sci_history Александр Владимирович Островский Кто стоял за спиной Сталина?

В предлагаемой вам книге сделана попытка проследить жизненный путь И. В. Джугашвили до того мартовского дня 1917 г., когда он вернулся из туруханской ссылки и получил известность под фамилией Сталин.

Обращение к новым архивным материалам позволило, с одной стороны, выявить многочисленные загадки в революционной биографии вождя, рождающие подозрения о его связях с охранкой, с другой стороны — показать, что эти подозрения не имеют под собой основания.

В поисках объяснения выявленных загадок автор приглашает читателей за кулисы революционного движения и показывает, что революционное подполье имело «своих людей» не только в деловом мире, но и на всех этажах власти, вплоть до придворного окружения императора и Департамента полиции.

Без учета этого, по мнению автора, невозможно понять революционную биографию Сталина, его восхождение на вершину власти и превращение в советского Бонапарта.

ru
oberst_ FictionBook Editor Release 2.5 01 April 2011 9A3CCD76-E7E9-4CD8-B892-78AAC718AE11 1.0

1.0 — создание файла

Кто стоял за спиной Сталина? Центрполиграф Москва 2004 ISBN 5-9524-1349-8 Публикуется в авторской редакции

A. B. Островский

Кто стоял за спиной Сталина?

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

О жертвах «Титаника»

Вы, конечно, помните, как один из героев Ильфа и Петрова, скромный советский служащий, в прошлом губернский предводитель дворянства Ипполит Матвеевич Воробьянинов, или просто — Киса, воспылав желанием разбогатеть, пустился в авантюрные поиски тещиных сокровищ. Начиная новую жизнь и пытаясь приобрести более привлекательный вид, он решил перекрасить свои седеющие волосы и стать брюнетом. Для этого им был использован дорогой контрабандный краситель под названием «Титаник» (так назывался пароход, погибший накануне Первой мировой войны в водах Атлантики). Однако после первого же знакомства с заграничным товаром волосы Кисы неожиданно приобрели не черный, а омерзительно зеленоватый оттенок. Не помогло и вмешательство «великого комбинатора». Его попытка исправить положение дел с помощью отечественных средств привела к тому, что волосы на голове бывшего предводителя дворянства заиграли всеми цветами радуги.

Нечто подобное произошло с нашей прессой. Долгое время она напоминала затасканную, примелькавшуюся, всем надоевшую и по этой причине у многих вызывавшую брезгливые чувства уличную шлюху. Желая избавиться от прежней серости, привлечь к себе внимание и таким образом не только завоевать новую репутацию, но и нажить капитал, она быстро и у всех на глазах стала перекрашиваться. И, как бы повторяя судьбу Кисы Воробьянинова, тоже заиграла всеми цветами, начиная от белого и желтого, кончая коричневым и черным.

Некоторые авторы оказались в таком положении, явно не желая, не сознавая и даже не замечая этого. Вероятно, именно так произошло с Алесем Адамовичем, опубликовавшим осенью 1988 г. на страницах журнала «Дружба народов» главу «Дублер» из повести «Каратели». Эта публикация едва ли не впервые в советской печати содержала обвинение И. В. Сталина в сотрудничестве с царской охранкой. В ней цитировалось письмо «некоего Еремина» 1913 г. (№ 2838) «начальнику Енисейского охранного отделения А. Ф. Железнякову», в котором И. В. Сталин характеризовался как секретный сотрудник с 1906 г.[1].

Публикация вызвала противоречивую реакцию.

И неудивительно. Человек, который на протяжении 30 лет стоял во главе одной из крупнейших мировых держав, человек, который для многих олицетворял собой надежды на «светлое будущее», человек, с именем которого советские люди в годы Великой Отечественной войны терпели нечеловеческие трудности, шли под пули и бросались под танки, и вдруг — самый обыкновенный сексот, за 30 сребреников торговавший судьбами своих товарищей по революционному подполью.

Но трудно совместить и другое. Если обнародованное разоблачение — неправда и И. В. Сталин действительно был революционером, жертвовавшим личной жизнью для счастья других, прошедшим тюрьмы, этапы и ссылки, как объяснить, что именно он встал во главе термидорианского, контрреволюционного по своей сути переворота, именно он разгромил партию, совершившую революцию, ликвидировал многие ее завоевания, восстановил эксплуатацию страны иностранным капиталом, обрек на нищету миллионы крестьян[2].

В этом отношении версия о связях И. В. Сталина с царской охранкой как будто бы открывала возможность объяснить происхождение советского термидора.

Но не прошло и полгода после публикации А. Адамовича, как на страницах журнала «Вопросы истории КПСС» появилась статья директора Центрального государственного архива Октябрьской революции (ныне — Государственный архив Российской Федерации, ГАРФ) Б. И. Каптелова и сотрудницы этого же архива З. И. Перегудовой «Был ли Сталин агентом охранки?», в которой убедительно доказывалось, что «письмо Еремина» представляет собой грубейшую подделку[3].

Получается, что, выступая в роли разоблачителя, А. Адамович оказался в роли мистификатора. Желая предстать перед читателями в «белых одеждах», он, а вместе с ним и вся редакция журнала «Дружба народов», оказался перед читателями в одеяниях совсем иного цвета.

Ошибаться может любой. И этот эпизод не заслуживал бы внимания, если бы имел частный характер. В действительности его значение выходит за рамки творческой биографии А. Адамовича и деятельности журнала «Дружба народов».

А. Адамович не был историком. Поэтому возникает вопрос: кто же подсунул ему эту фальшивку, этот дорогой и, как оказывается, тоже контрабандный товар? Кто вообще занимается производством подобной «контрабанды» и как она появляется на нашем читательском рынке?

Чтобы понять это, необходимо вспомнить, что в 1988–1989 гг. в Советском Союзе существовала цензура, без разрешения которой не могла выйти в свет ни одна публикация. Цензура подчинялась двум хозяевам: ЦК КПСС и КГБ СССР. Главная ее задача заключалась в том, чтобы «бдить». Если же в данном случае она проявила «халатность» и допустила подобную публикацию, значит, эта публикация была инспирирована ЦК КПСС и КГБ СССР, которые таким образом, используя А. Адамовича и редакцию журнала «Дружба народов», запустили в обращение фальшивку.

Но неужели ЦК КПСС и КГБ СССР, если бы они действительно ставили перед собой задачу дискредитации И. В. Сталина, не могли изготовить такое «произведение искусства», над которым ломало бы голову не одно поколение историков? Если же в обращение была запущена столь грубая фальшивка, не в этой ли грубости заключался ее основной смысл? Чем примитивнее ложь, тем проще ее опровергнуть. И тогда на примере «Дружбы народов» можно показать даже самому неискушенному читателю, к каким приемам прибегала и прибегает «демократическая» пресса, предавая анафеме «великого вождя». Ведь и наивному человеку понятно: для разоблачения преступника не нужно фальсифицировать факты, для этого достаточно правды. Если же для развенчания И. В. Сталина приходится прибегать к подлогу, уже одно это должно навести на мысль, что серьезных криминальных фактов из его революционной биографии в распоряжении критиков нет. И следовательно, хотел того А. Адамович или же нет, его публикация — это попытка оболгать имя честного человека.

Именно так она была оценена его оппонентами, став средством дискредитации не столько самого И. В. Сталина, сколько антисталинской кампании.

Кто станет спорить, что печать должна быть иной, чем она была до 1991 г. Но чтобы не плодить жертвы «Титаника», необходимо быть разборчивее в «средствах». Не следует забывать о судьбе Кисы Воробьянинова. Чем закончились его опыты с «контрабандным» красителем? «Отца русской демократии» остригли. Наголо. И выбрили. Кого прельщает такая перспектива, спешите. «Великий комбинатор» уже достает свою бритву, и скоро ему могут понадобиться наши головы.

Если же вас интересует истина и вы действительно хотите понять, что представлял собой И. В. Сталин до 1917 г., как именно он, революционер, стал «могильщиком революции», давайте обратимся к фактам. Только на их основе может быть вынесен обвинительный или оправдательный приговор любому историческому деятелю. Только на основе реальных фактов можно понять трагедию российской революции, истоки советского термидора.

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА 1. ЧТО МЫ ЗНАЕМ О СТАЛИНЕ?

Официальная историография

Вряд ли о ком-нибудь из руководителей нашей страны при жизни писали так много, а после смерти известно так мало, как об И. В. Сталине. И дело не только в том, что многое, когда-то написанное о нем, оказалось предано забвению. Знакомство с прежними, ныне забытыми публикациями показывает: в них гораздо больше эмоций и риторики, чем конкретных фактов. Даже такой, казалось бы, выигрышный материал, как материал о революционном прошлом вождя, представлен на страницах нашей печати настолько фрагментарно, что невольно возникает вопрос: неужели об этом периоде его жизни до нас не дошли более полные и точные сведения? А если дошли, то почему они остаются скрытыми от глаз читателей? Складывается впечатление, что официальная историография вынуждена была обходить какие-то острые углы в прошлом вождя.

Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к «Краткой биографии» И. В. Сталина, подготовленной к его 60-летию и долгое время являвшейся в нашей стране наиболее полным его жизнеописанием. Рисуя образ самоотверженного и бескомпромиссного революционера, авторы этого издания писали: «Царизм чувствовал, что в лице Сталина имеет дело с крупнейшим революционным деятелем, и всячески стремился лишить Сталина возможности вести революционную работу. Аресты, тюрьмы и ссылки следовали друг за другом. С 1902 по 1913 год Сталин арестовывался восемь раз, был в ссылке семь раз, бежал из ссылки шесть раз. Не успевали царские опричники водворить Сталина на новое место ссылки, как он вновь бежит и снова на „воле“ кует революционную энергию масс. Только из последней ссылки Сталина освободила февральская революция 1917 г.»{1}.

Действительно, с того мартовского дня 1901 г., когда И. В. Сталин перешел на нелегальное положение и начал жизнь профессионального революционера, он провел в тюрьмах, на этапах и в ссылке более семи лет.

Но невольно возникают вопросы. Если И. В. Сталина арестовывали восемь раз, почему в «Краткой биографии» были названы только шесть его арестов (5 апреля 1902 г., 25 марта 1908 г., 23 марта 1910 г., 9 сентября 1911 г., 22 апреля 1912 г. и 23 февраля 1913 г.)?{2} Если И. В. Сталин побывал в ссылке семь раз, почему фигурировало только шесть ссылок (1903–1904, 1908–1909, 1910–1911, 1911–1912, 1912 и 1913–1917)?{3} Если на его счету значилось шесть побегов, почему были указаны только пять (5 января 1904 г., 24 июня 1909 г., «конец лета 1911 г.», 29 февраля 1912 г. и 1 сентября 1912 г.)?{4}.

Подобные вопросы возникли уже у первых читателей «Краткой биографии». Поэтому в 1947 г. при подготовке ее второго издания количество арестов было сокращено до семи, ссылок до шести, побегов до пяти{5}. Подобная корректировка, однако, все равно не устранила расхождения между общими и конкретными данными на этот счет.

Никто не мог знать революционное прошлое И. В. Сталина лучше его самого. Что же писал об этом он в своих многочисленных автобиографических анкетах? Одна из них была заполнена им как участником IV Всеукраинской конференции КП(б) в марте 1920 г. В ней говорилось: «Арестовывался с 1902 г. восемь раз (до 1913 г.), был в ссылке семь раз, бежал шесть раз»{6}.

11 декабря того же года И. В. Сталин заполнил анкету, предложенную ему редакцией шведской социал-демократической газеты «Folkets Dagblad Politiken». В ней на тот же самый вопрос был дан несколько иной ответ: «Арестовывался семь раз, высылался (в Иркутскую губ[ернию], Нарымский край, Туруханский край и пр.) шесть раз, убегал из ссылки пять раз. В общей сложности провел в тюрьме семь лет»{7}.

В декабре 1922 г. И. В. Сталин заполнил еще одну анкету, которая была направлена им на имя П. Н. Лепешинского, входившего тогда в руководство Истпарта (Комиссии по изучению истории партии). Не имея в данном случае возможности воспроизвести весь текст этой анкеты, ограничимся только двумя вопросами:

«По какому делу привлекался[4]: 1) По делу о Батумском и Тифлисском комитетах РСДРП, там же о батумской демонстрации — 1902 г., Батум, Кутаис[5]; 2) Дело о Бакинском комитете РСДРП — 1908 г., Баку; 3) Дело о Бакинском комитете РСДРП — 1910 г., Баку, 4) по делу ЦК РСДРП — 1911 г., Петербург, 5) то же — 1912 г., Петербург, 6) то же — 1913 г., Петербург».

И далее: «Характер репрессий: арест и сидение в Батумской и Кутаисской тюрьмах в 1902–1903 гг., определен под надзор [полиции] на 3 года в Восточную Сибирь в конце 1903 г., откуда бежал в январе 1904 г., в 1908 г. арест в Баку и высылка на 3 года в Вологодскую губернию, откуда бежал в 1909 г. В 1910 г. арест в Баку и высылка на 5 лет в Сольвычегодск, откуда бежал в 1911 г. В том же 1911 г. арест в Петербурге, несколько месяцев тюремного заключения и высылка в Вологодскую губернию на 3 года, откуда в декабре 1911 г. бежал. В апреле 1912 г. снова арестован и выслан летом на 3 года в Нарымский край, откуда в сентябре бежал. В 1913 г. в конце марта арестован в Петербурге и выслан в Туруханский край, в деревушку Курейка за Полярным кругом, где пробыл до февральской революции»{8}.

Знакомство со сталинскими анкетами показывает, что именно они лежали в основе как первого, так и второго изданий «Краткой биографии». Оказывается, в определении количества арестов, ссылок и побегов испытывали затруднения не только авторы этой книги, но и сам ее герой. Уже одно это наводит на мысль, что в его революционной биографии были эпизоды, которые он пытался обойти стороной.

Вот только один пример, нашедший отражение в его ответах. Если после ареста 1910 г. он был выслан в Сольвычегодск на пять лет, а в 1911 г. бежал, то почему, схваченный снова в том же году, не был возвращен в Сольвычегодск для отбывания остававшихся четырех лет, а получил возможность поселиться в Вологде и срок ссылки оказался сокращенным до трех лет?

Как же в этих условиях формировалась официальная версия его революционной биографии?

Первый биографический очерк об И. В. Сталине в нашей стране вышел из-под пера Георгия Леонтьевича Шидловского{9} в 1923 г. и был опубликован в изданных под редакцией В. И. Невского «Материалах для биографического словаря социал-демократов, вступивших в российское рабочее движение от 1880 до 1905 г.».

Г. Л. Шидловский использовал не только сведения, исходившие от героя своего очерка, но и некоторые другие источники. В результате этого под его пером революционная биография И. В. Сталина получилась не совсем такой, как явствует из приведенной выше анкеты 1922 г. Так, сообщая вслед за И. Сталиным о том, что в 1902 г. он привлекался по двум обвинениям (за участие в знаменитой батумской демонстрации и как член Тифлисского комитета), Г. Л. Шидловский обратил внимание на то, что оба эти дела были возбуждены в разное время и что первое из них «было прекращено из-за отсутствия улик». В самом этом факте нет ничего криминального. Непонятно другое: для чего понадобилось И. В. Сталину скрывать его и с этой целью совмещать оба следствия.

Еще один корректив, внесенный Г. Л. Шидловским, касался срока первой сольвычегодской ссылки. Оказывается, сюда И. В. Сталин был выслан не на три, а на два года. Получается, что, не отбыв в первой ссылке даже года из трех назначенных ему лет, он получил второй срок, который был меньше неотбытого срока первой ссылки{10}.

Едва «Материалы для биографического словаря» появились в печати, как по решению Московского комитета РКП(б) вышла брошюра со сведениями о членах Политбюро ЦК РКП(б). Она имела символическое название «Двенадцать биографий». В предисловии к ней говорилось: «Этот сборник биографий по поручению МК РКП(б) составлен Борисом Волиным на основании материалов Истпарта, автобиографических заметок и анкетных листов». В очерке об И. В. Сталине почти без изменений воспроизводилась версия, нашедшая отражение в его ответах на анкету 1922 г.{11}.

Если «Материалы для биографического словаря» имели небольшой тираж, всего 5 тыс. экземпляров, то тираж «Двенадцати биографий» составлял 20 тыс. экземпляров. В 1924 г. они были дважды переизданы{12}, в 1925 г. появились их четвертое и пятое издания{13}. Тогда же вышла в свет брошюра, содержавшая биографии руководителей Советского государства, среди которых фигурировал и И. В. Сталин{14}.

Так впервые широкая читательская аудитория познакомилась с биографией своего вождя.

Между тем, пока эта санкционированная И. В. Сталиным биография тиражировалась и расходилась по стране, грузинские товарищи преподнесли ему два неожиданных «подарка».

В 1925 г. грузинский Истпарт опубликовал брошюру С. Талаквадзе «К истории Коммунистической партии Грузии», в которой не только приводились некоторые неизвестные до этого факты из биографии вождя, но и с возмущением сообщалось, что в своей борьбе против большевиков меньшевики дошли до того, что в 1905 г. объявили И. В. Сталина «агентом правительства, шпиком-провокатором»{15}.

Как бы ни негодовал автор брошюры, предание гласности этих известных когда-то очень узкому кругу партийных деятелей и к середине 20-х гг. забытых обвинений давало невольную пищу для кривотолков тем, кто до того даже не задумывался о возможности постановки подобного вопроса.

А 23 декабря 1925 г. в разгар работы XIV съезда ВКП(б), который заседал с 18 по 31 декабря и на котором представителями «новой оппозиции» был поставлен вопрос о необходимости отстранения И. В. Сталина от руководства партией, центральный орган Закавказского Краевого Комитета ВКП(б) «Заря Востока» под рубрикой «Двадцатилетие революции 1905 г.» опубликовал первые архивные документы о революционном прошлом вождя. Это были его письмо, адресованное 24 января 1911 г. из Сольвычегодска в Москву, в котором он характеризовал борьбу В. И. Ленина с «отзовистами» как «бурю в стакане воды», и письмо начальника Тифлисского охранного отделения «ротмистра Карпова», в котором сообщалось, что И. В. Джугашвили «в 1905 г. был арестован и бежал из тюрьмы»{16}.

Вскоре после этого, 1 февраля 1927 г., редакция «Энциклопедического словаря Русского библиографического института братьев А. и И. Гранат» поставила И. В. Сталина в известность о своем намерении переиздать биографический очерк о нем, написанный Г. Л. Шидловским{17}. К этому письму, сохранившемуся в личном архиве И. В. Сталина, приложена записка, в которой значится всего лишь одно слово: «Товстухе»{18}.

Иван Павлович Товстуха (1889–1935) был большевиком с дореволюционным стажем. В 1921–1922 гг. он заведовал секретариатом И. В. Сталина, в 1922–1924 гг. последовательно занимал в аппарате ЦК должности помощника секретаря, заместителя заведующего и заведующего Секретным отделом, в 1924 г. стал помощником директора Института В. И. Ленина, с 1926 по 1930 г., продолжая сотрудничать с Институтом В. И. Ленина, находился в секретариате И. В. Сталина, с 1931 г. занимал пост заместителя директора ИМЭЛ (Института К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина). Умер в 1935 г.{19}.

