sci_history Артур Конан-Дойль Иудейский наперсник ru rusec lib_at_rus.ec LibRusEc kit 2013-06-10 Mon Jun 10 22:10:57 2013 1.0

Конан-Дойль Артур

Иудейский наперсник

Артур Конан Дойл

Иудейский наперсник

Мой ученый друг Уорд Мортимер был известен как один из лучших специалистов своего времени в области археологии Ближнего Востока. Он написал немало трудов на эту тему, два года провел в гробнице в Фивах, когда производил раскопки в Долине Царей, и, наконец, сделал сенсационное открытие, раскопав предполагаемую мумию Клеопатры во внутренней усыпальнице храма бога Гора на острове Филе. Ему, сделавшему себе к тридцати одному году имя в науке, прочили большую карьеру, и никого не удивило, когда он был выбран хранителем музея на Белмор-стрит. Вместе с этой должностью он получал место лектора в Колледже ориенталистики и доход, который снизился с общим ухудшением дел в стране, но тем не менее по-прежнему представляет собой идеальную сумму - большую настолько, чтобы служить стимулом для исследователя, но не настолько, чтобы размагнитить его.

Лишь одно обстоятельство делало положение Уорда Мортимера в музее на Белмор-стрит немного щекотливым - исключительно высокая научная репутация его предшественника. Профессор Андреас был серьезным ученым с европейским именем. Его лекции слушали студенты со всех концов света, а образцовый порядок, в котором он содержал музейную коллекцию, доверенную его заботам, стал притчей во языцех в ученых кругах. Поэтому, когда он в возрасте пятидесяти пяти лет неожиданно отказался от своей должности и сложил с себя обязанности, которые были для него и отрадой, и средством к существованию, его решение вызвало немалое удивление. Он с дочерью съехал с удобной квартиры при музее, предназначаемой для хранителя, и в ней поселился мой неженатый друг Мортимер.

Узнав о назначении Мортимера, профессор Андреас написал ему очень любезное и лестное поздравительное письмо. Я присутствовал при их первой встрече и вместе с Мортимером совершал обход музея в тот раз, когда профессор показывал нам восхитительную коллекцию, которую он столько лет лелеял. В этом осмотре нас сопровождали дочь профессора, настоящая красавица, и молодой человек, капитан Уилсон, который, как я понял, должен был вскоре стать ее мужем. Всего в музее имелось пятнадцать залов, но лучше всех были Вавилонский, Сирийский и Центральный зал, в котором хранились иудейские и египетские древности. Профессор Андреас, спокойный, суховатый пожилой человек с чисто выбритым лицом, держался бесстрастно, но его черные глаза начинали сверкать, а на лице появлялось восторженное выражение, когда он показывал нам особенно прекрасные и редкостные экспонаты. Его рука с такой любовью задерживалась на них, что сразу было видно, как он гордится ими и как горюет теперь в глубине души, передавая их на попечение другому человеку.

Он поочередно демонстрировал нам мумии, папирусы, редкие изображения священных скарабеев, резные надписи, иудейские древности и копию знаменитого светильника о семи ветвях из иерусалимского храма, который был доставлен Титом в Рим и который покоится сейчас, как полагают некоторые, на дне Тибра. Затем профессор Андреас подошел к витрине, расположенной в самом центре зала, и склонился над стеклом в благоговейной позе.

- Для такого знатока, как вы, мистер Мортимер, тут нет ничего нового, сказал он, - но, полагаю, вашему другу мистеру Джексону будет интересно взглянуть вот на это.

Нагнувшись над витриной, я увидел небольшой прямоугольный предмет: двенадцать драгоценных камней в золотой оправе с двумя золотыми крючками на углах. Все камни были разные и разного цвета, но одинаковой величины. По форме, порядку расположения и последовательности тонов эти камни чем-то напоминали коробку акварельных красок. На поверхности каждого камня имелась какая-то иероглифическая надпись.

- Известно вам, мистер Джексон, что значит урим и туммим?

Название было мне знакомо, но я очень смутно представлял, что это такое.

- Урим и туммим, или наперсник, - это украшенная драгоценными камнями пластинка, которую носил на груди иудейский первосвященник. Иудеи относились к этой святыне с величайшим почтением - подобное же почтение мог питать древний римлянин к "сивиллиным книгам" в Капитолии. Как видите, здесь двенадцать великолепных камней с вырезанными на них тайными знаками. Начиная с левого угла верхнего ряда, камни идут в таком порядке: сердолик, хризолит, изумруд, рубин, лазурит, оникс, сапфир, агат, аметист, топаз, аквамарин и яшма.

Я был поражен разнообразием и красотой драгоценных камней.

- Известна ли история этого наперсника? - спросил я.

- Он очень древний, и ему нет цены, - ответил профессор Андреас. - Хотя нельзя утверждать наверняка, есть много оснований считать, что это подлинный урим и туммим из иерусалимского храма, построенного Соломоном. Ни в одной европейской коллекции нет подобного сокровища. Мой друг капитан Уилсон специалист-практик по драгоценным камням, и он подтвердит, какой чистой воды эти камни.

Капитан Уилсон, мужчина со смуглым, резко очерченным лицом, стоял рядом со своей невестой по другую сторону витрины.

- Да, - коротко сказал он. - Лучших камней я не видал.

