Никольской. Вот как пишет об этом Игорь Грабарь:

"Перед тем как приступить к постройке Останкинского дворца, Николай Шереметев задумал строить в Москве огромный дворец-музей на месте одного из своих домов, носившего название "Китайского", по Китай-городу, или "Никольского", по Никольской улице. Затеянный как своего рода "дворец искусств", он, по мысли создателя, должен был явиться собранием лучших произведений живописи, скульптуры и декоративного искусства. Великолепные залы предназначались для концертов, а в специально построенном театре должны были даваться спектакли".

Эта идея сменилась другим проектом, который реализовался в Останкине. А на Никольской театр возник спустя двести лет. Но прежде чем это произошло, случилось много событий и эпизодов, связанных с другими славными людьми. Соседом графа одно время был автор "Бедной Лизы" Николай Карамзин. Полжизни, самые лучшие годы прожил великий историк, писатель, журналист, поэт в Москве, где так плохо чтят память о нем. В городе нет монумента, нет ни одной мемориальной доски в его честь. Засыпан "Лизин пруд" у Симонова монастыря, сломаны дома, где он жил. Именем Карамзина названа улица в Ясеневе, тогда как дачу в черте современного города он снимал в Свиблове. Почти все сочинения и многие дела, прославившие его имя, связаны с Москвой. В ней Карамзин учился, дважды женился, издавал журналы и альманахи, где напечатал "Бедную Лизу", оплаканную не только автором, но и современниками. Восемь томов (из двенадцати) "Истории Государства Российского" написаны в период жизни в Москве. "Записка о московских достопримечательностях" считается первым московским культурно-историческим путеводителем.. В "Путешествии вокруг Москвы" проложен первый маршрут по родному краю. (Под впечатлением прочитанного спустя века я три года "путешествовал" пешком вокруг Москвы и написал книгу о всех московских окраинах.)

"Бедную Лизу" Карамзина изучают школьники. Не все знают его стихи о другой Лизе, написанные до рождения Пушкина. Эта девушка отказала богатому барину, "полному генералу", отдала руку и сердце "суженому":

Лизе суженый сказал:

"Чином я не генерал

И богатства не имею,

Но любить тебя умею.

Лиза! Будь навек моя!"

Тут прекрасная вздохнула,

На любезного взглянула

И сказала: "Я твоя!"

На Никольской Карамзин поселился летом 1800 года перед женитьбой. Молодая любимая жена скончалась год спустя после рождения дочери. Несчастный шел пешком за гробом из Свиблова до Москвы. Став вдовцом, сменил квартиру. Дом тот сломали, когда рушили стоявшие рядом церкви и стены Китай-города. Пустырь в самом конце улицы недавно заполнил торговый центр "Наутилус".

Неизвестно, где именно на Никольской обитал гениальный артист Мочалов. И он, как Жемчугова, сын крепостных. Его отец, Степан Мочалов, получивший вольную, приводил в "изумление и восхищение" знатока и критика театра Сергея Аксакова, автора "Семейной хроники" и "Детских годов Багрова-внука". Трудно назвать всех знаменитых современников, которые оставили восторженные отзывы об игре его сына в Малом театре. Природа наделила Петра Мочалова великолепной внешностью, темпераментом и чудным голосом, завораживавшим, гипнотизировавшим, возбуждавшим публику. Им сыграны в великих трагедиях Шекспира заглавные роли - Отелло, короля Лира, Ричарда III, Ромео. Но, по словам Белинского, "торжеством его таланта был Гамлет", где мочаловский "гений разделил с Шекспиром славу создания Гамлета". Мочалов играл в сочиненной им драме "Черкешенка", занимался теорией театра и писал лирические стихи.

Сочинял, публиковал стихи и философ Николай Станкевич, еще один недолгий житель Китай-города.

Сыны отечества, кем хищный враг попран,

Вы русский трон спасли, - вам слава достоянье!

Вам лучший памятник - признательность граждан,

Вам монумент - Руси святой существованье.

Не стихами в честь Минина и Пожарского, не трагедией "Василий Шуйский", признанными слабыми, вписал их юный автор свое имя в летопись русской культуры. Станкевич, погибший от чахотки в 27 лет, успел оказать влияние на умы самых известных современников - московских литераторов и ученых. По словам Белинского, он "всегда и для всех был авторитетом, потому, что все добровольно и невольно сознавали превосходство его натуры над своей".

В кружке Станкевича все подпадали под духовное влияние этого молодого философа, "харизматической личности", как теперь говорят. Он жил в 1835 году на Никольской, 23, в сохранившемся, но перестроенном доме. Пять лет спустя Николай Станкевич умер в Италии, где ему не помогли ни Средиземное море, ни ослепительное солнце.

... Пишу и все вспоминаю покойного редактора, Юрий Михайловича Давыдова, эрудита и книжника. Однажды в его номере шел мой очерк с заголовком "Китай-город". Как раз тогда разразилась маленькая война с "братом навек" за некий остров на границе. Посмотрел редактор на меня свирепо и росчерком пера вырубил заголовок: "Какой еще в Москве Китай!" Но очерк опубликовал.

ГУЛАГ НА НИКОЛЬСКОЙ

Вереница одноэтажных строений заполняла исток Никольской до конца ХIХ века, пока не появились Верхние торговые ряды. Впервые камень, стекло и металл слились в невиданный прежде вид торжища, царящего на этом месте со времен основания Москвы. "На покрытие стеклом каждого пассажа пошло 20 000 стекол 12 вершков длины и 10 вершков ширины, не считая почти 4000 штук корабельных стекол. Вес железных стропил и перекрытий достигает 50 000 пудов, хотя по своему виду железная сетка перекрытий представляется легкой и тонкой". Так по горячим следам описывал эту достопримечательность города путеводитель "По Москве" 1894 года.

Она появилась вслед за новым зданием Московской городской думы, созданной усилиями одного лица - Николая Алексеева. До него никому не удавалось убедить тысячу купцов, испокон века торговавших в Китай-городе, что им пора объединиться в акционерное общество и построить взамен обветшавших - новые лавки под одной крышей, с автономным водопроводом, электростанцией, канализацией и отоплением. Молодой "отец города" страстной речью убедил "толстосумов" и первый бросил деньги на бочку. Купцы собрали около десяти миллионов рублей и выпустили акции, по сто - каждая.

Под девизом "Московскому купечеству" неожиданно победил представленный на конкурс проект здания в русском стиле архитектора Андрея Померанцева, строившего в Петербурге. Фасады предстали без привычных портиков и колонн, напоминая боярские хоромы, но в масштабе конца ХIХ века, рассчитанном на массу посетителей. Под улицами-пассажами помещался подземный этаж складов. Здание заложили 21 мая 1890 года. Спустя три года все устремились в распахнутые двери, чтобы прогуляться между ярко освещенными салонами, заполненными модными товарами с ценниками. Так впервые покончили с азиатской привычкой торговаться с покупателем, заламывать цену. Восторжествовал девиз "покупатель всегда прав". Тогда же появилась книга жалоб и предложений. В салонах и на антресолях обосновались 1200 магазинов лучших фирм. Рядом открылось отделение Международного Московского банка, граверная и ювелирная мастерские, парикмахерская, зубоврачебный кабинет, почтовое отделение. Магнитом стал подземный "Мартьяныч". Владимир Гиляровский в "Москве и москвичах" отнес его к самым интересным московским ресторанам, поставив в один ряд со знаменитым русским трактиром Бубнова в "Казанском подворье" Китай-города, в Ветошном переулке. "Это был трактир разгула, особенно отдельные кабинеты, где отводили душу купеческие сынки и солидные бородачи купцы, загуливавшие вовсю, на целую неделю. Более интересных трактиров не было, кроме разве явившегося впоследствии в подвалах Городских рядов "Мартьяныча".

Сюда, в отличие от трактира Бубнова, допускался "женский элемент", что придавало разгулу убойную силу и безудержное веселье".

В Верхних торговых рядах впервые не только торговали, но устраивали выставки и концерты, музыкальные вечера. Придя сюда, можно было поговорить по телефону, отправить телеграммы, решить денежные дела. Появилось и то, чего и сейчас нет: гардероб, комната отдыха, носильщики, переводчики. На этот европейского типа универсальный магазин подравнялись все. Естественно, пошли на слом стоявшие напротив ветхие строения Никольской, попавшие на снимки фотографов конца ХIХ века. На их месте появились "Никольские ряды" и другие здания, создавшие образ улицы, дошедший до наших дней.

На Никольской за годы советской власти ничего не построили, за исключением одного дома, о котором пойдет речь ниже. ХХ век улица встретила огнями роскошных магазинов и гостиниц. Рядом с Верхними торговыми рядами на Никольской, 4, помещалась "Большая городская гостиница". На четной стороне приезжие хорошо знали "Чижовское подворье", "Торговую" на Никольской, 8. Замыкало гостиничный ряд соседнее "Шереметевское подворье". В начале века в городе насчитывалось 250 подворий и меблированных комнат, не считая пятидесяти гостиниц! Так что принятая программа строительства двадцати гостиниц - малая часть того, что Москва потеряла под властью большевиков...

К числу лучших гостиниц относился "Славянский базар" на Никольской, 17. "В ней завтракает весь богатый торговый люд Москвы", - так характеризовал ее ресторан путеводитель "По Москве" за 1915 год. Это подтверждает Владимир Гиляровский, описавший великолепие московского застолья и гостеприимства. Из его очерка "Трактиры" явствует, то были завтраки особого рода. Они начинались в полдень и продолжались до трех часов. "Купеческие компании после "трудов праведных" на бирже являлись сюда во втором часу и, завершив за столом миллионные сделки, к трем часа уходили. Оставшиеся после трех кончали "журавлями" и перекочевывали к "Яру" или на бега и скачки". О каких "журавлях" речь? Так назывались хрустальные графины, разрисованные золотыми журавлями и заполненные отборным коньком ценой пятьдесят рублей. На память опорожненный графин получал тот, кто оплачивал счет.

Без больших денег в "Славянском базаре" делать было нечего. По словам "дяди Гиляя", здесь "останавливались и петербургские министры, и сибирские золотопромышленники, и степные помещики, владельцы сотен тысяч десятин земли и... аферисты, и петербургские шулера, устраивавшие картежные игры в двадцатирублевых номерах".

Неизвестно, какой номер гостиницы и по чьему паспорту заняла 2 февраля 1905 года красивая молодая женщина, приехавшая с небольшим багажом. В тот год террористами решено было казнить великого князя Сергея Александровича. На попечении красавицы был динамит. В номере гостиницы она приготовила две бомбы. В семь вечера к гостинице подошел одетый как лондонский франт господин с английским паспортом в кармане. Им был великий террорист и писатель, будущий товарищ военного министра Борис Савинков: "В 7 часов я пришел на Никольскую к "Славянскому Базару", и в ту же минуту из подъезда показалась Дора Бриллиант, имея в руках завернутые в плед бомбы. Мы свернули с нею в Богоявленский переулок, развязали плед и положили бомбы в бывший со мной портфель. В Большом Черкасском переулке нас ожидал Моисеенко. Я сел к нему в сани и на Ильинке встретил Каляева. Я передал ему его бомбу и поехал к Куликовскому, ожидавшему меня на Варварке. В 7.30 вечера обе бомбы были переданы....". Как видим, прелюдия террористического акта происходила на улицах Китай-города. В тот день он не состоялся. И вот по какой интересной причине. Снова приведу цитату: "Каляев бросился навстречу наперерез карете. Он уже поднял руку, чтобы бросить снаряд. Но, кроме великого князя Сергея, он неожиданно увидал еще великую княгиню Елизавету и детей великого князя Павла - Марию и Дмитрия. Он опустил свою бомбу и отошел. Подойдя ко мне, он сказал:

- Думаю, что я поступил правильно, разве можно убить детей?.."

Такими были русские террористы, не убивавшие детей, в отличие от арабских террористов, без колебаний стреляющих из снайперской винтовки по младенцам в колыбели.

Есть еще один памятный день в летописи Никольской - 25 октября 1917 года. Тогда орудия красных взяли на прицел Никольские ворота Кремля. И открыли артиллерийский огонь, расчищая дорогу войскам Ленина, бравшим власть "всерьез и надолго". Никольская до 1990 года называлась улицей 25 октября.

"Купеческие сынки", завсегдатаи "Славянского базара", петербургские министры, прочие обитатели гостиниц, ресторанов, трактиров не смогли противостоять напору большевиков. Взяв власть, те покончили враз со всеми "буржуазными" заведениями, закрыли Верхние торговые ряды. Их заняли расплодившиеся советские учреждения, в частности , наркомат продовольствия во главе с недоучившимся агрономом Александром Цюрупой. Он вошел в историю тем, что на заседании "правительства рабочих и крестьян" упал в обморок, случившийся с ним по причине недоедания. То был пример легендарного альтруизма, бескорыстия, не нашедшего подражания в наши дни у министров рыночной революции. Профиль Цюрупы заполняет камень большой мемориальной доски на входе в ГУМ со стороны Никольской.

Можно на его стене установить много других досок в честь тех, кто побывал в Верхних торговых рядах, когда они служили не по прямому назначению. В годы новой экономической политики опустевшие салоны снова заполнили товары. В 1922 году открылся Государственный универсальный магазин, ГУМ. После нэпа его еще раз закрыли. В справочниках Москвы 30-40 годов значится много управлений, секторов, комиссий, обитавших в бывших лавках. Сюда осенью 1932 года пришел проститься с молодой женой Сталин. Она покончила жизнь выстрелом в себя.

"Я что-то поняла лишь тогда, когда меня привезли в здание, где теперь ГУМ, - пишет Светлана Аллилуева, дочь вождя, в "Двадцати письмах к другу", - а тогда было какое-то официальное учреждение, и в зале стоял гроб с телом и происходило прощание".

По словам дочери, отец был потрясен самоубийством, разгневан, и когда пришел прощаться, подойдя на минуту к гробу, вдруг оттолкнул его от себя руками, и, повернувшись, ушел прочь. Поступок жены Сталин счел по отношению к себе предательством, ударом в спину.

На Никольскую, в бывшее "Шереметевское подворье" ходил на службу перед арестом и казнью бывший наместник Ленина в Москве Каменев. Он же - бывший соратник Сталина, вместе с которым отбывал ссылку в Туруханском крае. Оттуда друзья весной 1917 года вернулись брать власть. Пути бывших единомышленников круто разошлись. После изгнания из Кремля Каменев три года директорствовал в издательстве "Academia", выпускавшем замечательные книги. В коридорах подворья размещались до войны редакции журнала "Октябрь", издательства "Художественная литература", доживших до наших дней, и канувшей в лету "Красной Нови". Так назывался первый советский толстый литературно-художественный журнал, где печатались классики литературы ХХ века. Они знали дорогу на Никольскую, 10.

А в бывшее "Чижовское подворье", в глубь двора, в годы перестройки переехал с Тверского бульвара журнал "Знамя" во главе с Григорием Баклановым. Он прошел войну и пишет о войне. Смелости на фронте Бакланов не занимал. В дни мира ее не хватило. Не решился опубликовать статью о найденной мною в Москве рукописи "Тихого Дона" Михаила Шолохова. Не пошел против "общественного мнения", заклеймившего Шолохова тавром "плагиатора". И другой писатель-фронтовик, Анатолий Ананьев, главный редактор "Октября", не посмел обострять отношения с "демократической общественностью". Смелости хватило у бывшего зэка, отсидевшего в лагерях десять с лишним лет, писателя Леонида Бородина, главного редактора журнала "Москва". Там и появилось первое сообщение о найденных рукописях гениального романа, написанных рукою Михаила Шолохова.

Гостиница "Славянский базар" поныне захвачена учреждениями. Больше повезло ресторану, его снова открыли. А бывший "Русский зал" передали режиссеру, драматургу и музыканту в одном лице, Наталье Сац. Она прославилась рано, создав в 1918 году (в пятнадцать лет!) первый в мире детский драматический театр. "Здравствуй, Миша!" - сказала она, вскинув в приветствии руку, войдя в редакцию, где на стене висел портрет ее друга, Михаила Кольцова. Его расстреляли. Ее отправили в лагерь. Я познакомился с Натальей Ильиничной, когда она вернулась в Москву из ссылки, не сломленная, полная идей. И сумела их осуществить. Сац основала на Никольской первый в мире детский театр оперы и балета и построила для него замечательное здание на Воробьевых горах. Она и мне пыталась помочь издать первый детский путеводитель по Москве, написала ходатайство в "Детскую литературу", но этот проект не увенчался успехом. Сейчас в старинном зале играет камерный музыкальный театр Игоря Покровского, также не имеющий аналогов.

"Чижовское подворье" одно время служило общежитием Реввоенсовета. В нем жили молодые Блюхер, Новиков, Рокоссовский, Тимошенко, Тухачевский будущие маршалы. За исключением Тимошенко, все они побывали в застенках Лубянки, откуда вырваться и прославиться во время войны удалось Рокоссовскому на земле, а Новикову в небе.

На суд после пыток обреченных доставляли на Никольскую, 23, в неприметное здание, ныне занятое городским военным комиссариатом. Одной стороной дом выходит на улицу, другой - в сторону Лубянки. Некогда в нем жил Николай Станкевич, у него, как мы знаем, собирались любители пофилософствовать. Близость к Лубянке предопределила местоположение зловещей структуры, где слов не тратили попусту. В годы "большого террора" здесь заседала Военная коллегия Верховного суда СССР. Председательствовал на ней Василий Васильевич Ульрих, член партии с 1908 года. Биография у него ясная - родился в семье ссыльных, отец - немец, мать - русская, дворянка. Окончил политехнический институт, служил в армии и ВЧК. Не имея юридического образования, судил. Вынес приговор Борису Савинкову. В истории нет более кровавого судьи. За два года, с октября 1936 по сентябрь 1938 года он вынес 30 тысяч смертных приговоров! Пишут, Ульрих за стенами судилища был тихим, добродушным, коллекционировал бабочек, носил, как Чарли Чаплин, усы. Жил в разводе в "Метрополе", куда водил проституток, пасшихся у гостиницы.

Военная коллегия заседала на третьем этаже. Процедура суда длилась в среднем 15 минут. Что бы ни говорил в последнем слове осужденный - его слова ничего не значили. Ульрих с подручными удалялся в совещательную комнату, откуда троица выходила с приговором, который обжалованию не подлежал. Расстрел приводился в исполнение немедленно. Каким образом? Заключенных конвоировали вниз по узкой лестнице. У нее, как подсчитали, 136 ступенек. Она приводила в подвал, к расстрельной стенке.

Об этом невесело писать. Но знать надо. И помнить всегда. Зал, лестница, подвал - все в наличии. Метрах в ста от места казней в сквере Лубянской площади лежит камень, привезенный с Соловецких островов. Кто его видит? Разве это монумент? Где памятник нашей Катастрофе, равной "Холокосту"? Где национальный музей злодеяний большевизма? Лучшего места для него, чем в бывшем здании Военной коллегии, - не знаю.