В 1927 г. И. П. Товстуха получил задание подготовить новую биографию вождя, которая сначала появилась на страницах «Энциклопедического словаря Русского библиографического института братьев А. и И. Гранат»{20}, а затем была издана отдельной брошюрой{21}. И. П. Товстуха устранил причины ареста И. В. Сталина в 1902 г., в результате чего исчез факт привлечения его обвиняемым по двум разным делам, повторил утверждение о трехлетнем сроке первой сольвычегодской ссылки 1908 г., начиная с ареста 1910 г., вообще исключил упоминание о сроках ссылок, а вопрос об аресте и побеге 1905 г. обошел стороной.

21 декабря 1929 г. страна официально отметила 50-летие со дня рождения И. В. Сталина. В этот день на страницах некоторых газет появились специальные подборки посвященных ему статей{22}, которые затем были изданы в виде отдельного сборника{23}.

И снова кавказские товарищи преподнесли вождю несколько сюрпризов. Так, «Заря Востока» и «Бакинский рабочий» опубликовали документы, из которых явствовало, что в 1903 г. полиция на протяжении почти двух месяцев не могла найти арестованного еще в 1902 г. И. В. Сталина для того, чтобы отправить его в Сибирь. Обнародованные документы свидетельствовали также, что в 1908 г. он был приговорен к высылке в Сольвычегодск все-таки не на три, а на два года. Из этих же документов следовало, что хотя в 1910 г. жандармы ходатайствовали об отправке И. В. Сталина в Сибирь на пять лет, однако его возвратили в Сольвычегодск для отбывания прежнего срока. А поскольку срок истекал летом 1911 г., версия о его третьем побеге приобретала сомнительный характер. В подборку опубликованных материалов вошла также фотография И. В. Джугашвили из архива Бакинского губернского жандармского управления (ГЖУ), под которой значилось, что она относится к 1905 г. Данная публикация означала, что утверждение «ротмистра Карпова» об аресте и побеге И. В. Сталина в 1905 г. — это реальный факт, скрываемый вождем и его первыми биографами{24}.

Видимо, после этого, как пишет Д. А. Волкогонов, «чтобы не было осечек, по указанию Сталина, Товстуха, Двинский, Канер, Мехлис, а затем и Поскребышев обязаны были просматривать и визировать все более или менее крупные материалы о нем и его фотографии, предназначавшиеся для печати, а наиболее важные докладывать ему лично»{25}.

Так возникла предварительная цензура на все публикации материалов об И. В. Сталине. Более того, когда А. М. Горький пожелал написать его биографию и обратился за архивными документами, то доступа к ним не получил. В 1931 г. с этой же проблемой столкнулся один из идеологических трубадуров партии Е. Ярославский. Ему, старейшему большевику, тоже было отказано в доступе к архивным материалам о вожде. «Я, — начертал Сталин на его письме, — против затеи насчет биографии <…>, думаю, что не пришло еще время»{26}.

Но прошло всего три года, и это время настало.

В январе-феврале 1934 г. с трибуны XVII съезда ВКП(б) было заявлено, что период после смерти В. И. Ленина войдет в историю партии как «эпоха Сталина»{27}. В связи с этим начался пересмотр как прежней истории партии, так и сталинской биографии. В конце сентября 1934 г. директор ИМЭЛ Н. И. Адоратский предложил И. П. Товстухе срочно, к 15 октября, подготовить новый вариант биографии И. В. Сталина. «Написать биографию Сталина к 15 октября, — ответил И. П. Товстуха, — т. е. за три недели — это дать по меньшей мере халтуру»{28}.

Но поскольку за спиной Н. И. Адоратского стоял ЦК ВКП(б), отказ И. П. Товстухи не означал провала самой идеи подготовки новой биографии. И здесь снова на сцене появился Е. Ярославский. В начале 1935 г. он направил И. П. Товстухе два письма, в которых не только ставил его в известность о своем намерении заняться биографией И. В. Сталина, не только сообщал ему, что «о своем плане» он уже «говорил со многими товарищами по П[олит] Б[юро]» и «они очень одобрили план такой работы», не только информировал его о переговорах на эту тему с землячествами старых большевиков Азербайджана, Армении, Грузии и др., а также с Обществом политкаторжан, но и обращался к И. П. Товстухе с просьбой помочь ему в этой работе. При этом он характеризовал его как «единственного человека» в нашей стране, «который систематически, серьезно, по-настоящему занимается материалами о жизни т. Сталина»{29}.

Отклонив столь лестную оценку, И. П. Товстуха заявил, что написание биографии И. В. Сталина под силу только коллективу, например ИМЭЛ{30}. И хотя Е. Ярославский не отказался от своих планов{31}, пересмотр роли И. В. Сталина в революционном движении был доверен не ему, а грузинским историкам.

21 июля 1935 г. в Тифлисе открылось собрание партийного актива, на котором с докладом «К вопросу об истории большевистской организации Закавказья» выступил первый секретарь Закавказского крайкома ВКП(б) Лаврентий Павлович Берия{32}. В выступлении Л. П. Берии И. В. Сталин рассматривался как создатель и руководитель большевистской организации Закавказья. Доклад Л. П. Берии был опубликован отдельной книгой, в которую позднее были внесены дополнения и которая с 1935 по 1952 г. выдержала 9 изданий{33}.

В середине 30-х гг. возник вопрос о подготовке Полного собрания сочинений И. В. Сталина. Решение об этом было принято Политбюро ЦК ВКП(б) 19 августа 1935 г., 25-го последовало специальное постановление ЦК на этот счет, а 13 ноября заведующий Отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) А. И. Стецкий представил И. В. Сталину записку «О плане издания Сочинений товарища Сталина». Предполагалось, что оно должно будет составить 8–10 томов{34}. Первоначально планировалось завершить его публикацию к 7 ноября 1937 г.{35}, затем было решено издавать в год не менее двух томов{36}.

Тогда же разворачивается работа на местах.

В 1936 г. Архангельский крайком ВКП(б) подготовил к печати сборник архивных материалов «И. В. Сталин в царской ссылке на Севере». Он уже был набран, сверстан, но так и остался неизданным. Одна из причин этого, видимо, заключалась в том, что в сборник оказались включены документы, которые полностью не вписывались в уже обнародованную официальную версию биографии вождя. В частности, из них явствовало, что 6 июля 1911 г. И. В. Сталин покинул Сольвычегодск не потому, что бежал, а потому, что закончился срок ссылки{37}.

В том же 1936 г. Грузинский филиал ИМЭЛ издал сборник воспоминаний «Рассказы старых рабочих о великом вожде». Среди других иллюстраций в него была включена фотография, под которой значилось: «Фото тов. Сталина (1900 год), найденное в архиве Тифлисского жандармского управления». С таким же комментарием эта фотография й 1937 г. появилась на страницах сборника «Батумская демонстрация 1902 г.», а в 1939 г. — в юбилейном альбоме «Сталин». Позднее, в 1947 г., на этот раз без всяких пояснений, она украсила второе издание его «Краткой биографии»{38}.

Поскольку жандармские управления производили фотографирование только при арестах, появление данной фотографии с подобной датировкой по сути дела означало признание того, что первый арест И. В. Сталина имел место не в 1902 г., как это писалось официально и как утверждал он сам, а в 1900 г.{39}.

Упомянутый сборник воспоминаний и документов «Батумская демонстрация 1902 г.», подготовленный Грузинским филиалом ИМЭЛ, представляет интерес и в другом отношении.

На его страницах увидело свет донесение начальника Тифлисского розыскного отделения В. Н. Лаврова в Департамент полиции от 9 февраля 1903 г., в котором сообщалось, что в Батумской организации РСДРП видную роль играет «находящийся под особым надзором полиции» И. В. Джугашвили, известный в партийных кругах под кличкой Чопур, т. е. Рябой{40}. Это значит, что, по сведениям Тифлисского розыскного пункта, в начале 1903 г. И. В. Джугашвили находился не в тюрьме, а на воле.

В этом же сборнике были опубликованы воспоминания батумского рабочего Доментия Вадачкория, в которых рассказывалось о том, что в 1904 г. «перед побегом тов. Сосо сфабриковал удостоверение на имя агента при одном из сибирских исправников»{41}.

Были ли эти материалы обнародованы специально, и если да, то кем и с какой целью, или же появились на страницах печати случайно, сказать трудно. Нельзя, однако, не обратить внимание на свидетельство Н. С. Хрущева о том, что в конце 30-х гг. И. В. Сталин жаловался членам Политбюро, будто бы чекисты, дискредитируя некоторых видных деятелей партии, пытались фабриковать материалы и на него.

«И на меня, — сказал он как-то Н. С. Хрущеву, — есть показания, что тоже имею какое-то темное пятно в своей революционной биографии».

«Поясню, о чем шла речь, — рассказывал Хрущев. — Тогда, хоть и глухо, но бродили все-таки слухи, что Сталин сотрудничал в старое время с царской охранкой и что его побеги из тюрем (а он предпринял несколько побегов) были подстроены сверху, потому что невозможно было сделать столько удачных побегов. Сталин не уточнял, на что намекал, когда разговаривал со мной, но я полагаю, что эти слухи до него как-то доходили. Он мне о них не сказал, а просто заявил, что чекисты сами подбрасывают фальшивые материалы»{42}.

Имеются сведения, что когда 7 апреля 1939 г. арестовали бывшего наркома внутренних дел СССР Н. И. Ежова, то во время обыска в его сейфе обнаружили какие-то документы, которые бросали тень на революционное прошлое вождя{43}.

Когда «Маленков распорядился вскрыть сейф Ежова», читаем мы в воспоминаниях сына Г. М. Маленкова, «там были найдены личные дела, заведенные Ежовым на многих членов ЦК, в том числе на Маленкова и даже на самого Сталина. В компромате на Сталина хранилась записка одного старого большевика, в которой высказывалось подозрение о связи Сталина с царской охранкой»{44}.

Что стояло за всем этим, еще требует выяснения.

17 июня 1939 г. в связи с подготовкой к 60-летию со дня рождения И. В. Сталина дирекция ИМЭЛ поручила своим сотрудникам Зориной, Ш. Н. Манучарьянц и С. М. Познер сосредоточить в одном месте все опубликованные произведения И. В. Сталина, изданные как в нашей стране, так и за рубежом, а также составить не только библиографию произведений вождя, но и полный перечень публикаций о нем{45}.

Еще в 1935 г. одновременно с вопросом об издании Собрания сочинений И. В. Сталина было принято решение о написании нового варианта его биографии. Видимо, именно с этим было связано начало работы над составлением документированной биохроники его жизни и деятельности, первая часть которой, охватывающая период до 1917 г., была завершена в 1938 г.{46} А ко дню празднования 60-летия вождя ИМЭЛ подготовил новый вариант его жизнеописания, который появился в печати в конце 1939 г. под названием «Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография»{47}.

Удалось обнаружить корректурный экземпляр этого издания, в котором после упоминания ареста 5 апреля 1902 г. и побега 5 января 1904 г. утверждалось, что в последующем И. В. Сталин был арестован пять раз, находился в ссылке пять раз и бежал четыре раза{48}. Это утверждение вызвало резкое возражение Е. Ярославского{49}, после чего первоначальный текст подвергся правке и на свет появились те самые слова о восьми арестах, семи ссылках и шести побегах, которые приведены в начале этой книги{50}.

Многие люди в сталинские времена руководствовались шестью принципами: первый из них гласил: «не думай», второй: «подумал — не говори», третий: «сказал — не пиши», четвертый: «написал — не подписывай», пятый: «подписал — не печатай», шестой: «напечатал — отрекись». Вместе с тем были люди, которые продолжали думать, говорить и писать. Поток писем вызвала и публикация «Краткой биографии». Читателей, в частности, интересовал вопрос об арестах, ссылках и побегах вождя{51}.

Уже 8 февраля 1940 г. заместитель директора Центрального музея В. И. Ленина Чумбаров обратился с письмом к занимавшему в 1939–1944 гг. пост директора ИМЭЛ М. Б. Митину:

«Центральный музей В. И. Ленина просит прислать точные даты всех арестов, ссылок и побегов тов. Сталина. Сведения эти нужны для того, чтобы 1) давать правильные ответы на бесчисленные вопросы, задаваемые посетителями музея и 2) уточнить экспонируемую в седьмом зале музея карту „Аресты, ссылки и побеги тов. Сталина“»{52}.

Пока не удалось обнаружить ответ на это письмо. Но вот что констатировала в подобной же ситуации сотрудница ИМЭЛ С. М. Познер 16 марта 1946 г. «До сих пор, — писала она, — не удалось установить точных дат всему числу арестов, ссылок и побегов, о которых сказано в анкете 1920 г., заполненной Сталиным»{53}.

28 января 1940 г. последовало следующее распоряжение директора ИМЭЛ М. Б. Митина:

«1. Выделить из Сектора Ленина в качестве самостоятельной единицы, непосредственно подчиненной дирекции, — Кабинет произведений И. В. Сталина.

2. Назначить заведующим Кабинетом с 29 января 1940 г. тов. Мочалова по совместительству с работой в редакции журнала „Пролетарская революция“.

3. Поручить тов. Мочалову в 5-дневный срок представить дирекции предложения о составе работников Кабинета произведений И. В. Сталина и план его работы»{54}.

9 марта были утверждены штаты этого кабинета. Его сотрудниками стали шесть человек: Ш. Н. Манучарьянц — хранитель фондов, С. М. Познер — старший научный сотрудник, В. И. Жаркова — старший научный сотрудник, В. П. Бровкина — младший научный сотрудник, А. Ф. Бессонова — младший научный сотрудник и Е. М. Смирнова — научно-вспомогательный сотрудник с обязанностями секретаря и библиотекаря кабинета{55}.

В апреле 1940 г. перед Кабинетом произведений И. В. Сталина в качестве первоочередных были поставлены следующие задачи: а) выявление опубликованных произведений И. В. Сталина, документов и воспоминаний о нем и составление их библиографии; б) собирание всех опубликованных им произведений и всех посвященных ему публикаций; в) изучение его биографии и составление биохроники его жизни и деятельности; г) подготовка публикаций об И. В. Сталине{56}.

В соответствии с этим в августе 1940 г. Кабинет приступил к подготовке Собрания сочинений И. В. Сталина{57}. Начавшаяся вскоре Великая Отечественная война существенно осложнила решение названных выше задач, однако работа над Собранием сочинений все-таки продолжалась, и 26 декабря 1944 г. директор ИМЭЛ В. Кружков сообщил секретарю ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкову: «Институт Маркса — Энгельса — Ленина подготовил макеты первого и второго томов Сочинений И. В. Сталина, которые представлены Вам на рассмотрение»{58}. В 1946 г. они появились в печати{59}.

Одновременно продолжалась работа над пополнением хроники жизни и деятельности И. В. Сталина, которая в 1947 г. насчитывала уже свыше 6 тыс. дат{60}. Частично ее материалы были опубликованы в приложении к отдельным томам его сочинений{61}.

Появился замысел написания его «полной», или «научной», биографии{62}. В проекте перспективного плана Сектора произведений И. В. Сталина (так к этому времени стал называться Кабинет) на 1946–1950 гг. «составление научной биографии И. В. Сталина (в 40 печатных листах)» рассматривалось как «основной вид научно-исследовательской работы» на этот период{63}.

Из сохранившихся материалов явствует, что в 1946–1947 гг. уже существовал авторский коллектив, имелся план-проспект такой биографии, были написаны отдельные ее главы{64}. Но «скромность» вождя победила и на этот раз. Его «научная биография» так и не появилась. Вместо этого в 1947 г. увидело свет второе, переработанное издание «Краткой биографии»{65}.

При его подготовке И. В. Сталин собственноручно внес в свою биографию некоторые дополнения и изменения, в частности, количество арестов сократил с восьми до семи, ссылок — с семи до шести, побегов — с шести до пяти. Других изменений в хронику арестов, ссылок и побегов он не внес, а поэтому несоответствие между общими цифрами и конкретными датами на этот счет, приводимыми в «Краткой биографии», сохранилось{66}.

В 1953 г. И. В. Сталин умер. Вскоре после этого Сектор его произведений был ликвидирован, созданный им фонд документов закрыт для исследователей, «Краткая биография» изъята из обращения и отправлена в запасники. Подвергся «ревизии» Грузинский филиал ИМЭЛ{67}, прекратили существование все сталинские музеи за исключением Дома-музея в Гори. Фамилия И. В. Сталина стала исчезать со страниц печати. В энциклопедических изданиях его подробные биографии заменили лаконичные, выглаженные краткие биографические справки{68}. Через несколько десятилетий после смерти И. В. Сталина в нашей стране о его революционном прошлом знали еще меньше, чем при жизни.

В зеркале зарубежной печати

Но интерес к личности И. В. Сталина продолжал существовать как в СССР, так и за рубежом. И если в СССР поток публикаций о нем в 50-е гг. прекратился, за границей по-прежнему продолжали печататься как статьи, так и книги.

Первые статьи об И. В. Сталине появились здесь еще в 20-е гг.{1}, а в 1931 г. было издано сразу же несколько посвященных ему книг. Их авторами стали Стефен Граам{2}, Сергей Васильевич Дмитриевский{3}, Иосиф Иремашвили{4}, Исаак дон Левин{5}, Лев Нусбаум, выступивший под псевдонимом Эссад-бей{6}. За их публикациями последовали книги Христиана Виндеке{7}, Григория Беседовского{8}, Эмиля Людвига{9}, Бориса Суварина{10}, Анри Барбюса{11}, Ойгена Лиона{12}, Виктора Сержа{13}, Льва Троцкого{14} и т. д. Из довоенных работ наиболее полными и обстоятельными были книги Исаака Левина, Бориса Суварина и Льва Троцкого.

Все зарубежные публикации об И. В. Сталине можно разделить на две группы — про- и антисталинские. Последние явно преобладали. Просталинские публикации во многом следовали за официальной советской версией его биографии и имели апологетический характер. Антисталинские издания, наоборот, были проникнуты стремлением дискредитировать советского вождя, поэтому основное внимание в них уделялось негативным фактам из его биографии.

Авторы первых зарубежных книг об И. В. Сталине не имели доступа к архивным материалам, круг воспоминаний о нем, появившихся за границей, до сих пор остается небольшим, а многие воспоминания об И. В. Сталине, которые публиковались в СССР, оставались для заграничных исследователей или неизвестными, или же малодоступными. По этой причине первые зарубежные биографы И. В. Сталина вынуждены были ограничиваться лишь самым поверхностным описанием его жизненного пути, компенсируя нехватку фактического материала ходившими в эмигрантских кругах слухами, общими рассуждениями, весьма шаткими предположениями, а нередко просто домыслами. Особенно в этом отношении выделяется книга Эссад-бея (Льва Нусбаума).

С самого же начала складывания зарубежной сталинианы, уже на рубеже 20–30-х гг., в прессе появились сведения, будто бы в революционном прошлом вождя имеются какие-то «темные страницы». Так, в октябре 1929 г. парижская эмигрантская газета «Дни», которую редактировал А. Ф. Керенский, опубликовала сообщение, будто бы лидеры «правой оппозиции» М. П. Томский и Н. А. Угланов располагали документами, компрометирующими революционную карьеру И. В. Сталина{15}.