- А посмотрите, какая ювелирная работа! Древние достигли совершенства в искусстве... - Наверное, он хотел обратить мое внимание на отделку камней, но тут его перебил капитан Уилсон.

- Еще лучший образчик их ювелирного искусства - вот этот светильник, проговорил он, - поворачиваясь к другой витрине, и все мы разделили его восхищение резным стеблем светильника и изящно украшенными ветвями. Профессор Андреас повел нас дальше, и я с интересом непосвященного слушал пояснения этого великого знатока, рассказывающего о музейных редкостях; когда же наконец он по завершении экскурсии официально препоручил эту бесценную коллекцию заботам моего друга, я невольно пожалел профессора и позавидовал его преемнику, чья жизнь станет проходить в отправлении столь приятных обязанностей. Вскоре Уорд Мортимер удобно устроился в своей новой квартире и стал полновластным хозяином музея на Белмор-стрит.

А недели через две мой друг устроил по случаю своего назначения небольшой обед в кругу нескольких приятелей-холостяков. Когда гости расходились, он потянул меня за рукав и сделал знак, чтобы я задержался.

- Вы живете в двух шагах отсюда, - сказал он. (Я жил тогда в меблированных комнатах в Олбани, этом знаменитом доме на Пиккадили).

- Останьтесь, выкурите со мной в тишине сигару. Мне очень нужно посоветоваться с вами.

Я погрузился в кресло и раскурил ароматную "матрону". Проводив последнего из своих друзей, он вернулся, сел в кресло напротив и достал из кармана домашней куртки какое-то письмо.

- Это анонимное письмо я получил сегодня утром, - начал он. - Я хочу прочесть его вам и получить от вас совет.

- Охотно его дам, если только он чего-нибудь будет стоить.

- Так вот, там написано следующее: "Милостивый государь, я бы настоятельно рекомендовал вам самым внимательным образом следить за многочисленными ценностями, доверенными вашему попечению. Я полагаю, что существующая ныне система охраны с одним-единственным ночным сторожем недостаточна. Примите меры предосторожности, пока не произошло непоправимое несчастье".

- Это все?

- Да, все,

- Ну что ж, - сказал я, - во всяком случае очевидно, что письмо написал человек, которому известно, что ночью музей охраняет только один сторож, а знают об этом немногие.

Уорд Мортимер с загадочной улыбкой протянул мне письмо.

- Вы знаете толк в почерках? - спросил он. - Вот взгляните на это! - Он выложил на столик передо мной еще одно письмо. Сравните хвостик у "д" в словах "поздравляю" и "доверенными". И написание заглавного "Я", а так же эти точки, больше похожие на черточку, в обоих письмах!

Оба безусловно написаны одной рукой - правда, в первом автор пытался изменить почерк.

- А второе, - сказал Уорд Мортимер, - это поздравительное письмо, которое написал мне профессор Андреас по случаю моего назначения на должность хранителя.

Я удивленно уставился на него. Затем перевернул страницу - и точно, в конце письма стояла подпись "Мартин Андреас". Для человека, хоть мало-мальски знакомого с графологией, не могло быть никакого сомнения в том, что профессор написал своему преемнику анонимное письмо, предостерегая его от грабителей. Это было непонятно, но факт оставался фактом.

- Зачем понадобилось ему это делать? - спросил я.

- Именно этот вопрос я хотел задать вам. Раз у него появились такие опасения, почему бы ему не прийти и не высказать мне их прямо?

- Вы поговорите с ним?

- Просто не знаю, как быть. А вдруг он станет отрицать, что написал это?

- Как бы то ни было, - сказал я, - предостережение сделано в дружеском духе, и я бы на вашем месте обязательно принял его к сведению. Достаточно ли надежны теперешние меры предосторожности? Гарантируют ли они от ограбления?

- Думаю, что да. Публика допускается только с десяти до пяти, и на каждые два зала приходится по смотрителю. Они стоят в дверях между залами и держат в поле зрения все их пространства.

- А ночью?

- Как только уходят посетители, мы тотчас же закрываем большие железные ставни, которые не сможет взломать никакой грабитель. У нас опытный и добросовестный ночной сторож. Он сидит в караульной, но каждые три часа совершает обход. В каждом зале оставляется включенной на всю ночь одна электрическая лампочка.

- Не представляю, что бы можно было предпринять еще, разве что оставлять на ночь ваших дневных стражей.

- Это нам не по средствам.

- Во всяком случае, я бы обратился в полицию - пусть они поставят полицейского снаружи, на Белмор-стрит, - заметил я. - Что до письма, то я считаю так: раз автор пожелал остаться неизвестным, это его право. Может быть, в будущем разъяснится, почему он избрал столь странный образ действий.

На том наш разговор и закончился, но, вернувшись домой, я всю ночь ломал голову, пытаясь разгадать мотивы, побудившие профессора Андреаса написать своему преемнику анонимное письмо с предостережением, а в том, что письмо написал он, я был уверен так же, как если бы застал его за этим занятием. Он явно предвидел какую-то опасность для музейной коллекции. Не из-за этого ли он и отказался от должности хранителя? Но если так, почему он не решился предупредить Мортимера лично? Тщетно искал я ответа на эти вопросы, пока наконец не погрузился в тревожный сон.