...А единственное здание в стиле сталинского ампира, построенное за годы советской власти, красуется на Никольской, между Богоявленским монастырем и сквером. Его разбили на месте дома, разрушенного павшим с неба германским бомбардировщиком. Построил шедевр архитектор Алексей Душкин, при Сталине главный архитектор Министерства путей сообщения. Он прославился вокзалами и станциями московского метрополитена. По словам архитектора этот дом он построил для администрации ГУЛАГа. Облицованный серым камнем, он похож на наземный вестибюль метро, отсюда, как рассказывал мне покойный автор проекта, эскалатор был способен опустить воинство глубоко в землю. У дома я увидел дорожный указатель Федеральной службы охраны. Ничего общего с проклятым ГУЛАГом она не имеет.

КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ

СТРАСТИ У ЛОБНОГО МЕСТА

До недавних пор считалось, что впервые помянул "Красную площадь" не Пимен, а заезжий барон, Августин фон Мейерберг в 1662 году. Он побывал тогда в Московии и в донесении австрийскому императору назвал площадь перед Кремлем всем нам известным именем. Изданные в наши дни летописи отодвинули эту дату на год раньше. До того площадь именовалась Торгом, а после одного грандиозного опустошительного огня - Пожаром.

Да, прошло пятьсот лет со дня основания Москвы, прежде чем главная рыночная площадь стала Красной, то есть красивой, как красна девица. Этот титул дан не царским указом, а молвой, народом, заполнявшим простор, где кипела жизнь и решалась судьба не только подданных, но и самих царей. Бориса Годунова объявили государем здесь. Отсюда толпа хлынула в Кремль и убила его сына Федора. Кровавый Соляной бунт устрашил Алексея Михайловича казнью приближенных на этом месте. Три дня стрельцы и "черный люд" убивал имущих. "Красная площадь упиталась кровью многих бояр, и думных и ближних, и иных чинов людей". Первым памятником стал не монумент Минину и Пожарскому, а "почетный столб" с именами убитых бояр, описанием их вины и заслуг стрельцов. Он простоял четыре месяца до бунта, известного под названием "Хованщины", (увековеченной Мусоргским в музыке гениальной оперы).

Суд и расправа вершились у Лобного места. Его название толкуется по-разному. Одни связывают его с латинским словом - lobium, что значит возвышенное место, кафедра. Историк Москвы Михаил Снегирев видел в этом названии связь с Краниевым местом Иерусалима. На греческом языке- kranionозначает череп. Его напоминало в "святом граде" возвышение, служившее одновременно судом, местом исполнения приговоров и трибуной, где оглашались указы и известия. В Москве перед одними из шести ворот, как в Иерусалиме, возникло подобное видное место. Письменно оно помянуто в начале царствования царя Ивана, вскоре проявившем себя во всем ужасе Грозным. Явившихся к нему с жалобой жителей покоренного Пскова он обливал кипящим вином, палил им бороды и волосы, укладывал голыми наземь. Случившийся после той экзекуции страшный пожар 1547 года царь посчитал небесной карой за злодеяния, после чего покаялся перед народом на Лобном месте. Растроганные красноречием юного Ивана Васильевича москвичи слушали со слезами на глазах его речь, достойную Цицерона:

- Люди Божьи и нам дарованные Богом! Молю Вашу веру к Богу и к нам любовь... Оставьте друг другу вражды и тягости, кроме разве очень больших дел: в этих делах и в новых делах я сам буду вам, сколько возможно, судья и оборона, буду неправды разорять и похищенное возвращать!"

Расправа над псковичами падает на первую "эпоху казней" Ивана Грозного. Кроме нее насчитывают три других, одна другой страшнее. Последняя эпоха казней пала на жителей Новгорода. На Красной площади установили 18 виселиц, зажгли костры под котлами с кипящей смолой, в руках палачей засверкали топоры. Обреченных вешали, рубили, кололи на глазах царя, собственноручно пронзившего копьем старика. Двести трупов устлали в тот день, 23 июля 1571 года, залитую кровью площадь. Детально описаны страшные экзекуции в "Истории государства Российского" Карамзина, трудах других русских историков до революции. При Сталине лютые казни Ивана IV исчезли под пером советских ученых и литераторов, выискивавших всяческие оправдания "борьбе с изменниками боярами". Находили они оправдание и репрессиям вождя, видевшего себя неким пролетарским Иваном Грозным.

По словам помянутого Августина, на самом Лобном месте "совершались торжественно священные обряды, обнародовались царские указы и царь или боярин обращал слово свое к народу". Один из таких обрядов вошел в силу после дворцовых переворотов Смутного времени. "Когда царевичу исполняется 16 лет, его ведут на площадь и ставят на возвышенное место, чтобы весь народ его видел и мог предохранить себя потом от обмана, ибо в России явилось много самозванцев. До сего обряда царевича видят только представленный для его воспитания и некоторые из главных прислужников", сообщал другу в Лондон придворный врач царя Алексея Михайловича Коллинс, служивший в Москве десять лет.

К Лобному месту направлялись по церковным праздникам крестные ходы во главе с патриархом и государем. Ежегодно, в память о входе Христа в Иерусалим на "осляти", совершалась церемония, напоминавшая театральное действо с участием сотен исполнителей, включая царя и народ. К Лобному месту подводили белого коня, "снаряженного как осла". На него боком усаживали патриарха, и таким образом, подобно Иисусу, он следовал через Спасские ворота к Успенскому собору. Под копыта коня, которого вел на поводе царь, подстилали красное сукно, а московские дети, по примеру иерусалимских, снимали с себя одежды и бросали их к стопам святейшего.

Попытки захватить трон в Кремле не раз начинались и заканчивались у Лобного места. Здесь духовенство и бояре сообщили толпе после освобождения Москвы Мининым и Пожарским, что на царство избран малолетний Михаил Романов. Чему все были рады и, как сказано, прокричали: "Да буде царь и государь Московскому государству и всей Московской державе!" Но до этого выбора произошло много кровавых событий. И все - на Красной площади. На Лобном месте выставляли убитого царевича Дмитрия, чтобы народ мог удостовериться в его неожиданной смерти. И здесь же вскоре князь Василий Шуйский обманул москвичей: "Борис послал убить Дмитрия-царевича, но царевича спасли, а вместо него погребли сына попа". Эта ложь открыла самозванцам путь к высшей власти.

У Лобного места, встреченный духовенством и "всем клиром московским", гениальный авантюрист Григорий Отрепьев сошел с коня, приложился к иконам, присягнув православию. Сопровождавшие его литовские музыканты заиграли на трубах и ударили в бубны, заглушая пение молебна. Недолго музыка играла. Все тот же князь Василий Шуйский, увидев, что творит Самозванец, отрекся от недавних признаний, взбаламутил Москву. У Лобного места над его головой палач занес топор. Та казнь не состоялась. Самозванец, коронованный в Успенском соборе, проявил великодушие и на свою голову пощадил князя. И он во главе заговорщиков сверг Лжедмитрия с престола. Три дня в шутовской маске, с дудкой и волынкой в руках, чья музыка не пришлась по душе православным, валялся зарубленный царь на Красной площади. А у Лобного места, где чуть было не полетела на плаху голова князя Василия, толпа избрала Шуйского на царство. Четыре года (президентский срок!) продержался "боярский царь" на шатком московском престоле под ударами изнутри и снаружи.

Выдав себя за "главного воеводу" якобы спасшегося Лжедмитрия, на Москву пошел холоп князя Телятевского. Усадьба князя стояла в Китай-городе, где сейчас дом Федеральной службы охраны, на углу Никольской и Богоявленского переулка. "Главный воевода" попал в историю под именем Ивана Исаевича Болотникова. Этот самозванец "был детина рослый и дюжий, родом из Московии, удалец, отважен и храбр на войне, и мятежники выбрали его главным атаманом или предводителем своего войска". Так охарактеризовал этого самозванца современник. Командуя стотысячным войском, "детина" подошел с боями к селу Коломенскому, ныне оказавшемуся в черте Москвы на правах музея. Там он потерпел от воевод царя Василия поражение, возглавив посмертно список вождей "крестьянских восстаний".

При царе Алексее Михайловиче сотрясал основы Московии Степан Разин, разбойничавший на Волге и Дону. "Из-за крутой излучины вырываются десяток легких лодок и уже с веселыми прибаутками, разгуливает жигулевская вольница по остановленному каравану, выносит на берег дорогие товары и тащит в лесную глушь хозяина с приказчиком". Так живописует разбой ватаги Разина советский историк в книге о Москве. Трижды атаман приезжал в столицу, прежде чем решился на войну с царем, дважды совершал богомолье в Соловецкий монастырь, ходил в походы на крымских татар, турок, персов "за зипунами", то есть награбленным. Прославился взятием волжских городов. Впереди него летела молва, что в его войске находится царевич Алексей Алексеевич, идущий на Москву по приказу отца "побить за измену".

Самый знаменитый самозванец, Емельян Пугачев, выдавал себя за Петра III, наводя ужас на дворян при Екатерине II. При живой жене и трех детях заимел этот "царь" вторую жену в качестве "императрицы Устиньи". Захватывая крепости, учинял расправы, всем известные по "Капитанской дочке": "Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым платком. Несколько казаков подхватили старого капитана и потащили к виселице...и через минуту увидел я бедного Ивана Кузьмича, вздернутого на воздух". Цитирую эпизод казни нескольких офицеров. А вот картина массового террора из документальной "Истории Пугачева": "Лагерь полон был офицерских жен и дочерей, отданных на поругание разбойникам. Казни проводились каждый день. Овраги были завалены трупами расстрелянных, удавленных, четвертованных страдальцев". "Триста человек дворян всякого пола и возраста были им тут же повешены". Пушкин вынес самый справедливый приговор всем народным восстаниями: "Не приведи Бог видеть русский бунт - бессмысленный и беспощадный".

Степана Разина пытали и судили в здании Земского приказа на Красной площади. Четвертовали у Лобного места на эшафоте, то есть отрубили руки и ноги, потом - голову.

Емельяна Пугачева содержали в клетке на Монетном дворе на Красной площади. Члены Сената, Синода, президенты всех коллегий и "особы первых трех классов" единогласно приговорили "учинить смертную казнь, а именно: четвертовать, голову воткнуть на кол, части тела разнести по частям города и положить на колеса, а после на тех же местах сжечь". Что и было сделано, но в просвещенный ХVIII век, чтобы ускорить муки казнимого, изменили последовательность ударов топором - сначала отрубили голову.

"Крестьянским восстаниям" при советской власти посвящались романы, научные труды, диссертации. Именами главарей названы поныне улицы Москвы. Болотниковская, Пугачевские 1-я и 2-я улицы - как сказано в советском справочнике "Имена московских улиц", названы в честь вождей этих восстаний. "Мы, большевики, всегда интересовались такими историческими личностями, как Болотников, Разин, Пугачев и другие", - заявлял Сталин, объясняя их поражения тем, что восстания крестьян не "сочетались с рабочими восстаниями".

Не только большевики питали слабость к вождям из народа. "Личность Разина глубоко поразила народное воображение и породила цикл сказаний и песен", - констатировал в 1909 году либеральный энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Творили лживые сказания и песни люди вполне образованные и имущие. Знаменитую песню "Из-за острова на стрежень" сочинил фольклорист, этнограф и поэт Дмитрий Садовников, наставник юношества, автор сборника "Загадки русского народа", умерший в Санкт-Петербурге в 1887 году. В ней, как известно, воспевается Степан Разин, бросивший за борт "персидскую княжну", после того как услышал в свой адрес упрек казаков: "Нас на бабу променял".

Поэму "Казнь Стеньки Разина" сочинил сын лавочника житель Китай-города Иван Суриков, автор вечных песен "Что шумишь, качаясь, тонкая рябина", "Степь да степь кругом"...

Точно море в час прибоя,

Площадь Красная гудит.

Что за говор? Что там против

Места Лобного стоит?..

Вот толпа заколыхалась,

Проложил дорогу кнут:

Той дороженькой на площадь

Стеньку Разина ведут...

Издатель газеты, знаменитый журналист и театрал, житель респектабельного Столешникова переулка Владимир Гиляровский сочинил поэму "Стенька Разин".

Утро ясно встает над Москвою,

Солнце ярко кресты золотит,

А народ еще с ночи толпою

К Красной площади к казни спешит...

Лютый палач, поменявшийся крестом с атаманом, неожиданно отказывается рубить Стеньку. В толпе тот увидел красавицу, которой послал воздушный поцелуй.

Оттого умирал он счастливый,

Что напомнил ему ее взор,

Дон далекий, родимые нивы,

Волги-матушки вольный простор,

Все походы его боевые,

Где он сам никого не щадил,

Оставлял города огневые,

Воевод ненавистных казнил.

Действительный статский советник академик Сергей Коненков изваял Степана Разина с ватагой. Монумент 1 мая 1919 года установили перед Лобным местом. И сам вождь пролетарской революции товарищ Ленин произнес отдаленную от истины речь, что именно "Лобное место напоминает нам, сколько столетий мучились и тяжко страдали трудящиеся массы под игом притеснителей, ибо никогда власть капитала не могла держаться иначе, как насилием и надругательством". Улицу Варварку переименовали в честь Степана Разина. В наши дни грезил образом Степана Разина Василий Шукшин, мечтая создать о нем фильм.

Пристрастие Ленина и Сталина к самозванцам понятно. В вождях "крестьянских восстаний" вожди пролетарских революций видели предшественников, беспощадных к классовым врагам, способных на массовый террор. Непонятно другое. Поэты Садовский и Суриков умерли до революции, не успев расстаться с недвижимостью. Гиляровского уплотнили, превратив в жителя коммунальной квартиры, лишили газеты. Коненков уехал в Америку. Шукшин потерял в годы репрессий отца. Другие певцы атаманов и вождей превратились в "лагерную пыль". Что-то притягивало наших интеллигентов к образам разбойников, ходивших за зипунами", вешавших комендантов, тащивших в лесную глушь хозяев и приказчика? То же чувство, что превалирует сегодня на экранах Си-Эн-Эн, "Евроньюс", в эфире "Свободы" и "Эха Москвы". Прежде проявлялось сострадание к "борцам с самодержавием", а ныне - к "чеченским бойцам", палестинским самоубийцам и прочим кровожадным субъектам новейшей истории.

...Последние массовые казни вершились при Петре. Одна всем известна по картине Сурикова "Утро стрелецкой казни". Другой казни подверглись жители Астрахани, не желавшие жить под властью "подменного царя" без бород, которые у них были "резаны с мясом". После пыток одним отсекли головы, других повесили, третьих колесовали. У Лобного места Петр топором проложил дорогу к высшей власти. Укрепившись на троне, он превратил Красную площадь в полигон европейских нововведений, о чем - рассказ впереди. А последняя гражданская казнь здесь произошла при Екатерине II. Тогда за подлог наказали дворянина Истомина. Палач сломал над ним шпагу и ударил его по щеке. А тот вскочил и сбросил служивого на землю. Так трагедия обернулась фарсом, став еще раз иллюстрацией известного правила истории, установленного вождем мирового пролетариата Карлом Марксом.

КРАСНАЯ, ЗНАЧИТ КРАСИВАЯ

Красная площадь не раз меняла образ. Два века назад на ней торжествовал классицизм. Колоссальные здания украшали колоннады и портики. А прежде в Москве строили не так, как в Европе. Каменщики подражали плотникам и плели на фасадах узоры. Они обрамляли окна белокаменными "теремками, городками, рожками, кокошниками и звездами, жгутами, валиками, столбиками со всевозможными подвесками". Цитирую художника и историка Москвы в одном лице - Аполлинария Васнецова, назвавшего этот неповторимый стиль - русским. Но сами русские, как свидетельствует печальный опыт, свои сказочные каменные изваяния ни в грош не ставили - ломали и переделывали. Только по картинам былого видишь, какую красоту мы потеряли.

Очарование Красной площади придавали не только Кремль и Василий Блаженный. С востока возвышались государевы торговые ряды. С севера площадь замыкали Земский приказ и ворота Китай-города с башнями. Церкви "на крови", пролитой у Лобного места, снесли до Петра. Целились дулами на восток давно замолкшие пушки. Самое известное питейное заведение называлось "Под пушками". Над всем многообразием царила башня с курантами, чей циферблат вращался вокруг единственной часовой стрелки. Минуты не брались в расчет. Заморские часы боем отмеряли время царствования первых Романовых. Они пожинали плоды победы над лживыми доморощенными царями, польским королевичем. И украшали Москву. Грозную Спасскую башню увенчал шатер, отчего она стала несказанно чудной, высокой, как Иван Великий. В чем каждый может убедиться, придя на площадь. С недавних пор проезд в башню закрывают не только ворота, но и сетка, готовая рухнуть на каждого, кто решится повторить таран доведенного до безумия водителя "москвича".

Первым руку приложил к тому, чтобы площадь стала Красной, Иван Грозный. Его жизнь подтверждает непреложную истину, с которой трудно смириться - в политике гений и злодейство - совмещаются вполне. За этим царем - бессмысленные казни, убийство сына. За ним же - книгопечатание, собор Василия Блаженного.

Летопись гласит: "Того же месяца (июня 1555 года) великий государь велел заложити церковь Покров каменy о девяти верхех, который был преже древян, о Казанском взятии". Ничего похожего в архитектуре на земном шаре нет. Кажется, реализован проект абстракциониста, разбрызгавшего на купола яркие разноцветные краски. Гроздь луковиц, одна другой причудливее, висит над землей. В память всех решающих битв под Казанью Иван Грозный велел воздвигнуть восемь церквей вокруг самой высокой Покровской церкви. Она дала первое название храму - Покрова Богородицы на рву.

Но знают все храм под именем Василия Блаженного. Так звали юродивого, похороненного всей Москвой, патриархом и царем у церкви, стоявшей на месте собора. Даже Иван Грозный страшился его "яко провидца сердец и мыслей человеческих". Василий родился в Елохове, подмосковном селе, существовавшем там, где теперь Елоховская церковь. Сапожником, как хотели родители, не захотел быть. Он ушел из мирской жизни, скитался без крова и одежды, отягченный веригами. Прославился проповедями и предвидениями, среди которых грандиозный пожар, испепеливший город в 1547 году. Василия видели тогда плачущим и молящимся у церкви на Воздвиженке, где вспыхнул на следующий день огонь, рванувшийся по всей деревянной Москве.

Иностранцы, бывавшие в столице Московии спустя век после сооружения собора, слышали от русских и с охотой плодили легенду, что Иван Грозный якобы ослепил мастера, создавшего невиданное нигде в Европе и Азии столь буйное великолепие. Советник германского герцога Адам Олеарий писал: "Вне Кремля в Китай-городе, по правую сторону от больших кремлевских ворот стоит искусно построенная церковь... которую немцы зовут Иерусалимом, строитель которой по окончании ее ослеплен был тираном, чтобы уже впредь ничего подобного не строить". Этот же путешественник правдоподобно нарисовал вид собора, окруженного толпой в длиннополых одеяниях.