Имеются сведения, что «в январе 1931 года тот же корреспондент газеты „Дни“ вновь сообщил о циркулирующих в Москве слухах относительно прошлого Сталина», причем «в сообщении говорилось, что Феликс Дзержинский, основатель ЧК, перед самой смертью получил в свое распоряжение документы, доказывавшие, что Сталин был шпионом охранки, и передал их Томскому. Последний, в свою очередь, дал их на хранение Ворошилову»{16}.

К середине 30-х гг. слух о связях И. В. Сталина с царской охранкой материализовался в виде «документа», о котором уже шла речь ранее и который позднее получил название «письма Еремина». Возникновение слухов о нем относится к 1934 г.{17}, но, как отмечал в июне 1956 г. на страницах журнала «Est & Quest» Ришар Врага, «впервые он появился на информационном рынке в 1936–1937 гг. Находился он тогда в руках целого ряда русских эмигрантов, связанных с двумя организациями — „Братства русской правды“ (в государствах Прибалтики) и „Союза русских фашистов“ (на Дальнем Востоке)», «одни утверждали, что этот „документ“ был сфабрикован в Риге бывшим агентом охранки Д., а другие — в Харбине людьми, связанными с разведывательными службами атамана Семенова.

Как бы то ни было, в 1937 г. была сделана попытка одновременной продажи этой фальшивки — на Дальнем Востоке японцам, а в Болгарии — немцам через бюро Розенберга при посредничестве лиц, связанных с „Внутренней линией“, тайной контрреволюционной организацией, ставшей наследницей „Треста“, другой русской организации того же толка. Японцы потребовали экспертизы разведывательных служб Японии, которые без труда установили фальшивку и даже ее источник. Немцы же обратились за консультацией к секретарю НТС (Национального трудового союза) г-ну М. А. Георгиевскому, который также установил источник фальшивки».

«В 1938 г. — говорится далее в статье Ришара Врага, — попытка продать этот „документ“ была сделана в Вене одним международным агентом, косвенно связанным с советскими разведывательными службами. Одновременно „документ“ появился в Париже, откуда он был предложен румынской разведке через второстепенного русского политика. Тогда же впервые возникло подозрение, что в продаже и публикации этого документа заинтересовано советское „агентство“, желавшее, по-видимому, таким образом дискредитировать информацию западных стран (в частности, Германии). Предполагали даже, что „документ“ был специально сфабрикован с явными ошибками и нелепостями, чтобы легче обнаружилась подделка… Согласно хорошо осведомленному источнику, эту фальшивку привез в Берлин друг генерала Скоблина некий капитан Фосс, у которого были налажены отношения с группой „русских фашистов“ во главе с Вонтсятским в Харбине — с одной стороны, а с другой — с „Внутренней линией“»{18}.

Первые попытки запустить в обращение версию о связях И. В. Сталина с царской охранкой не увенчались успехом. Она была встречена скептически даже его самыми непримиримыми политическими противниками.

Одним из немногих, кто готов был признать правдоподобность этой версии, являлся бывший лидер грузинских меньшевиков Ной Жордания. В 1936 г. на страницах издававшейся в эмиграции газеты «Брдзолис Кхма» («Эхо борьбы») он поделился воспоминаниями, в которых, не называя, правда, фамилии, привел следующее свидетельство одного из знакомых ему большевиков.

Когда из Тифлиса И. В. Сталин уехал в Баку, там у него возник конфликт с С. Г. Шаумяном. В разгаре борьбы между ними С. Г. Шаумяна арестовали. Через некоторое время знакомый Н. Н. Жордании встретил вышедшего из тюрьмы С. Г. Шаумяна, и тот заявил: «Я уверен, что Сталин донес полиции, имею доказательства <…>. У меня была конспиративная квартира, где я иногда ночевал. Адрес знал только Коба, больше никто. Когда меня арестовали, то прежде всего спросили о квартире <…> Кто же мог им сказать?»{19}.

С тех пор это свидетельство получило самое широкое распространение в антисталинской литературе. Между тем его несерьезность очевидна с первого взгляда. Мало ли каким образом охранке удалось установить существование конспиративной квартиры С. Г. Шаумяна. Например, с помощью наружного наблюдения. Но дело не только в этом. Если бы С. Г. Шаумян подозревал И. В. Сталина в связях с охранкой, это не могло бы не отразиться на их отношениях после освобождения С. Г. Шаумяна. Между тем у нас нет никаких данных о том, что эти отношения имели напряженный характер. А все, что пишется на этот счет, имеет совершенно бездоказательный характер и восходит к приведенному выше свидетельству Н. Жордании.

В годы Второй мировой войны интерес к личности И. В. Сталина усилился. Главным образом это касается стран антигитлеровской коалиции, где просталинская литература стала оттеснять антисталинскую на второй план{20}.

Но с началом «холодной войны» на Западе снова поднимается волна антисталинских публикаций. Именно тогда в стенах Государственного департамента США появилась идея вынести обвинения И. В. Сталина в связях с охранкой на страницы печати и в связи с этим возник интерес к «письму Еремина». Взвесив все «за» и «против», правительство США при жизни И. В. Сталина на подобный шаг не решилось{21}.

Это было сделано вскоре после его смерти.

18 апреля 1956 г. в Нью-Йорке состоялась пресс-конференция, на которой перед представителями печати выступила жившая в эмиграции дочь известного русского писателя Л. Н. Толстого Александра Львовна (1884–1979). Именно она и предала гласности упоминавшееся выше «письмо Еремина»{22}.

Из оглашенного текста явствовало, будто бы 12 июля 1913 г. заведующий Особым отделом Департамента полиции полковник Александр Михайлович Еремин «поставил в известность начальника Енисейского охранного отделения ротмистра Алексея Федоровича Железнякова» о том, что И. В. Сталин-Джугашвили с 1906 г. стал давать агентурные сведения по РСДРП, но после избрания его в 1912 г. членом ЦК партии от дальнейшего сотрудничества уклонился (фото 33){23}.

В день проведения этой пресс-конференции вышел очередной номер американского журнала «Лайф», датированный, однако, 23 апреля. На его страницах впервые появилось в печати факсимиле этого «документа». Публикация сопровождалась статьей одного из первых биографов И. В. Сталина, И. Левина. Последний утверждал, что «письмо» было вывезено после Гражданской войны в Маньчжурию, оттуда попало в США в руки профессора-эмигранта М. П. Головачева, который передал его бывшему русскому послу Б. А. Бахметеву и еще двум русским эмигрантам, которые в 1947 г. ознакомили с ним И. Левина. Последний связался с бывшим жандармским генералом А. И. Спиридовичем и получил от него подтверждение подлинности этого документа{24}. Летом 1956 г. И. Левин опубликовал книгу «Великий секрет Сталина» и попытался в ней обосновать версию о связях И. В. Сталина с царской охранкой. Однако, несмотря на то что книга составляла более 100 страниц, никаких новых аргументов, кроме названных выше, он фактически не привел{25}.

Одновременно с «письмом Еремина» на страницах «Лайфа» появились воспоминания бывшего советского разведчика А. М. Орлова (настоящая фамилия — Фельбинг), из которых явствовало, будто бы в середине 30-х гг. его знакомый работник НКВД Штейн обнаружил в бывшем кабинете В. Р. Менжинского папку агентурных донесений И. В. Сталина, адресованных на имя вице-директора Департамента полиции С. Е. Виссарионова. С этим открытием Штейн познакомил своего бывшего начальника В. А. Балицкого, с 1934 по 1937 г. возглавлявшего НКВД Украины, тот — И. Э. Якира, а И. Э. Якир — М. Н. Тухачевского, Я. Б. Гамарника и др. Верхи армии стали готовить против И. В. Сталина заговор, он был раскрыт, что и явилось причиной возникновения так называемого дела Тухачевского{26}.

Невероятность «воспоминаний» А. М. Орлова настолько очевидна, что вопрос об их достоверности критиками версии о связях И. В. Сталина с царской охранкой даже не поднимался. Зато вокруг «письма Еремина» на страницах зарубежной прессы сразу же разгорелась бурная полемика. Ее материалы сравнительно недавно были собраны и опубликованы Ю. Фельштинским в книге «Был ли Сталин агентом охранки?»{27}.

Один из участников этой дискуссии, Г. Аронсон, обратил внимание на то, что в «письме Еремина» И. В. Джугашвили именуется Сталиным, хотя летом 1913 г. под этим литературным псевдонимом его почти никто не знал{28}, а также на то, что за месяц до «написания» письма, 11 июня 1913 г., А. М. Еремин был освобожден от должности заведующего Особым отделом Департамента полиции и назначен начальником Финляндского жандармского управления{29}.

Тогда же «письмо Еремина» было подвергнуто экспертизе сотрудником Нью-Йоркского университета, криминалистом по профессии, Мартином Тейтелем, который обратил внимание на несовпадение оформления этого письма с оформлением некоторых других документов, вышедших в это время из стен Особого отдела Департамента полиции, и поставил под сомнение подпись А. М. Еремина{30}.

Обнародование результатов экспертизы М. Тейтеля не понравилось правительству США, и Сенат начал специальное расследование, в результате которого было обращено внимание на ряд ошибок и неточностей, допущенных М. Тейтелем, но одно из главных его заключений о расхождении в оформлении «письма Еремина» и других документов Особого отдела Департамента полиции того же времени Сенату опровергнуть не удалось{31}.

В ходе развернувшейся полемики было приведено много неудачных аргументов как с одной, так и с другой стороны. Но подавляющее большинство историков встретило «письмо Еремина» скептически, и его подлинность вызвала большие сомнения. С тех пор за рубежом появилось много книг и статей о Сталине, но версия о его связях с царской охранкой не получила распространения{32}.

Одно из немногих исключений в этом отношении представляет лишь книга бывшего американского разведчика, дипломата и журналиста Эдварда Смита «Молодой Сталин»{33}. Э. Смит вынужден был признать сомнительность «письма Еремина», но без всяких доказательств предложил новую версию, согласно которой И. В. Сталин стал секретным сотрудником не в 1906 г., а после исключения из семинарии, в 1899 г.{34}.

Отказавшись от использования «письма Еремина», Э. Смит выдвинул некоторые новые «аргументы» в пользу версии о связях И. В. Сталина с охранкой. Так, обратив внимание на то, что в 1906 г. в протоколах IV (Стокгольмского) съезда РСДРП И. В. Сталин фигурирует под фамилией Иванович, а в стокгольмской гостинице он проживал под фамилией Виссарионович, Э. Смит сделал вывод о том, что в Стокгольме И. В. Сталин жил по паспорту, выданному ему не партией, а Департаментом полиции. Смехотворность этого «открытия», сделанного бывшим разведчиком, поражает. Иванович — это партийный псевдоним, а Виссарионович — фамилия для легального проживания. Но даже если бы было установлено, что И. В. Сталин имел два паспорта на обе названные выше фамилии, полицейское происхождение одного из них требовало бы доказательств, которые в книге Э. Смита отсутствуют{35}.

Столь же «убедительно» и другое его «научное открытие». Исходя из того, что в 1909 г. из сольвычегодской ссылки И. Джугашвили бежал в июне, а паспорт, с которым его задержали в 1910 г., был выдан в мае 1909 г., Э. Смит тоже сделал вывод о полицейском происхождении этого документа. Между тем, если И. В. Сталин использовал чужой паспорт, он мог быть выдан в любое время. Любую дату можно было поставить в паспорте и в том случае, если он являлся фальшивым{36}.

Подобный же характер имеют и другие аргументы, использованные Э. Э. Смитом.

С тех пор об И. В. Сталине за границей написано много книг. Однако никаких доказательств в пользу версии о его связях с царской охранкой зарубежным историкам привести не удалось. И все попытки возрождения этой версии связаны лишь с повторением тех «открытий», которые были сделаны Исааком Левиным и Эдвардом Смитом.

Наша современная сталиниана

Сразу же, как только «письмо Еремина» появилось в печати, Комитетом Государственной Безопасности при Совете Министров СССР была проведена его экспертиза, которая поставила под сомнение его подлинность (см. письмо председателя КГБ при СМ СССР Ивана Александровича Серова на имя секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева от 4 июня 1956 г. (фото 34)){1}.

Но прошло пять лет, и именно тогда, когда страсти вокруг этого «документа» за границей стали утихать, его «оригинал» (еще один!) был «обнаружен» в СССР. «Открытие» сделал ныне покойный историк Георгий Анастасович Арутюнов. По его словам, этот «документ» он обнаружил в 1961 г. в Центральном государственном архиве Октябрьской революции{2}.

После того как об этом «открытии» в годы перестройки со страниц печати поведал его коллега, профессор Московского государственного института международных отношений Федор Дмитриевич Волков, 20 января 1995 г. я имел встречу с Г. А. Арутюновым. В беседе со мной он подтвердил изложенные Ф. Д. Волковым факты, а также заявил, что о сделанном «открытии» он сразу же поставил в известность ЦК КПСС, и тогда же, в начале 1960-х гг., был приглашен туда на совещание, специально посвященное вопросу о «письме Еремина».

Во время нашей встречи Г. А. Арутюнов не только не смог разыскать снятую им копию этого «документа», не только не дал ответа на вопрос о том, в каком виде (рукопись, машинопись, фото, ксерокс) она существовала у него, но и не сумел объяснить, где (в общем читальном зале, в архивохранилище или в спецхране ГАРФ) было сделано его «открытие»{3}.

Не исключено, что в начале 60-х гг. возможность использования «письма Еремина» в борьбе против культа личности И. В. Сталина действительно рассматривалась, а тем человеком, которому предполагалось доверить вынесение этой версии на страницы советской печати, был А. И. Солженицын. Основанием для такого предположения является то, что версия о связи И. В. Сталина с царской охранкой нашла отражение в романе А. И. Солженицына «В круге первом»{4}, вопрос о публикации которого на страницах журнала «Новый мир» решался летом 1964 г.{5}.

Однако осенью этого года Н. С. Хрущев был отправлен в отставку. После прихода к власти Л. И. Брежнева антисталинская кампания пошла на спад, а затем вообще прекратилась.

Правда, пришедший в 1967 г. к руководству КГБ СССР Ю. В. Андропов одобрил работу Р. А. Медведева над книгой о сталинизме, начатой им еще в 1962 г. Работа продолжалась до 1971 г., после чего рукопись книги была переправлена за границу и там опубликована в 1971–1972 гг.{6} Примерно тогда же в Москве была написана книга А. В. Антонова-Овсеенко «Портрет тирана», в 1980 г. она тоже увидела свет за границей{7}.

В самом Советском Союзе публикации об И. В. Сталине снова появились только с началом перестройки, когда поднялась новая волна антисталинской кампании{8}. Особую остроту ей на этот раз придала реанимация версии о связях И. В. Сталина с царской охранкой. Главную роль в данном случае сыграло уже упоминавшееся «открытие» Г. А. Арутюнова. Если верить ему, о нем он последовательно информировал Л. И. Брежнева, Ю. В. Андропова, К. У. Черненко и М. С. Горбачева{9}.

Попытка проверить это свидетельство привела к тому, что в бывшем Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма (ЦПА ИМЛ) при ЦК КПСС удалось обнаружить письмо Г. А. Арутюнова, адресованное им в ЦК КПСС. Письмо написано на обычном листе писчей бумаги (формат А4) синими чернилами:

«ЦК КПСС. Считаю своим партийным долгом передать Вам некоторые документы о Сталине. Член КПСС с 1932 г., участник Отечественной войны, ветеран труда, доктор исторических наук, профессор Арутюнов Георгий Анастасович». Далее были указаны его адрес и домашний телефон{10}.

Автор письма хорошо знал, что такое ЦК КПСС, поэтому вряд ли направил бы туда письмо, не отпечатанное на машинке. Обычно адрес организации, в которую направляется письмо, пишется с правой стороны. Это хорошо было известно Г. А. Арутюнову. В данном случае адрес написан слева с красной строки. Складывается впечатление, что автор писал письмо под диктовку. Оно не датировано. Но на нем имеется штамп, по всей видимости, Общего отдела ЦК КПСС: «Прием почты. 1 июля 1986 г.».

Это значит, что идеологическая операция под названием «Сталин — агент охранки» была начата ЦК КПСС и КГБ СССР сразу же после XXVI съезда КПСС, когда Общий отдел возглавлял Анатолий Иванович Лукьянов{11}.

4 февраля 1987 г., через несколько дней после знаменитого Пленума ЦК КПСС, состоявшегося 27–28 января того же года, письмо Г. А. Арутюнова и присланные им документы из ЦК КПСС (на 16 листах) были направлены заместителем заведующего Общим отделом ЦК КПСС И. Кириченко «согласно договоренности» директору ИМЛ при ЦК КПСС Г. Л. Смирнову{12}.

К сопроводительному письму И. Кириченко приколоты две записочки: одна была адресована Г. Л. Смирновым в Центральный партийный архив ИМЛ: «Тов. Антонюку Д. И. Возможно ли что-нибудь ответить автору? Смирнов. 10 февраля 1987», вторая (без даты) исходила от Д. И. Антонюка: «Срочно. Тов. Амиантову Ю. Н. Прошу поговорить. Ответ автору письма. Антонюк»{13}.

Письмо, направленное ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС 23 февраля 1987 г. на имя Г. А. Арутюнова, частично опубликовано Ф. Д. Волковым. Вот его полный текст:

«Т. Арутюнову Г. А. Москва, ул. Вавилова, д. 72, кв. 42. Уважаемый Георгий Анастасович! Сообщаем, что переданные Вами в ЦК КПСС материалы — копия воспоминаний О. Г. Шатуновской „В дни Бакинской коммуны“ (10 листов), копии документов-выписок, касающихся Сталина (5 листов), поступили на хранение в ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС. Примите нашу благодарность и наилучшие пожелания. Зам. директора Д. Антонюк. 19 февраля 1987 г.», исходящий номер № 241–1 от 23 февраля 1987 г.{14} (выделенная часть текста Ф. Д. Волковым при публикации была опущена).

В левом углу письма И. Кириченко имеются две пометки: «Тов. Амиантову Ю. Н. Прошу оформить и сдать на секретное хранение.

12 февраля 1987 г. Антонюк» и отметка о выполнении этого распоряжения («По книге поступлений № 6884 от 9 марта 1987 г. Ф. 558»), свидетельствующая о передаче «документов» Г. А. Арутюнова в личный фонд И. В. Сталина{15}. Первоначально они были включены в опись № 2, затем перемещены в опись № 4{16}.

Знакомство с материалами Г. А. Арутюнова показывает, что в воспоминаниях О. Шатуновской (они датированы 28 марта 1986 г.) нет ни слова об И. В. Сталине, а «документы-выписки» представляют собой машинописную копию «письма Еремина», опубликованного на страницах журнала «Лайф», и аннотации на другие известные Г. А. Арутюнову материалы об И. В. Сталине без указания их местонахождения{17}.

Передача «письма Еремина» из Общего отдела ЦК КПСС в ЦПА ИМЛ означала его открытие для исследователей. И, видимо, неслучайно именно в 1987 г. в нашей стране стали циркулировать слухи о связях И. В. Сталина с царской охранкой. Тогда же эта версия появилась на страницах печати. Насколько удалось установить, первым этот вопрос был затронут журналистом Г. Павловским в его беседе с историком М. Я. Гефтером, опубликованной в журнале «Век XX и мир». «Разве от того, что мы окрестим Сталина „агентом охранки“, — спрашивал М. Я. Гефтер, — мы поймем, что влекло к нему Платонова, Булгакова, даже убитого им Мандельштама?»{18}

18 апреля 1988 г. к «письму Еремина» был допущен первый исследователь. Им стал историк Леонид Михайлович Спирин{19}.