Проснулся я позже обычного, разбуженный весьма необычным и энергичным способом: часов в девять утра в спальню ворвался мой друг Мортимер с выражением ужаса на лице. Обычно он являл собой образец аккуратности, но сейчас воротник у этого аккуратиста загнулся, галстук выехал наружу, а шляпа сидела на затылке. Я все понял по его безумным глазам.

- Ограблен музей?! - воскликнул я, рывком приподнимаясь в постели.

- Боюсь, что да! Те драгоценные камни! Урим и туммим! - он проделал весь путь бегом в теперь не мог перевести дух. - Я иду в полицейский участок. Как можно скорее, Джексон, приходите в музей! Пока! - Он как угорелый выскочил из комнаты, и я услышал, как загромыхали его башмаки вниз по лестнице.

Я не заставил себя долго ждать, но по прибытии увидел, что он уже вернулся с полицейским инспектором и еще с одним пожилым джентльменом - мистером Первисом, одним из партнеров известной ювелирной фирмы "Морсон и компания". Как специалист по драгоценным камням, он всегда был готов проконсультировать полицию. Они сгрудились вокруг витрины, в которой экспонировался наперсник иудейского первосвященника. Сам наперсник был вынут и положен сверху на витринное стекло, и три головы склонились над ним.

- Вне всякого сомнения, кто-то приложил к нему руку, - говорил Мортимер. Мне это сразу бросилось в глаза, когда я проходил сегодня утром по залу. Я осматривал наперсник вчера вечером, так что это наверняка произошло в течение ночи.

Сомнений и впрямь быть не могло: кто-то явно поработал над наперсником. Оправы четырех камней верхнего ряда - сердолика, хризолита, изумруда и рубина - были шероховаты и зазубрены, как будто кто-то скоблил их. Камни остались в своих гнездах, но прекрасная ювелирная отделка, которой мы восхищались совсем недавно, была грубо повреждена.

- Сдается мне, кто-то пытался выковырять камни, - предположил полицейский инспектор.

- Боюсь, не только пытался, но и преуспел, - сказал Мортимер. - Думается мне, эти четыре камня - искусная подделка. На место подлинных камней вставлены фальшивые.

Очевидно, эта же мысль пришла в голову и эксперту-ювелиру, так как он внимательно рассматривал камни через лупу. Затем он подверг их нескольким испытаниям и наконец с довольным видом повернулся к Мортимеру.

- Могу вас поздравить, сэр, - с искренней радостью сказал он. - Я ручаюсь своей репутацией, что все четыре камня подлинные и удивительной чистоты.

Испуганное лицо моего бедного друга просветлело, и из его груди вырвался глубокий вздох облегчения

- Слава Богу! - воскликнул он. - Только непонятно, что же тогда было нужно вору?

- Вероятно, он хотел взять камни, но ему помешали.

- В этом случае логичнее предположить, что он вынимал бы их по одному, но все камни здесь, хотя оправа отогнута, и их легко было вынуть из гнезда.

- Да, все это в высшей степени странно, - произнес инспектор. - Никогда не слыхал ни о чем подобном. Давайте теперь допросим сторожа.

Позвали сторожа, мужчину с солдатской выправкой и честным лицом, которого этот случай, похоже, обеспокоил не меньше, чем Уорда Мортимера.

- Нет, сэр, я не слышал ни одного звука, - ответил он на вопрос инспектора. - Как всегда, я четыре раза обошел залы, но не заметил ничего подозрительного. Вот уже десять лет, как я тут работаю, но ничего такого раньше не случалось.

- Через окно вор не мог залезть?

- Никак не мог, сэр.

- А проскользнуть мимо вас в дверь?

- Нет, сэр: я покидал свой пост у входа, только когда совершал обход.

- Каким еще путем можно попасть в музей?

- Через дверь из квартиры мистера Уорда Мортимера.

- Ночью эта дверь заперта, - пояснил мой друг. - И прежде чем добраться до нее, злоумышленник должен был бы также проникнуть с улицы через входную дверь ко мне в квартиру.

- Как насчет ваших слуг?

- У них совершенно отдельное помещение.

- Так, так, - заключил инспектор, - дело очень темное. Однако же, уверяет мистер Первис, похищения не было.

- Я готов поклясться, что эти камни - подлинные.

- Итак, дело, похоже, сводится к злоумышленному причинению вреда. Тем не менее я бы очень хотел облазить здесь все помещения и посмотреть, не оставил ли ваш ночной посетитель каких-нибудь следов.

Его расследование, весьма тщательное и умелое, продолжалось все утро, но в конечном счете так ничего и не дало. Он обратил внимание на то, что в залы можно проникнуть еще двумя способами, не принятыми нами в расчет, из подвала через люк в коридоре и из чулана наверху через световое окно в потолке того самого зала, где орудовал незваный гость. Поскольку и в подвал, и в чулан вор мог попасть только в том случае, если он уже проник внутрь запертого помещения, практического значения это все равно не имело. Кроме того, слой пыли в подвале и на чердаке убедил нас в том, что ни одним из этих путей вор не воспользовался. В конце осмотра мы знали не больше, чем в начале. Кто, каким образом и зачем повредил оправу четырех драгоценных камней, так и осталось полной загадкой без единого ключа к ее решению.