Кто автор шедевра? Был один строитель или два - вопрос. В Румянцевской библиотеке в ХIХ веке некий знаток Москвы некто Кузнецов, о котором кроме инициалов "И. И." ничего не известно, нашел древнюю рукопись, пролившую луч света на темную историю. Из записи в ней явствовало, что Ивану Грозному "дарова Бог дву мастеров русских по реклу Посник и Барма", которые "быша премудрии и удобни таковому чудному делу". Позднее нашли в Казани другой старинный письменный источник. В нем речь шла о единственном мастере с именем и прозвищем, что дало основание видеть творцом храма одного Посника Барму, чья жизнь в потемках. Наше прошлое хранит имена заказчиков более цепко, чем зодчих. Не только авторство Василия Блаженного ХVI века, но и авторство "Пашкова дома" ХVIII века не разгадано.

При сыне Ивана Грозного, Федоре Иоановиче, отлили гигантскую Царь-пушку, что сегодня всех удивляет в Кремле. Но прежде пугала она иностранцев на Красной площади. При Борисе Годунове, много строившем в доставшейся ему столице, поднялись Верхние, Средние и Нижние ряды, где сегодня ГУМ и другие современные здания для купли-продажи. Приезжие поражались размахом площади, многолюдьем. И шумом, исторгаемым толпой. "Не горит ли город, не случилась ли большая беда?" - подумал Адам Олеарий, побывавший здесь в царствование Михаила Романова.

Можно воображать, как гудела площадь, когда в царствование его сына и внука на ней "расходилась, разгулялась сила молодецкая". Но если сложить все дни, когда полыхали под стенами Кремля бунты и восстания, то все они едва ли составят месяц. Все остальное время, а это столетия, происходило то, что зовется словами - мирная жизнь. Века украшали Красную площадь.

Застраивали ее не только цари. На свой вклад князь Дмитрий Пожарский поставил из дерева храм и внес в него с почестями икону Казанской Богоматери. Найденный в Казани на месте пепелища чудом уцелевший в огне образ Девы Марии русские чтили как величайшую святыню. Этот образ восходит к иконе, написанной евангелистом Лукой и попавшей из Иерусалима в Константинополь. Икона считалась чудотворной, исцелявшей слепых. С нее снимали множество копий. Одна из них принадлежала князю, освободителю Москвы. С Казанской Богоматерью князь не расставался в боях и походах, он и построил для нее достойный дом на Красной площади.

На месте той сгоревшей церкви неизвестный зодчий создал Казанский собор. Кажется, над белокаменными волнами высится маяк под золотым куполом. Если Василий Блаженный - памятник победе над Казанским ханством, то Казанский собор - памятник победе над Польским королевством. К Казанской Богоматери в день освобождения Москвы, 22 октября, направлялся из Кремля крестный ход, ведомый царем и патриархом.

Есть еще одно имя, связанное с Казанским собором. Протопоп Аввакум служил в нем в возрасте Христа, пока не восстал против патриарха и царя Алексея Михайловича. С ними этот деревенский священник сблизился, когда попал в Москву, сбежав после схватки с местным "начальником" из села, где его били, "до смерти задавили", даже стреляли за неистовство. Что случалось не однажды. Во время экспедиции в Даурию, за озеро Байкал, куда его отправили священником, Аввакума избил воевода Афанасий Пашков до потери сознания.

Сельский священник, в академии не обучавшийся, мог так вдохновенно и ярко говорить, что, попав в столицу, быстро сблизился с элитой, боярами, самим царем. Это позволило ему занять место в Казанском соборе. О встречах с Алексеем Михайловичем Аввакум вспоминал: "В походы мимо двора моего ходя, кланялся часто со мною низенько-таки, а сам говорит: благослови-де меня и помолися о мне! И шапку в ину пору мураманку, снимаючи с головы, уронил, едучи верхом! А из кареты высунется бывало ко мне".

Но ничто не остановило его в борьбе с патриархом Никоном, земляком и недавним единомышленником. Аввакум стал знаменем старообрядцев, главой раскольников. Его сажали в тюрьмы, ссылали на край земли в самые холодные уголки Сибири. Полтора месяца он просидел в башне Братского острога, в той самой, что перевезена в ХХ веке в Коломенское, где служит экспонатом музея.

Не раз Аввакума возвращали в Москву, его селили в Кремле, с ним вели диспуты отцы церкви, увещевали. Но никто не мог его переубедить, смирить. Преданного анафеме, лишенного сана, фанатика сослали в Пустозерск. И там спустя пятнадцать лет после заточения сожгли живым в земляной тюрьме "за великие на царский дом хулы". Сожгли после смерти Алексея Михайловича, который не раз спасал его от лютой казни.

В Пустозерске Аввакум, не имея, как в Москве, многочисленных слушателей, взялся за перо и стал писателем, которого единственного называют гениальным в русской литературе ХVII века. "Житие протопопа Аввакума", написанное им о самом себе, считается шедевром, первым классическим сочинением в жанре автобиографии. Оно начинается словами "Рождение же мое в нижегородских пределах за Кудмою рекою, в селе Григорове..." Никто до него не писал так просто и понятно на русском языке для "природных русаков". Аввакум Петров вошел в историю государства и историю литературы. Однако имени его на Красной площади нет ни на мемориальной доске, ни на пьедестале памятника.

Десять лет назад на месте Казанского собора зиял пустырь, известный общественным туалетом. Понадобилась революция 1991 года, чтобы возродили храм, измеренный и сфотографированный перед сносом, когда Красную площадь лишили собора, ворот Китай-города и часовни, где хранилась самая почитаемая икона Москвы - Иверская Богоматерь.

Ее доставили с Афона при патриархе Никоне. Там сделали копию, "новую аки старую" икону Богоматери. Точно такую, что хранилась в Иверском монастыре у ворот, выбранных Девой Марией, матерью Христа. Отчего икона называется "Вратарницей". Первый ее "список" отправили в Валдайский монастырь. Второй список установили на Воскресенских воротах Китай-города. Было это в царствование Алексея Михайловича.

Прожил этот государь, отец Петра, сравнительно недолго - всего 47 лет, но царствовал долго, свыше тридцати лет. За это время успел украсить башни Кремля шатрами, возвел чудо света - деревянный дворец в Коломенском. (Его намерен воссоздать по примеру Казанского собора Юрий Лужков.) Царь Алексей устраивал спектакли при дворе, завел в Измайлове образцовое сельское хозяйство с мануфактурами, туда же на пруды завез бот, попавший на глаза его сыну, загоревшемуся мечтой о море и флоте.

Петр поднимал Россию на дыбы с Красной площади. 1 января 1700 года загромыхали двести пушек, что стояли безмолвно без малого век у стен Кремля. Пальба длилась неделю! Так артиллерийским салютом царь дал знать всем подданным московитам, что наступил новый 1700 год от Рождества Христова. А не 7208 год "от сотворения мира", как до того вели летоисчисление в Москве с 1 сентября. Салют сопровождался "потешными огнями", фейерверком. У Спасских ворот выставили манекены в "образцовых одеждах" французского, немецкого и венгерского кроя. А тому, кто не хотел избавляться от длиннополого платья и бороды, приходилось раскошеливаться, иначе стража не пускала в Кремль.

Задолго до парада Победы Красная площадь стала ареной торжества русского оружия. В "Трумфальной светлице" праздновали первую победу над шведами господа офицеры. По случаю Полтавской виктории воздвигли Триумфальную арку у Казанского собора. Через ворота, украшенные картинами и статуями, возвращалась на щите петровская гвардия. Царь шествовал впереди войска в форме моряка по случаю окончательного мира со шведами. Время его царствования отмеряли привезенные из Голландии новые куранты с музыкой. Циферблат на часах с римскими цифрами делился на 12, а не 17 частей, как прежде.

Эпоха Петра видна на возрожденных воротах Китай-города. Их сломали при Сталине, чтобы дать дорогу на Красную площадь танкам, громыхавших гусеницами на военных парадах по брусчатке. Эти восстановленные ворота дают представление, что значит "русский" стиль, о котором писал Васнецов. Все отмеченные им признаки - на фасаде палат, шатрах, квадратных оконцах. За ними над арками размещалась "Пробирная палатка" Монетного двора. Его красного кирпича стены с изразцами скрывают преградившие с недавних пор путь ворота с "глазками", напоминающими воинскую часть или тюрьму. Что там сейчас при "федеральной власти" - не скажу, чтобы не выдать служебную тайну. А изначально на этом месте чеканили и хранили деньги. Потом заседало Губернское собрание.

Монетный двор - с одной стороны ворот. С другой стороны при Петре возвели Земский приказ с башней. Этот приказ с давних пор, в отличие от других, расположенных в Кремле, ведал делами города, сбором местных налогов, охраной порядка на улицах. Тут судили и рядили жителей Москвы. Петр все эти рутинные обязанности передал другому приказу, а в новом здании учредил более близкие его сердцу "Медицинскую контору" и "Главную аптеку". Доктора и аптекари, жившие и служившие здесь, ведали здравоохранением города, армии и флота. В каменных стенах помещалась кладовая лекарственных трав, лаборатория, медицинская библиотека. Сюда из Китая привезли заказанную там фарфоровую аптекарскую посуду с гербом и вензелем царя. Повидавший аптеку датский посол, восхищенный виденным, оставил нам такую запись: "Она поистине может считаться одной из лучших аптек в мире, как в смысле обширности комнат, так и в отношении снадобий и царствующего в ней порядка и изящества кувшинов для лекарств".

К аптеке пристроил Петр невиданное прежде в Московии заведение "Казанскую австерию", получившую название из-за близости Казанского собора. Австерия служила рестораном, гостиницей и клубом, куда захаживал пообщаться с публикой молодой Петр. В ресторан доставляли с Печатного двора свежие номера "Ведомостей", затеянной царем газеты. Чтобы приохотить народ к ее чтению, издатель распорядился кормить каждого, кто прочтет "Ведомости", бесплатно.

Сохранился чертеж библиотеки с аллегорическими статуями "Науки" и "Просвещения". Она появилась на площади у Спасских ворот, где издавна торговали книгами. Внизу помещалась лавка, вверху - библиотека и читальный зал. Основал все это Василий Киприанов, удостоенным Петром званием "Библиотекариуса". Он издавал карты, чертежи, книги, составил "Календарь неисходимый", известный в народе как "Брюсов календарь". Название прижилось по имени наблюдавшего за выпуском календаря Якова Брюса, "птенца гнезда Петрова", помянутого в пушкинской "Полтаве".

Самая большая новостройка Петра на Красной площади тянулась между Спасской и Никольской башен. Вровень с зубцами поднялись стены "Комедийной храмины", первого публичного русского театра. Как он выглядел, никто не знает, известны его размеры - длина 39 метров, ширина 21,5 метра. Как считают, вмещал зал театра пятьсот зрителей в партере, на балконах и в "чюланах", ложах. Спектакли давала немецкая труппа из Данцига. Ее дополняли русские артисты, рекрутированные из Посольского приказа. Пьесы на сюжеты мировой истории шли несколько вечеров кряду с продолжениями. Император оказывал всяческое содействие труппе и зрителям, повелел играть в антрактах музыку, ставить комедии. Он же приказал не запирать до окончания спектаклей ворота города, не брать за проезд через них пошлину. "Комедийная храмина" поначалу заполнялась, но зрителей становилось все меньше, театр захирел и прогорел. Пустовавшее здание сломали после смерти Петра. "Триум- фальная светлица" и Триумфальные ворота также канули в Лету.

Что осталось от времен Петра кроме ворот? На первом этаже некогда Монетного двора и губернской управы с недавних пор светятся огни аптеки и ювелирного магазина. Что на втором этаже и в глубине двора - загадка. Стоявшая напротив "Главная аптека" сломана при царской власти, когда, казалось бы, к старине относились не так, как при советской власти. Почему это произошло - рассказ впереди.

ТРИУМФЫ И БУНТЫ

Москва не сразу стала "порфироносной вдовой". Первым ее покинул император с правительством. Потом Екатерина с детьми поехала погостить в "град Петров". Спустя два года перебралась навсегда. И посольства переехали одно за другим на новые квартиры, к морю. В конечном итоге Петр Первый повелел во всех церквах возглашать здравицу "о царствующем граде Санкт-Петербурге". Однако одну столичную функцию оставил первопрестольной. Жену короновал в Успенском соборе. С тех пор все наследники престола приезжали непременно в Москву, чтобы свершить древний обряд венчания на царство: воздеть шапку Мономаха, взять скипетр и державу.

С тех пор у России две столицы. Одна - с Зимним и Дворцовой площадью. Другая - с Кремлем и Красной площадью. Она не захирела с отъездом царя. Он запретил всем городам строить в камне и всех каменщиков согнал на берега Невы. Что оказалось на руку москвичам, жившим среди лесов. Купцы застроили быстро и задешево расчищенное было пространство Красной площади лавками, дворами и церквами из дерева. Запрет действовал недолго. У Казанского собора после Петра каменщики выложили здание Губернского правления, которое можно увидеть напротив Исторического музея. Так строили в Европе, где в зодчестве господствовал стиль барокко. У двухэтажного дома высокие окна, непохожие на оконца соседних палат над воротами Китай-города.

За фасадом правления заседала администрация, ведавшая самой большой Московской губернией. Она одна приносила казне дохода почти столько, сколько все остальные губернии империи. Управляли тогда Москвой и 50 городами губернии, где проживало 2 миллиона жителей, генерал-губернатор, два его товарища - заместителя и 31 чиновник. А всех московских чиновников в середине ХVIII века насчитывалось около 60. (Сколько сегодня "товарищей" и прочих столоначальников у мэра Москвы?)

Первым должность губернатора занял Тихон Никитич Стрешнев. Этот боярин из древнего и знатного рода был человеком сугубо гражданским, ведавшим большим дворцовым хозяйством. В молодости назначили его "дядькой" четырехлетнего осиротевшего Петра. "Дядька" заменил царевичу отца. Петр поручил преданному до гроба боярину править Москвой, чем тот и занимался без особых достижений.

В петровское время московские генерал-губернаторы не засиживались на своем месте. Вторым губернатором через три года стал боярин Михаил Ромодановский. Он проявил себя и "хозяйственником", главой приказов, и воеводой. С тех пор цари доверяли Москву, как правило, генералам и фельдмаршалам, отличившимся в сражениях, носителям знатных фамилий Салтыковым, Чернышевым, Долгоруковым, Голицыным...

При четырнадцатом московском генерал-губернаторе князе Сергее Голицыне на Красной площади против Губернского правления в доме, где прежде находился Земский приказ и аптека, основали Московский университет. Из его подвалов вывезли 100 000 тонн медных денег, отчеканенных на соседнем Монетном дворе. В перестроенном под аудитории здании собрались знатные персоны во главе с генерал-губернатором, гимназисты и учителя. "Музыка инструментальна, трубы и литавры слышны были через весь день, как звук радостного и весьма любимого торжества", - сообщали "Санкт-Петербургские ведомости". В небо по случаю открытия первого в России университета взлетели ракеты грандиозного фейерверка.

Указ об его учреждении Елизавета Петровна подписала 12 января 1755 года, в день святой Татьяны. Поэтому празднуется студентами и профессорами развеселый Татьянин день в Московском университете, с недавних пор возобновившем давнюю традицию, прерванную революцией 1917 года.

Поднес императрице указ на подпись в день именин матери Татьяны ее сын Иван Шувалов, которого ошибочно называют графом. Этот титул он не принял. И без него, как пишут биографы, "все государственные дела проходили через его руки".

С цветущей младости до сребряных волос

Шувалов бедным был полезен,

Таланту каждого покров,

Почтен, доступен и любезен!

Так воспевал доблести Шувалова поэт Иван Дмитриев. "Покровом" послужил фаворит и Державину, и Ломоносову, увековечившему мецената в звонких стихотворных посланиях. Любвеобильная Елизавета Петровна увлекалась, подобно отцу, многими. Но всю жизнь до последнего вздоха хранила привязанность к одному. Ему, умирая, отдала на смертном одре шкатулку с драгоценностями, которую убитый горем фаворит сразу вернул в казну. Привязанность императрицы Шувалов употребил во благо Отечеству - основал университет в Москве, а спустя два года учредил Академию художеств в Петербурге, став первым ее президентом. Академии отдал свой дом.

Императрица назначила Шувалова куратором университета. По случаю его основания отчеканили медаль с образом Елизаветы Петровны. Спустя век в честь столетия университета отчеканили другую медаль, где по сторонам Елизаветы Петровны предстают Шувалов и Ломоносов. На мемориальной доске, появившейся еще через сто лет на Красной площади, - образ одного Ломоносова. Ему установили в Москве два памятника в бронзе. Один - перед "новым зданием" на Моховой, другой - перед высотным зданием на Воробьевых горах. Почему только ему? Не хотели советские историки чтить память фаворита, не желали признавать основателем МГУ имени М. В. Ломоносова обер-камергера, с которым Елизавета Петровна была счастлива в постели, а Екатерина II коротала время за игрой в карты. Быть может, эту несправедливость исправят в наши дни. Два образа Шувалова для Москвы и Питера изваял недавно Церетели, нынешний президент Российской Академии художеств. В его галерее можно увидеть модели в гипсе. Но установят ли памятники в бронзе? Надо бы!

"Советская историческая энциклопедия" признавала за Шуваловым приоритет в "основании университетской типографии, в которой начали печатать "Московские ведомости". Типография помещалась в палатах над арками ворот Китай-города, тех самых, что восстановили, пристроив вплотную к Историческому музею. А на его месте стояло здание университета и двух гимназий при нем - для дворян и разночинцев.

Факультеты с кафедрами и профессурой, гимназии, типография, газета давали основание и в России считать ХVIII век "просвещенным". Но все эти учреждения не удержали московскую чернь от злодейства, "Чумного бунта". Он начался вблизи стен Московского университета спустя век после "Соляного бунта" и "Медного бунта". Красная площадь не раз в ХVII веке заполнялась буйной толпой, жаждавшей грабить и убивать. Казалось, бунты ушли в прошлое. И вдруг все повторилось в ХVIII веке.

"Чумной бунт" потряс Москву спустя десять лет после восшествия Екатерины 11 на престол. "Народ, приведенный в отчаяние этим ужасным бедствием, возмущенный бегством богатых и знатных, полным отсутствием мер борьбы с "моровой язвой" поднялся против властей", - так трактовали причину бунта в недавнем прошлом. Действительно, старый генерал-губернатор укрылся от чумы в подмосковной усадьбе. Им был фельдмаршал Петр Семенович Салтыков. В Семилетней войне в сражении под Кунерсдорфом русско-австрийская армия под его командованием победила Фридриха II, признаваемого великим полководцем. Посаженный на Москву, фельдмаршал одержал верх над разбойниками и грабителями, размножившимися до него в городе, как крысы. Но когда начался мор, он сказал: "Чума не пруссак, а бич Божий. Супротив прусака, хотя бы был и сам король прусский, управу сыскать было можно, а против наказания Господнего, что сыщешь?" И сдал Москву другому генералу.