По свидетельству Г. А. Арутюнова, именно в 1987–1988 гг. он предоставил текст «письма Еремина» в распоряжение писателя А. Адамовича{20}. Тогда же (не позднее весны — лета 1988 г.) текст этого «документа» стал ходить по рукам.

16 июня в газете «Советская культура» появилась статья журналиста А. Лазебникова, в которой И. В. Сталин почти прямо, но без доказательств обвинялся в связях с охранкой. Упоминая об одном из его побегов, автор восклицал: «Такой побег можно было совершить только с помощью властей»{21}.

К этому времени А. Адамович завершил работу по подготовке к печати главы «Дублер» из повести «Каратели». 5 августа 11-й номер журнала «Дружба народов» с этой главой был сдан в набор, 6 октября подписан к печати и в конце октября вышел в свет{22}. Я как подписчик получил его в Ленинграде перед 7 ноября 1988 г.

Складывается впечатление, что эта публикация была приурочена к открывшейся 29 октября подготовительной конференции по созданию общества «Мемориал», на которой уже упоминавшийся историк-международник Ф. Д. Волков открыто выступил с обвинениями И. В. Сталина в связях с охранкой, причем в качестве доказательства он ссылался на неопубликованные воспоминания О. Шатуновской и архивные «материалы», обнаруженные Г. А. Арутюновым: кроме «письма Еремина» им был приведен еще один «документ» — донесение секретного сотрудника Фикуса, хранящееся якобы в фонде Бакинского охранного отделения:

«Бакинскому охранному отделению.

Вчера заседал Бакинский комитет РСДРП. На нем присутствовал приехавший из центра Джугашвили — Сталин Иосиф Виссарионович, член Комитета Кузьма (Ст. Шаумян) и другие. Члены предъявили Джугашвили-Сталину обвинение, что он является провокатором, агентом охранки, что он похитил партийные деньги. На это Джугашвили-Сталин ответил взаимными обвинениями»{23}.

Что это очередная фальшивка, видно невооруженным глазом. Во-первых, фонд Бакинского охранного отделения, ликвидированного в 1913 г., до сих пор исследователям неизвестен, а в фонде Бакинского ГЖУ, куда в свое время были переданы материалы охранки, сейчас их нет{24}. Во-вторых, Кузьма — это партийная кличка не С. Г. Шаумяна, а рабочего С. Д. Сильдякова{25}. В-третьих, С. Д. Сильдяков покинул Баку в 1911 г.{26}, поэтому описанный выше эпизод мог иметь место не позднее ареста И. В. Сталина в марте 1910 г. Однако впервые И. В. Джугашвили использовал псевдоним Сталин только в 1913 г.{27} В-четвертых, в нашем распоряжении имеются агентурные донесения Фикуса за 1909–1910 гг., в которых И. В. Сталин фигурирует только под кличкой Коба, причем из переписки Бакинского охранного отделения с Департаментом полиции явствует, что вплоть до весны 1910 г. оно не могло установить его настоящую фамилию{28}.

20 ноября выступление Ф. Д. Волкова опубликовала газета «Забайкальский комсомолец»{29}. Почти одновременно с этим «письмо Еремина» появилось на страницах «Собеседника» (№ 46){30}. 30 марта 1989 г. Г. А. Арутюнову и Ф. Д. Волкову предоставил свои страницы печатный орган Московского городского комитета КПСС «Московская правда»{31}, после чего эта публикация была перепечатана в дайджесте прессы «Страницы истории»{32}.

Пока можно только предполагать, знали ли организаторы и участники этой идеологической акции о публикации «письма Еремина» на страницах журнала «Лайф» и о той критической оценке, которая была дана этому «документу» за рубежом еще в 1956 г. Однако есть основания утверждать, что им с самого начала было известно, что это «письмо» — фальшивка.

17 ноября 1988 г. в зале ленинградского Дома политпросвещения состоялась встреча с сыном известного большевика, одного из руководителей Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде 1917 г. А. В. Антонова-Овсеенко. В своем выступлении он сообщил, что к этому времени сотрудниками ЦГАОР СССР уже была произведена экспертиза «письма Еремина» и установлено, что в журнале исходящих документов Особого отдела за 1913 г. под указанными в письме датой и номером оно не значится{33}.

Несмотря на это, а может быть, именно поэтому «письмо Еремина» появилось в печати, а через некоторое время увидела свет написанная З. И. Перегудовой совместно с Б. И. Каптеловым статья «Был ли Сталин агентом охранки?». Она была сдана в набор 6–9, а подписана к печати 23 марта 1989 г.{34}.

При подготовке этой статьи З. И. Перегудова и Б. И. Каптелов не знали об экспертизе «письма Еремина», произведенной в США еще в 1956 г., а также о результатах проверки его подлинности КГБ при СМ СССР, поэтому ими были повторены некоторые уже известные аргументы:

1. Оригинал документа (оригинал, а не его отпуск, т. е. копия!), посланного из Департамента полиции в Енисейск, не мог оказаться в ЦГАОР, так как здесь нет фонда Енисейского охранного отделения.

2. Летом 1913 г. не существовало Енисейского охранного отделения, но существовал Енисейский розыскной пункт, фонда которого в ЦГАОР тоже нет.

3. Начальника Енисейского розыскного пункта, которому якобы было адресовано письмо, звали не Алексей, а Владимир Федорович Железняков.

4. Угловой штамп «письма Еремина» не соответствует тем, которые известны на других документах Особого отдела (в них нет, например, букв МВД, и к этому времени слово «заведывающий» было заменено на слово «заведующий»).

5. Сомнительным представляется штамп, фиксировавший дату и номер регистрации письма по месту его получения.

6. В письмах подобного рода обязательно указывались должность и чин как того, кому было адресовано письмо, так и того, от кого оно исходило, чего нет в «письме Еремина».

7. Исходящий № письма 2898, между тем за Особым отделом как раз на случай подделки были закреплены исходящие номера, начиная с № 93001.

8. С 1913 г. Департаменту полиции И. В. Сталин был известен как автор статьи по национальному вопросу, но в 1913 г. полиции оставалось неизвестным, что И. В. Сталин и И. В. Джугашвили одно лицо.

9. Если бы И. Джугашвили был секретным сотрудником, то, направляя письмо в Енисейск, А. М. Еремин обязан был зашифровать его фамилию.

10. В официальной переписке употреблялось сокращение — ГЖУ, но никогда не писали — ГЖ управление.

11. Вызывает сомнение подпись А. М. Еремина (см. образцы подписей А. М. Еремина в книге З. И. Перегудовой «Политический сыск России. 1880–1917 гг.» (М., 2000. С. 266)).

12. 11 июня Ермин был назначен на новый пост — начальником Финляндского жандармского управления и последний подписанный им в качестве заведующего Особым отделом документ датирован 19 июня.

13. 19 июня 1913 г. Департамент полиции разослал циркуляр, которым ставил жандармские управления и охранные отделения в известность о том, что с этого числа заведующим Особым отделом является статский советник М. Е. Броецкий{35}.

Подобное опровержение было опубликовано Б. И. Каптеловым и З. И. Перегудовой на страницах журнала «Родина», газет «Комсомольская правда» и «Московкая правда», а также в сборнике «Историки отвечают на вопросы»{36}.

Казалось бы, на версии о связях Сталина с царской охранкой можно было бы поставить крест. Однако она еще была нужна в той идеологической кампании, которая проводилась новыми силами, пришедшими к власти в 1991 г. В 1992 г. появилась книга Ф. Д. Волкова «Взлет и падение Сталина», в которой он не только повторил свои прежние аргументы, почти полностью проигнорировав прозвучавшую в его адрес критику, но и добавил к ним некоторые новые{37}.

Прежде всего, стремясь придать убедительность процитированному ранее «донесению Фикуса», он указал его архивный шифр: «ЦГАОР, фонд ДП ОО 102, оп. II, с-д хранения, дело 5, часть 6, литера Б за март 1910 г.»{38}, в котором, правда, не хватает одной мелочи — номера листа. Но главное не в этом. Первые 37 описей фонда Департамента полиции отражают документацию его 1-го делопроизводства, между тем агентурные сведения поступали в Особый отдел (описи 226–247, 316){39}. Кроме того, необходимо учитывать, что в Департамент полиции представлялись не сами донесения секретных сотрудников, а их ежемесячные сводки.

Таким образом, если «письмо Еремина» могло быть заимствовано со страниц журнала «Лайф» и о его происхождении можно спорить, то «донесение Фикуса» представляло результат творчества тех, кто при участии Г. А. Арутюнова и Ф. Д. Волкова организовывал идеологическую кампанию «Сталин — агент охранки».

Что касается новых «аргументов», приведенных в книге Ф. Д. Волкова, то один из них был сформулирован им следующим образом: «Документы о вербовке Сталина агентом царской охранки полковником Е. П. Дебилем имеются в распоряжении Шумского Николая Степановича — кандидата философских наук, доцента кафедры философии Таганрогского пединститута»{40}.

Несерьезность подобного аргумента очевидна. Автор апеллировал к авторитету исследователя, имя которого как историка никому не известно, а подготовленная им к печати книга до сих пор не опубликована. Справедливости ради следует отметить: несмотря на отсутствие соответствующих публикаций, Н. С. Шумский (умер в феврале 2001 г.) был одним из самых знающих исследователей революционной биографии И. В. Сталина. Он действительно являлся сторонником версии о его связях с охранкой. Однако, насколько мне известно из разговоров с ним в 1989–1992 гг., все доказательства, которыми он к этому времени располагал, имели лишь косвенный характер{41}.

Еще более «красноречив» другой аргумент Ф. Д. Волкова — ссылка на беседу И. Ф. Стаднюка с В. М. Молотовым 15 апреля 1989 г., в которой последний якобы признал факт сотрудничества И. В. Сталина с охранкой, но заявил, что Сталин «был внедрен в царскую охранку по заданию большевистской партии»{42}. Курьезность этого аргумента заключается в том, что с 1986 г. В. М. Молотов уже покоился на Новодевичьем кладбище{43}, поэтому для того, чтобы в 1989 г. упомянутая Ф. Д. Волковым встреча могла состояться, или В. М. Молотов должен был встать из могилы, или же И. Ф. Стаднюку требовалось отправиться на тот свет. Получается, что к «научному творчеству» Ф. Д. Волкова имеет отношение нечистая сила!

Столь же абсурдно выглядит и включенный Ф. Д. Волковым в книгу раздел «Неудачные опровержения ЦГАОР». Здесь он попытался полемизировать с З. И. Перегудовой и Б. И. Каптеловым, поставив под сомнение пять из тринадцати выдвинутых ими аргументов и тем самым признав убедительность остальных восьми{44}.

Что же касается его контраргументов, то их несерьезность очевидна для всякого думающего человека.

1. Ф. Д. Волков опровергает утверждение Б. И. Каптелова и З. И. Перегудовой, будто бы не существовало Енисейского охранного отделения, не желая замечать, что названные авторы ставят под сомнение не сам факт существования подобного отделения, а факт его существования в июле 1913 г.

2. Ф. Д. Волков оспаривает возражения Б. И. Каптелова и З. И. Перегудовой относительно подлинности подписи А. М. Еремина и пишет, что ему удалось найти «шесть-семь» документов, на которых подпись А. М. Еремина совпадает с подписью на рассматриваемом письме. Ф. Д. Волков — профессиональный историк, преподававший в Московском государственном институте международных отношений, и знает, что в данном случае он должен был бы привести факсимиле этих подписей, в крайнем случае указать место нахождения обнаруженных им документов. Если же он, зная это, не сделал ни того, ни другого, есть основания сомневаться в его искренности.

3. Ф. Д. Волков подменяет аргументацию своих оппонентов по поводу фамилии Сталин. Речь идет не о том, мог или не мог назвать ее А. М. Еремин, а о том, известен ли был ему И. В. Джугашвили летом 1913 г. под этой фамилией.

4. Ф. Д. Волков допускает, что А. М. Еремин мог перепутать имя В. Ф. Железнякова. Чисто теоретически это возможно, но если бы он знал его, то не перепутал бы, а если не знал, то воспользовался бы для его установления специальным справочником.

5. Ф. Д. Волков утверждает, что А. М. Еремин мог задержаться с отъездом к новому месту службы и по этой причине подписать рассматриваемое письмо уже после формальной отставки с поста заведующего Особым отделом Департамента полиции. Задержаться он действительно мог, но с 19 июня не имел права подписывать документы как заведующий Особым отделом, и после получения соответствующего циркуляра Департамента полиции его письмо с такой подписью на местах должны были бы рассматривать как подделку.

Чтобы окончательно поставить точку в данном вопросе, к уже приведенным в литературе аргументам можно добавить еще два.

В фонде Отдельного корпуса жандармов в личном деле А. М. Еремина удалось обнаружить документ, который гласит: «По справке, наведенной в Особом отделе Департамента полиции у статского советника Броецкого, выяснено, что полковник Еремин сдал должность заведующего отделом 19 июня и вступил в должность начальника Финляндского жандармского управления с 12 текущего июля». Здесь же отмечено, что с 1 июля 1913 г. А. М. Еремин был снят с содержания Департамента полиции{45}.

В фонде Финляндского жандармского управления сохранился отпуск рапорта самого А. М. Еремина в штаб Отдельного корпуса жандармов от 12 (25) июля 1913 г.: «Доношу, что Финляндское жандармское управление мною сего числа на законном основании принято как по личному составу, так и по состоянию денежных сумм и казенного имущества»{46}.

Это позволяет утверждать, что 12 июля 1913 г. А. М. Еремин находился не в Петербурге, а в Гельсингфорсе и по этой причине не имел и не мог иметь никакого отношения к составлению приписываемого ему документа.

Таким образом, опровергнуть аргументацию своих оппонентов относительно подлинности «письма Еремина» Ф. Д. Волкову не удалось.

Кто же был автором этой фальшивки? По одной версии, представители белой эмиграции{47}, по другой — советские спецслужбы{48}.

Какая из двух этих версий соответствует действительности, сказать сейчас трудно.

Не менее важен другой вопрос.

Поскольку речь идет о фальсификации, то для дискредитации И. В. Сталина его политические противники могли использовать любое обвинение, допустим, в связях с австрийской или немецкой разведкой. Почему же они избрали версию о провокаторстве?

Если же фальсификация исходила от советских спецслужб, то она могла иметь своей целью только одно — дискредитацию последней версии. Но стоило ли ее дискредитировать, если она не имела под собой никаких оснований?

Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо сделать революционный период в биографии И. В. Сталина объектом специального изучения[6].

ПРИМЕЧАНИЯ

Официальная историография

1 Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография. М.: Государственное издательство политической литературы, 1939. С. 20.

2 Там же. С. 10–11, 22–26.

3 Там же.

4 Там же.

5 Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография. 2-е изд. М., 1947. С. 44.

6 Биографическая хроника // Сталин И. В. Сочинения. Т. 4. М., 1947. С. 470; Российский государственный архив социально-политической истории (далее — РГАСПИ). Ф. 558 (И. В. Сталин). Оп. 1. Д. 1594. Л. 2.

7 Там же. Д. 4507. Л. 1–2. Когда родился И. В. Сталин (публикацию подготовили И. Китаев, Л. Мошков, А. Чернев) // Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 134.

8 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4343. Л. 2–3.

9 О Г. Л. Шидловском см.: РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 2159.

10 Невский В. И. Материалы для биографического словаря социал-демократов, вступивших в российское рабочее движение от 1880 до 1905 г. Вып. 1. Пг., 1923. С. 238–240.

11 Двенадцать биографий. М., 1924. С. 46–51. О Борисе Михайловиче Волине (Иосиф Ефимович Фрадкин) см.: Российская еврейская энциклопедия. Т. 1. М., 1994. С. 238–239.

12 Двенадцать биографий. 2-е изд. М., 1924. С. 46–51; 3-е изд. М., 1924. С. 46–51.

13 Двенадцать биографий. 4-е изд. М., 1925. С. 46–51; 5-е изд. М., 1925. С. 46–51.

14 См. также: 29 биографий. Вожди пролетариата и руководители Советской власти. М., 1924. С. 16–20.

15 Талаквадзе С. К истории Коммунистической партии Грузии. Ч.1. Тифлис, 1925. С. 117–118.

16 Заря Востока. Тифлис, 1925. 23 дек.

17 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1278. Л. 1.

18 Там же. Л. 2.

19 Иван Павлович Товстуха: Краткая биография // Пролетарская революция. 1935. № 6. С. 130–131.

20 Товстуха И. П. И. В. Сталин // Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат. Т. 41. Ч. 3. С. 107–112. Перепечатано: Деятели СССР и революционного движения в России. М., 1989. С. 698–700.

21 Товстуха И. П. И. В. Сталин. М., 1927. Ср.: Политбюро ЦК ВКП(б). Биографии т. Бухарина, Ворошилова, Калинина, Куйбышева, Молотова, Рыкова, Рудзутака: Сталина и Томского. М., 1928. С. 14–18; Политическая каторга и ссылка: Биографический справочник членов Общества политкаторжан и ссыльнопереселенцев. М., 1934. С. 608–609.

22 Правда. 1929. 21 дек; Известия. 1929. 21 дек.

23 Сталин И. В.: Сборник статей к 50-летию со дня рождения [1-е изд]. М.; Л., 1929; 2-е изд. М.-Л., 1930.

24 Бакинский рабочий. 1929. 20 и 22 дек.; Заря Востока. 1929. 21 дек.

25 Волкогонов Д. А. Сталин: Триумф и трагедия. М., 1989. См. также: Волкогонов Д. А. Сталин. Политический портрет. Кн. 1. 4-е изд. М., 1996. С. 341. По утверждению Б. С. Илизарова, «Сталин лично тщательно отбирал свои фотопортреты для подарков и публикации. По всей стране за их публикацией следило специальное цензурное подразделение» (Илизаров Б. С. Сталин. Болезнь, смерть и «бессмертие» // Новая и новейшая история. 2000. № 6. С. 127).

26 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5089. Л. 1.

27 Волкогонов Д. А. Сталин. Политический портрет. Кн. 1. С. 350.

28 РГАСПИ. Ф. 155 (И. П. Товстуха). Оп. 1. Д. 70. Л. 24–25.

29 Там же. Д. 88. Л. 1, 2.

30 Там же. Д. 90. Л. 1–2. Чтобы оценить «скромность» И. П. Товстухи, достаточно обратиться к фонду Института марксизма-ленинизма при ПК КПСС. См.: Статьи, речи и прокламации Сталина, собранные Товстухой (РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 192 (1902–1905 гг.). 145 л.; Д. 193 (1906 г.). 176 л.; Д. 194 (1906 г.). 146 л.; Д. 195 (1906–1907 гг.). 191 л.; Д. 196 (1907 г.). 201 л.; Д. 197 (1908–1916 гг.). 138 л.; Хроника и алфавитный указатель статей и речей Сталина за 1905–1935 гг., собранных И. П. Товстухой. 1935. (Там же. Д. 216. 118 л.); Рабочие тетради И. П. Товстухи. 1922–1934 гг. (Там же. Д. 217. 154 л.).