Мортимер решил воспользоваться единственной имевшейся у него возможностью пролить свет на это дело. Предоставив полиции продолжать тщетные поиски, он пригласил меня сразу же отправиться вместе с ним к профессору Андреасу. Захватив с собой оба письма, Мортимер намеревался в открытую обвинить своего предшественника в том, что это его рукой написано анонимное предупреждение, и потребовать, чтобы он объяснил, как мог он столь точно предвидеть то, что произошло в действительности. Профессор жил на небольшой вилле под Лондоном, в местечке Аппер-Норвуд, но служанка сказала, что хозяин уехал. Видя разочарование на наших лицах, она спросила, не хотим ли мы поговорить с мисс Андреас, и проводила нас в скромно обставленную гостиную.

Я уже упомянул мимоходом, что дочь профессора была настоящая красавица высокая и стройная девушка со светлыми волосами и нежной кожей того оттенка, который французы называют "матовым" и который напоминает цвет самых светлых лепестков чайной розы. Однако, когда она вошла, я был поражен тем, как сильно она изменилась за каких-нибудь полмесяца. Ее юное личико осунулось, блестящие глаза потухли, затуманенные тревогой.

- Отец в Шотландии, - сказала она. - Он переутомился и слишком много переживал. Уехал он только вчера.

- У вас самой, мисс Андреас, утомленный вид, - заметил мой друг.

- Я так волновалась за отца.

- Вы можете дать мне его адрес в Шотландии?

- Да, он гостит у брата, преподобного Дэвида Андреаса. Его адрес: Ардроссан, Арран-виллас, один.

Уорд Мортимер записал адрес, и мы ушли, ничего не сказав о цели нашего визита. Вечером мы вернулись на Белмор-стрит в таком же полном неведении, в каком пребывали утром. Нашим единственным ключом к разгадке случившегося было письмо профессора, и мой друг решил завтра же ехать в Ардроссан и узнать всю правду про анонимное письмо, но тут случилось новое происшествие, которое изменило наши планы.

Назавтра меня чуть свет разбудил легкий стук в дверь моей спальни. Это был посыльный с запиской от Мортимера.

- Приходите, - гласила записка. - Дело приобретает все более странный оборот.

Явившись на его зов, я застал Мортимера возбужденно расхаживающим взад и вперед по Центральному залу, в то время как старый солдат, охраняющий музей, стоял навытяжку в углу.

- Дружище Джексон, - воскликнул Мортимер, - как же я рад, что вы пришли! Тут происходят совершенно необъяснимые вещи.

- Так что же случилось?

- Вот взгляните, - сказал он, махнув рукой в сторону витрины, где лежал наперсник.

Я взглянул - и не смог сдержать возгласа удивления. Теперь и у среднего ряда драгоценных камней была повреждена оправа точно так же, как у верхнего. Кто-то грубо приложил руку к восьми камням из двенадцати. У четырех нижних камней оправа была ровной и гладкой. У всех остальных - неровной и зазубренной.

- Камни не подменили? - спросил я.

- Нет, я уверен, что эти четыре из верхнего ряда - те же, которые признал подлинными эксперт. Вчера я обратил внимание на это маленькое светлое пятнышко сбоку у изумруда. Раз воры не подменили верхние камни, не думаю, чтобы они подменили средние. Значит, вы ничего не слышали, Симпсон?

- Нет, сэр, - ответил сторож. - Но когда я делал на рассвете очередной обход, я специально подошел посмотреть на эти камни и сразу увидел, что кто-то их трогал. Тогда я кликнул вас, сэр, и сообщил вам об этом. Ночью я делал обходы и не видел ни души, не слыхал ни единого звука.

- Пойдемте позавтракаем, - предложил Мортимер и проводил меня в свои личные апартаменты. - Ну, что вы об этом думаете, Джексон? - спросил он.

- Это самая бессмысленная, пустая и дурацкая затея, о которой я когда-либо слышал. На такое способен только маньяк.

- Можете ли вы выдвинуть какую-нибудь гипотезу?

- Мне пришла в голову любопытная мысль. - Послушайте, ведь этот предмет иудейская реликвия, очень древняя и почитаемая священной, - сказал я, - А что если это дело рук антисемитов? Предположим, какой-нибудь антисемит-фанатик решил осквернить...

- Нет, нет, нет! - воскликнул Мортимер. - Эта версия никуда не годится! Такой фанатик мог бы в своем безумии не остановиться перед уничтожением иудейской реликвии, но с какой стати стал бы он так тщательно обцарапывать оправу вокруг этих камней, что ночи ему хватало только на четыре камня? Нам нужна подлинная разгадка, и найти ее должны мы сами, потому что наш инспектор, боюсь, плохой помощник в этом деле. Прежде всего, что вы думаете о Симпсоне, нашем стороже?

- У вас есть какие-нибудь основания подозревать его?

- Никаких, помимо того, что это единственный человек, который остается ночью в музее.

- Но зачем ему заниматься столь бессмысленной порчей? Ничего ведь не украдено. У него нет мотива.

- Мания?

- Нет, с головой у него все в порядке, готов поручиться.

- Есть у вас еще кто-нибудь на примете?

- Вот вы, например. Вы случайно не страдаете сомнамбулизмом?

- Боже упаси!

- Тогда я сдаюсь.

- А я - нет, и у меня есть план, который поможет нам докопаться до истины.

- Наведаться к профессору Андреасу?

- Нет, мы найдем разгадку ближе, чем в Шотландии. Знаете, что мы с вами сделаем? Помните то окно в потолке центрального зала? Мы включим в зале все электрические лампочки, а сами станем наблюдать из чулана, и загадка разрешится. Если наш таинственный гость за один раз справляется с четырьмя камнями, есть все основания считать, что сегодня ночью он вернется, чтобы завершить свою работу.