Однако бунт спровоцировало не бегство генерал-губернатора, а как раз принятые "меры борьбы" - карантины, закрытие бань, мануфактур, сожжение имущества заболевших чумой. Мор усилился оттого, что толпы повалили к иконе Боголюбской Богоматери у Варварских ворот. (Камни сломанных при Сталине ворот археологи откопали на выходе станции метро "Китай-город".)

Чем был вызван религиозный ажиотаж? По всей Москве разнеслась молва о видении Богородицы. Из уст в уста передавалась весть, что именно она поведала о напасти, насланной Христом за то, что тридцать лет никто не пел ей молебны и не ставил свечи у Варварских ворот... Началось столпотворение у Боголюбской Богоматери с пением молебнов, лобызанием икон, зажжением свечей. А когда архиепископ Московский Амвросий попытался остановить безумие, толпа хлынула с Красной площади в Кремль и разгромила Чудов монастырь, где жил архиепископ. В тот день он укрылся от громил, в погребах обители накинувшихся на винные бочки. (Монахи сдавали погреба в аренду.)

Архиепископ Амвросий слыл одним из самых просвещенных людей своего времени. Он писал собственные религиозные сочинения, переводил с греческого, латинского и еврейского. Амвросия чтят за искусный перевод с подлинника "Псалтири". Так называются "Псалмы Давида", 150 песнопений Ветхого Завета, восходящих к царю Давиду, победителю Голиафа. Чтение и пение псалмов сопровождало жизнь русских от рождения до смерти. Жаждавшая крови толпа выследила и растерзала Амвросия на следующий день. Первым нанес удар колом пьяный "дворовый человек господина Раевского, Василий Андреев". Второй раз ворваться в Кремль убийцам Амвросия не удалось. Из Спасских ворот по ним ударили пушки. Картечью удалось подавить бунт, "бессмысленный и беспощадный".

Спустя четыре года после другого кровавого бунта, давшему историку Александру Пушкину основание именно так сказать, потянулись люди на Красную площадь к Монетному двору. Там сидел закованный в кандалы Емельян Пугачев. Доставил сюда самозванца не кто иной, как Александр Васильевич Суворов, успевший в долгом пути к Москве переговорить с пленным, прежде чем состоялись над ним суд и казнь. Этот эпизод из жизни будущего генералиссимуса долго вменялся ему в вину красной профессурой. Так продолжалось, пока другой будущий генералиссимус, товарищ Сталин, не призвал бойцов и командиров Красной Армии вдохновляться образом Суворова.

На Красную площадь в университет спешили сотни гимназистов. Из них история ХVIII века сохранила три блистательных имени - Дениса Фонвизина, Григория Потемкина и Николая Новикова. Первый создал вечный образ "Недоросля". Двух последних наставники юношества сочли ему подобными и исключили из гимназии с формулировкой за "ленность и нехождение в классы". Что не помешало обоим прославиться.

Потемкин заслужил титул светлейшего князя Таврического за присоединение Крыма к России. (Какой титул присвоить тем, кто отсоединил Крым от России?) Князя историки считают самым "могущественным человеком в стране" после императрицы. На Красной площади недоучившийся гимназист появился в мундире генерал-аншефа. Тогда Москва ликовала по случаю Кючук-Кайнарджийского мира. Победе над турками князь много поспособствовал. Тогда еще страсть к фавориту не угасла, Екатерина II мечтала жить с ним под Москвой в Царицыне, где поныне видны руины остывшей любви - недостроенный Большой дворец и другие шедевры.

А до того празднования в день коронации Екатерина на Красной площади задала пир на весь мир. Тогда выставили "для простого народа" зажаренных быков, выкатили бочки с вином и пивом, выложили горы хлеба. Мимо Московского университета проследовало 200 колесниц колоссального маскарада, поставленного Федором Волковым в честь Минервы, карающей Зло и вознаграждающей Добро. Богиня олицетворяла молодую счастливую царицу. Она возвысила непобедимого фельдмаршала Потемкина и покарала великого издателя Новикова

Уйдя в отставку поручиком Преображенского полка, состоятельный помещик Николай Новиков выпускал сатирические журналы. Полемизировал храбро с императрицей, выступавшей под маской издательницы "Всякой всячины". Его друг, куратор Московского университета, предложил взять в аренду университетскую типографию. Вернувшись в Москву, Новиков поселился на Красной площади под сводами палат, где стояли печатные машины. И развернул небывалую по масштабу и прибыльности кипучую деятельность. Объединил вокруг себя литераторов, переводчиков, продавцов. За три года до краха своего дела успел выпустить около 900! названий книг, в том числе "французских просветителей". То была часть его усилий. В Москве он основал библиотеку, аптеку, две школы, типографии. И масонскую ложу.

Все бы было хорошо в судьбе вольного каменщика, друга влиятельных персон, издателя "Московских ведомостей". Газета выходила при нем небывалым тиражом в 4000 экземпляров, ее читателей не требовалось прельщать бесплатными обедами. Но грянула Французская кровавая революция. Террор и казнь короля отрезвили корреспондентку "французских просветителей", идейных вдохновителей революции. Ее вожди входили в масонские ложи. Вот эти обстоятельства вынудили не склонную к расправам царицу уничтожить масонские издания Новикова, а его арестовать и допросить, выведать масонские тайны. Вместо книг пришлось заняться разведением кур в крепости. Там сидел несколько лет Николай Новиков вместе с приставленным к нему другом-доктором и верным слугою до смерти Екатерины II.

Сурово покарала императрица и другого дворянина, Александра Радищева, директора питерской таможни. Его посчитала "бунтовщиком хуже Пугачева", "наполненным и зараженным французскими заблуждениями". Она понимала, что если взбунтовавшуюся толпу поведет не дворовый Василий, а просвещенный дворянин и помещик, то и ее постигнет судьба короля французов. Что произошло с Николаем II.

Семилетнего Александра привезли в Москву на следующий год после открытия университета на Красной площади. Не его водили туда, а преподаватели оттуда ходили к нему на дом. К двенадцати годам отрок знал два древних и два европейских языка. После Пажеского корпуса, не став пажем императрицы, окончил Лейпцигский университет. В собственной типографии в своем доме издал в 1790 году тиражом 650 экземпляров "Путешествие из Петербурга в Москву". Написал тяжеловесным слогом о тех, кого встретил в дороге, где увидел бедность, нищету и страдания народа вообще и крепостных крестьян в частности. (Что без особого труда поныне видно за МКАД, исключая крепостное право. Радищева "проходили" в школе, но прочесть его школьник не мог.)

Императрица сгоряча приговорила автора к смертной казни, остыв, отправила его в путешествие из Петербурга в Илимск с остановкой в Москве. Под конвоем доставили сочинителя в Губернское правление на Красной площади. На стене слева от ворот Китай-города видна черная каменная доска с портретом и словами: "В этом доме в сентябре-октябре 1790 года находился под стражей на пути в сибирскую ссылку писатель, революционный просветитель Александр Николаевич Радищев". По словам его сына, "в Москве Радищев пробыл несколько дней в семействе своего отца, где его снабдили на дорогу всем необходимым". Два суровых приговора Екатерины за инакомыслие дали основание советским историкам представлять императрицу чуть ли ни тираном. Но что значат ее кары по сравнению с казнями большевиков, считавших себя наследниками Радищева?

...По пути в Сибирь из Петербурга, век спустя, провел в Москве несколько дней в кругу семьи ссыльный Владимир Ильич Ульянов. Взяв власть, вождь велел установить памятник Радищеву. Вместо монумента на бывшей улице Верхней Болвановке, носящей имя Радищева, затерялся крошечный бюст, годный для вестибюля. Он явно несоразмерен пространству, образовавшемуся на участке сломанного дома. Как мало у нас памятников предкам, прославившим Россию в век Петра и Екатерины. А какие то были люди!

КОЛОННАДЫ И ПАРАДЫ

Так повелось, что с воцарением нового императора России - менялся стиль архитектуры в столицах. На смену елизаветинскому барокко при ЕкатеринеII пришел классицизм. При ней Москва впервые начала жить по Генеральному "прожектированному плану". Он гласил: "Красная площадь остается, как была". Но так не вышло. Появились напротив Кремля классические аркады. Одна с колоннадой образовала фасад Верхних торговых рядов. Другая аркада торговых рядов протянулась вдоль стены от Спасских до Никольских ворот. Сюда перебрались купцы из сломанных лавок, стоявших у Лобного места. Над теми рядами виднелся купол Сената. Тогда над ним не реял, как сейчас, флаг, а скакал Георгий Победоносец. Пушки с площади, целившие дулами на восток, перевезли в Кремль. (Они стоят с тех пор у Арсенала.) Одним словом, древняя Красная площадь приобрела характер новый, классический, напоминавший Санкт-Петербург. Аркады мирно сосуществовали с постройками средних веков - храмами и бывшим Аптекарским приказом, исправно послужившим Московскому университету.

В "Описании императорского столичного города Москвы", первом путеводителе 1782 года, написанном Василием Рубаном, литератором и секретарем князя Григория Потемкина, Красная площадь удостоилась нескольких сухих строк. Они гласили, что пространство "от Воскресенских, или Курятных, ворот по левую сторону, где Денежный двор, а по правую Университетская типография и книжная лавка, что в старину Аптекарский приказ, или Австерия (то есть, ресторан. - Л. К.) была; между Кремлем, соборною Казанския Богородицы церквою, и между рядами купеческими до Лобного места, что против Спасских ворот, называется Красная площадь".

Кто возвел аркады - забыто. Одни называют имя много строившего в Петербурге итальянца Джакомо Кваренги, другие имя русского Матвея Казакова, обессмертившего свое имя в Москве. Бесспорно, Сенат, чей купол зеленеет поныне над площадью, построил поэт классицизма Казаков. Он же сдвинул Лобное место и придал ему белокаменный образ, всем нам известный.

Историки архитектуры на первое место ставят его современника Василия Баженова, которого считают гением. Он разработал замечательный проект Московского университета на Моховой. Но у гения оказался тяжелый характер. В результате, долго судившийся с ним меценат Демидов добился, что проект Баженова положили под сукно. А новое здание университета на Моховой построил на демидовские деньги все тот же Матвей Федорович Казаков.

Когда студенты ушли с Красной площади, он же перестроил здание Аптекарского, ранее Земского приказа, для чиновников. Там помещалась Шестигласная дума, правительство города, в составе городского головы и шести гласных. И Магистрат, позднее называвшийся Ратушей. Его избирали "из гостей и из гостиной сотни, и из гостиных детей, и из граждан первостатейных" для судебно-полицейских и финансово-хозяйственных дел. Приложил руку все тот же преуспевавший Матвей Казаков и к зданию Губернского правления и палатам Монетного двора на Красной площади. Там заседали: Управа благочиния, Дворянская Опека, Гражданская, Казенная, судебные палаты. В этих стенах, в подвале, помещалась долговая тюрьма, получившая название "Яма", о которой пойдет речь дальше.

Как видим, картина Красной площади менялась не раз. Бревна Кремля заменил белый камень, потом кирпич. Лики готики уступили образам барокко, затем в моду вошел классицизм. Вот только под ногами столетиями трамбовалась земля, после дождей превращавшаяся в грязь. Лишь в конце ХVIII века в центре площади уложили деревянный настил. А в начале царствования Александра I площадь замостили булыжником. Она превратилась в плац-парад, где можно было проводить смотр войскам, парады русской армии. В стиле готики над Никольской башней подняли шатер со стрельчатыми окнами. Его создал Карл Росси, еще один гениальный итальянец, завершивший дело, начатое его соплеменниками во времена Ивана III. Аристотель Фиораванти построил Кремль, а Пьетро Антонио Солари "от града Медиоланта", Милана - самую высокую и красивую Спасскую башню. Его имя и имя Ивана III со всеми титулами читается на белокаменных досках на латинском и русском языках с двух сторон над воротами башни.

В классическом наряде, запечатленном на акварелях и гравюрах, Красная площадь просуществовала недолго. Началась Отечественная война 1812 года. Новости с мест сражений москвичи узнавали на ней. На ограде Казанского собора вывешивались "Дружеские послания главнокомандующего в Москве к ее жителям". В историю они вошли под названием "афиш". В псевдонародном духе сочинял их граф Ростопчин, призывавший москвичей "поднять Иверскую и идти драться". Содержание "дружеских посланий" Лев Толстой назвал "вздором" в "Войне и мире". Как сказано в романе, наши отступавшие солдаты "прошвыривали мимо Василия Блаженного и под Боровицкие ворота назад в гору, к Красной площади, на которой по какому-то чутью они чувствовали, что можно брать без труда чужое".

Гвардия Наполеона по Красной площади не прошла. Торговые ряды запылали, подожженные купцами. До небес поднялись языки огня грандиозного пожара.

Гори, родная! - Бог с тобою,

Я сам, перекрестясь, с мольбою,

Своею грешною рукою

Тебя зажег. Гори со мною!

Эти строчки современника катастрофы опровергают упорные попытки сталинских историков доказать, что Москву сожгли французы. Много осталось описаний пожара 1812 года, не пощадившего Красную площадь. Наполеон, у которого тогда тлела одежда, волосы и брови были обожжены, на острове святой Елены, вспоминал: "О! Это было величественнейшее и самое устрашающее зрелище, когда-либо виденное человечеством". Лорд Байрон, обращаясь к Наполеону, в "Паломничестве Чайльд Гарольда" о причинах пожара высказался так:

Кто ж раскалил пожар жестокий в ней?

Свой порох отдали солдаты,

Солому с кровли нес своей

Мужик, товар свой дал купец богатый,

Свои палаты каменные - князь,

И вот Москва отвсюду занялась.

Многие известные и забытые русские поэты оставили стихи о пожаре 1812 года. Казалось, наступил конец света и город никогда не возродится.

Между развалин закоптелых,

Карнизов падших и колонн,

Домов и лавок обгорелых

Глухой, унылый слышен стон.

Стоны раздавались недолго. Наполеон скрылся за Калужской заставой в начале октября, а в декабре московский купец Свешников сообщал свой адрес: "Во вновь построенные лавки на Красной площади". Все разрушенное восстановили за пять лет.

Бывший "архитекторский помощник", корнет московского гусарского полка, сын Винченцо Джовани Бова, ставший русским зодчим Осипом Ивановичем Бове, занимался "фасадической частью" многих строений. Он придал Верхним торговым рядам вид дворца с тремя колоннадами. Классическая Москва Казакова стала ампирной Москвой Бове, о которой напоминает нам Манеж. Тогда наконец-то засыпали средневековый ров у стены Кремля. Но стоявшие вдоль рва ряды с лавками снесли. Торговля там не привилась, по-видимому, не выдержала конкуренции купцов на подходах к Красной площади. Над засыпанным рвом разбили бульвар, высадили липы там, где сейчас растут ели. Вдоль бульвара зашагали фонарные столбы. По известным словам, пожар поспособствовал во многом украшению не только сожженному городу, но и Красной площади. Загромождавшие ее лавки и дворы, маленькие храмы из бревен - канули в Лету. Площадь перестала слыть восточным базаром, раскрылась для обозрения. С нее схлынула толпа, жаждавшая прибыли или поживы. Москвичи стали приходить сюда, чтобы прогуляться, отдохнуть.

На Красной площади 4 июня 1818 года состоялся "Великий парад после торжественной встречи для радостного прибытия его величества Короля Прусского Вильгельма III". Незадолго до того парада, по булыжным камням прошли торжественным маршем пехота и кавалерия. Прошли по случаю открытия памятника Минину и Пожарскому. По словам очевидца: "Во время сего торжественного обряда стечение жителей было неимоверное: все лавки, крыши Гостиного двора, лавки, устроенные нарочно для дворянства около Кремлевской стены и самые башни Кремля были усыпаны народом, жаждущим насладиться сим новым и необыкновенным зрелищем".

Новизна и необыкновенность состояла в том, что в городе за всю его историю впервые возник светский памятник. Как случилось, что так долго Москва не водружала на улицах и площадях монументы, которыми заполнены площади столиц Европы? Такова была сила традиции в государстве - отмечать все важные события закладкой храмов. Сотни лет в честь побед русского оружия, в честь царей, по разным другим поводам сооружались церкви Спаса, Богородицы, Троицы, Николы, всех святых, которых православная церковь чтила. Так, на 1 октября Иван Грозный назначил последний приступ Казани. На тот день по церковному календарю приходится праздник Покрова Богородицы. Поэтому главный престол собора, заложенного по случаю взятия Казани, царь посвятил Покрову Богородицы и собор официально называется Покровским. Все другие сражения под Казанью отмечены закладкой престолов в честь святых, чьи праздники выпадали на дни, когда русским светило солнце победы. Вот почему церкви собора носят имена Николы Великорецкого, Киприана и Устиньи, трех патриархов Александрийских и Александра Свирского, Григория Великой Армении и Варлаама Хутынского. Так поступил век спустя и князь Пожарский. В память об освобождении Москвы он заложил известный нам Казанский собор в честь иконы Казанской Богоматери, приписав ей свою удачу.

Понадобилось еще двести лет, прежде чем император Александр 1 подписал в 1812 году рескрипт "о начале производства работы монумента" Минину и Пожарскому. Тогда на Россию двинулась "великая армия". Мысль о таком памятнике прозвучала ранее на заседании "Вольного общества любителей словесности, наук и художеств". Ее высказал "любитель словесности" Василий Попугаев, автор сборника стихов "Минуты муз" и трактата "О благоденствии народных обществ". Он был озабочен всеобщим благом и в порыве патриотизма предложил установить монумент, где на пьедестале значатся всем известные слова "гражданину Минину и князю Пожарскому".

Не дожидаясь заказа правительства, профессор Императорской академии художеств Иван Мартос принял идею поэта близко к сердцу. Быстро изваял модель памятника и выставил в стенах академии, которую закончил с малой золотой медалью. Земляки Минина собрали деньги. В Санкт-Петербурге провели конкурс, на котором победил проект Мартоса. Его авторитет был настолько высок, что ему удалось дважды переубедить императора. Первый раз, когда решали, в каком городе устанавливать памятник. Мартос настоял, чтобы этим городом был не Нижний Новгород, а Москва, где произошли главные события 1612 года. Второй раз следовало выбрать, где именно быть монументу. Александр I предлагал - установить в центре Красной площади, лицом к Москве, спиной к Кремлю. И с этим художник не согласился, что требовало, конечно, мужества. По этому поводу он писал: "Услышав сие, я доказывал всю неудобность сего дела, ибо площадь, которая теперь чиста и открыта для проезда, будет загромождена, а монумент потеряет вид, потому то езда будет сзади его и очень близко, и что по сюжету он должен быть поставлен лицом к Кремлю".