31 Ярославский Е. 1) Детство и отрочество товарища Сталина // Интернационал молодежи. 1939. № 12. С. 16–21; 2) Юность вождя // Советское студенчество. 1939. № 10. С. 14–21; О товарище Сталине. М., 1939. См. также: Важнейшие вехи жизни и деятельности Сталина // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И. Д. 1507–1508.

32 Берия Л. П. К вопросу об истории большевистской организации Закавказья. Доклад на собрании тифлисского партактива 21–22 июля // Заря Востока. 1935. 24–25 июля.

33 Берия Л. П. К вопросу об истории большевистской организации Закавказья [1-е изд.] М., 1935; 2-е изд. М., [1936]; 3-е изд. М., 1937; 4-е изд. М., 1938; 5-е изд. М., 1939; 6-е изд. М., 1941; 7-е изд. М., 1948; 8-е изд. М., 1948; 9-е изд. М., 1952.

34 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 905. Л. 6, 8, 10–14.

35 Там же. Ф. 71. Оп. 3. Д. 66. Л. 30–33.

36 Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 905. Л. 13.

37 И. В. Сталин в царской ссылке на Севере. Архангельск, 1936.222 с. (сигнальный экземпляр) // РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 276. Подобный же сборник документов под названием «Революционная деятельность И. В. Сталина во время пребывания в вологодской ссылке в период 1908–1912 гг.» подготовили и работники Государственного архива Вологодской области (Там же. Д. 277. Ч. 1.403 л.; Ч. 2.402 л.). 8 февраля 1944 г. он был направлен в ИМЭЛ и тоже не получил рекомендации к печати (Там же. Л. 5, 7–9).

38 Рассказы старых рабочих о великом Сталине. [Тбилиси], [1936]. С. 55. В 1937 г. почти одновременно вышло сразу же два идентичных издания сборника «Батумская демонстрация 1902 г.». Одно — 318 с. — было сдано в производство 10 марта, второе — 244 с. — 14 мая. 1-е изд.: профиль — С. 52–53, фас — С. 192–193; Сталин [Альбом]). М., 1939 (страницы не нумерованы); Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография. 2-е изд. М., 1947. С. 12–13.

39 При перепечатке этой фотографии в 1949 г. ее сопровождал совершенно иной текст: «И. В. Сталин. 1902 г. Снимок Батумского жандармского областного управления» (Иосиф Виссарионович Сталин. [Альбом]. М., 1949 (страницы не нумерованы).

40 Батумская демонстрация 1902 г. М., 1937. [1-е изд.]. С. 246.

41 Там же. С. 140–141.

42 Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 6. С. 81.

43 Брюханов Б. Б., Шошков Е. Н. Оправданию не подлежит. Ежов и ежовщина. 1936–1938 гг. СПб., 1998. С. 132–133.

44 Маленков Андрей. О моем отце Георгии Маленкове. М., 1992. С. 34. Об этом же свидетельствуют и воспоминания Н. С. Хрущева, который утверждал, что в одном из разговоров с ним И. В. Сталин заявил: «И на меня тоже собирает материалы. Ежов собирает», а на заседании Политбюро уже после ареста Н. И. Ежова И. В. Сталин показал дело, якобы заведенное на него (Хрущев Н. С. Воспоминания. М., 1997. С. 256).

45 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 374. Л. 1.

46 Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 905. Л. 13; Ф. 71. Оп. 10. Д. 266. 1879–1917. 358 л.

47 Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография. М., 1939. 77 с.; М., 1940. 88 с.; М., 1942. 88 с.; М., 1942. 78 с.; М., 1942. 76 с.; М., 1943. 76 с.; М., 1944. 72 с.; М., 1944. 78 с.; М., 1944. 76 с.; М., 1945. 76 с.; М., 1946. 76 с.

48 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 258. Л. 10.

49 Там же. Л. 42–43.

50 Там же. Л. 10; Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография. М., 1939. С. 18.

51 См., например, «Отзывы и замечания на краткую биографию Сталина» (РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 49) и «Письма читателей» (Там же. Д. 399). В этом отношении несомненный интерес представляют также статья Н. Анисимова «К уточнению дат революционной деятельности И. В. Сталина», появившаяся на страницах журнала «Марксистско-ленинская литература» (1939. № 11. С. 9–15), и направленная в конце 1939 — начале 1940 г. в редакцию журнала «Историк-марксист», но оставшаяся неопубликованной статья И. Книжника-Ветрова «Школьные годы товарища Сталина (новые материалы)», в которой он не только пытался полемизировать с Л. П. Берией, но и ставил под сомнение официальную, идущую от Сталина версию о том, что он был исключен из семинарии за пропаганду марксизма (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 292–308).

52 Там же. Ф. 71. Оп. 10. Д. 397. Л. 5.

53 Там же. Д. 268. Л. 49.

54 Там же. Д. 374. Л. 3.

55 Там же. Л. 4.

56 Там же. Л. 5–9.

57 Там же. Д. 380. Л. 23.

58 Там же. Д. 21. Л. 8–16.

59 Сталин И. В. Сочинения. Т. 1–2. М., 1946.

60 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 375. Л. 70; Д. 379. Л. 9; Период, охватывающий 1874–1917 гг., см.: Там же. Д. 404–407.

61 Биографическая хроника // Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. М., 1946. С. 415–425 (1879–1907); Т. 2. М., 1946. С. 407–423 (1907–1917).

62 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 375. Л. 70.

63 Там же. Д. 379. Л. 9.

64 Там же. Л. 44–101.

65 Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография. 2-е изд. М., 1947.

66 Там же. С. 44. Макет этой книги, утвержденный И. В. Сталиным 8 января 1947 г., см.: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 261; И. В. Сталин сам о себе. Редакционная правка собственной биографии: (публикацию подготовил В. А. Беляков) // Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 113–129. К 1950 г. было подготовлено третье издание «Краткой биографии», оставшееся, однако, неопубликованным (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1283–1286).

67 О Грузинском филиале ИМЭЛ при ЦК КПСС. 24 июля 1953 г. // Там же. Ф. 71. Оп. 5. Д. 362. Л. 1–12.

68 Ср.: БСЭ. 1 изд. Т. 52. М., 1947. С. 535–622; 2-е изд. Т. 40. М., 1957. С. 419–424; 3 изд. Т. 24. М., 1976. С. 1186–1187.

В зеркале зарубежной печати

1 Когда родился И. В. Сталин (публикацию подготовили И. Китаев, Л. Мошков, А. Чернев) // Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 134; Верещак С. Сталин в тюрьме: Воспоминания политического заключенного // Дни. 1928. 22 и 24 января.

2 Graham, St. Stalin. L., 1931. P. 9–29.

3 Дмитриевский С. В. Сталин. Берлин, 1931. С. 5–109; Dmitriewsky S. Stalin. Stockholm, 1931.

4 Iremaschwili J. Stalin und die Tragödie Georgiens. Berlin, 1932.

5 Levine Idon.: 1. J. Stalin. 4d print. N.Y., 1931; 2. Stalin. Der Mann von Stahl / Dresden. Б. д. S. 5–87.

6 Essad-bey [Лев Нусбаум]. Stalin. Berlin, 1931. S. 7–230. О Льве Нусбауме (1905–1942), которого Э. С. Радзинский именует «палестинским революционером» (Радзинский Э. С. Сталин. М., 1997. С. 70), см.: Розанов М. Соловецкий концлагерь в монастыре. 1922–1939. Кн. 1. Б. м., 1979. С. 14.

7 Windecke Ch. Der rote Zar. Genosse Stalins Weg zur Macht. Leipzig, 1932. S. 1–45.

8 Bessedovsky G. Staline. Paris, 1933.

9 Ludwig E. Stalin. 1933. Zürich, 1945.

10 Souvarine В. Staline. A percu historique du bolchevisme. P., 1935. С. 7–132; Милюков П. Н. Сталин // Современные записки. Париж, 1935. Т. 59. С. 420–436 (отклик на книгу Б. Суварина).

11 Барбюс А. Сталин [1-е изд.]. М., 1936; 2-е изд. М., 1936; 3-е изд. М., 1936.

12 Lyons Е. Stalin. Czar of the Russians. Philadelphia — L — Toronto — N.Y., 1940. P. 13–99.

13 Serge V. Portrait de Staline. P., 1940.

14 Перевод: Троцкий Л. Д. Сталин. Кн. 1–2. М., 1990.

15 Был ли Сталин агентом охранки? М., 1998. С. 294.

16 Там же.

17 Там же. С. 250.

18 Там же. С. 265–266.

19 Вакар Н. Сталин (по воспоминаниям Н. Н. Жордании) // Последние новости. 1936. 16 дек.

20 Rabl Н. Stalin ohne Maske. Die Wahrheit über den bolschewistischen Herrscher in Kreml. München, 1941; Cole D. Joseph Stalin: Man of Steel., 1942; Montagu I. Stalin: A Biographical Sketch. L., 1942; Marphy I. T. Stalin. 1879–1944. L., 1945. P. 13–84; Wolf B. D. Three who made a Revolution. Abiographical History. L., 1948. P. 399–417; Deutscher I. Stalin. A political Biography. L., 1949; Besseches N. Stalin. L., 1952; Delbars Y. The Real Stalin. 1952; Fischer L. The Life and Death of Stalin. N.Y., 1952.

21 Был ли Сталин агентом охранки? С. 262.

22 Там же. С. 214–217.

23 Там же. С. 17–18.

24 Там же. С. 22–29.

25 Levin Isaak don. Stalin's Great Secret. N.Y., 1956.126 p. Сокращенный перевод этой книги на русский язык см.: Был ли Сталин агентом охранки? С. 275–315.

26 Там же. С. 30–45.

27 Там же. С. 221–383.

28 Там же. С. 241.

29 Там же. С. 255.

30 Там же. С. 347–354.

31 Там же. С. 354–363.

32 Wolf B. D. Three who made a Revolution. L., 1948; L., 1956; DeutscherI. Stalin. A political Biography. L., 1949; N.Y., 1967; Starlinger W. Stalin und seine Erben. Würzburg, 1957; Fischman J., Hutton В.: 1) Das private Leben des Josef Stalin. Wien-Hamburg, 1961. 2) The private Life of Joseph Stalin. L., 1962; Payne R.: 1) The Rise and Fall of Stalin. N.Y., 1965. P. 31–176. 2) Stalin: Macht und Tyrannei. München, 1978. S. 19–141; Hyde H. Montgomery. Stalin. The History of a Dictator. N.Y., 1971. P. 11–125; Ulam A. B. Stalin. The Man and his Era. L., 1973. P. 16–157; Hingley R. Joseph Stalin: Man and Legend. L., 1974. P. 3–78; Elleinstein J.: 1) Histoire du phenomen Stalinien. P., 1975; 2) Staline. Fayard, 1984; Rubel M., Joseph W. Stalin in Selbstzeugnissen und Bilderdokumenten. Reinbek bei Hamburg, 1975; Tremain R. Stalin. N.Y., 1975; Grrtliz W. Geldgeber der Macht. Frankfurt-am-Mein, 1978. S. 165–192; Grey J. Stalin. Man of History. L., 1979; Hartmann M. Stalin. P., 1979; Morozow M. Der Georgier: Stalins Weg und Herrschaft. München — Wien, 1980; Hoobler D., Hoobler T. Joseph Stalin. N.Y., 1985; De Jonge A. Stalin and the Shaping of the Soviet Union. L., 1986. P. 17–99; Такер P. Сталин. Путь к власти. 1879–1929. История и личность: пер. с англ. М., 1990.

33 Smith E. E. The yung Stalin. The early Years of elusive Revolutionary. N.Y., 1967.

34 «Мы, — писал Э. Смит, — вправе рассматривать возможность того, что в июне — июле 1899 г. офицер Тифлисского жандармского управления мог предложить Сосо стать агентом полиции в грузинском социал-демократическом движении. Даже если первоначально его прием на службу не был оформлен, она оплачивалась скромно, но регулярно. Очевидно, такое привлекательное предложение не обязывало его отказываться от увлечения марксизмом» (Ibid. Р. 67).

35 Ibid. Р. 176.

36 Ibid. Р. 224.

Наша современная сталиниана

1 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1288. Л. 14–15.

2 Волков Ф. Д. Взлет и падение Сталина. М., 1992. С. 15.

3 Запись беседы с Г. А. Арутюновым. 20 января 1995 г. // Архив автора.

4 Солженицын А. И. В круге первом // Малое собрание сочинений. Т. 1. М., 1991. С. 103–104. По версии А. И. Солженицына, И. В. Джугашвили был завербован в 1903 г. во время пребывания в кутаисской тюрьме.

5 Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом // Новый мир. 1991. № 6. С. 62–70.

6 Медведев Р. А. О Сталине и сталинизме // Знамя. 1989. № 1. С. 159.

7 Антонов-Овсеенко А. В. Портрет тирана. N.Y., 1980.

8 Новая волна публикаций об И. В. Сталине в нашей стране поднимается после выхода в свет книги Д. А. Волкогонова «Сталин: Триумф и трагедия» (М., 1989). С тех пор появился не один десяток книг о вожде. В основном это публицистические произведения, авторы которых концентрируют свое внимание главным образом на советском периоде биографии И. В. Сталина.

9 Волков Ф. Д. Взлет и падение Сталина. М., 1992. С. 16.

10 РГАСПИ. Архив архива. Дело фонда 558. Т. 3-а. Л. 71.

11 Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 46.

12 РГАСПИ. Архив архива. Дело фонда 558. Т. 3-а. Л. 70.

13 Там же. Л. 68–69.

14 Там же. Л. 72; Волков Ф. Д. Взлет и падение Сталина. С. 16.

15 РГАСПИ. Архив архива. Дело фонда 558. Т. 3а. Л. 70.

16 Там же. Оп. 4. Д. 671. 15 л.

17 Там же.

18 Век XX и мир. 1987. № 8. С. 46.

19 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 671. Лист использования.

20 Запись беседы с Г. А. Арутюновым. 20 января 1995 г. // Архив автора.

21 Лазебников А. Линия судьбы. Главы из книги (подготовила М. Колманова) // Советская культура. 1988. 16 июня.

22 Дружба народов. 1988. № И. С. 1.

23 Васильева В. Сталин — агент царской охранки (интервью с д. и. н. Ф. Д. Волковым) // Забайкальский комсомолец. 1988. 20 нояб.

24 Государственный архив Российской Федерации (далее — ГАРФ). ф. 102. 00. 1913. Д. 366. Л. 2–9 (циркуляр 15 апреля 1913), 45–50 (Опись дел Бакинского охранного отделения).

25 На это уже обратила внимание З. И. Перегудова: Политический сыск России. 1880–1917 гг. М., 2000. С. 243, 273.

26 РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1730. Л. 3 (автобиография); Государственный архив Вологодской области. Ф. 18. Оп. 2. Д. 842, 859, 897, 988.

27 Похлебкин В. В. Великий псевдоним. Как случилось, что И. В. Джугашвили избрал себе псевдоним «Сталин». М., 1996. С. 70.

28 См. далее. С. 296–309.

29 Забайкальский комсомолец. 1988. 20 нояб.

30 Собеседник. 1988. № 46.

31 Перед судом истории // Московская правда. 1989. 30 марта.

32 Страницы истории. Дайджест прессы. Январь — июнь 1989. Л., 1989. С. 87–95.

33 Запись выступления А. В. Антонова-Овсеенко в зале ленинградского Дома политпросвещения. 17 ноября 1988 г. // Архив автора.

34 Вопросы истории КПСС. 1989. № 4. С. 2.

35 Там же. С. 90–98.

36 Перегудова З. И., Каптелов Б. И.: 1) Был ли Сталин агентом охранки? // Родина. 1989. № 5. С. 66–69; 2) Секретный агент Джугашвили // Комсомольская правда. 1989. 21 июня; 3) К спору о «Кобе» Джугашвили и «Фикусе» // Историки отвечают на вопросы. Вып. 2. М., 1990. С. 171–184. См. также: Версия не подтвердилась // Московская правда. 1989.2 июля; Перегудова З. И. Политический сыск России. 1880–1917 гг. М., 2000. С. 242–274.

37 Волков Ф. Д. Взлет и падение Сталина. С. 13–34.

38 Там же. С. 316.

39 Государственный архив Российской Федерации: Путеводитель. Т. 1: Фонды Государственного архива Российской Федерации по истории России XIX — начала XX в. М., 1994. С. 23, 36.

40 Волков Ф. Д. Взлет и падение Сталина. С. 316.

41 Запись беседы с Н. С. Шумским. Москва. Гостиница «Южная». 12 августа 1990 г. // Архив автора.

42 Волков Ф. Д. Взлет и падение Сталина. С. 20, 317. Эта версия нашла отражение в книге Э. Радзинского, который подает ее, как и многие другие чужие идеи, в качестве собственного научного «открытия» (Радзинский Э. С. Сталин. М., 1997. С. 92).

43 Новодевичий мемориал. Некрополь Новодевичьего кладбища / Авт. и сост. С. Е. Кипнис. М., 1995. С. 40–41.

44 Волков Ф. Д. Взлет и падение Сталина. С. 21–23.

45 ГАРФ. Ф. 102. 1Д. 1903. Д. 840. Л. 99.

46 Там же. Ф. 494. Оп. 1. Д. 39. Л. 27.

47 Был ли Сталин агентом охранки? С. 265–266.

48 Там же. С. 266.

ГЛАВА 2. ВРЕМЯ СМЫВАЕТ СЛЕДЫ

Охранка и ее архивы

Поскольку значительная часть жизни И. В. Сталина до 1917 г. прошла в подполье, в тюрьмах, на этапах и в ссылке, первостепенное значение для ее изучения имеют архивные материалы карательных органов.

Начиная с 1880 г. главным штабом борьбы с революционным движением был Департамент полиции, пришедший на смену знаменитому Третьему отделению{1}.

Первоначально Департамент полиции состоял из трех структурных подразделений. Первое делопроизводство ведало кадрами, второе разрабатывало нормативные материалы и контролировало деятельность местных полицейских учреждений, третье занималось розыском, осуществляло наблюдение за проведением следственных мероприятий по делам политического характера, проводимых жандармскими управлениями{2}.

В 1883 г. для подобного контроля была создана новая структурная единица — четвертое делопроизводство{3}. Тогда же появилось пятое делопроизводство, которое стало выполнять функции канцелярии Особого совещания при Министерстве внутренних дел, рассматривавшего дела, связанные с административной ссылкой{4}. В 1894 г. возникло шестое делопроизводство, функции которого были определены недостаточно четко и затем неоднократно уточнялись и изменялись{5}. 1 января 1898 г. из третьего делопроизводства был выделен Особый отдел, который сконцентрировал в своих руках руководство розыскной деятельностью{6}. 6 сентября 1902 г. осуществление контроля над следственными мероприятиями было передано новому, седьмому делопроизводству{7}. 12 марта 1908 г. появилось восьмое делопроизводство, сосредоточившее все материалы, необходимые для розыска политических преступников{8}. С 1 января 1907 г. начал функционировать Регистрационный отдел, на который была возложена обязанность вести учет документации, поступавшей в Департамент полиции и исходившей из него. Важным его элементом стала именная картотека: Центральный справочный алфавит{9}.