- Превосходно! - воскликнул я.

- Мы сохраним этот план в тайне и не будем ничего говорить ни полицейским, ни Симпсону. Составите мне компанию?

- С величайшим удовольствием, - сказал я. На том и порешили.

В десять вечера я вернулся в музей на Белмор-стрит. Мортимер, как я заметил, с трудом сдерживал нервное возбуждение, но было слишком рано начинать наше ночное дежурство, так что мы еще около часа пробыли у него в квартире, обсуждая всевозможные версии объяснения странной истории, тайну которой мы собирались разгадать. Наконец уличный шум - громыхание многочисленных фиакров и торопливое шарканье ног прохожих - стал стихать: расходились по домам последние запоздалые любители развлечений. Было около полуночи, когда мы отправились - Мортимер впереди, а я следом - в чулан над центральным залом музея.

Мортимер уже побывал тут днем и постелил на пол мешковину, поэтому мы могли удобно расположиться и следить за тем, что будет происходить в музее. Стекло в окне не было матовым, но на нем накопилось столько пыли, что человек, который посмотрел бы вверх из зала, ни за что бы не заметил, что за ним наблюдают. Мы очистили стекло от пыли по углам, и через эти глазки хорошо просматривался весь зал, что находился под нами. В холодном белом свете электрических ламп все предметы в зале обрели особую четкость и резкость очертаний, и я мог разглядеть содержимое различных витрин в мельчайших подробностях.

Подобное ночное бдение весьма поучительно в познавательном отношении, так как тут уж волей-неволей внимательно разглядишь и те предметы, мимо которых обычно проходишь без особого интереса. Прильнув к своему маленькому глазку, я подолгу изучал каждый экспонат, начиная от огромного футляра для мумии, прислоненного к стене, и кончая теми драгоценными камнями, из-за которых мы очутились здесь и которые сверкали и переливались сейчас в своей стеклянной витрине прямо под нами. В многочисленных витринах этого зала блестело там и сям немало драгоценных камней в золотой оправе, но ни один из них не горел так ярко, как эта великолепная дюжина, составлявшая вместе урим и туммим. Я поочередно рассматривал надгробные изображения из Сикары, фризы из Карнака, статуи из Мемфиса и надписи из Фив, но мой взгляд постоянно возвращался к этой восхитительной иудейской реликвии, а мысли - к окутывающей ее странной тайне. Я как раз размышлял о ней, когда мой товарищ вдруг глубоко вздохнул и судорожно сжал мне руку. В тот же миг я увидел, что привело его в такое возбуждение.

Как я уже сказал, у стены, справа от входа (справа, глядя от нас, а для входящего слева), стоял большой футляр для мумии. И вот, к нашему невыразимому изумлению, он начал медленно-медленно открываться. Крышка постепенно, едва заметно отодвигалась, и появившаяся с краю черная щель становилась все шире и шире. Делалось это с величайшей осторожностью, почти незаметно для глаз. Мы, затаив дыхание, наблюдали, как в проеме появилась белая рука, отодвигающая раскрашенную крышку, потом - другая и наконец показалось лицо - лицо, знакомое нам обоим! Это был профессор Андреас. Крадучись выскользнул он из футляра для мумии, как лиса из своей норы; беспрерывно озираясь, он сделал один шаг, замер, сделал другой, само воплощение хитрости и осторожности. Вот опять какой-то звук, донесшийся с улицы заставил его застыть в неподвижности, и он долго стоял, весь превратясь в слух, готовый метнуться обратно в укрытие. Затем снова двинулся вперед - на цыпочках, очень, очень осторожно и медленно. Добравшись до витрины в центре зала, он достал из кармана связку ключей, отпер витрину, вынул иудейский наперсник и, положив его на стекло перед собой, принялся ковырять его каким-то маленьким блестящим инструментом. Поскольку стоял он прямо под нами, его склоненная голова закрывала от нас наперсник, но по движению его руки мы могли догадаться, что он завершает начатое: странным образом повреждает оправу камней нижнего ряда.

По неровному, тяжелому дыханию моего спутника и подергиванию его руки, по-прежнему сжимавшей мое запястье, я понял, каким яростным негодованием пылает его сердце при виде акта вандализма, совершаемого человеком, от которого он меньше всего этого ожидал. Тот, кто каких-то две недели назад благоговейно склонялся над этой уникальной реликвией и внушал нам, какая это древняя и неприкосновенная святыня, теперь самым возмутительным образом сам же и осквернял ее. Это было невозможно, немыслимо - и тем не менее там, внизу, в ярком свете электричества, стояла знакомая темная фигура с сосредоточенно опущенной седой головой и дергающимся локтем! Какая же бездна нечеловеческого лицемерия, злобы и ненависти к своему преемнику должна скрываться за этими зловещими ночными трудами! Думать об этом было мучительно, а уж видеть своими глазами - просто ужасно. Даже я, не наделенный остротой чувств ценителя и знатока древностей, не мог без боли смотреть на это преднамеренное повреждение столь древней реликвии. Поэтому я испытал большое облегчение, когда мой друг потянул меня за рукав, давая знак следовать за ним. Мы потихоньку выбрались из чулана и проскользнули в его квартиру. Пока он не оказался у себя, Мортимер не проронил ни слова, но по его возбужденному лицу я понял, в каком он ужасе.