Последний довод убедил императора. Сюжет состоял в том, что Минин убеждает раненного князя стать во главе собранного им ополчения и показывает ему рукой на Кремль, который следует освободить от врагов. Памятник тогда поставили на одной линии с Лобным местом, вблизи Верхних торговых рядов.По всенародной подписке собрали 150 тысяч рублей. На композицию пошло 20 тонн бронзы. Пьедестал из красного гранита, статуи отлиты в 2, 5 натуры. Герои русской истории предстают босыми, античными воинами, они не похожие не только на самих себя, но и на соотечественников начала ХVII века. Так было принято в эпоху классицизма. Как пишут искусствоведы, они "одеты в античные хитоны и гиматии, отчасти руссифицированные за счет укороченных рукавов и длинных портов". По русскому образцу шлем князя, на его щите не голова Горгоны, а образ Спаса. На постаменте видны два барельефа в бронзе. На одном - сражение русских с врагами, на другом - сбор пожертвований по зову Минина. В образе отца, который привел в ополчение двух сынов, Мартос изобразил самого себя, что также было принято в искусстве классицизма.

Над Губернским правлением в царствование Александра I соорудили башню со шпилем. Подняли ее не только для красоты, но и для исполнения важной функции - каланчи. На ней дежурил пожарный, высматривавший с высоты, не горит ли что поблизости.

Благодаря аркадам и колоннадам Верхних торговых рядов, памятнику Минину и Пожарскому - Красная площадь стала выглядеть по-европейски. На ней, казалось, окончательно восторжествовал классицизм. Чему способствовала новая колокольня Казанского собора в этом же стиле. Площадь стала не просто красивой, а прекрасной. В изданном в 1827 году описании города под названием "Москва или Исторический путеводитель по знаменитой столице государства Российского" нашлись слова, не столь сухие, как в первом описании города: "...это огромнейшая из площадей московских; длина ее (от Спасских ворот до Никольских) 135 сажен. Окруженная со всех сторон предметами самыми занимательными... площадь сия сама по себе есть такое место, которое может точно служить напоминанием многих важных событий отечества нашего".

Но русские поэты (в отличие от советских) в ХVIII и ХIХ веках не посвящали ей ярких строк. Нет их у Ломоносова и Державина, нет у Пушкина и Лермонтова. Поднимавшийся на вершину Ивана Великого Михаил Лермонтов в юнкерском сочинении дал панораму Москвы с птичьего полета, первым из великих поэтов подробно описал собор Василия Блаженного, чья глава показалась ему хрустальной граненой пробкой старинного сосуда. "Витые тяжелые колонны поддерживают железные кровли, повисшие над дверями и наружными галереями, из коих выглядывают маленькие темные окна, как зрачки стоглавого чудовища. Тысячи затейливых иероглифических изображений рисуются вокруг этих окон; изредка тусклая лампада светится сквозь стекла их, загороженными решетками, как блещет ночью мирный светляк сквозь плющ, обвивающий полуразрушенную башню". И так далее. Но Красную площадь не помянул, Поэты России не воспевали площадь, очевидно потому, что в памяти народа не забылись лютые казни у Лобного места. (Да и на нем однажды казнили раскольника Никиту Пустосвята.) В один день во времена Ивана Грозного и Петра четвертовали, рубили головы и вешали массу людей. Текла ручьями людская кровь, с которой некоторые историки связывали название Красная площадь.

ВЕРБА НА СЧАСТЬЕ

Красную площадь рисовали известные живописцы и безвестные умельцы, поставлявшие на рынок лубки. На одной такой прелестной картинке предстает торжественный въезд Александра II в Кремль. Вдоль стены и башен красуется по стойке смирно войско. Гарцуют на белых конях генералы свиты. А за ними восьмерка лошадей, запряженная цугом, везет в карете царя. Такие церемонии, после того как Москва стала "порфироносною вдовой", случались редко. Но каждый год весной происходила многолюдная "Верба". О ней нам дают представление давние описания и снимки, которые успели сделать до 1917 года. В том году все переменилось, и будни, и праздники...

Из Москвы генерал-губернатор граф Захар Чернышев 2 марта 1782 года доносил в Санкт-Петербург матушке-царице:

"...в вербную субботу было здесь так называемое вербное гулянье, которое состояло в том, что великое множество обоего пола дворян и купечества в каретах по Красной площади к Спасскому мосту, а оттуда через Кремль во всяком порядке, от полиции устроенном, проезд имели. Что и продолжалось после обеда часа четыре, при несказанном числе зрителей, стоявших по улицам и на площади. Сие гулянье по древности своей памятно в народе от бывших патриарших процессий, и теперь столько занимает его, сколько и другие лучшего вкуса".

Когда отправлялось это письмо, доживали свой век очевидцы незабываемой церемонии на Красной площади, происходившей в Вербное воскресенье - на шестой неделе великого поста. Самое раннее описание "патриарших процессий" относится к 1679 году, когда правили царь Федор Алексеевич и патриарх Иоаким. Стоя на Лобном месте, патриарх раздавал первым лицам, начиная с царя, освященные им ветви вербы. Почему именно вербы? Ветви красной ивы заменяли ветви иерусалимской пальмы, которыми евреи приветствовали Христа при въезде в Иерусалим за пять дней до распятия. Иисуса олицетворял Иоаким. Ему подавали белую лошадь, обряженную наподобие осла. Кремль представлял святой град, куда торжественно направлялся крестный ход во главе "с великими государями". Таким образом, разыгрывалось в Москве шествие Христа "на осляти" в Иерусалим. Выглядело это так:

"...а за золотчиками везли вербу, а на вербе стояли и пели стихари цветоносию патриаршии подьяки меньших статей. А за вербою шли протопопы и священники немногие. А как великий господин святейший Иоаким, патриарх Московский и всея Руси, у Лобного места всел на осля и пошел к собору в Кремль к соборной церкви. И великий государь Феодор Алексеевич изволил в то время у осля узду принять по конец повода и везть в город к соборной церкви", то есть, Успенскому собору.

Спустя век на том же месте все выглядело по-другому. Генерал-губернатор упоминает о "вербном гулянье", катанье в каретах. Этот обычай установился во времена Анны Иоанновны.

Еще через сто лет в Вербное воскресенье происходило не одно, а два действа - катанье и ярмарка.

"Еще со средины Вербной недели вся площадь заставлялась белыми палатками и заполнялась самыми разнообразными товарами, большей частью подарочного характера: игрушки, цветы, корзинные изделия, галантерея, сласти. Масса воздушных шаров красными гроздьями колебалась над толпой гуляющих... Писк, визг, гудки разнообразных игрушек наполняли площадь, заглушали говор гуляющих и выкрики торговцев".

Так вспоминал о минувшем Иван Белоусов, на свадьбе которого однажды гулял Чехов, назвавший его "портным, недурно пишущим стихи". На склоне лет бывший портной, ставший литератором, сочинил в прозе записки об "Ушедшей Москве" с подробным описанием запрещенного большевиками праздника на Красной площади.

До революции пучки верб, украшенные восковыми цветами, продавали монашенки. Ветви ивы превратилась в ходкий товар. Из едва распустившихся почек, цветов или сережек в Москве варили вербную кашу. Особым спросом на "Вербе" пользовался "морской житель", появлявшийся на прилавках только в те дни. Так называлась игрушка - чертик в стеклянной трубке со спиртом или водой, барахтавшийся при нажатии на резиновую заслонку.

Упоминает Иван Белоусов о катании "на разубранных тройках и богатых купеческих санях, в которых важно сидели купеческие семейства, разодетые в соболя и бобры". То была не только дань традиции, но и смотр благосостояния и невест. Маршрут катаний стал иной, чем во времена Екатерины II. Лошади ехали вокруг стоявшего в центре площади памятника Минину и Пожарскому. Конные жандармы следили за порядком.

Другой переживший революцию литератор, Николай Полянский, бывший действительный статский советник, сочинил "недурными стихами" поэму "Московский альбом", представив в ней картину города, незабываемого народного праздника.

Там, где Минин и Пожарский

В Кремль торжественно глядят,

Там базар сегодня Вербный

И палаток белых ряд.

Давка... тысячи народа

Гимназистов и детей...

Книг, игрушек и посуды,

И воздушных пузырей.

Золотые рыбки - верба

(Вербы - всюду и везде!)...

И "морской" стеклянный "житель",

Ловко пляшущий в воде...

Подробно описал Вербное воскресенье и другой современник Чехова Николай Телешов, удостоенный в зловещем 1938 году почетного звания заслуженного деятеля искусств РСФСР. Его "Записки писателя" составлены с "классовых позиций". Про катанье на Красной площади говорится с осуждением:

"В субботу на свободной половине Красной площади происходило праздничное катанье - явление весьма нелепое и бессмысленное. Экипажи, в зависимости от погоды и состояния мостовой, - либо сани, запряженные парой коней, либо коляски и ландо, - следовали медленно, почти шагом, одни за другими, наполненные нередко детьми, что хоть сколько-нибудь понятно, но чаще - расфранченными дамами и даже иногда мужчинами в котелках и цилиндрах. Образовывалась громаднейшая петля не только во всю обширную площадь, но и за ее пределами; одни ехали вперед, близ рынка, другие назад, по линии торговых рядов, и так кружились часам. А внутри этой колоссальной петли стояли группами полицейские офицеры в серых пальто, с саблями у бедра и с револьверами на серебристых шнурах: они только рисовались перед катающимися нарядными дамами и подкручивали усы".

Еще беспощаднее советский москвовед Петр Сытин в известной книге "Из истории московских улиц":

"По восточной половине площади, оберегаемой от простого народа городовыми и жандармами, проезжали в экипажах разодетые в меха, украшенные золотом и брильянтами жены и дочери московских богачей".

Если от "Вербы" ничего на Красной площади не осталось, то от другой достопримечательности, под названием "Яма", сохранились стены, куда, я думаю, будут водить любознательный народ. Про эту тюрьму, где томились несостоятельные должники, не раз упоминал в пьесах "Колумб Замоскворечья". Его герои шествовали сюда в сопровождении городового. Режим был патриархальный. Жалостливые москвичи присылали сюда корзины с припасами. Один купец на помин души любимой бабушки отправил сюда пятьсот бычачьих печенок. Кормились банкроты в камере за счет пострадавших коммерсантов. Кредиторы по приговору суда платили ежемесячно "кормовые", а не нанимали для сведения счетов убийц, как практикуют сегодня их потомки.

Попадали в "Яму" и по другому поводу. Сюда поместили вошедшего в историю "купеческого сына Верещагина". Перед захватом Москвы Наполеоном этот малый, зная немецкий и французский, перевел одну из прокламаций императора, за что поплатился головой. Как "изменника и государственного преступника", его по наущенью генерал-губернатора растерзала обезумевшая толпа накануне сдачи города. Эту жуткую казнь описал Лев Толстой в "Войне и мире".

В "Старой Москве" Михаила Пыляева, замечательном собрании занимательных историй, изданной в 1891 году и переизданной в 1990 году, о "Яме" сказано так:

"Ближе к Иверским воротам, у собора Казанской Богоматери во дворе Губернского правления помещалось еще в недавнее время страшное место для купцов - "Яма". Место это теперь занято новым зданием присутственных мест". То есть утверждается, что легендарная каталажка находилась там, где краснеет здание бывшего музея Ленина. Стало быть, ее нет. И показывать туристам нечего. Но автор "Старой Москвы", постоянный житель Петербурга, знал город, главным, образом по чужим описаниям.

Непревзойденный знаток "Москвы и москвичей" Владимир Гиляровский опровергает его версию. Он, пережив автора "Старой Москвы" почти на сорок лет, попал в бывшую "Яму", где ютился один из его знакомых.

"Щелкнул выключатель, и яркий свет электрической лампы бросил тень на ребра сводов... Я очутился в большой длинной комнате с нависшими толстенными сводами, с глубокой амбразурой маленького темного с решеткой окна, черное пятно которого зияло на освещенной стене.

- Нет, это положительно келья Пимена! Лучшей декорации нельзя себе представить, - сказал я.

- Не знаю, была ли здесь келья Пимена, а что именно здесь в этой комнате была "Яма", куда должников сажали, - это факт, - ответил королю репортеров его поводырь, заполнивший темницу книгами, картинами и письменным столом. После чего возбужденный находкой писатель воскликнул:

- Так вот она, та самая "яма", которая упоминается и у Достоевского, и у Островского".

Воскликнуть вслед за ним нечто подобное мне не дали глухие тюремного вида ворота, уродующие сегодня Красную площадь. Они преграждают путь во двор бывшего Губернского правления. И в легендарную долговую камеру, описанную "королем репортеров" в очерке "Яма".

Вплоть до Чумного бунта Красная площадь служила ареной истории. Ее главы писались здесь в дни мятежей и казней, избрания на царство и убийства царей. Образ площади соотносился с лицами великих государей и великих бунтарей, именами Ивана Грозного и Бориса Годунова, протопопа Аввакума и Никиты Пустосвята. После пожара 1812 года пришло другое время, оно оставило нам мало ярких картин с участием помазанников Божьих и народных вождей.

На Красной площади предпринимались не раз попытки заполнить ее капитальными заведениями и монументами. Некий машинист императорского театра Шагоров просил Городскую Думу позволить ему возвести каменные лавки у Лобного места. Потом сама Городская дума заказала проект таких доходных лавок и представила его на утверждение генерал-губернатору. На что получила решительный отказ. Мотивировался он тем, что после постройки "Лобное место, один из замечательных памятников Московской древности, совершенно загородится и как бы скроется для памяти народной".

К тому времени площадь перед Кремлем окончательно утихомирилась. На картинах середины ХIХ века по ней прогуливаются хорошо одетые дамы и господа, проезжают экипажи и всадники. "Пройдет Верба и все снова погружается в тишину. Только мерный звон часов на Спасской башне ежечасно будит уснувшую площадь". Такой, по свидетельству современника, она стала, когда по всей Москве зашумели новые рынки. Торг бурлил на Сухаревской площади, Смоленской площади, у стены Китай-города, в его бесчисленных рядах. Парады и смотры полков московского гарнизона устраивались на плацу Театральной площади, напротив Большого театра.

Красная площадь в общественном сознании все более представлялась летописью в камне. Медленно, но верно убиралось с нее, что не соответствовало этому назначению. Исчезли деревянные лавки и типы, занятые суетным делом. Торговля, коммерция, всякого рода услуги - переместились за фасады Верхних, Средних и Нижних торговых рядов, в глубину Китай-города. Для сделок, покупок и прочих операций сходили с площади.

В изданном в 1851 году очерке "Красная площадь" зафиксирована эта ситуация: "Не так давно подле Казанского собора собирались деловые, так называемые, люди, которые могли написать для вас любую апелляцию, и которые предлагали услуги ходатаев по делам, стряпчих и адвокатов, и брались исполнить, какие вам угодно поручения". Все эти люди ушли на другое место. Разогнали толкучку всякого рода прислуги.

Взамен сломанных лавок возникла идея - украсить Лобное место памятником в честь избрания на царство Михаила Романова или другого исторического события. Таким деянием, достойным монумента, сочли "великую реформу", отмену крепостного права в России. Появился проект питерского академика и профессора архитектуры Михаила Щурупова. Он предлагал на Красной площади возвести триумфальную арку в честь Александра II, "В память освобождения крестьян". Эти слова фигурировали над стеной с пилонами и барельефами. За образец архитектор взял арки древнего Рима. Через арку, где восседал на коне император, можно было пройти в Кремль, подняться на стены.

Задолго до этого предложения московское купечество собиралось водрузить на площади шестиметровый резной крест с образами Христа, ада и рая.

Но все эти проекты остались на бумаге. А реально любимец императора Константин Тон возвел над Боровицким холмом Большой Кремлевский дворец. Его фасад не походил на постройки предыдущих царствований. По рисунку Тона сделали перекрытия, лестницы и постамент курантов, занимающих несколько ярусов Спасской башни. Со всех ее сторон появились новые циферблаты, те самые, которые каждый день предстают на экранах телевизоров.

Механизм этих часов английской работы нашли в Оружейной палате в 1763 году. (Как и когда они попали в Москву - вопрос без ответа.) Ими решили заменить голландские часы, выписанные Петром. В 1852 году известная часовая фирма братьев Бутеноп взялась капитально отремонтировать обветшавшие к тому времени английские куранты. Колокола на башне давно не играли песенку "Ах, мой милый Августин". Братья разобрали старинный механизм, очистили пригодные детали от грязи и смазки, отлили новый корпус - станину весом около 25 тонн, восстановили игру колоколов. Куранты начали вызванивать мелодии "Преображенского марша" и гимна "Коль славен наш господь в Сионе". Им оставалась играть до конца ХIХ века и еще неполных 17 лет. Но за это время, в который раз! Красная площадь поменяла образ, утратила вышедший из моды классический фасад.

"РУССКИЙ СТИЛЬ"

Если бы на башнях Исторического музея сияли золотом кресты, а не орлы, то могло бы показаться, что напротив Василия Блаженного стоит похожий на него храм. Сходство не случайное, а заданное. Ученая комиссия поручила спроектировать непременно здание, напоминающее образы древней Москвы, какой она была до Петра.

В этом заключается парадокс, потому что именно в честь Петра прошла в городе грандиозная выставка, которая привела к появлению на Красной площади сооружения ХIХ века в том духе, который этот царь не принимал.

Выставками в наши дни никого не удивишь. Но та, что была устроена по случаю 200-летия со дня рождения преобразователя России в 1872 году, размахом превосходила современные. Называлась она Политехнической. Но, в сущности, являлась национальной выставкой достижений государства. Она раскинулась на Ивановской площади Кремля, Кремлевской набережной, в Александровском саду. Туда свезли новые паровозы, речные пароходы, заводские машины, приборы. Технические процессы демонстрировали действующие модели, макеты, схемы, чертежи. Из Санкт-Петербурга доставили с почестями ботик Петра - "дедушку русского флота", для него построили пристань на Москве-реке. Техникой не ограничились - собрали реликвии археологии, истории древней и современной, в том числе - связанные с обороной Севастополя. Художникам заказали картины, Чайковскому - кантату по случаю открытия выставки. От Смоленского, ныне Белорусского, вокзала по Тверской улице протянули рельсы конки к воротам выставки. Экспонаты демонстрировали под открытым небом и крышей Манежа, а также в 88 двухэтажных павильонах, напоминающих палаты и терема. Организаторы выставки, ученые, профессора Московского университета намеревались таким путем собрать экспонаты будущего Музея прикладных знаний. Что и произошло. Музей появился и носит с тех пор название выставки, его породившей - Политехнический.

Независимо от воли устроителей - тогда же, в 1872 году, из экспонатов Севастопольского отдела возник еще один национальный музей - Исторический. В павильоне отдела представлялись бюсты героев, картины сражений и быта защитников города, шинель убитого адмирала Корнилова и другие памятные вещи. Возглавляли павильон военные. Ими были генерал-адъютант Александр Алексеевич Зеленой и "состоящий по гвардейской артиллерии" полковник Николай Ильич Чепелевский. Последний написал на имя цесаревича, будущего императора Александра III, ходатайство с просьбой создать в Москве музей, "куда явился бы историк за справкой, романист, декоратор театра, артист за нужными ему красками, куда бы мог прийти необразованный человек, чтобы узнать, что не со вчерашнего дня началась разумная история в нашем отечестве". Это ходатайство поддержал докладной запиской генерал. Ответ из Санкт-Петербурга гласил: "Государь разрешил это дело".