В 1914 г. Особый отдел был переименован в девятое делопроизводство{10}. 27 марта 1915 г., когда с началом Первой мировой войны произошло резкое увеличение дел, связанных со шпионажем и «немецким засильем», все эти вопросы были оставлены за девятым делопроизводством, а руководство политическим сыском передано шестому делопроизводству{11}. В сентябре 1916 г. Особый отдел снова был восстановлен как самостоятельная структурная единица{12}.

Первоначально Особый отдел состоял из четырех отделений. На январь 1905 г. распределение обязанностей между ними выглядело следующим образом: первое отделение руководило наружным наблюдением, второе — внутренней агентурой, третье осуществляло контроль над учебными заведениями и общественными организациями, в ведении четвертого отделения находились вопросы, связанные с военным шпионажем и государственной изменой, т. е. вопросы контрразведки{13}.

Ставший в 1906 г. директором Департамента полиции Максимилиан Иванович Трусевич с 1 января 1907 г. ввел новую структуру Особого отдела: первое отделение должно было осуществлять общее руководство розыскной деятельностью и ведать кадрами, в том числе агентурой, второе — вести розыскную работу среди эсеров и партий анархо-эсеровского направления, третье — руководить розыскной деятельностью по РСДРП и другим рабочим партиям, четвертое — заниматься национальным движением и следить за ввозом оружия{14}.

На местах политический розыск долгое время сосредоточивался главным образом в губернских жандармских управлениях. Исключение из этого правила до начала XX в. составляли только Варшава, Москва и Петербург, где розыскную деятельность осуществляли специально созданные для этого учреждения — охранные отделения.

В августе 1902 г. подобные учреждения (первоначально они назывались розыскными отделениями или охранными пунктами, а затем, с 1903 г., — охранными отделениями{15}) появились еще в 8 городах{16}. В декабре 1907 г. их насчитывалось уже 27{17}.

1 сентября розыскное отделение, вскоре переименованное в охранное отделение, начало функционировать в Тифлисе{18}. В 1904 г. охранные пункты появились в Баку и Батуме{19}. Осенью 1908 г. Бакинский охранный пункт был преобразован в охранное отделение, а Батумский ликвидирован{20}.

В 1905 г. Николай II восстановил наместничество на Кавказе, во главе которого был поставлен бывший министр императорского двора граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков (1837–1916){21}. Через несколько дней, 22 мая, при нем была учреждена специальная должность заведующего полицией, на которую назначили бывшего руководителя дворцовой полиции генерала Е. Н. Ширинкина{22}, его помощником стал бывший провокатор Михаил Иванович Гурович{23}. 24 августа 1906 г. должность заведующего полицией на Кавказе была упразднена, его функции переданы помощнику наместника на Кавказе по гражданской части{24}, а для руководства полицией при Канцелярии наместника создан Особый отдел, который возглавил полковник Василий Александрович Бабушкин{25}.

В результате этого с 1905 г. жандармские управления, охранные и розыскные отделения на Кавказе оказались в двойном подчинении: с одной стороны, в подчинении Департамента полиции, с другой — наместника. А поскольку согласно 27-й статьи «Учреждения Управления Кавказским и Западным краем» непосредственным начальником всех местных органов власти являлся наместник, заведующий полицией сразу же поставил вопрос о том, чтобы вся информация местных органов политического сыска направлялась на его имя и уже он представлял бы ее в Департамент полиции{26}.

В 1906 г. директор Департамента полиции М. И. Трусевич решил не только расширить сеть охранных отделений, но и создать промежуточное звено между охранным отделением и Департаментом полиции — районное охранное отделение. «Положение о районных охранных отделениях» было утверждено 14 декабря 1906 г.{27} В результате этого в 1907 г. возникло Кавказское районное охранное отделение, руководство которым было возложено на начальника Тифлисского ГЖУ{28}.

С самого начала между жандармскими управлениями и охранными отделениями возникло соперничество, завершившееся ликвидацией последних. Существует мнение, что это произошло по инициативе Владимира Федоровича Джунковского, который 18 января 1913 г. стал товарищем министра внутренних дел и одновременно командиром Отдельного корпуса жандармов{29}. Однако удалось обнаружить доклад директора Департамента полиции Степана Петровича Белецкого от 2 апреля 1913 г., из которого явствует, что к началу 1913 г. уже было ликвидировано 17 охранных отделений{30}.

Поэтому правильнее говорить о том, что В. Ф. Джунковский завершил реорганизацию, начатую его предшественником. 15 апреля 1913 г. им был подписан циркуляр о ликвидации еще 8 охранных отделений, в том числе Бакинского и Тифлисского{31}. Удалось обнаружить материалы, связанные с передачей дел этих двух отделений в соответствующие губернские жандармские управления{32}. Судьба подобных же материалов Енисейского и Иркутского охранных отделений остается неизвестной. В 1914 г. прекратило существовать Кавказское районное охранное отделение{33}.

Основная информация о деятельности революционного подполья поступала в жандармские управления, охранные отделения и Департамент полиции по трем каналам: через филеров (внешнее наблюдение), тайную агентуру (внутреннее наблюдение) и «черные кабинеты» (перлюстрация). В местных органах политического сыска эта информация закреплялась, перерабатывалась и представлялась в Департамент полиции. На ее основе принимались соответствующие оперативные решения.

Деятельность губернского жандармского управления регламентировалась «Положением о корпусе жандармов», которое было утверждено в 1867 г.{34}, а также должностными циркулярами{35}. Деятельность розыскных и охранных отделениий определялась «Положением о начальнике розыскного отделения», утвержденным 12 августа 1903 г.{36}, «Положением о районных охранных отделениях», утвержденным 14 декабря 1906 г., «Положением об охранных отделениях», утвержденным 9 февраля 1907 г.{37}, и соответствующими должностными инструкциями, из которых наиболее важное значение имели инструкции о наружном наблюдении и о секретных сотрудниках{38}.

«В канцелярии начальника розыскного отделения, — говорилось в „Положении о начальниках розыскных отделений“, — должны вестись по установленным на сей предмет образцам: а) регистрация данных наблюдения: агентурные записки, дневники наблюдения с соответствующими сводками, б) книга денежной отчетности, в) дела по переписке и г) листовой алфавит лиц, сведения о коих имеются в отделении»{39}. Этот пункт с некоторой конкретизацией и дополнениями вошел в «Положение об охранных отделениях»{40}.

Долгое время важнейшим источником сбора информации органами политического сыска являлось наружное наблюдение, позволявшее судить о контактах отдельных лиц между собой. Оно регламентировалось «Инструкцией филерам Летучего отряда и филерам розыскных и охранных отделений», утвержденной в октябре 1902 г.{41}, а затем «Инструкцией начальникам охранных отделений по организации наружного наблюдения»{42} и «Особой инструкцией» для филеров{43}, которые были разосланы на места 10 февраля 1907 г.{44}.

«Все сведения по наружному наблюдению за каждым отдельным лицом, — читаем мы в инструкции 1907 г., — записываются филерами ежедневно в вечерние рапортички. В дальнейшем сведения по наблюдению за лицами, принадлежащими к одной и той же организации, переписываются и соединяются в дневники наблюдения за определенный период времени (форма Б). При этом прежде внесения в дневник сведения выверяются соответственно позднейшим данным и делаются установки лиц и домов, которые в день наблюдения не были выяснены»{45}.

«Сводки к дневникам наблюдения (без дневников), — говорится в инструкции далее, — к 5-му числу каждого месяца начальники охранных отделений представляют в районные охранные отделения, в Департамент же полиции представляются ими ежемесячно к 5-му числу следующего за отчетным месяца списки лиц, проходивших по наблюдению в этом месяце, по каждой организации отдельно, с полной установкой наблюдаемых (фамилия, имя, отчество, звание, лета, вероисповедание, занятие, кличка по наблюдению и в организации) и кратким указанием причин, вызвавших наблюдение. Наиболее серьезным (центральным) лицам следует давать вкратце характеристику в особом примечании к этому списку»{46}.

Если первоначально главным источником информации было наружное наблюдение, то в начале XX в. на первый план выдвигается внутренняя агентура.

Объясняя причины этого, один из современных исследователей А. Левандовский пишет: «В сущности, в основе провокации, принятой в качестве главного средства борьбы с революционным движением, лежала исполненная глубокого пессимизма мысль о невозможности искоренить это движение целиком и полностью. Сколько ни хватай, всех не перехватаешь. В конце XIX — начале XX в. любой дельный охранник неизбежно должен был прийти к подобному печальному выводу. На место десятков арестованных, сосланных, заключенных в тюрьмы деятелей подполья проклятая неблагополучная русская действительность выдвигала сотни новых; разгромленные кружки и организации возрождались и продолжали свою работу с еще большим размахом. Хорошо усвоив эту закономерность, руководители… охранки ставили перед собой задачу не уничтожить подполье, а взять его под свой контроль, добиться возможности манипулировать им по своему усмотрению»{47}.

До сих пор вопрос о том, как складывалась и развивалась агентурная деятельность, какими и с какого времени нормативными документами она регламентировалась, в научной литературе остается открытым. Первый по времени подобный документ, который удалось обнаружить в фонде Департамента полиции, это «Краткое руководство для заведования внутренней агентурой» (1906 г.){48}. Позднее была разработана и в 1907 г. утверждена «Инструкция о работе с внутренней агентурой»{49}. Однако она не давала ответа на многие вопросы, которые возникали в розыскной деятельности. Поэтому в 1908 г. Московское охранное отделение предприняло попытку создания собственной инструкции о работе с секретными сотрудниками{50}. Работа по совершенствованию инструкции 1907 г. велась и в Департаменте полиции, но вплоть до 1917 г. завершена не была. В то же время на протяжении 1907–1917 гг. появилась целая серия циркуляров, которые дополняли действовавшую инструкцию и уточняли некоторые ее положения{51}.

Впервые отдельные ее фрагменты появились в печати в 1917 г., после февральского переворота{52}, а полный ее текст был опубликован в 1941 г. в предназначенном для служебного пользования и поэтому долгое время являвшемся почти недоступном для исследователей издании «Заграничная агентура Департамента полиции. Записка С. Сватикова и документы Заграничной агентуры» (М., 1941. С. 121–131){53}. И только в самое последнее время, после того как были открыты многие архивные спецхраны, З. И. Перегудовой удалось опубликовать проект департаментской инструкции 1907 г.{54}, а также инструкцию Московского охранного отделения 1908 г.{55}.

Из этих нормативных документов явствует, что тайная агентура подразделялась на секретных сотрудников («агентов внутреннего наблюдения»), осведомителей («вспомогательных агентов») и так называемых штучников{56}. Секретные сотрудники, как правило, являлись участниками противоправительственных организаций и за свою деятельность получали ежемесячное жалованье. В качестве осведомителей выступали дворники, швейцары, официанты, трактирщики и т. д., которые давали информацию на «общественных началах». Штучниками называли лиц, которые были близки к революционному подполью, но, в отличие от секретных сотрудников и осведомителей, давали информацию нерегулярно, т. е. от случая к случаю, и по этой причине получали не жалованье, а одноразовое вознаграждение, размер которого зависел от важности сообщенной информации.

Давалась ли секретным сотрудником при поступлении на службу расписка, установить пока не удалось. В 1932 г. в книге Л. П. Меньшикова «Охрана и революция» была опубликована исповедь провокатора, фамилию которого автор не пожелал раскрывать. В ней говорилось: «Одним из главных условий приема в секретные сотрудники охраны является письменный акт отречения — так сказать, запродажная расписка в виде ли откровенных показаний или прошения о помиловании, или ходатайства о приеме на службу и т. д.»{57}. Это значит, что органы политического сыска стремились иметь документ, который отрезал бы секретному сотруднику дорогу назад.

Первоначально местные розыскные учреждения представляли в Департамент полиции только самые общие сведения о секретных сотрудниках и использовании средств на их содержание. После того как появились розыскные пункты, был утвержден «Свод правил, выработанных в развитие учрежденного господином министром внутренних дел 12 августа текущего года Положения о начальниках розыскных отделений». В нем говорилось: «Секретные агенты должны быть известны директору Департамента полиции. Как об агентах, имеющихся ныне, так и о вновь приобретаемых начальники розыскных отделений сообщают директору Департамента частными письмами без черновиков и занесения в журнал отделения»{58}.

Так в Департаменте полиции было положено начало картотеке секретных сотрудников, не только входивших в штат Департамента полиции, но и находившихся на содержании местных органов политического сыска{59}.

Позднее для контроля за сведениями, поступавшими с мест, была введена ежемесячная отчетность губернских жандармских управлений, охранных и розыскных отделений, которая должна была давать представление о количестве секретных сотрудников по каждой политической партии или организации с указанием их социального положения (рабочий, крестьянин, интеллигент), а также о расходовании отпускаемых на агентурные цели средств с указанием клички секретного сотрудника, его стажа, названия освещаемой им партии, размера выплачиваемого жалованья{60}.

Департамент полиции требовал особой тщательности в сохранении тайны службы секретных сотрудников от окружающих.

«Никто, кроме лица, заведующего розыском, и лица, могущего его заменить, — подчеркивалось в департаментской инструкции, — не должен знать в лицо никого из секретных сотрудников».

И далее: «Фамилию сотрудника знает только лицо, ведающее розыском, остальные же чины учреждения, ведающего розыском, имеющие дело со сведениями сотрудника, могут в необходимых случаях знать только псевдоним или номер сотрудника. Чины наружного наблюдения и канцелярии не должны знать секретного сотрудника и по кличке». «Секретные сотрудники, — подчеркивалось в инструкции, — ни в коем случае не должны знать друг друга, так как это может повлечь за собой „провал“ обоих и даже убийство одного из них»{61}.

Первоначально информация от секретных сотрудников поступала как в устной, так и в письменной форме (см., например, донесения Азефа{62}.) В названной выше департаментской «Инструкции по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения» предусматривалось получение информации путем непосредственного контакта секретных сотрудников с их кураторами{63}. В связи с этим особое внимание обращалось на содержание охранными отделениями специальных конспиративных квартир{64}.

Однако, несмотря на то что в начале XX в. общение секретных сотрудников с их кураторами стало главной формой передачи информации, в виде исключения она могла поступать в органы политического сыска не только в устной, но и в письменной форме{65}.

«На каждого секретного сотрудника, — говорилось в инструкции Департамента полиции, — заводится особая тетрадь (книжка), куда заносятся все получаемые от него сведения». Инструкция требовала, чтобы из этих книжек выписывались сведения об отдельных лицах и заносились на специальные листы, на каждом из которых сосредоточивались бы все агентурные сведения о том или ином лице, имевшиеся в охранном отделении{66}.

Долгое время местные розыскные учреждения представляли в Департамент полиции только наиболее важную агентурную информацию. Названный выше «Свод правил, выработанных в развитие <…> Положения о начальниках розыскных отделений» ввел ежемесячное представление в Департамент полиции данных внешнего и внутреннего наблюдения по каждой губернии. А «Положение о районных охранных отделениях» (параграф 10) возложило на местные органы политического сыска обязательство ежемесячно представлять сводку агентурных данных не просто по губернии, а по каждой политической партии или же наблюдаемой организации отдельно{67}.

6 декабря 1908 г. Департамент полиции дал по Особому отделу новую директиву (циркуляр № 42903):

«На основании циркуляра Департамента полиции от 3 сентября 1907 г. за № 133935, изданным в дополнение к параграфу 10 Положения о районом охранном отделении, представляются в Департамент полиции сводки агентурных сведений, из коих видна лишь общая картина деятельности всех сотрудников данного розыскного учреждения, но нет указаний, по которым можно было бы судить о деятельности каждого сотрудника в отдельности. Ввиду необходимости пополнения отчетности указанными сведениями Департамент полиции в дополнение к упомянутому циркуляру предлагает в первой графе сводок агентурных сведений в начале или в конце таковых обязательно указывать псевдоним или номер сотрудника, давшего агентурный материал, причем следует иметь в виду, что клички сотрудников как в денежной отчетности, так равно и в отчетности по розыску не должны быть изменяемы ни под каким предлогом в продолжении всей службы сотрудника в данном розыскном учреждении, причем, конечно, те же сотрудники для отделения могут носить и другие клички»{68}.

Если до этого отчеты давали представление только о наблюдаемых организациях, то с этого момента открылась возможность контролировать и деятельность секретных сотрудников.

Третьим источником информации, которая собиралась органами политического сыска, являлась перлюстрация.

Перлюстрация (т. е. контроль за перепиской) уходит корнями в далекое прошлое. Первые специальные учреждения, занимавшиеся этим контролем, так называемые «черные кабинеты», появились в России еще в XVIII в. Первоначально их деятельность ограничивалась в основном столицей. В 1880 г. существовало уже семь перлюстрационных пунктов (Варшава, Киев, Москва, Одесса, Петербург, Тифлис, Харьков). Позднее их количество увеличилось, а ареал деятельности распространился почти на всю территорию империи. «По данным Департамента полиции, — пишет З. И. Перегудова, — через цензуру проходило ежегодно по всей стране примерно 380 000 писем». Письмо, по тем или иным причинам привлекшее к себе внимание, копировалось и направлялось в Департамент полиции, который производил выяснение личности его автора и адресата, а также всех упоминаемых в письме лиц. В 1907–1914 гг. количество перлюстрированных писем достигало пяти-десяти тысяч в год{69}.

Важный комплекс документов откладывался в результате производства органами политического сыска следственных действий. В 1871 г. расследование политических дел было передано местным жандармским управлениям{70}.

«Все расследования, производимые охранными отделениями и жандармскими управлениями, — писал бывший начальник Московского охранного отделения П. П. Заварзин, — принимали одну из следующих трех форм: 1) предварительное следствие, производимое следователем по особо важным делам округа судебной палаты, 2) формальное дознание, производимое жандармским офицером в порядке 1035 ст. Устава уголовного судопроизводства, которое по окончании передавалось прокурору для направления в судебную палату, 3) административное расследование или „переписка“, производившаяся на основании „Положения о государственной охране“»{71}.

До 1902 г. «переписка» контролировалась 4-м, с 1902 г. — 7-м делопроизводством Департамента полиции, формальное дознание, кроме Департамента полиции, — прокуратурой и Временной канцелярией по особо важным уголовным делам при Министерстве юстиции.

21 мая 1887 г. специальным циркуляром № 1850 Департамент полиции установил документы, которые в обязательном порядке должны были представлять жандармские управления при производстве переписки или формального дознания{72}. Не позже суток после начала следствия жандармское управление обязано было направлять в Департамент полиции специальное извещение об этом, которое в верхнем правом углу имело обозначение — букву «А» и поэтому на делопроизводственном жаргоне именовалось «литерой А». По получении «литеры А» до 1902 г. в 4-м, а с 1902 г. в 7-м делопроизводстве для контроля над следствием заводилось специальное дело, куда затем поступала вся связанная с ним переписка{73}.

Если начиналось формальное дознание, за которым обязан был наблюдать прокурор, то одновременно с Департаментом полиции извещение о начале дознания направлялось в Министерство юстиции, и здесь во Временной канцелярии по особо важным уголовным делам тоже заводилось дело.