- Гнусный вандал! - воскликнул он. - Кто бы мог поверить?

- Поразительно!

- Это злодей или сумасшедший - одно из двух. И очень скоро мы увидим, кто именно. Идемте, Джексон, и узнаем подоплеку этой темной истории.

Из его квартиры вела в музей дверь, расположенная в конце коридора. Он бесшумно отпер эту дверь ключом, предварительно сняв ботинки (я последовал его примеру). Крадясь из зала в зал, мы добрались наконец до просторного главного зала, над центральной витриной которого по-прежнему склонялась фигура профессора, занятого своим черным делом. Ступая так же осторожно, как недавно ступал он сам, мы приблизились к нему, но как тихо мы ни подкрадывались, застать его совсем врасплох нам не удалось. Когда до него оставалось еще ярдов десять, он резко обернулся и, хрипло вскрикнув от ужаса, бросился прочь.

- Симпсон! Симпсон! - возвопил Мортимер, и вдалеке, в конце анфилады залов с горящими электрическими лампочками над дверьми, вдруг появилась крепкая фигура старого солдата. Профессор Андреас тоже увидел его и с жестом отчаяния остановился. В тот же миг мы с Мортимером схватили его под руки.

- Да, да, джентльмены, - проговорил он, часто и тяжело дыша. - Я пойду с вами. К вам, мистер Уорд Мортимер, если позволите. Мне, наверное следует объясниться.

Негодование моего товарища было так велико, что он, как я заметил, не стал отвечать, боясь сорваться. Мы двинулись вперед; Мортимер и я с обеих сторон конвоировали профессора, а удивленный сторож замыкал шествие. Когда мы проходили мимо разоренной витрины, Мортимер остановился и осмотрел наперсник. У одного из драгоценных камней нижнего ряда оправа уже была отогнута, как у камней двух верхних рядов. Мой друг с яростью уставился на своего пленника.

- Как вы могли! - воскликнул он. - Как вы могли!

- Это ужасно, ужасно! - вымолвил профессор. - Я понимаю ваши чувства. Отведите меня к себе.

- Нельзя оставить это валяться на поверхности! - проговорил Мортимер. Он взял наперсник со стекла витрины и осторожно понес его в руке, а я пошел сбоку от профессора - так полицейский сопровождает преступника. Мы проследовали в квартиру Мортимера, оставив ошеломленного старого солдата на свой лад осмысливать происшедшее. Профессор опустился в кресло Мортимера, и лицо его стало таким мертвенно-бледным, что в ту минуту все наше негодование уступило место тревоге. Бокал крепкого бренди помог вернуть его к жизни.

- Ну вот, теперь мне лучше! - выговорил он. - Испытания последних нескольких дней совсем подорвали меня. Уверен, дольше бы я не выдержал. Это кошмар, чудовищный кошмар - чтобы меня задержали как ночного грабителя в музее, который так долго был собственным моим детищем! И вместе с тем я не могу винить вас. Вы не могли поступить иначе. Я все время надеялся, что успею довести дело до конца, прежде чем меня выследят. Сегодняшняя ночь была бы последней.

- Как вы попали внутрь?

- Через дверь вашей квартиры, простите за бесцеремонность. Но цель оправдывала это. Цель оправдывала и все остальное. Когда вы узнаете всю правду, вы не будете сердиться - во всяком случае, не будете сердиться на меня. У меня был ключ от вашего черного хода и ключ от двери, ведущей от вас в музей. Я забыл отдать их при отъезде. Так что сами видите, мне не составляло труда проникать в музей. Я приходил пораньше, пока на улице не схлынула толпа пешеходов. Забирался в футляр для мумии и прятался туда всякий раз, когда Симпсон совершал обход. Мне было издалека слышно, как он приближается. Уходил я тем же путем, каким являлся.

- Вы рисковали.

- Мне ничего не оставалось.

- Но почему? Что все-таки вами двигало? Чтобы вы - вы! - занимались подобными вещами! - Мортимер укоризненно показал на лежавший перед ним на столе наперсник.

- Я не мог придумать ничего другого. Сколько я ни ломал голову, у меня не было иного выбора. В противном случае пришлось бы пройти через ужасный публичный скандал и омрачить горем нашу частную жизнь. Я действовал, исходя из лучших побуждений, сколь невероятными ни покажутся вам мои слова; единственное, о чем я вас прошу, - внимательно выслушайте меня, чтобы я мог доказать это.

- Я выслушаю все, что вы можете сказать, прежде чем предпринимать какие-либо дальнейшие шаги, - сурово проговорил Мортимер.

- Я не намерен ничего скрывать и поведую вам все свои тайны. Всецело полагаюсь на ваше великодушие, как бы не решили вы распорядиться фактами, которые я вам сообщу.

- Основные факты мы уже знаем.

- И притом ничего не понимаете. Позвольте мне начать с событий, происшедших несколько недель тому назад, и я все вам объясню. Поверьте, мой рассказ - чистая и неприкрашенная правда.