Кто эти энтузиасты, Зеленой и Чепелевский? При входе в Исторический музей их барельефов и имен на мраморных досках нет, хотя они того достойны. Историки отцами-основателями не считают военных. Биографии полковника в доступных источниках я не нашел. Генерал помянут в энциклопедии Брокгауза и Эфрона. Будучи моряком, совершил в молодости кругосветное путешествие, что считалось тогда поступком. Со своим полком последним оставил Севастополь. Занимал десять лет пост министра государственных имуществ. Вместе с полковником организовал и руководил Севастопольским отделом и был назначен после закрытия выставки - председателем "Управления Русского национального Музея имени Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича". Товарищами, то есть заместителями его, назначили полковника Чепелевского и графа Алексея Сергеевича Уварова. Этот потомственный аристократ и, как утверждают, "основатель русской археологии" заполнил Севастопольский павильон находками из курганов Крыма, которые без устали раскапывал.

Барельеф графа появился после недавней реконструкции у врат музея. Заслужил он, конечно, памятника на площади Москвы. Его отец, президент Российской академии и министр народного просвещения знаменит формулой национальной идеи, подобно которой в наше время никто сочинить не в силах. Граф Уваров выразил ее тремя словами: "Православие, самодержавие и народность". Такой вот, как теперь выражаются, слоган. Сын его, филолог по образованию, увлекся археологией, придал ей государственное значение, как после него это сделали в Израиле. Граф жил постоянно в Москве, в особняке в Леонтьевском переулке, 18, где заседало Московское археологическое общество, которое он основал и - много лет руководил. По его идее установили памятник первопечатнику Ивану Федорову в Москве.

Триумвират в составе генерала, полковника и графа распался спустя пять лет. Уваров подал в отставку, не желая подчиняться военным. После смерти генерала на передний план снова выдвинулся граф, который и довел в ранге "товарища председателя" начатое совместно дело до логического конца открытию первых 11 залов Исторического музея. Так он стал называться, перейдя в ведение казны и получив имя императора Александра III.

Построили музей из красного кирпича, как стены Кремля. Триста каменщиков с подручными выложили его мощные стены там, где прежде маячили башни Земского приказа. Древние стены послужили аптеке, петровскому ресторану "австерии" и основанному здесь Московскому университету. "Жертвой, просвещенным вандализмом" назвал знаток старой Москвы художник Виктор Васнецов Земский приказ, который Городская дума сломала, чтобы соорудить национальный дом России. Всеобщее желание дать ему самое лучшее место привело к тому, что на Красной площади появился Исторический музей.

Построили его по рисунку художника. Я не оговорился. В приветствии по случаю 125-летия музея президента Ельцин сказано: "Специально для музея по проекту архитектора В. О. Шервуда было построено прекрасное здание, само ставшее памятником эпохи и одним из символов России". Архитектором автор проекта музея не был. Владимир Иосифович, он же Осипович, Шервуд окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества со званием "свободного художника по классу пейзажа", позднее стал академиком по разряду портретной живописи. По его рисунку построена часовня в память героев Плевны, памятник Пирогову в Москве.

Не имея права выступать практическим архитектором, художник выполнил конкурсное задание и победил вместе с тридцатилетним инженером Анатолием Семеновым, строившим Севастопольский отдел. Семенов выступил в качестве главного инженера. На месте двухэтажного приказа появилось 4-7-этажное колоссальное сооружение, включавшее глубокий подвал и цокольный этаж. Сорок семь залов раскинулись на двух высоких экспозиционных этажах. Пройдя по их анфиладе, понимаешь, Москва при царях получила первоклассный музей, равный крупнейшим музеям Лондона и Берлина. Столь же поразителен его стиль.

Во второй половине ХIХ века древний Рим не вдохновлял больше Москву, как прежде. Искру вдохновения высекали из камней "второго Рима", Константинополя, и белокаменной Москвы. В итоге этих усилий Красная площадь, застроенная после пожара 1812 года зданиями с колоннадами и портиками, сбросила с себя античную тогу и обрядилась в боярский кафтан. Классика вышла из моды, утратила привлекательность, поддержку императора и мыслителей России. Идеал московские историки видели в храмах и палатах допетровской Руси. Но единства во взглядах на будущий музей между ними не было. Граф Уваров возносил постройки раннего средневековья, Владимиро-Суздальской Руси. Другой авторитет, Иван Забелин, исследователь Москвы, видел вершину русской архитектуры в зодчестве ХV-ХVI веков, храме Василия Блаженного.

Реалистический портрет историка, написанный Шервудом, выставлен в музее. На нем он такой, как в жизни, можно сказать, точная копия. Но детали построек ХVI века прилагать к фасаду "в точной их копии", как настаивал ученый - художник не стал. "Не думайте, Иван Егорович, - писал Шервуд, что я уже не пробовал делать по вашему указанию... Выходят милой архитектуры дома, годные богатому барину и по большей мере думы губернского города. Но памятника, где должна была выразиться вся Россия, сделать на этих основаниях нельзя..."

Не сошелся во взглядах художник с историками особенно, когда начал заниматься залами. Уваров во главу угла ставил археологические находки, Забелин - предметы старины, быта народа. Экспозицию по их программе Шервуд считал "складом вещей" и стремился, чтобы залы музея служили "наглядною историей", выраженной средствами искусства. Так создают первоклассные музеи сегодня. Художник опередил время на полтора века. Расхождение во взглядах кончилось трагедией Шервуда. От дальнейшего проектирования его отстранили. Разноцветными изразцами фасад по его проекту не облицевали. Поэтому с первого взгляда кажется, что красные кирпичные стены не оштукатурены.

Но дело было сделано. В дни коронации Александра III в мае 1883 года одиннадцать залов Исторического музея с фасадами в "русском стиле" открыли. Граф Уваров спустя год после торжеств умер. Сменивший его на посту "товарища председателя" Иван Егорович за долгие годы службы заполнил стены памятниками истории. Его именем назвали Забелинский проезд между Кремлем и музеем, переименованный при известной власти из-за монархических взглядов воспитанника сиротского училища. За заслуги в науке сын мелкого чиновника за 88 лет жизни удостоился высших чинов и орденов империи, выставленных в музее. В нем хранятся миллионы экспонатов, в том числе завещанная коллекция, библиотека и кабинет историка.

"Русский стиль" начал триумфальное шествие по Москве под выкрики искусствоведов. Его сочли "ложно-русским", поскольку старинные формы утратили прежний "смысл служебного и конструктивного значения". Что не помешало появлению на Красной площади в обруганном стиле Верхних и Средних торговых рядов, сохранившихся до наших дней. (Подобные по архитектуре Нижние торговые ряды, спускавшиеся к Москве-реке - сломали до войны при Сталине.)

Первыми открыли Средние ряды. Они представляют собой трехэтажный квадрат, куда втиснуты четыре корпуса. Там до революции насчитывалось 400 помещений для оптовой торговли "тяжелыми" товарами. Построил ряды Роман Клейн, ставший академиком за здание Музея изящных искусств. (За большие деньги московской купчихи, согласно ее завещанию, музей назвали именем Александра III. Ныне, по недоразумению, это музей имени А. С. Пушкина.) Роман Иванович, он же Роберт Юлиус, Клейн за 66 лет жизни возвел только в одной Москве свыше 60 зданий. Такая продуктивность не снилась главным архитекторам советской столицы, не имевшим конкурентов среди собратьев по искусству. Проекты Клейна так высоко ценили современники, что принимали их без конкурсов и отдавали им предпочтение, даже если они не побеждали, как это случилось со Средними торговыми рядами и Музеем изящных искусств. Здания Клейна всем известны. Его творения - ЦУМ, "Чайный дом" на Мясницкой, бывший кинотеатр "Колизей", ныне театр "Современник", Бородинский мост, дома всякого рода, фабрики и заводы, интерьер Хоральной синагоги и мавзолей в Архангельском. При советской власти он ничего не построил, ходил на службу в Исторический музей по Красной площади мимо своих Средних рядов.

Самый чудный образ Верхних торговых рядов представил на конкурс все тот же художник Владимир Осипович Шервуд. Его красного цвета сказочного вида фасад с башнями назван современным историком "архитектурным миражом". Он мог бы затмить не только Исторический музей, но даже Кремль, чего допустить никто не решился. Право построить Верхние торговые ряды завоевал питерский профессор архитектуры Андрей Никанорович Померанцев.

Все названные фигуры при всей их неординарности не вызывают у меня трепет, когда я пишу о Красной площади. Пленяет образ Николая Алексеева, избиравшегося на два срока "городским головой" Москвы. Его современник, профессор Московского университета Богословский оставил нам такой словесный портрет: "Высокий, плечистый, могучего сложения, с быстрыми движениями, с необычайно громким звонким голосом, изобиловавшим бодрыми мажорными нотами, Алексеев был весь - быстрота, решимость и энергия. Он был одинаково удивителен и как председатель городской думы, и как глава исполнительной городской власти". Его избрали в 33 года.

В день выборов на третий срок в кабинет зашел некий проситель, представившийся мещанином Андриановым. Без лишних слов этот ненормальный выстрелил в упор. Операцию сделали в кабинете. Хирурги оказались бессильны. "Я умираю как солдат на посту", - сказал он генерал-губернатору Москвы, когда тот пришел с ним прощаться. Гроб на руках несли до Новоспасского монастыря, где похоронили в семейном склепе Алексеевых, богатейших московских купцов. Из их рода прославился безмерно Константин Сергеевич Алексеев под псевдонимом - Станиславский, режиссер и основатель Художественного театра, чья могила на Новодевичьем кладбище.

Могилу Николая Александровича Алексеева стерли с лица земли, она была у входа в монастырь, устоявший под ураганом истории. Никто ее не восстановил в дни недавнего 850-летия Москвы, хотя об этом я напоминал властным лицам, обещавшим исправить положение. Рано или поздно это сделают и, более того, - установят в Москве монумент тому, кто изменил ее жизнь на бытовом уровне, а это самое сложное. До Алексеева не было в домах водопровода. По улицам разъезжали бочки с водой. Ее набирали из бассейнов фонтанов, Москвы-реки, колодцев. Это еще не вся беда. По всему городу громыхали другие бочки, выплескивавшие на мостовые зловонные фекалии. "Золотари" выгребали по ночам ямы во дворах. Большой город не располагал, как другие столицы Европы - канализацией. Зловоние доходило до застав. "Москвой запахло", - говорили, подъезжая к "первопрестольной", как свидетельствует Салтыков-Щедрин. После Алексеева так говорить перестали, исчезли водовозы и "золотари".

Он навел порядок и на Красной площади, где в обветшавших торговых рядах бегали крысы. Никто не брался объединить усилия тысячи лавочников, готовых удавиться за каждый метр торговой площади. Благодаря Алексееву появились новые Верхние ряды, протянувшиеся почти на 400 метров. Великий инженер Владимир Шухов перекрыл линии стеклянной крышей. В подвалах (напротив будущего мавзолея) процветал ресторан "Мартьяныч", помянутый дядей Гиляем в "Москве и москвичах".

Новое время прибавило площади света и скорости. В 1892 году зажглись огни электрических фонарей. В начале ХХ века по настоянию московских купцов у стены Кремля прошла линия московского трамвая, делавшего три остановки у Никольской, Сенатской и Спасской башен. Шум трамвая нарушал тишину Красной площади, куда чаще всего ходили иностранцы. Русские регулярно заполняли ее в дни Вербы. Выходивший перед революцией путеводитель называл ее "пустынной".

"Площадь тиха; нет народа. Только трамваи быстро и шумно проходят по ее окраине. Как-то не верится былой ее оживленности, когда она гудела тысячами голосов на земских соборах или коленопреклоненно встречала святейших патриархов всея Руси, шествовавших в Вербное воскресенье на осляти... Только мерный звон часов на Спасской башне ежечасно будит уснувшую площадь", - утверждал путеводитель 1917 года. В том году красные артиллеристы превратили в мишени циферблаты Спасской башни. Смолкла музыка колоколов. Разбитые "кремлевские куранты" по воле Ленина начали после ремонта отсчитывать время власти, которая рухнула на наших глазах.

КРАСНЫЙ ПОГОСТ

Первая русская революция обошла стороной Красную площадь. Стрельба гремела на Чистых прудах, Арбате, артиллерия била по Пресне. У стен Кремля никто не валил мачты трамвая, не городил баррикады и не убивал. После 1905 года казалось, безумие больше не повторится. Атмосфера заполнялась звоном трамвая и телефона, гудками автомобилей. Модерн вытеснил "русский стиль". Наискосок от Большого под стеклянной шапкой встал "Метрополь" с картиной "Принцесса Греза" на фасаде...

Пытаясь представить Красную площадь будущего, художники рисовали ее затиснутой небоскребами. Один торчал на месте Охотного ряда, другой на Манежной площади. Транспорт бороздил небо. Над головами прохожих проносились подвешенные к монорельсу составы, обгоняемые вагонами на крыльях. У Минина и Пожарского сталкивались в кучу автомобили, разгоняя прохожих. А на обратной стороне картинки столпотворенья такая надпись: "Красная площадь. Шум крыльев, звон трамваев, рожки велосипедистов, сирены автомобилей. Треск моторов, крики публики. Минин и Пожарский. Тени дирижаблей. В центре полицейский с саблей. Редкие пешеходы спасаются на Лобном месте. Так будет через двести лет".

Сочиняя утопии, никто не знал в начале ХХ века, что на Красной площади прольется кровь. Сначала грянула Февральская революция. Она шумела у Исторического музея. Перед ним митинговали, упиваясь свободой. Срывали голоса ораторы всех партий - кадеты, октябристы, эсеры, меньшевики и большевики, вбрасывая в толпу лозунги.

"Вся власть Советам!" - взывал к толпе товарищ Макар, посидевший до революции в пятидесяти тюрьмах, побывавший в ссылке на "полюсе холода" в Верхоянске. Им был Виктор Ногин, прежде красильщик мануфактуры. Ему вторил недавний эмигрант, почтенный литератор Михаил Покровский с дипломом историко-филологического факультета Московского университета. Ораторствовал Петр Смидович, инженер электростанции "Общества 1886 года" с партийными кличками - Матрены, Василия Ивановича, Зыбина, Червинского. Сменяя друг друга, эти три большевика будут возглавлять Московский Совет, который с боем возьмет власть в октябре 1917 года.

По-видимому, дипломированному историку пришла мысль похоронить погибших в уличных боях у стены Кремля. Такое решение принял совместно с районными комитетами Московский Военно-революционный комитет, двадцать дней правивший Москвой. Первая резолюция гласила: "Устроить похороны 12 ноября. Могилы устроить на Красной площади". Убитых было так много, что потребовалась неделя, чтобы собрать о них сведения, сколотить гробы, разработать маршруты шествий колонн из всех районов и устроить похороны. Вторая резолюция гласила: "Устроить братскую могилу на Красной площади между Никольскими и Троицкими воротами вдоль стены. Похороны назначить на пятницу, 10 ноября, в 12 дня".

До тех похорон на Красной площади летом прошел молебен и крестный ход в поддержку генерала Корнилова. Он требовал "немедленного разгона всех комитетов и советов". В статусе "спасителя России" генерал направился к Иверской часовне поклониться иконе Богоматери. А на Лобном месте священники московских церквей выставили иконы и призывали народ не слушать сатанистов, поддержать генерала.

Небо молитвам не вняло. По Красной площади двинулся вечером 27 октября отряд солдат. Перед Историческим музеем путь им преградила цепь юнкеров во главе с полковником.

- Сдать оружие! - приказал полковник. А когда команде не подчинились выстрелил в предводителя роты солдата Евгения Сапунова. Человек он был зрелый, вступил в парию большевиков в тридцать лет после Февральской революции. В последнем письме из Москвы в деревню, где его ждали четверо детей, писал отцу: "...все может быть, но что делать. Если погибну, то будут помнить дети, что отец их весь свой век боролся за поруганные права человека и погиб, добывая свободу, землю и волю". Оказывается, за "права человека" задолго до правозащитников выступал "человек с ружьем", рядовой 303 Сенненского полка...

Рота со штыками наперевес пошла на прорыв. В бою погибли и были ранены 47 солдат. Сколько юнкеров они уложили, "добывая свободу, землю и волю", сведений нет. Это был первый бой в Москве, за которым последовали другие, столь же кровавые. Так состоялось первое действие трагедии грядущей гражданской войны. По словам американского журналиста коммуниста Джона Рида то были "десять дней, которые потрясли мир". Также называлась его книга о революции, позднее официально названной Великой Октябрьской. Из десяти дней - семь - шли в Москве бои с применением пулеметов и пушек. После Чумного бунта вновь пролилась кровь на камни Красной площади.

Сотни гробов с телами белых - юнкеров и офицеров - отпели в церкви Большое Вознесение у Никитских ворот. Оттуда их отвезли в Ваганьково. Сотни гробов красных - солдат, рабочих, студентов - понесли к Красной площади. Благодаря газетам и Джону Риду мы знаем, что произошло тогда в Москве. В день похорон остановились трамваи, закрылись по приказу ВРК все заводы и фабрики, театры и кинотеатры, магазины и увеселительные заведения. "Весь долгий день до самого вечера шла эта траурная процессия. Она входила на площадь через Иверские ворота и уходила с нее по Никольской улице. То был поток красных знамен, на которых были написаны слова надежды и братства, ошеломляющие пророчества. И эти знамена развевались на фоне пятидесятитысячной толпы, а смотрели на них все трудящиеся мира и их потомки отныне и навеки".

Какие слова и пророчества?

"Да здравствует братство рабочих всего мира!"

"Да здравствует рабоче-крестьянская республика!"

Впервые по Красной площади шел ход не с крестами и хоругвями, а с красными знаменами. Такого многолюдного шествия с оркестрами и знаменами площадь не знала. В две вырытые между рельсами трамвая и стенами Кремля братские могилы опустили в тот день 238 красных гробов, по одним данным, а по другим - намного больше. Землю засыпали всю ночь до утра.

"Кирки и лопаты работали с лихорадочной быстротой, - читаем у Джона Рида, - Все молчали. Над головой небо было густо усеяно звездами, да древняя стена царского Кремля уходила куда-то ввысь.

"Здесь в этом священном месте, - сказал студент, - самом священном во всей России, похороним мы наших святых. Здесь, где находятся могилы царей, будет покоиться наш царь - народ".

Эта мысль вдохновляла не одного студента. Командовавший "красными войсками" в 27 лет Александр Аросев (будущий посол CCCР и "враг народа", неизвестно где погребенный( писал: "Казалось, стены Кремля, в котором испокон веков хоронили царей, поднялись, стали выше, они как бы гордились, что им доверили беречь прах революционных бойцов".