В ходе первого же допроса на каждого подследственного заполнялась анкета, в верхнем правом углу которой ставилось обозначение — буква «Б» и которая поэтому именовалась «литерой Б». Она содержала самые общие биографические сведения о задержанном. «Литера Б» направлялась в Департамент полиции, и здесь, если под следствием находилось несколько человек, на каждого из них в рамках общего дела заводилась особая папка, которая рассматривалась как часть этого дела и содержала сведения, касающиеся каждого подследственного в отдельности{74}.

В случае изменения меры пресечения в Департамент полиции направлялась «литера В»{75}, об окончании переписки или дознания Департамент полиции ставился в известность «литерой Г»{76}.

Приступая к расследованию того или иного дела, губернское жандармское управление обязано было производить фотографирование. Насколько удалось установить, обязательное фотографирование политических преступников было введено циркуляром Третьего отделения № 4936 от 31 июля 1879 г. и регулировалось циркулярами № 4694 от 19 июня 1880 г., № 9579 — 31 декабря 1880 г., № 5734 — октябрь 1881 г., № 2395 — 19 октября 1885 г., № 807 — 26 марта 1886 г., № 2763 — 5 сентября 1890 г., № 3162 — 15 октября 1890 г.{77}.

Одна фотография оставлялась в делах ГЖУ, пять следовало отправить в Департамент полиции{78}. Одновременно циркуляр № 410 от 31 января 1903 г. предусматривал антропометрическое и дактилоскопическое обследование обвиняемого и составление специального протокола с описанием его примет{79}.

Подтверждая обязанность жандармских управлений представлять в департамент фотографии лиц, обвиняемых в государственных преступлениях (фас и профиль), и отмечая разнобой в характеристике примет, циркуляр Департамента полиции № 410 от 31 января 1903 г. рекомендовал следующий набор вопросов для описания примет: 1) возраст, 2) рост — стоя и сидя, 3) телосложение, 4) цвет волос, 5) цвет глаз, 6) длина и ширина головы, 7) длина среднего пальца, мизинца левой руки и предплечья, 8) длина ступни левой ноги, 9) длина и ширина правого уха, 10) длина распростертых рук, 11) описание особых примет{80}.

29 декабря 1906 г. был утвержден циркуляр № 1, в соответствии с которым вместо составления «протокола примет» предписывалось заполнение специальных регистрационных карт. «Два экземпляра такой карты, заполненной всеми сведениями с наклеенными на нее фотографиями, не позже как на другой день изготовления карточек [следовало] отсылать в Департамент полиции, адресуя в Регистрационный отдел».

«Со всех подвергаемых личному задержанию, — говорилось в циркуляре, — фотография должна быть снята по возможности или в самый день или же никак не позже следующего за задержанием дня»{81}. Причем с этого момента фотография должна была иметь три вида: в профиль, в фас и в полный рост. Один экземпляр регистрационной карты с фотографиями оставлялся в ГЖУ, два направлялись в Департамент полиции и здесь поступали в Регистрационный отдел.

По окончании предварительного следствия и формального дознания дело или закрывалось, или же передавалось в суд. Материалы «переписки» по представлению губернатора или же градоначальника рассматривались Особым совещанием при МВД, которое имело право приговорить обвиняемого к ссылке на срок до пяти лет{82}. Все дела вносились в Особое совещание 5-м делопроизводством Департамента полиции, где в связи с этим на каждого обвиняемого заводилось специальное дело{83}.

Для того чтобы контролировать деятельность учреждений и ориентироваться в его документации, существовало правило учета входящих и исходящих документов. Подобные книги или журналы учета обязаны были вести все учреждения политического сыска, в том числе и Департамент полиции.

Это правило не всегда выполнялось. Так, в середине 1908 г. в Особом отделе имелось около 15 тыс. документов, многие из которых нигде не были зарегистрированы{84}, поэтому 19 декабря 1909 г. Директор Департамента полиции сделал следующее распоряжение:

«В общий входящий журнал не вносятся лишь бумаги, требующие по своему содержанию особой конспирации (как то: о секретных сотрудниках, отчеты и сводки по наблюдению и агентуре, о предполагаемых ликвидациях и арестах по делам политическим); подобные бумаги передаются из Секретарской части к г. вице-директору, ведающему Особым отделом, или непосредственно в Отдел установленным порядком. Поступившие в делопроизводства бумаги по рассмотрении их делопроизводствами должны быть сначала записаны во входящий журнал (срочные немедленно) и затем только передаваться для исполнения. Исключение делается лишь для бумаг, не терпящих в исполнении ни малейшего отлагательства; подобные бумаги исполняются без записи в журнале, но немедленно по исполнении они должны быть внесены в журнал». В связи с этим обращалось внимание на необходимость для бумаг с пометкой «срочно» вести особый журнал входящих документов{85}.

Для облегчения поисков необходимых документов в каждом подразделении существовала именная картотека. С 1 января 1907 г., как уже отмечалось, был учрежден Регистрационный отдел, который на основе картотек отдельных подразделений создал общую картотеку Департамента полиции: Центральный справочный алфавит. К 1917 г. в нем насчитывалось 2,5 млн карточек примерно на 2 млн человек{86}.

Следующий комплекс документов был связан с пребыванием революционера под стражей и на этапе. В ссылку человек мог быть направлен с конвоем (по этапу) и без конвоя. В первом случае на каждого этапируемого составлялся так называемый открытый лист. Он представлял собой своеобразный паспорт арестанта и наряду с общими сведениями о нем содержал описание его примет. Если ссыльный получал возможность добираться самостоятельно, ему на руки выдавалось проходное свидетельство, в котором указывались маршрут следования, сроки выбытия и прибытия.

Еще одна группа документов формировалась в результате пребывания в ссылке. Обычно после того как Особое совещание принимало решение о высылке, 5-е делопроизводство Департамента полиции извещало об этом начальника губернии, в которую высылалось то или иное лицо. Здесь в канцелярии губернского правления на него заводилось специальное дело, в котором концентрировалась вся последующая переписка этой канцелярии, связанная с пребыванием данного лица в губернии под надзором полиции.

Подобное же дело заводилось в местном ГЖУ, в розыскном или охранном отделении, если таковые существовали, в канцелярии полицмейстера, когда ссыльный находился под гласным надзором полиции в губернском городе, или же в канцелярии уездного исправника, когда гласный надзор отбывался в уезде. В результате этого пребывание в ссылке имело своим следствием появление не менее трех-четырех дел, которые откладывались в архивах названных учреждений.

Что же из существовавшего до 1917 г. комплекса документов, в которых фигурировала фамилия И. В. Сталина-Джугашвили, дошло до нас?

Из истории архивных «чисток»

В любом учреждении существует правило, в соответствии с которым по истечении определенного времени документы, утратившие непосредственное практическое значение, или уничтожаются, или передаются на архивное хранение. По всей видимости, первоначально Департамент полиции в этом отношении руководствовался общими нормами, которые существовали в Министерстве внутренних дел, а затем были разработаны специальные «Правила сдачи дел в архив Департамента полиции», в которые со временем вносились уточнения и дополнения{1}.

В рассматриваемое время действовали «Правила», утвержденные 19 декабря 1894 г., а затем скорректированные 29 августа 1909 г. В соответствии с ними допускалось уничтожение или же сдача в архив только оконченных дел. Причем все передаваемые в архив дела должны были иметь внутреннюю опись, т. е. перечень находящихся в нем документов, отпуски (т. е. копии) которых требовалось заверить, а листы пронумеровать. Обязательным являлось составление сдаточной описи, один экземпляр которой оставался в том подразделении, откуда поступали дела, а второй вместе с делами передавался в архив. Сдаточная опись могла содержать перечень только сдаваемых дел или же дублировать действующую делопроизводственную опись за тот или иной год с указанием в ней — подлежат ли сдаваемые дела уничтожению или хранению. В последнем случае следовало отметить срок хранения, по истечении которого эти дела тоже подлежали уничтожению{2}.

Таким образом, некоторые документы карательных органов дореволюционной России, содержащие сведения об И. В. Джугашвили, могли быть уничтожены еще до 1917 г.

Первая специальная чистка архивов карательных органов дореволюционной России была произведена в дни февральского переворота и сразу же после падения монархии.

Уже 27 февраля в Петрограде начался разгром губернского жандармского управления и местного охранного отделения, пострадал Департамент полиции{3}.

28 февраля первым начальником милиции Петрограда был назначен архитектор Дмитрий Андреевич Крыжановский, его помощником стал инженер Моисей Абрамович Метт, а начальником охраны Литейной части, на территории которой находился Департамент полиции, присяжный поверенный Борис Германович Кнатц[7]{4}.

Именно Б. Г. Кнатц 1 марта взял под охрану Департамент полиции и первым получил доступ к его архиву{5}.

На следующий день возникло Временное правительство, пост министра юстиции в котором занял депутат IV Государственной думы эсер А. Ф. Керенский. Первый приказ, который вышел из-под его пера (был опубликован 3 марта), гласил: «Поручается академику Академии наук Нестору Александровичу Котляревскому[8] вывести из Департамента полиции все бумаги и документы, какие он найдет нужными, и поместить их в Академию наук»{6}, после чего без документального оформления началась передача архива Департамента полиции Н. А. Котляревскому{7}.

4 марта была создана Чрезвычайная следственная комиссии для расследования противозаконных действий бывших министров и прочих должностных лиц (ЧСК), члены которой тоже получили доступ к архиву Департамента полиции. Председателем комиссии стал присяжный поверенный Николай Константинович Муравьев{8}. 10 марта Временное правительство создало специальную Комиссию по разбору дел Департамента полиции. Ее возглавил историк Павел Елисеевич Щеголев{9}. Деятельность этой комиссии курировал товарищ министра внутренних дел князь Сергей Дмитриевич Урусов{10}. 15 июня 1917 г. она была преобразована в Особую комиссию по обследованию деятельности бывшего Департамента полиции и подведомственных ему учреждений{11}.

Показательно, что А. Ф. Керенский, Н. А. Котляревский, Н. К. Муравьев, С. Д. Урусов и П. Е. Щеголев фигурируют в списках лиц, принадлежавших или же подозреваемых в принадлежности к масонству{12}.

В апреле 1918 г. функции Особой комиссии по обследованию деятельности Департамента полиции были переданы Особой комиссии при Секретном отделе Историко-революционного архива в Петрограде, которую возглавил бывший эсер Н. С. Тютчев и которая просуществовала до конца 1919 г., когда ее функции перешли к Секретному столу того же архива, а позднее к Секретному отделу Архива революции и внешней политики{13}.

В Тифлисе о февральских событиях в Петрограде стало известно днем 2 марта. Обыск в губернском жандармском управлении был произведен около 6 марта, а передача власти в руки нового органа — Исполнительного комитета — произошла только 13 марта{14}. Поэтому жандармы имели возможность скрыть или же уничтожить наиболее секретные документы.

До Баку эхо петроградских событий донеслось к утру 3 марта. Не позднее 6 марта здесь тоже возник орган новой власти — Исполнительный комитет, который сразу же назначил нового начальника полиции. Им стал А. К. Леонтович. «7 марта, — сообщала газета „Каспий“, — начальник бакинской полиции гражданин А. К. Леонтович вызвал в управление полицмейстерства начальника жандармского управления и потребовал от него на основании постановления Исполнительного комитета немедленно сдать все дела и документы особо назначенной для этой цели Комитетом комиссии, во главе которой стоит гражданин А. Г. [Чочия]. Вместе с тем А. К. Леонтович потребовал от начальника жандармского правления выдать список всех секретных агентов управления»{15}.

«Нами, — вспоминал один из членов названной выше Особой комиссии А. Хачиев, — арестован был жандармский полковник, но из-за промедления в ликвидации этих учреждений жандармские ротмистры скрылись и унесли с собой или уничтожили списки провокаторов. С большим трудом удалось установить путем допроса бывшего начальника наружного наблюдения фамилии агентов-провокаторов, которые были арестованы»{16}. Сведения о них публиковались на страницах местной печати{17}. Однако эти сведения не имели исчерпывающего характера, поскольку начальник наружного наблюдения мог знать только некоторых секретных сотрудников, причем главным образом тех, кто находился на службе непосредственно перед февральскими событиями 1917 г.

С 1918 по весну 1921 г. Кавказ оказался в огне Гражданской войны, который уничтожил многие архивные документы, в том числе и документы органов политического сыска.

В Вологде сразу же после падения монархии власть перешла к губернскому временному комитету, при котором была создана Комиссия общественной безопасности. В ее ведение и перешел архив местного ГЖУ{18}. На протяжении Гражданской войны власть в Вологде принадлежала Советам, поэтому дореволюционные архивы должны были сохраниться с достаточной полнотой.

О том, как развивались события в Красноярске, существуют две версии.

По свидетельству А. Байкалова, в Красноярске Комитет общественной безопасности стал формироваться уже 28 февраля 1917 г. и на следующий же день поручил ему, А. Байкалову, взять под охрану губернское жандармское управление. «Я, — вспоминал А. Байкалов, — в ночь на 2 марта занял нарядом войск помещение жандармского управления. Офицеры были арестованы, унтер-офицеры отпущены по домам, а само помещение с его архивами поставлено под военную охрану»{19}. В следующую ночь на вокзале был арестован начальник Енисейского ГЖУ полковник Л. А. Иванов[9], который возвратился из Ачинска, где он находился по делам службы. 3 марта начала действовать комиссия по разбору архива жандармского управления, в которую кроме А. Байкалова вошли Е. Е. Колосов (эсер, позднее член Учредительного собрания), Тугаринов (хранитель Красноярского краеведческого музея), адвокат B. Я. Гуревич. Часть сведений о секретных сотрудниках была опубликована в 1917 г. в местной печати{20}.

По другим, более точным данным, Комитет общественной безопасности был создан в Красноярске лишь в ночь с 3 на 4 марта. Его возглавил ссыльный Б. И. Николаевский, ставший позднее известным историком. Только после этого «по постановлению Комитета общественной безопасности и Совета рабочих и солдатских депутатов [были] произведены аресты <…> начальника жандармского управления, жандармских ротмистров и нижних чинов жандармов. Из жандармского управления произведена выемка документов, находящихся теперь под охраной. При допросе жандармского ротмистра Оболенского[10] и беглом просмотре некоторых документов выяснилось участие в охранной работе многих провокаторов из числа ссыльных, рабочих и других, имена которых будут потом опубликованы»{21}.

Если Енисейское губернское жандармское управление находилось в Красноярске, то Енисейский розыскной пункт, который с октября 1915 г. возглавлял ротмистр Виктор Николаевич Руссиянов, располагался в Енисейске. По воспоминаниям Б. И. Николаевского, когда пришли арестовывать В. Н. Руссиянова, «то застали его за сжиганием дел у себя в кабинете»{22}.

За февральскими событиями последовали октябрьские, а с мая 1918 по начало 1920 г. Сибирь тоже оказалась в огне Гражданской войны. Многие архивные материалы органов политического сыска погибли.

Итак, в первые дни после падения царизма представители старой власти могли изъять и уничтожить по крайней мере некоторые самые секретные документы, в том числе осложнявшие выявление секретных сотрудников. Часть материалов, прежде всего в столице, погибла в ходе революции. Другие документы, пережившие февральские события в столице и на местах, на протяжении восьми месяцев 1917 г. находились в руках противников большевиков, которые имели возможность получить на руки все, что позволяло дискредитировать большевиков. Некоторые материалы погибли в годы Гражданской войны или же оказались в распоряжении белых правительств и интервентов. А то, что сохранилось в Советской России, прошло через руки органов ВЧК. И все документы, которые продолжали сохранять оперативный характер, несомненно, осели в архивах ВЧК — ОГПУ.

Поэтому, когда прекратилась война и открылась возможность обращения к архивам дореволюционных карательных органов царизма, они были уже изрядно «почищены».

В августе 1920 г. при Госиздате возникла Комиссия по изучению истории партии, которая 25 сентября того же года была преобразована в Комиссию для собирания и изучения материалов по истории Октябрьской революции и истории Коммунистической партии (Истпарт). Ее возглавил старый большевик Михаил Степанович Ольминский{23}. Со временем отделения Истпарта появились в столицах советских республик, в краевых и губернских городах{24}.

30 декабря 1922 г. был создан Институт К. Маркса и Ф. Энгельса{25}. 8 июля 1923 г. появилось сообщение о создании Института В. И. Ленина, который официально был открыт 31 мая 1924 г.{26} 10 мая 1928 г. ЦК ВКП(б) признал необходимым объединение Истпарта и Института В. И. Ленина{27}, а в 1931 г. произошло объединение Института В. И. Ленина с Институтом К. Маркса и Ф. Энгельса в Институт К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина (ИМЭЛ), переименованный после XX съезда КПСС в Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС{28}.

После ликвидации Истпарта в двух городах (Баку и Ленинград) на основе его местных отделений возникли институты истории партии, а в Тбилиси — Историко-революционный и научный институт И. В. Сталина{29}, который затем был преобразован в Грузинский филиал ИМЭЛ{30}. В других городах материалы отделений Истпарта были переданы в партийные архивы соответствующих областей{31}.

Под руководством этих учреждений развернулось выявление документов, а также сбор и публикация воспоминаний по истории рабочего движения в России.

Не позднее 1925 г. к выявлению документов, касающихся революционной деятельности И. В. Сталина, подключился он сам. Удалось обнаружить его письмо к сотруднику Грузинского отделения Истпарта Севастию Талаквадзе от 2 января 1925 г., в котором он писал: «Материалы (свои статьи) получил. Благодарю Вас. Прошу: 1) не издавать эти и другие материалы без моей санкции, 2) прислать мне, если возможно, весь комплект „Дро“ и „Ахале дроеба“, в них помещен целый ряд моих статей без подписи, 3) обнаружить как-нибудь в архиве „Союзного комитета“ мою статью „Кредо“, написанную в начале 1904 г., 4) прислать мне комплект нелегального органа „Борьба“ и „Борьба пролетариата“. С товарищеским приветом И. Джугашвили (Сталин)»{32}.

Из этого явствует, что первоначально И. В. Сталина интересовало главным образом то, что лежало на поверхности и было доступно каждому. О том, что его беспокойство не было лишено оснований, свидетельствует уже упоминавшаяся публикация архивных документов о нем, которая появилась в декабре 1925 г. на страницах газеты «Заря Востока».

Разумеется, у И. В. Сталина не было времени для архивных поисков. Поэтому они были поручены И. П. Товстухе, который начал выявлять и изымать материалы об И. В. Сталине, мотивируя это необходимостью подготовки Собрания его сочинений.

Одним из наиболее ранних следов этой работы является письмо И. П. Товстухи от 8 марта 1927 г. на имя Н. И. Адоратского, в то время одного из руководителей Центрального архивного управления СССР: «В „Известиях“ от 6 марта имеется телеграмма из Вологды о нахождении там документов о пребывании Сталина в вологодской ссылке и о пересылке их в Центрархив. Очень прошу Вас распорядиться по получении документов или прислать нам их для просмотра, или дать копию их (работу по снятию копий мы оплатим). С ком. приветом Товстуха»{33}.