Вы знакомы с человеком, который называет себя капитаном Уилсоном. Я говорю "называет себя", поскольку теперь у меня есть основания считать, что это не настоящее его имя. Я отнял бы у вас слишком много времени, если бы стал описывать все уловки и ухищрения, при помощи которых он вкрался ко мне в доверие, снискал мое дружеское расположение и вскружил голову моей дочери. Он явился с рекомендательными письмами от моих иностранных коллег, что обязывало меня отнестись к нему с вниманием. А затем, благодаря своим собственным достоинствам - весьма значительным, - он сумел стать желанным гостем у меня дома. Когда я узнал, что он покорил сердце моей дочери, меня, может быть, покоробила быстрота, с которой это произошло, но сам факт ничуть не удивил: со своей обаятельной манерой держать себя и вести беседу он обратил бы на себя внимание в любом обществе.

Он очень интересовался древностями Востока, и его знание предмета вполне оправдывало такой интерес. Бывая вечером у нас в гостях, он частенько просил позволения пройти в музей, чтобы иметь возможность одному, без публики, осмотреть те или иные экспонаты. Как вы можете представить себе, я, сам энтузиаст, с сочувствием относился к подобным просьбам и не удивлялся постоянству его визитов. После же помолвки с Элиз он стал бывать у нас практически каждый вечер, и обычно час или два посвящал музею. Теперь он пользовался им свободно, и, если вечером я отлучался из дома, музей оставался в полном его распоряжении. И так продолжалось вплоть до моего ухода с поста хранителя и отъезда в Норвуд, где я рассчитывал засесть на досуге за серьезный труд, замысел которого давно вынашивал.

Вскоре после этого - может быть, через неделю - у меня впервые открылись глаза на подлинный характер и моральный облик человека, которого я столь неблагоразумно ввел в свою семью. Случилось это благодаря письмам моих заграничных ученых друзей, их которых я понял, что рекомендательные письма от них - подделка. В ужасе от этого открытия я спросил себя: каким мотивом мог первоначально руководствоваться этот человек, прибегая к столь изощренному обману? Я слишком беден, чтобы вызывать интерес охотника за богатыми невестами. Зачем же тогда он явился? Тут я вспомнил, что моему попечению были поручены некоторые из самых драгоценных камней в Европе. Вспомнил я и то, под какими хитроумными предлогами знакомился этот человек с запорами витрин, в которых они хранились. Это же мошенник, замысливший грандиозное ограбление! Что мог бы я сделать; чтобы, не раня свою собственную дочь, до безумия влюбленную в него, помешать осуществлению любых его преступных намерений? Мой план не отличался тонкостью, но ничего лучшего я придумать не мог. Если бы я написал вам письмо от своего собственного имени, вы, естественно, попросили бы меня сообщить подробности, чего я делать не хотел. Поэтому я послал вам анонимное письмо, в котором предупреждал вас, чтобы вы были начеку.

Надо вам сказать, что мой переезд с Белмор-стрит в Норвуд не сказался на частоте визитов этого человека, полюбившего, как мне кажется, мою дочь любовью искренней и беззаветной. Что до нее, то я бы поверить не мог, что женщина может до такой степени подпасть под влияние мужчины. Похоже, она всецело подчинилась его более сильной воле. Я не подозревал, как крепка их любовь и велико доверие друг к другу, вплоть до того вечера, когда мне впервые открылось его истинное лицо. Я распорядился, чтобы его проводили, когда он придет, не в гостиную, а прямо ко мне в кабинет. Там я в резкой форме сказал ему, что мне все о нем известно, что я принял меры к тому, чтобы сорвать его планы, и что ни я, ни моя дочь не желаем его больше видеть. Слава Богу, добавил я, что я разоблачил его, прежде чем он успел причинить вред той драгоценной коллекции, сохранение которой было делом моей жизни.

Это человек поистине железной выдержки. Не выказав ни тени удивления или обиды, он с серьезным и внимательным видом выслушал меня до конца. Затем, ни слова не говоря, он подошел к двери и позвонил.

- Попросите мисс Андреас не отказать в любезности прийти сюда, - сказал он слуге.

Вошла моя дочь, и этот человек закрыл за ней дверь. Потом он взял ее руку в свою.

- Элиз, - заговорил он, - ваш отец только что обнаружил, что я негодяй. Теперь он знает то, что вы знали раньше.

Она молча слушала.

- Он говорит, что мы должны навеки расстаться, - продолжал он.

Она не отняла руки.

- Останетесь вы верны мне или откажете мне в своем добром влиянии последнем, которое еще способно изменить мою жизнь?

- Джон, - с жаром воскликнула она, - я никогда не покину вас! Никогда, никогда, пусть даже против вас ополчится целый свет!

Тщетно я уговаривал и умолял ее. Мои уговоры и мольбы были совершенно напрасны. Вся ее жизнь была отдана этому мужчине, стоявшему передо мной. Моя дочь, джентльмены, - это единственное любимое существо, оставшееся у меня, и мне стало мучительно больно, когда я увидел, что бессилен спасти ее от гибели. Моя беспомощность, по-видимому, тронула этого человека, который был причиной моего несчастья.

- Может быть, дела не так уж плохи, сэр, как вам кажется, - сказал он спокойным и ровным голосом. - Моя любовь к Элиз достаточно сильна, чтобы спасти даже человека с таким прошлым, как у меня. Не позже как вчера я обещал ей, что больше никогда в жизни не совершу поступка, которого ей пришлось бы стыдиться. Я решился на это, и не было еще случая, чтобы я не выполнил своего решения.