Так возник некрополь, "красный погост", возмущающий сегодня "правые силы", готовые сбить звезды с башен Кремля, предать земле Ленина, перезахоронить урны с прахом в стене, 238 "красных гробов" и все другие, закопанные вслед за ними. Но можно ли это делать?

Вскоре мимо братских могил 9 января в память убитых перед Зимним дворцом в день "Кровавого воскресенья" под звуки "Интернационала" прошла большая демонстрация, очевидно первая в советской Москве. А когда на Красной площади начался митинг - с Верхних торговых рядов ударил пулемет. Убитых похоронили в свежих братских могилах.

Два месяца спустя из Петрограда тайно переехало "рабоче-крестьянское" правительство во главе с Лениным. Телеграфисты "Всем! Всем! Всем!", передали новый "адрес для сношений" с правительством России - "Москва, Кремль". С тех пор Красная площадь стала ареной похорон и политических демонстраций одной правящей партии. Их умели и любили проводить большевики, научившиеся выводить народ на улицы задолго до захвата власти.

Прежде чем впервые публично выйти на Красную площадь 1 мая 1918 года, Ленин с товарищами свалил стоявший на территории Кремля большой крест на месте убийства великого князя Сергея Александровича. Тогда, еще полный сил и энергии, "вождь мирового пролетариата" поднялся на высокую стену Кремля и, стоя между зубцами, смотрел как на площадь под красными знаменами и призывами к мировой революции стекались со всей Москвы люди. Шли колонны пролетариев, готовых по его зову соединиться с братьями по классу. Как свидетельствует сопровождавший вождя управляющий делами правительства: "Владимир Ильич радостный ходил по широкому проходу стены и часто останавливался между ее зубцами и смотрел пристально на площадь". Увидев над головой циферблат с неподвижными стрелками, захотел посмотреть, как устроены куранты, и поднялся в башню.

- Надо бы, чтобы и эти часы заговорили нашим языком! - сказал Ильич в адрес разбитого механизма курантов, переставших играть марш Преображенского полка и гимн "Коль славен наш господь".

В те минуты над куполом бывшего Сената, где обосновалось правительство большевиков и социалистов-революционеров и оборудовали в бывшей квартире прокурора квартиру Ленину, подняли красный флаг. Часы отремонтировали спустя два года, и тогда они заиграли другую музыку - "Интернационал" и траурный гимн "Вы жертвою пали в священной борьбе".

Духовые оркестры играли эту музыку и в Первомай 1918 года, когда, говоря словами поэта, состоялся праздник со слезами на глазах. Над братскими могилами водрузили приспущенные красные знамена. По проекту известных архитекторов братьев Весниных напротив Сенатской башни подняли высокую трибуну. Перед ней проходили колонны районов и военные отряды, пешие и конные. Лошади тащили орудия с царскими гербами. Над толпой летал аэроплан и сбрасывал листовки. В разных концах площади выступали на платформах грузовиков и на трибунах, надрывая голоса, пламенные ораторы, говорившие без бумажки. Недостатка в трибунах партия тогда не испытывала. Две речи произнес в тот день Ленин. Одну - у памятника Минину и Пожарскому, а другую - у Исторического музея. То были его первые выступления на Красной площади, завораживающие толпу.

(Ленин владел искусством массового гипноза, каким в ХХ веке владели в Европе Гитлер и Сталин, а в далекой Латинской Америке Перон).

В тот майский день состоялись и демонстрация, и митинг, и некий военный смотр одновременно. Ритуал прохождения по Красной площади, позднее установившийся с точностью первоклассного механизма, вырабатывался постепенно.

От стен Кремля военные по Тверской улице прошли к Ходынскому полю. Туда направился в машине из царского гаража Ильич с женой и младшей сестрой. На том плацу царской армии прошел вечером первый военный парад Красной Армии. Над Лениным летал, демонстрируя фигуры высшего пилотажа, летчик-испытатель Борис Россинский. Будучи шеф-пилотом вождя Красной Армии Льва Троцкого, он поднял его в небо. То же самое летчик предложил совершить Ленину. Но полетать ему не позволили Крупская и Мария Ильинична. Знаю эту историю со слов самого Россинского. (То был пилот от Бога, в небо поднимался до старости, обучил многих, в том числе Михаила Громова, летать. Ни разу не попал в аварию.)

На дверь с надписью на медной табличке "Заслуженный пилот-авиатор СССР Борис Илиодорович Россинский" я набрел в одном из переулков Арбата, где под охранной грамотой Ленина пилот доживал свой долгий век в особняке без соседей по квартире. Дом напоминал музей истории воздухоплавания. Там я бывал не раз и узнал много интересного. (Но службу шеф-пилотом Троцкого бесстрашный авиатор скрыл от меня.)

На Ходынском поле Ленин вспомнил о встрече с летчиком на аэродроме под Парижем, где тот учился летать у самого Блерио. И назвал старого знакомого в шутку "дедушкой русской авиации". Что далеко не соответствовало действительности. Россинский, однако, эти слова воспринял вполне серьезно, и везде, выступая по стране с показательными платными полетами, представлялся в афишах соответственно словами Ильича. В результате чего нарвался на хлесткий фельетон, где Давид Новоплянский, другой мой хороший знакомый, выдающийся журналист "Комсомолки" и "Правды", назвал его "дорогим дедушкой". На склоне лет под барабанный бой всех газет, включая ту, что опубликовала фельетон, по воле Хрущева старейшего русского летчика без прохождения кандидатского стажа приняли в КПСС. Это вызвало гневное письмо в ЦК и редакции газет старых большевиков, не забывших, кто служил в Красной Армии шеф-пилотом "Иудушки Троцкого".)

Первый военный парад на Красной площади прошел 7 ноября 1918 года. Накануне того дня "Правда", ликуя, вещала: "Первый праздник за тысячу лет рабоче-крестьянский праздник. Первый! Он должен быть отпразднован как-то особенно, чтобы совсем не было похоже на то, как раньше устраивались празднества. Должно быть сделано как-то так, чтобы весь мир видел, слышал, удивлялся, хвалил, и чтобы обязательно люди во всех странах захотели сделать у себя то же самое". То есть революцию.

Что же было такое особенное? На Красной площади при стечении народа сожгли чучело царя, кулака, самогонщика, попа. К тому времени Николая II с женой и детьми расстреляли в подвале, а всех попавших большевикам в руки Романовых живыми сбросили в шахту. Что еще необыкновенного? "Каждая колонна профсоюзов несла эмблему труда своей профессии: печатный станок, калач, гаечный ключ, молот и т. д. На украшенных гирляндами и красными лентами автомобилях везли детвору, всюду алели знамена и транспаранты. Над площадью кружили аэропланы, за которыми тянулись хвосты праздничных листовок..."

В тот день Ленин открыл мемориальную доску в память погибших год тому назад. Ее прикрепили к Сенатской башне. Выполнил доску из гипса и цемента Сергей Коненков, успевший до революции стать академиком и действительным статским советником. По его описанию, крылатая фигура Гения олицетворяла Победу. В одной руке Гений держал красное знамя, в другой - пальмовую ветвь. Гений напоминал ангела, а доска - большую икону. По случаю торжества Сергей Есенин написал стихи кантаты, начинавшейся словами:

Спите, любимые братья, снова родная земля

Неколебимые рати движет под стены Кремля.

Так оно и было. К тому времени Красная Армия насчитывала восемьсот тысяч штыков. Войска и колонны демонстрантов шли несколько часов. Спустя две недели прошел еще один парад по случаю Дня Красного офицера. Перед Лениным и его соратниками маршировали курсанты, будущие офицеры. С площади они прошли к дому бывшего генерал-губернатора. С его балкона Ленин произнес речь.

С тех пор на Красной площади проходили военные парады и демонстрации. В мае 1919 года на Лобном месте Ленин открыл памятник "Степан Разин с ватагой". Из дерева изваял разбойников все тот же Сергей Коненков, не успевший за год разочароваться в новой власти. От нее он сбежал позже в Америку. В тот день вождь трижды выступил в разных углах Красной площади, убеждая слушателей, что "заложенное нами здание социалистического общества - не утопия. Еще усерднее будут строить это здание наши дети". Все это дало основание Маяковскому написать:

Здесь все, что каждое знамя вышило,

Задумано им и велено им,

Здесь каждая башня Ленина слышала,

За ним пошла бы в огонь и дым.

По сторонам Сенатской башни с образом аллегорического Гения появились вполне реалистические портреты давно умершего Карла Маркса и живого Ленина. Как видим, культ Ильича начали строить, когда он еще здравствовал. В том же в мае 1919 года прошел еще один военный парад резервов Красной Армии. Последний раз вождь выступал на Красной площади во вторую годовщину революции. Больше ему не суждено было ораторствовать здесь.

В "незабываемом 1919 году" похоронили Якова Свердлова, главу законодательной власти большевиков. Так рядом с братскими могилами рядовых революции начали хоронить вождей. Сюда Ленин пришел год спустя за гробом заведующей женским отделом ЦК партии, давней подруги Иннесы Арманд, любившей его до последнего вздоха. Ильич, как свидетельствовали очевидцы, не скрывал слез, когда опускали давнюю возлюбленную в могилу. На холм лег венок с надписью "Тов. Иннесе - от В. И. Ленина".

В пятую годовщину революции вместо деревянной трибуны появилась капитальная - из красного кирпича. О ней "Известия" писали: "Трибуна по архитектуре будет составлять одно целое с кремлевской стеной. Стиль постройки17 века". Рядом установили статую рабочего-кузнеца с молотом в руке. Ничего из всех этих монументов не сохранилось на Красной площади - ни доски, ни статуи рабочего, ни "Разина с ватагой", ни трибуны.

Место трибуны занял мавзолей Ленина...

ОТ КУБА К ПИРАМИДЕ

После первых похорон на Красной площади стали часто проходить траурные церемонии. Двенадцать гробов принесли сюда с плакатом: "Вас убили из-за угла, мы победим открыто". То были коммунисты, погибшие при взрыве бомбы в здании МК партии. С фронта привезли бывшего царского генерала Антона Станкевича, повешенного белыми за службу в Красной Амии. Погребли на "красном погосте" вождя американских коммунистов Джон Рида, автора "Десяти дней, которые потрясли мир", умершего от тифа. С почестями похоронили убитого белым офицером посла РСФСР в Италии Воровского, по словам Ленина, одного из "главных писателей большевиков". (В мои годы на факультете журналистики Московского университета изучали его публицистику наравне с классиками.) Еще одного советского посла Петра Войкова, причастного к убийству царя и застреленного "белогвардейцем", предали земле.

Но после него за редчайшим исключением хоронить стали иначе. Урны с прахом замуровывали в стене Кремля. Нишу прикрывали каменной доской с надписью золотыми буквами на черном фоне. На "стене коммунаров", как выразился историк Алексей Абрамов, сто пяднадцать мраморных и гранитных досок, начиная с первой в память народного комиссара финансов РСФСР Мирона Владимирова, по подпольной кличке Лева. Стена с урнами и некрополь вдохновили Маяковского на такие строчки:

"Кто костьми, кто пеплом, стенам под стопу улеглись...

А то и пепла нет.

От трудов, от каторг и от пуль,

и никто почти - от долгих лет".

По-видимому, под теми, от кого и пепла нет, Маяковский имел в виду погибших при катастрофе аэровагона. На скорости самолета вагон сошел с кривых рельсов вместе с конструктором и знатными пассажирами во главе с Артемом-Сергеевым, членом ЦК партии, лидером горняков. Его имя присвоили городу, поселкам, улицам, заводам, шахтам, санаторию, острову в Каспийском море

Кому пришла в голову мысль - не хоронить и не кремировать Ленина, а положить в склепе? Ответа нет. Сам Ильич, по словам его сотрудника, высказывался "за обыкновенное захоронение или сожжение, нередко говоря, что необходимо и у нас построить крематории". Тещу, умершую в эмиграции, он и Крупская предали огню. Та печка, что чадила много лет в Донском монастыре, возникла по воле вождя в 1921 году. С родными Владимир Ильич никогда не обсуждал тему собственного захоронения. Когда неизбежное свершилось, они полагали, что похоронят "Володю" у стены Кремля. По этому поводу Бонч-Бруевич, управлявший делами советского правительства, в статье "Мавзолей" пишет: "Надежда Константиновна, с которой я интимно беседовал по этому вопросу, была против мумификации Владимира Ильича. Так же высказывались и его сестры, Анна и Мария Ильинична. То же говорил и его брат Дмитрий Ильич".

Соратники в узком кругу детально обсуждали предстоявшую кончину вождя, мучительно умиравшего в бывшем имении купчихи Морозовой в Горках. Сталин тогда заявил, что "современной науке известны способы сохранения тела путем забальзамирования в течение длительного времени, достаточного, чтобы народное сознание сумело свыкнуться с мыслью, что Ленина больше нет".

Как видим, поначалу речь шла о временной мере.

Первым делом требовалось решить - где хоронить, в Москве или Петрограде? Кому из городов отдать предпочтение? "Рассвет политической деятельности Ильича начался в Петрограде", - телеграфировали в Кремль из Смольного. Противоречие между столицами решили так. Петроград переименовали в Ленинград. А похороны устроили в "Красной Москве". Задание - срочно соорудить временный склеп получил в 12 часов ночи Алексей Щусев, автор маленькой церкви на Большой Ордынке и колоссального Казанского вокзала. К четырем часам утра эскизный проект был готов.

"Владимир Ильич вечен. Как нам почтить его память? У нас в зодчестве вечен куб. От куба идет все, все многообразие архитектурного творчества. Позвольте и склеп, который мы будем строить в память о Владимире Ильиче, сделать производным от куба", - так излагает речь Щусева на совещании комиссии автор статьи "Мавзолей".

На месте сломанной кирпичной трибуны, через пять суток беспрерывной работы взрывников, землекопов и плотников, возник не один, а три деревянных куба. Их обшили тесом "в елочку" и покрасили в темно-серый цвет. Два куба служили входом и выходом. Третий куб между ними, самый большой, - являлся склепом. Так он официально назывался. Для всех желающих, "которые не успеют прибыть в Москву ко дню похорон, проститься с любимым вождем", правительство постановило "гроб с телом сохранить в склепе, сделав последний доступным для посещения".

Склеп со словом "Ленин" увидели в 9 часов 55 минут утром 27 января первые колонны. Под звуки "Интернационала" они вступали на Красную площадь. Траурное шествие длилось шесть часов. Только в 16 00 соратники внесли гроб в склеп, прикрыв его красными знаменами. По радио и телеграфу прошла команда: "Встаньте, товарищи! Ильича опустили в могилу"! Загудели гудков фабрик, заводов, паровозов, затихли машины и станки, замерло движение транспорта. Звуки рвали душу и смолкли, когда в 16 часов 04 минуты по тем же каналам прошел клич: "Ленин умер - ленинизм живет!" Ничего подобного в мире не происходило.

Чем объяснить парадокс, что народ, которому покойный принес горе гражданской войны, разруху, голод, эпидемии и "массовидный террор", испытал неподдельное горе? Партия за несколько лет сумела внушить миллионам, что без царя, помещика и капиталиста, без купца и кулака - жить лучше. Потому их чучела, набитые соломой и паклей, жгли на Красной площади. Мощный аппарат внушения - отделы пропаганды и агитации, лучшие поэты, художники по государственному заказу творили миф об Ильиче, строили культ Ленина. Он набрал высоту, когда силы еще не покинули вождя. Портреты вождя на фасадах домов Москвы появились в 1918 года рядом с портретом Карла Маркса. Памятники, картины, стихи, песни, легенды множились. Культу вождя, как культу фараона, требовался не временный склеп, а постоянный мавзолей, где его могли видеть единомышленники и неофиты.

После похорон Щусев получил задание - вместо склепа спроектировать мавзолей. Он взял за образец ступенчатую пирамиду фараона Джосера. Композиция из трех кубов в мае 1924 года трансформировалась в ступенчатый мавзолей в дереве. Его пропорции и деление частей архитектор сделал по фигуре египетского треугольника с соотношением сторон - 3х4х5.

Соратник Ильича, ведавший в первую русскую революцию боевыми и террористическими операциями большевиков, - Леонид Красин предложил: "Уместно будет над самым гробом Владимира Ильича дать гробнице форму народной трибуны, с которой будут произноситься будущим поколением речи на Красной площади". Не одна, а две трибуны появились по углам мавзолея. И в том же 1924 году правительство объявило "всенародный конкурс" на проект постоянного мавзолея - "естественный центр притяжения для всех глаз". Поступило свыше ста проектов - реальных и фантастических. Один из них предлагал - в честь покойного здание, которое освещало бы весь центр Москвы и виделось за 300 километров от нее.

Все кончилось тем, что тому же Щусеву поручили перевести найденный им образ из дерева в камень. Так в 1930 году на Красной площади появился всем нам известный мавзолей Ленина с гладкими стенами, в геометрических формах, стиле конструктивизма. Из карьера на Украине доставили монолит весом в 60 тонн. На черной плите инкрустировано красным порфиром одно слово - Ленин. На другую плиту черного лабрадора, весом в 25 тонн, установили саркофаг.

Тогда же булыжный камень заменила брусчатка, гранитная плитка в форме бруска из диабаза, весом 8-10 килограммов. Камень добыли на берегу Онежского озера. У Кремля сняли трамвайные рельсы, убрали мачты с проводами. Вместо лиственных деревьев, лип высадили голубые ели. "Красный погост" больше не напоминал московские кладбища с разными надгробиями. Все их снесли, а отдельные захоронения, к тому времени появившиеся, объединили общим холмом с Братскими могилами. Их обнесли камнями кованого серого гранита. Так реализовали мысль, высказанную московским архитектором Николаем Ладовским: "Идея коллективной жертвы в интересах класса может быть материально выражена только в обобщенной форме памятника". По сторонам мавзолея установили капитальные трибуны на десять тысяч человек. Таким образом, некрополь стал во многом таким, каким мы его видим сегодня.

За мавзолеем сохранили три могилы самых почитаемых большевиков Свердлова, игравшего роль секретаря партии и главы государства, Фрунзе, наркома по военным и морским делам, и Дзержинского. "Железный Феликс", как известно, основал органы госбезопасности и по совместительству руководил путями сообщения и народным хозяйством.

Все работы по реконструкции площади закончились накануне предстоящего военного парада. Брусчатка выдержала испытание - 7 ноября 1930 года по ней прошли боевые машины и тяжелые танки Красной Армии. Вожди партии приветствовали праздничные колонны, стоя на мавзолее. А напротив них фасад ГУМа украшали портреты покойного Ленина и живого Сталина.

Подтвердилась истина, нет ничего более постоянного, чем временные учреждения. "Временное советское правительство", которое должно было признать избранное народом Учредительное собрание, разогнало делегатов. И просуществовало до конца 1991 года, когда красный флаг, поднятый Лениным, опустил Ельцин. Временный склеп превратился в монолитное сооружение, про которое Щусев выразился так: "Мавзолей маленький, но его не поднимешь". По сравнению с деревянным мавзолеем, внутренний объем увеличился в12 раз и достиг 2400 кубических метров. Верхняя плита поднялась на 12 метров, высоту четырехэтажного дома. На фоне стены Кремля пирамида из красного полированного гранита стала "естественным притяжением для глаз".