В том, как он говорил, чувствовалась убежденность. Закончив, он опустил руку в карман и вынул небольшую картонную коробочку.

- Сейчас я представлю доказательство своей решимости, - снова заговорил он. - Вот, Элиз, первые плоды вашего спасительного влияния на меня. Вы не ошиблись, сэр, предположив, что я вынашивал замыслы похищения драгоценных камней, порученных вашим заботам. Подобные авантюры привлекали меня не только ценностью трофея, но и своей рискованностью. Эти знаменитые древние драгоценные камни иудейского первосвященника представляли собой вызов моей смелости и изобретательности. Я решил завладеть ими.

- Об этом я догадывался.

- Вы не догадывались только об одном.

- О чем же?

- Что я завладел ими. Вот они - в этой коробке.

Он открыл коробку и высыпал ее содержимое на край моего письменного стола. Я взглянул - и волосы зашевелились у меня на голове, мороз побежал по коже. Передо мной лежали двенадцать великолепных квадратных камней с вырезанными на них тайными письменами. Без сомнения, это были драгоценные камни, составлявшие урим и туммим.

- Боже мой! - воскликнул я. - Как же вас не схватили за руку?

- Я подменил их двенадцатью другими, сделанными по моему специальному заказу; поддельные камни изготовлены с такой тщательностью, что на глаз их не отличить от оригиналов.

- Значит, в витрине музея - фальшивые? - вскричал я.

- Вот уже несколько недель.

Воцарилось молчание. Моя дочь побледнела от волнения, но по-прежнему держала этого человека за руку.

- Вот видите, Элиз, на что я способен, - вымолвил он.

- Я вижу, что вы способны на раскаяние и возвращение взятого, - ответила она.

- Да, благодаря вашему влиянию! Я оставляю, сэр, эти камни в ваших руках. Поступайте с ними, как знаете. Но помните, что бы вы ни предприняли против меня, вы предпримете это против будущего мужа вашей единственной дочери. Скоро вы получите от меня весточку, Элиз. Никогда больше не причиню я боль вашему нежному сердцу, - и с этими словами он вышел из комнаты и покинул дом.

Я попал в ужаснейшее положение. У меня на руках оказались эти драгоценные реликвии, но как мог бы я вернуть их без скандала и разоблачения? Слишком хорошо зная глубокую натуру своей дочери, я понимал, что не смогу разлучить ее с этим человеком, которому она беззаветно отдала свое сердце. Я даже не был уверен, правильно ли было бы разлучать ее с ним, раз она оказывала на него столь благотворное влияние. Как бы я мог разоблачить его, не ранив при этом дочь, да и следует ли его разоблачать, после того, как он добровольно доверил мне свою судьбу? Я долго думал и наконец пришел к решению, которое, возможно, кажется вам глупым, но которое, доведись мне начинать сначала, я все равно принял бы вновь, так как считаю этот образ действий лучшим из того, что можно было предпринять.

Моя идея состояла в том, чтобы вернуть камни тайком от всех. Со своими ключами я мог попадать в музей в любое время, а в том, что мне удастся избежать встречи с Симпсоном, я был уверен: мне были известны часы его обходов и все его привычки. Я решил никого не посвящать в свои планы, даже дочь, которой сказал что собираюсь погостить у брата в Шотландии. Мне требовалась полная свобода действий на несколько ночей, так, чтобы никто не расспрашивал меня, куда я иду и когда вернусь. Для этого я тогда же снял комнату на Хардинг-стрит, сказав хозяевам, что я репортер и буду очень поздно ложиться и поздно вставать.

В тот же вечер я пробрался в музей и заменил четыре камня. Это оказалось трудным делом и заняло у меня целую ночь. Когда Симпсон делал обход я, заслышав шаги, каждый раз прятался в футляр для мумии. Я немного знаком с ювелирным делом, но оказался куда менее искусным ювелиром, чем похититель. Он совершенно не повредил оправу, так что никто и не заметил разницы. Моя же работа была грубой и неумелой. Но я рассчитывал на то, что наперсник не станут разглядывать очень тщательно, а если и заметят, что оправа повреждена, то уже после того, как я выполню задуманное. Следующей ночью я заменил еще четыре камня. А сегодня я завершил бы свои труды, если бы не это злополучное происшествие, из-за которого я вынужден открыть вам столько из того, что хотел бы сохранить в тайне. Но пойдет или нет дальше что-либо из рассказанного вам мною, зависит, джентльмены, от вашего чувства чести и сострадания. Мое собственное счастье, будущее моей дочери, надежда на исправление этого человека - все это зависит от вашего решения.

- И оно таково: все хорошо, что хорошо кончается, - сказал мой друг, вся эта история закончится здесь и сразу. Завтра неплотные оправы укрепит опытный ювелир, и так минует самая большая опасность, которой когда-либо подвергался урим и туммим со времени разрушения иерусалимского храма. Вот вам моя рука, профессор Андреас, - я могу только надеяться, что при подобных же обстоятельствах мне удалось бы действовать так же бескорыстно и самоотверженно.

Совсем коротенький эпилог. Через месяц Элиз Андреас вышла замуж за человека, чье имя, имей я бестактность назвать его, мои читатели узнали бы как одно из самых известных ныне и заслуженно почитаемых. Но, сказать по правде, этими почестями он всецело обязан кроткой девушке, сумевшей вытянуть его из темной бездны, откуда возвращаются немногие.