Поколения искусствоведов описывали особенности мавзолея снаружи и внутри, находя в нем много достоинств. По словам доктора архитектуры Селима Хан-Магомедова, написавшего книгу "Мавзолей Ленина": "Это, пожалуй, единственное в истории архитектуры сооружение, в процессе создания которого не только разрабатывались многочисленные варианты, делались модели и макеты в натуральную величину, но и три проекта (одного архитектора) были последовательно осуществлены в натуре на протяжении каких-нибудь пяти-шести лет".

Мавзолей не только вписался в архитектуру Красной площади, но и стал ее доминантой. Можно ли, зная все это, разрушить мавзолей Ленина только потому, что ленинизм сегодня не греет больше сердца вчерашним коммунистам?

Со времен Ленина Красная площадь стала ареной демонстраций и военных парадов. Происходили они не только 1 Мая и 7 ноября, но и по другим поводам. Свою силу большевики демонстрировали коммунистам III Интернационала. Перед ними в марте 1919 года прогромыхал французский танк "Рено", захваченный у белых, с надписью на русском языке "Кремль". Вел его по площади летчик, известный нам "дедушка русской авиации" Борис Россинский. По трофейному образцу срочно изготовили первый советский танк, дав ему название "Борец за свободу тов. Ленин". Перед отправкой на фронт машина проехала под красным знаменем мимо стен Кремля. Еще через год иностранные броневики, самолет и танк, пушки, пулеметы, прожектора свезли на площадь с разных фронтов гражданской войны. Перед насыпанным Курганом Победы, усеянным поверженным оружием, прошли четыреста тысяч русских, умиляя иностранцев готовностью умереть за мировую революцию.

...В год пятой годовщины Октября на площадь впервые вышел тысячетрубный оркестр. Парализованный Ленин представал на портрете со знаменем в руке. А на трибуне стоял избранный по его рекомендации Генеральным секретарем никому не известный Иосиф Сталин с членами Политбюро и ЦК. Пред ними маршировали в длиннополых шинелях с остроконечными шлемами пехотинцы, шла конница Буденного, принесшая победу в гражданской войне.

С каждым годом военные парады становились все более красивыми и грозными. Окруженная со всех сторон капиталистическими государствами "страна победившего социализма" готовилась к мировой войне. Разношерстная одежда красноармейцев и командиров сменилась парадной формой с петлицами. По брусчатке громыхали сотни танков, броневиков, пушек. На майском военном параде 1933 года прошел танк "Московский комсомолец". История машины и ее водителя по фамилии Разгуляев вошла в летопись военных парадов. Изготовленную комсомольцами московского танкового завода "сверх плана" машину вручили лучшему механику-водителю Московского военного округа. То был виртуоз, как писали, "безаварийный мастер", не знавший никогда поломок. Его умение настолько поражало всех, что приказом Революционного Военного Совета Разгуляева без экзамена перевели в средние командиры.

В 1934 году состоялся, кроме двух традиционных, третий военный парад в честь ХVII съезда партии. Его назвали "парадом стали и моторов" из-за массы боевых машин. А съезд в истории партии вошел "съездом победителей". На нем никто больше не осмеливался выступать против "великого вождя", чей культ превзошел культ Ленина. Сотни делегатов "съезда победителей" погибли в застенках. Никого из них не похоронили на "красном погосте", несмотря на дружбу с Лениным, бесстрашие в боях, заслуги перед революцией. Она съедала своих сынов. Так было в Париже при Робеспьере, так повторилось в Москве при Сталине.

В майский праздник год спустя над Красной площадью пролетело 800 самолетов. Пятерку истребителей вел Валерий Чкалов, летчик-испытатель, признанный "великим летчиком нашего времени". По брусчатке прошло 500 танков. Стальную лавину не сдерживали древние Иверские ворота. Их сломали по воле Сталина. На парадах и демонстрациях в Москве ему воздавали почести, подобные тем, что удостаивался в Берлине другой вождь - Гитлер.

На май 1936 года на Красную площадь впервые вышли четверо высших военачальников в форме маршалов Советского Союза. То были Ворошилов, Буденный, Егоров, Тухачевский. Пятый новоявленный маршал - Блюхер принимал парад на Дальнем Востоке. Каждому из них лучший журналист Советского Союза Михаил Кольцов воздал хвалу в центральном органе партии "Правде". Егорова назвал "выдающимся полководцем, солдатом революции, покрытым славными ранами, первым начальником большевистского Генерального штаба". Василия Блюхера величал "героем Перекопа, штурмовых ночей Спасска, первым носителем ордена Боевого Красного Знамени". Тухачевского представлял "блестящим талантом крупнейшего стратега- полководца", вызвавшим "почтительное восхищение европейских военных светилам". Эти три маршала из пяти - расстреляны поблизости от Красной площади в подвале Военного трибунала, где сейчас городской военный комиссариат. Погиб в застенке и автор панегириков Кольцов, успев уложить крупные камни в фундамент культа Сталина.

...Единственный раз парад в небе открыл флагман с 8 моторами "Максим Горький". То был самый большой в мире самолет, построенный Андреем Туполевым под шефством Михаила Кольцова. Вскоре во время показательного полета в него врезался истребитель, за штурвалом которого сидел лихач. Флагман с большой командой и пассажирами рухнул на землю, к счастью, не на Красную площадь. Ее ждали другие испытания.

ПАРАД ПОБЕДЫ

Построив в центре Красной площади мавзолей, правительство Сталина укрепилось в мысли продолжать преобразования, так удачно начатые. Как ни странно, в желании очистить столицу мирового пролетариата от "исторического хлама" власть нашла поддержку маститых архитекторов, служивших ей верой и правдой. Поколение зодчих России искренно было убеждено, что, кроме храма Василия Блаженного, все другие здания у стены Кремля - не стоят ломаного гроша.

Так, автор мавзолея Ленина академик Щусев писал: "Все попытки новейшего времени строить на Красной площади, как ряды, так и Исторический музей, терпели роковую неудачу". Ошибку следовало исправить. Каким образом? Сломать музей, торговые линии и воздвигнуть на их месте нечто новое, достойное "сталинской эпохи".

Москва еще не оправилась от гражданской войны, как советская власть в 1922 году объявила конкурс на колоссальный Дворец труда. Никто не ограничивал фантазию архитекторов высотой и размерами - свобода! Этот дворец задумали на месте "чрева Москвы", строений Охотного ряда, где теперь гостиница "Москва". Братья Веснины предложили поднять здесь небоскреб в 125 метров, намного выше Ивана Великого. Для страны, лежавшей в руинах, то была утопия. Такая же утопия, как строительство коммунизма.

В год "съезда победителей" зодчим дали задание на месте Верхних, Средних и Нижних торговых рядов спроектировать Дом Наркомтяжпрома, наркомата тяжелой промышленности. Сталин, сокрушив оппозицию, взял курс на индустриализацию. Ее штабом служил этот наркомат, занимавший пока что Деловой двор у стен Китай-города. В новой резиденции командиры социалистической индустрии получали все, о чем можно было мечтать. Те же братья Веснины предложили на Красной площади построить комплекс из четырех башен, высотой по 160 метров каждая, связанных переходами.

Проект архитектора Аркадия Мордвинова напоминал в увеличенном масштабе "Дом на набережной". По его замыслу ничего не оставалось не только от ГУМа, но и от Китай-города со всеми улицами и переулками. Рассказывая о том времени, часто повторяют анекдот, обнародованный поэтом Вознесенским. Якобы рука в гимнастерке железнодорожника взяла с макета Красной площади модель Василия Блаженного и убрала его. Но другая властная рука, человека с усами, вернула модель на прежнее место.

Василию Блаженному грозила гибель не столько от Сталина и Кагановича, сколько от публицистов и зодчих, правовернее вождей. Так, литературовед авангардного толка Корнелий Зелинский публично задавал современникам вопрос, имея в виду чудный собор, построенный при Иване Грозном:

- До каких пор мы должны беречь кирпичные кости Ивана Грозного? Двести, триста лет или пятьсот лет простоят эти стены?

Другой радикал "инженер А. И. Шумилов" предлагал Красную площадь переименовать в "Проспект Мавзолея" или "Проспект мавзолея Ленина", поскольку после задуманной ломки она "перестает быть площадью и превращается в сплошной проспект".

Архитекторы уверовали, что вместе с партией Ленина-Сталина творят светлое будущее. От Красной площади они мало что оставляли. Известный архитектор Эль Лисицкий в журнале "Архитектура СССР" доказывал: "Снос здания б. Верхних торговых рядов - этого низкокачественного произведения архитектурного безвременья - возведение нового громадного сооружения штаба социалистической индустрии - должны усилить и архитектурно обогатить значение Красной площади.

Гений архитектуры - Константин Мельников громоздил на Красной площади феерию умом непостижимых колес, лестниц, башен, поражающих воображение размахом и новизной форм, опередивших время на сотни лет

Что в действительности произошло? Памятник Минину и Пожарскому сдвинули на край площади. Сломали Иверские ворота и Казанский собор. Снесли Нижние торговые ряды. До основания разрушили вытекавшую с площади древнюю Москворецкую улицу. Срубили часть зданий Варварки, она заканчивалась тогда у стен Кремля. Убрали рельсы и мачты трамвая.

Что еще? Сняли двуглавых орлов. Четыре кованные кузнецами орла украшали Спасскую, Никольскую, Боровицкую и Троицкую башни. Два орла поменьше сидели на башнях Исторического музея. Взамен них предписывалось к 7 ноября 1935 года установить "пятиконечные звезды с серпом и молотом". Звезды из нержавеющей стали и красной меди инкрустировали уральскими полудрагоценными камнями. Спустя два года вместо потускневших, не выдержавших испытания московской погодой, изделий создали светящиеся звезды. Они из рубинового стекла с золочеными гранями. Рисунок выполнил художник Большого театра Федор Федоровский, удачно определив размеры каждой звезды в зависимости от высоты башен. Самые большие звезды имеют размах лучей 3, 75 метра. Внутри каждой - беспрерывно горят лампы. Поэтому звезды днем не выглядят черными, а ночью загораются красным светом, так отпугивающим некоторых рьяных демократов. До недавних дней они громко ратовали за то, чтобы вернуть на прежнее место орлов.

Как видим, Красная площадь обошлась без тотального сноса. Собор, ГУМ, музей - на прежнем месте. Мавзолей и звезды прибавили величия и красоты. Каждый час из ворот Спасской башни выходили, печатая шаг, два бойца с разводящим, направляясь к порталу мавзолея. Там происходила смена почетного караула. Ритуал не оставлял равнодушным никого, кто приходил сюда.

Красная площадь, обойденная вниманием русских стихотворцев, стала объектом вдохновенья при Ленине. Первым, по-видимому, пропел ей гимн пролетарский поэт Николай Полетаев 8 ноября 1918 года, когда состоялась демонстрация и парад в честь годовщины революции.

Знамен кровавых колыханье

На бледносиних небесах,

Их слов серебряных блистанье

В холодных и косых лучах...

Маяковский убрал из гимна минорные звуки:

Краснеет на шпиле флага тряпица,

Бессонен Кремль и стены его

Зовут работать и торопиться,

Бросая со Спасской - гимн боевой.

Красная площадь все прочнее связывалась с образом Сталина, жившего за стенами Кремля. Поэты туда приглашались за наградами, орденами и Сталинскими премиями.

А за стеной, за башнями в Кремле

Уже на солнце окна заблистали,

И с думой о большой родной стране

К окошку подошел товарищ Сталин.

Эти строчки забытой поэтессы. В большой разноплеменный хор, певший на всех языках осанну вождю, с сольными партиями вступали великие поэты. Одни, как Пастернак, Твардовский, вольно. Другие, как Мандельштам и Ахматова вынужденно.

Проходит Сталин вдоль стены

Дорожкою особой,

Где елочки занесены,

Стоят рядком в сугробах,

И, снег стряхнув, проходит вниз,

И там три лампочки зажглись

У ленинского гроба...

Это строчки Твардовского. Подобные перлы оставили сотни поэтов. Апофеоз культа Сталина происходил в день парада и демонстрации. Перед стоящим на трибуне вождем проносили тысячи его портретов. Самый большой закрывал фасад ГУМа. Из репродукторов над площадью неслись песни в честь вождя, одна лучше другой.

Последний парад мирного времен принимал верхом на коне нарком обороны Тимошенко, сменивший сталинского "первого маршала Ворошилова", проигравшего кампанию маленькой Финляндии. Тот парад отличался от прежних обилием автоматического стрелкового оружия, которого так не хватало в бесславной войне. По Красной площади впервые прошли средние танки Т-34 и тяжелые марки КВ, названные так в честь Клима Ворошилова, бывшего незадачливого наркома. В группе военных наблюдал за парадом новый начальник Генерального штаба генерал армии Георгий Жуков, которому вскоре пришлось спасать Москву.

За неделю до 7 ноября 1941 года никто в осажденной столице СССР не думал о параде на Красной площади. Сталин во время очередного доклада командующего Московским военным округом, вдруг поинтересовался, как идет подготовка к параду. А когда услышал, что никак, отдал приказ его провести и пообещал прислать в Москву 200 танков. Генерал Артемьев, спустя 25 лет рассказывая мне эту историю, восхищался мудростью Верховного Главнокомандующего, заключившего, что парад равносилен успешной фронтовой операции.

На другой день красноармейцы начали отрабатывать строевой шаг на набережных, укрываясь во время бомбежек под мостами. Все происходило в глубокой тайне. По улицам маршировали моряки Черноморского и Балтийского флотов, недоумевая, почему их не ведут в бой. Ночью, накануне парада, нарочные развозили пригласительные билеты на гостевые трибуны. Полки и дивизии подняли в темноте и под снегопадом повели к центру. На другой день в газетах можно было прочесть:

"Часы Спасской башни гулко бросили на площадь восемь ударов.

- Парад смирно!

Из ворот Спасской башни на добром горячем коне выезжает заместитель народного комиссара обороны СССР Маршал Советского Союза тов. Буденный..."

А по радио заговорил молчавший с начала июля Сталин. В то утро он произнес слова, которые от него никто не ожидал: "Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков - Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова..." Все помнили, как "слуг царей", сбрасывали с постаментов или сдвигали с центра на край площади.

Три оркестра, двести труб, играли "Интернационал", "Священную войну". Под музыку прошли дивизии Красной Армии и ополченцы, войска НКВД, артиллерия, кавалерия. И обещанные 200 новых танков. Того парада Красной Армии никто в мире не ожидал. О параде вермахта вещала в дни "генерального наступления" германская пропаганда. В честь захвата Москвы в Германии выбили медаль, отпечатали приглашения на парад, не проставив в них число и час. "Когда вы получите это письмо, мы будем в Москве, русские будут разбиты, мы промаршируем по Красной площади", - писал домой немецкий солдат.

Больше во время войны парадов не было. А 24 июня 1945 года Сталин приказал провести парад Победы. Принимать его поручил маршалу Жукову. На замечание, что по праву эта честь принадлежит Верховному Главнокомандующему, ответил: "Я уже стар принимать парады, принимайте вы, вы помоложе".

В тот день лил проливной дождь. Никто его не замечал. Капли дождя смешивались со слезами на глазах. Оркестр состоял из 1400 музыкантов. Каждый фронт вывел на Красную площадь сводный полк из 1059 отличившихся в боях солдат, офицеров и генералов. Они привезли по 36 красных знамен и трофейные знамена. В наступившей тишине под дробь барабанов прошла рота по двадцать солдат в каждом ряду. Первым упал штандарт Гитлера. 200 германских знамен бросила та рота на помосты у мавзолея. О параде маршал Конев, который шел впереди полка 1 Украинского фронта, сказал мне:

- До парада мне вручили орден Победы и вторую Золотую медаль Героя Советского Союза. В дни войны о таком параде разговоров не возникало. Хотя в обозе шла за мной все годы войны моя лошадь.

А маршал Василевский назвал парад Победы - самым памятным в его жизни.

- Меня, кроме подготовки к параду, занимала подготовка к Дальневосточной операции. После прохождения парада я, как и другие командующие, поднялся на трибуну мавзолея.

К тому времени Щусев последний раз перестроил мавзолей Ленина. К двум боковым - прибавилась центральная трибуна. Она смогла вместить не только соратников Сталина, но и маршалов. С тех пор они занимали место справа от членов Политбюро.

После войны Щусев и другие придворные мастера ломали голову над тем, как увековечить образ Сталина. Они все еще не оставляли мысли сломать Исторический музей и ГУМ. Сохранилась стенограмма заседания комиссии, обсуждавшей вопрос "О постановке памятника Победы на Красной площади".

"т. Мордвинов: Если пойти на ликвидацию первой части ГУМа, это может получиться интересно, если пойти на ликвидацию Исторического музея и поставить здесь монумент, это будет интересная вещь.

т. Щусев: Здание музея можно разрушить, а ГУМ можно частично реконструировать...

т. Симонов: Такая композиция убьет Спасскую башню...

т. Мордвинов: Ну и пусть убьет..."

Памятник Сталину работы Томского появился над его могилой. Сначала под гудки заводов, паровозов, под вой сирен и артиллерийский салют - саркофаг с телом в мундире генералиссимуса поместили рядом с Лениным в штатском. Потом ночью, после съезда КПСС, когда все узнали, сколько невинных душ погибло по воле вождя, покойника захоронили в земле. Это произошло 31 октября 1961 года. Милиция вечером перекрыла Красную площадь. В темноте вырыли за мавзолеем могилу. Отключили от саркофага приборы, поддерживавшие режим вечного хранения. Золотые погоны и золотые пуговицы сняли с мундира. Переложили усопшего в красный гроб, покрыли вуалью, оставив открытым лицо. Крышку заколотили гвоздями. Предполагали накрыть гроб двумя железобетонными плитами. Обошлись землей. Выдумывают, что гроб залили бетоном.

В одной шеренгой со Сталиным стоят точно такой высоты памятники покойным лидерам СССР. Последними погребли трех Генеральных секретарей ЦК КПСС - Брежнева, Черненко и Андропова. Такой чести удостоился "серый кардинал", идеолог Суслов, умерший раньше их. Остальных руководителей СССР до последнего времени хоронили в стене Кремля. Там чернеют доски с именами маршала Жукова и всех полководцев, победивших в Великой Отечественной войне. В стене урны с прахом Юрия Гагарина и других космонавтов, Королева и Келдыша. До войны такой чести удостоили Максима Горького, стоявшего на трибуне мавзолея рядом с другом, Иосифом Сталиным.

До недавних дней в Кремле пытались всех, кто в земле и в стене перезахоронить. И предать земле тело Ленина. Озабочен этим был особенно Ельцин, чуть было не сыгравший роль могильщика Ильича. Но ему суждены были "благие порывы". Без свершений. Что в данном случае лично меня порадовало.