О каких именно документах в данном случае шла речь, установить пока не удалось. Однако обращает на себя внимание, что в деле № 301 Вологодского ГЖУ за 1911 г. и в деле № 65 Вологодского полицейского управления за тот же год, которые хранятся в бывшем Центральном партийном архиве ИМЛ при ЦК КПСС (сейчас это Российский государственный архив социально-политической истории, РГАСПИ, а ранее — Российский центр хранения и использования документов новейшей истории, РЦХИДНИ), первая заверительная запись была сделана в Архиве революции и внешней политики 12 мая 1927 г.{34}.

В конце 20-х гг. начинается выявление сталинских материалов на Кавказе.

В этом отношении показательно письмо секретаря Закавказского крайкома ВКП(б) Сефа И. П. Товстухе от 22 мая 1930 г.:

«…Мы, — писал Сеф, — закончили совсем сбор материалов в архивах жандармского управления и охранного отделения, характеризующих работу товарища Сталина в Закавказье. Нам повезло, так как в делах сохранились указатели, где хранится переписка о Сталине, и по этому указателю мы обнаружили до 250 листов документов. Если есть хоть какая-либо надежда, что этот материал в течение какого-либо периода будет просмотрен товарищем Сталиным, я его также привезу»{35}.

7 июня 1930 г. Сеф обратился с письмом в Закавказский крайком ВКП(б), по всей видимости, к Геворку Аветисяну: «Товарищ Геворк! Я получил телеграмму от секретаря т. Сталина т. Товстухи с просьбой привезти все материалы, по которым можно будет выявить окончательно написанное т. Сталиным. Я везу с собой ряд дел, газет и прокламаций. Прошу тебя выслать на имя Товстухи (с обязательством возврата) фельдъегерской [почтой] или привезти самому в период союзного съезда в Москву дела о тов. Сталине (три дела, хранящиеся у Вас), газету „Гудок“ за 1907, 1908 гг., газету „Бакинский пролетарий“ за 1907, 1909 гг. с приложением „Бакинского рабочего“ за 1907 г.»{36}

10 апреля 1931 г. за заведующего Истпартом при Закавказском краевом комитете ВКП(б) Измайлов направил И. П. Товстухе письмо № 59-с, в котором говорилось: «Препровождая при сем список материалов, относящихся к революционной деятельности товарища Сталина, и список дел, переданных товарищу Сефу для передачи Вам, просим подтвердить получение таковых. В случае неполучения вышлем копии имеющихся у нас материалов, дальнейшая проработка которых продолжается по нашим заданиям Центрархивом Грузии. Кроме того, просим по использовании указанные в списке дела вернуть по адресу: Тифлис, ул. Дзержинского, № 8, Закрайком, Истпарту». К письму был приложен список дел, содержавших листовки за 1902–1907 гг. и «Список материалов, относящихся к революционной деятельности товарища Сталина», включавший в себя 162 архивных дела{37}.

В этот же день, 10 апреля 1931 г., И. П. Товстухе было направлено письмо заведующего Грузинским Истпартом Готосладзе: «Препровождаю при сем список материалов, относящихся к революционной деятельности товарища Сталина, и список дел, переданных товарищу Сефу для передачи Вам», — говорилось в нем, и далее дублировался текст приведенного ранее письма Измайлова. В приложении был дан список прокламаций и статей Сталина{38}.

На рубеже 20–30-х гг. подобная же работа велась и в Баку. 12 февраля 1931 г. секретарь И. В. Сталина Александр Николаевич Поскребышев обратился в Институт истории партии им. С. Шаумяна с предложением «поискать документов тов. Сталина», а также с просьбой выслать комплект листовок и газеты «Бакинский пролетарий» за 1907–1910 гг.{39}.

Сохранился ответ директора института Рахметова А. Н. Поскребышеву, из которого явствует, что затребованные материалы были отправлены в Москву. К письму был приложен их перечень, в котором под № 5 значилось: «Перепечатка из дела градоначальника, II отд. № 37, конспект докладов тов. Сталина и его показания — 12 листов». «Одновременно сообщаем, — информировал Рахметов А. Н. Посребышева, — что Институтом приняты меры к выявлению материалов, имеющихся в Тифлисе и в Центральном архивном управлении и Баку, где просматриваются фонды бакинского градоначальника, жандармерии и сыскной полиции»{40}.

4 апреля 1931 г. директор бакинского Института им. С. Шаумяна Рахметов направил на имя И. П. Товстухи новое письмо:

«Сегодня выслал новую партию материалов. Я не знаю, надо ли отдельно послать Вам копию всего, или практически все, посылаемое А. Н. Поскребышеву, попадает к Вам. Считаю необходимым обратить Ваше внимание на то обстоятельство, что наш сотрудник, работавший в Тифлисе, обнаружил там ряд новых сталинских материалов. Однако у них не осталось списка посланного ранее товарищем Сефом. Далее, Вы пишете, что в феврале прошлого года Вы давали мне список статей Сталина. Здесь, видимо, недоразумение, ибо я зимой 1929–1930 гг. в Москве не был. А к стыду нашему надо сознаться, что товарищ Геворк Аветисян, который с Вами переписывался и на эту тему, считал эту работу своей личной работой, а не работой института, и после снятия его с работы у нас не оставил почти никаких следов, что он послал, какие у него описи и т. д. В связи со всем этим у меня встает такой вопрос: считаете ли Вы необходимым, чтобы мы, закавказские институты истории партии, вплотную взялись за дело помощи Вам в издании сочинений Сталина, или дело ограничится более или менее эпизодическим выполнением отдельных заданий?»

Далее в письме сообщались координаты Сефа: «Сеф работает в Культпроме Хамовнического РК в Москве. Я ему уже написал обо всем»{41}.

Сохранился недатированный отчет о командировке из Баку в Тифлис заведующего музеем Беленького, в котором сообщалось об обнаружении четырех дел, на обложке которых фигурировала фамилия Джугашвили. Далее отмечалось: «По словам работника Госархива Грузии и Института им. Сталина, тов. Сеф взял большое количество материалов из Госархива и Музея, не оставив никаких копий»{42}.

3 апреля 1932 г. директор Института истории партии им. С. Г. Шаумяна Морозов писал И. П. Товстухе:

«Согласно письма тов. Поскребышева, Институтом им. С. Г. Шаумяна были отправлены при письме № 239/с от 3 марта и № 267 от 3 апреля 1931 г. в ЦК ВКП(б) разные материалы о работе товарища Сталина в Баку в период 1907–1910 гг., о чем известили Вас письмом № 238/с от 3 марта и № 268/с от 3 апреля. Кроме то-. го, Институтом был тогда же командирован в Тифлис сотрудник, который занялся розыском материалов там. Наш сотрудник, работавший в Тифлисе, обнаружил там ряд новых материалов, которые также были пересланы Вам при письмах Закрайкома ВКП(б) за № 59/с от 10 апреля и № 62/с от 11 апреля 1931 г. Одновременно телеграфно было предложено б. директору Института Ратгаузеру выслать тов. Поскребышеву газету „Бакинский пролетарий“, № 7. Кроме упоминаемых материалов больше ничего нового у нас не имеется»{43}.

По всей видимости, после Закавказья настала очередь тех мест, где И. Сталин отбывал ссылку. 21 февраля 1932 г. И. П. Товстуха разослал сразу в несколько адресов письмо, в котором просил произвести просмотр газет и архивов с целью выявления материалов об И. В. Сталине, причем специально подчеркивалось, что эта работа должна быть проведена так, чтобы не привлекать к себе внимания{44}.

3 марта 1934 г. ИМЭЛ заключил специальный договор с Архивом революции и внешней политики на проведение фронтального обследования центральных и местных архивов на предмет выявления документов об И. В. Сталине{45}.

22 февраля 1936 г. Центральное архивное управление (ЦАУ) РСФСР препроводило в ИМЭЛ копию сообщения Красноярского краевого архивного управления об обнаружении документа, связанного с пребыванием И. В. Сталина в туруханской ссылке{46}. 2 марта того же года заместитель заведующего Партархивом ИМЭЛ обратился в ЦАУ с письмом:

«Партархив ИМЭЛ просит вашего распоряжения о высылке в партархив из Красноярского краевого архивного управления документов о товарище Сталине И. В. Взамен подлинных вышлем фотокопии. Заместитель заведующего партархива [Фалин].»{47}.

То ли не поняв действительный смысл предшествовавшего письма, то ли не пожелав сделать это, 22 марта ЦАУ РСФСР направило в Партархив ИМЭЛ ответ, в котором говорилось: «ЦАУ сообщает, что ЦАУ затребовало от Красноярского архивного управления выявленный документ о т. Сталине для передачи документа в Партархив ИМЭЛ»{48}.

29 августа 1936 г. Восточно-Сибирское краевое архивное управление направило в ЦАУ партию выявленных документов об И. В. Сталине{49}. Однако обещанных фотокопий взамен этого, по всей видимости, не получило.

Подобная же работа велась и в северных архивах.

22 декабря 1936 г. секретарь Северного краевого комитета ВКП(б) Д. Конторин сообщал секретарю ЦК ВКП(б) и одновременно наркому внутренних дел СССР Н. И. Ежову:

«Согласно наших переговоров посылаем по описи дела, извлеченные из Северного краевого архива, о царской ссылке тов. Сталина в гор. Сольвычегодск и Вологду в году 1909–1912»{50}.

О том, как это делалось, свидетельствует объяснительная записка заведующего Историко-партийным архивом Архангельского обкома партии Пирогова от 14 апреля 1938 г. по поводу изъятия из Фонда вологодского губернатора архивного дела № 1903 за 1908 г.:

«Дело № 1903 о товарище Сталине, полученное в Вологодском архиве Хорошко и Сенчуковым, сфотографированное Истпартом, бывший секретарь Архангельского обкома ВКП(б) Конторин (позднее разоблаченный враг народа) заделал при мне лично в конверт с адресом на имя тов. Поскребышева (секретариат тов. Сталина). Препроводительную писал Попов Николай, работавший тогда в Отделе печати, он должен это помнить. Отсылал Конторин это дело, вероятно, через фельдсвязь через своего секретаря Толстикова (арестованного органами НКВД), было это в тот момент, когда по распоряжению Конторина отсылали дела, хранившиеся в Истпарте, на имя секретаря ЦК ВКП(б) тов. Ежова Н. И. Эти дела на имя Ежова Н. И. в заделанное виде мной и товарищем Федосеевым были переданы фельдсвязи для отсылки по указанному выше адресу. Опись на отосланные дела тов. Ежову имеется у Вас в НКВД. Зав. Истпартотделом Архангельского обкома ВКП(б) Пирогов»{51}.

По всей видимости, многие документы были направлены из Архангельска в Москву в виде копий. Поэтому И мая 1938 г. и. о. заведующего Партархивом ИМЭЛ Остроухов обратился в Архангельский ОК ВКП(б) с предложением выслать «согласно присланной Вами описи подлинники документов об И. В. Сталине, относящиеся к периоду пребывания его в ссылке на Севере; у себя оставьте фотокопии»{52}.

31 мая 1938 г. Архив Архангельского обкома ВКП(б) ответил Остроухову, что отсылка документов задерживается из-за снятия их фотокопий. Одновременно с этим архив предложил Остроухову: «Если Вы считаете необходимым сосредоточить хранение всех подлинных документов, относящихся к пребыванию И. В. Сталина в северной ссылке, в Партархиве ИМЭЛ, просим Вас обратиться к секретарю ЦК ВКП(б) т. Ежову и в Секретариат т. Сталина к т. Поскребышеву о передаче в Партархив ИМЭЛ всех отосланных обкомом ВКП(б) в их адрес подлинных документов, а также оттиска брошюры „И. В. Сталин в царской ссылке на Севере“»{53}.

6 декабря 1938 г. заведующий Истпартотделом Архангельского ОК ВКП(б) Пирогов информировал секретаря Архангельского обкома партии Никонорова: «Архангельским Истпартом о ссылке на Север и революционной деятельности И. В. Сталина в 1908–1912 гг. собрано свыше 350 документов»{54}.

Часть материалов, изымаемых из местных архивов, передавалась в Архив революции и внешней политики, другая — в Архив ИМЭЛ, третья — в 6-й сектор Общего отдела ЦК ВКП(б), т. е. в архив И. В. Сталина.

После того как в 1940 г. в ИМЭЛ был создан Кабинет произведений И. В. Сталина и началась подготовка к изданию собрания его сочинений, и. о. заведующего Кабинетом Д. Чугаев обратился к руководству института с докладной запиской, в которой говорилось: «Необходимо дирекции ИМЭЛ поставить вопрос перед ЦК ВКП(б) о сосредоточении произведений И. В. Сталина и материалов о Сталине в архиве ИМЭЛ»{55}.

Начавшаяся война сорвала реализацию этой идеи. Но когда исход войны определился, данный вопрос возник снова. 8 сентября 1944 г. был составлен «План мероприятий по выявлению документов В. И. Ленина и И. В. Сталина в фондах государственных архивов ГАУ НКВД СССР»{56}. После окончания войны ИМЭЛ представил на имя управляющего Отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александрова записку, в которой снова поднял вопрос о сосредоточении всех рукописей И. В. Сталина и материалов о нем в ЦПА ИМЭЛ{57}. И хотя пока не удалось обнаружить соответствующего постановления, есть основания утверждать, что подобная работа была начата.

В это время произошла очень странная история, героем которой стал доцент Вологодского педагогического института Павел Александрович Ефимов, работавший над кандидатской диссертацией, посвященной деятельности В. М. Молотова и И. В. Сталина в вологодской ссылке{58}.

Его научная работа почти с самого начала привлекла к себе внимание ИМЭЛ, и 15 апреля 1944 г. его сотрудница С. Эвенчик направила на имя директора института следующую служебную записку:

«Считаю необходимым сообщить о вновь выявившемся сегодня из беседы с т. Ефимовым факте. На руках у него имеется список провокаторов, составленный по материалам вологодского архива, с подробными данными о каждом. Ефимов наводит по этим фамилиям справки у разных лиц и, в частности, спросил у меня об одной фамилии. Мне кажется, что список надо немедленно забрать и прекратить деятельность Ефимова в этом направлении»{59}.

Директор ИМЭЛ не мог не знать, что с 1927 г. все архивные материалы, связанные с политическим сыском, были засекречены и доступ к ним закрыт для всех «за исключением сотрудников (архивов. — А.О.), назначаемых для непосредственной работы над этими материалами, и представителей ОГПУ»{60}. Поэтому он взял паузу, по всей видимости, чтобы с кем-то проконсультироваться, и только затем последовала его резолюция: «Список изъять»{61}.

После этого 5 июля 1944 г. С. Эвенчик была направлена в Архангельск и Вологду. Здесь она ознакомилась с архивными делами, которые до нее выдавались П. А. Ефимову, и обнаружила, что в ряде дел некоторые документы. изъяты, а заверительные подписи подделаны. Об этом она сразу же поставила в известность обком партии и областное управление НКВД, после чего последовал обыск на квартире П. А. Ефимова. Было обнаружено более 150 листов выкраденных им документов, а также фотокопии сталинских писем к местной жительнице П. Г. Онуфриевой, с которой И. В. Сталин встречался в 1911 г. После изъятия обнаруженных документов, а также негативов писем П. Г. Онуфриевой из местного фотоателье возник вопрос о возбуждении против П. А. Ефимова уголовного дела. Вопрос о нем был вынесен на заседании бюро Областного комитета ВКП(б){62}.

Однако это дело так и не было начато, все ограничилось лишь обсуждением поведения П. А. Ефимова на бюро обкома партии (протокол заседания 5, 8 и 9 августа 1944 г.), которое постановило: «За самовольное изъятие подлинных документов Областного государственного архива тов. Ефимову объявить выговор», причем без занесения в учетную карточку{63}. П. А. Ефимову, правда, пришлось оставить пединститут. Но, как явствует из его личного дела, его уволили по собственному желанию{64}.

После этого П. А. Ефимов уехал в Ленинград и здесь стал доцентом Горного института, а в 1945 г. занял должность заведующего кафедрой марксизма-ленинизма Высшего мореходного училища. В том же году его наградили медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» С января 1947 по май 1948 г. он находился на курсах Академии общественных наук при ЦК ВКП(б), по окончании которых защитил кандидатскую диссертацию на тему «Революционная деятельность В. М. Молотова в вологодской ссылке». Возвратившись из Москвы, П. А. Ефимов возглавил кафедру марксизма-ленинизма в Высшем художественно-промышленном училище, но проработал там недолго. В январе 1949 г. он стал доцентом консерватории, а в сентябре того же года — доцентом кафедры истории КПСС Ленинградского педагогического института им. М. Н. Покровского; в 1950–1951 гг. он исполнял здесь обязанности заведующего кафедрой истории КПСС. В 1957 г. в связи с упразднением этого учебного заведения П. А. Ефимов был принят в штат Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена, но проработал только до марта 1958 г., после чего был уволен «как неутвержденный в установленном порядке». Дальнейшая его судьба неизвестна{65}.

Эта история не оставляет сомнения в том, что, изымая из архива документы, П. А. Ефимов выполнял чье-то поручение. Но чье? Этот вопрос пока остается открытым.

Показательно, что вскоре после истории с П. А. Ефимовым весь фонд Вологодского ГЖУ был передан в Центральный государственный исторический архив г. Москвы. Заслуживает внимания и то, что никаких документов (ни соответствующих распоряжений, ни актов сдачи-приемки), связанных с перемещением этих материалов в Москву, в деле фонда нет. В Москве фонд Вологодского ГЖУ находился до тех пор, пока 14 марта 1949 г. не последовало распоряжение Главного архивного управления МВД СССР № 12/01067 о его возвращении в Вологду. 7 сентября 1950 г. по акту № 1 Государственному архиву Вологодской области были переданы дела 1908 г., по акту № 2 от 16 декабря 1950 г. — 5854 единицы хранения за 1827–1917 гг. Сами эти акты в деле фонда тоже отсутствуют{66}.

В результате этого перемещения прежде всего исчезли старые делопроизводственные описи, по которым дела выдавались читателям вплоть до 40-х гг.{67} О том, что подобное исчезновение было неслучайным, свидетельствуют два факта. Во-первых, когда в 1951 г. фонд был подвергнут новому описанию, прежняя его структура, отражавшая структуру ГЖУ и особенности его делопроизводства, была ликвидирована, все дела перегруппированы и перенумерованы{68}. А во-вторых, в 1958 г. были изъяты и уничтожены почти все журналы входящих и исходящих бумаг фонда Вологодского ГЖУ{69}. Это дает основание утверждать, что таким образом была произведена его чистка, часть хранившихся в нем материалов изъята, и сделано все, чтобы стало невозможным определение, какие именно документы исчезли.

Подводя итог, следует отметить, что начиная с 20-х гг. на протяжении многих лет предпринимались усилия по розыску и изъятию из местных и центральных архивов документов об И. В. Сталине. Если бы они были сконцентрированы в одном месте и предоставлены в распоряжение исследователей, это можно было бы объяснить интересами науки, желанием создать максимально удобные условия для изучения биографии вождя. Однако архивные материалы о нем были, изъяты и закрыты для использования. Вспомним, что в начале 30-х гг. И. В. Сталин не дал разрешения на доступ к ним даже А. М. Горькому и Е. Ярославскому. Были ограничены и возможности сотрудников ИМЭЛ.

Следовательно, цель изъятия документов об И. В. Сталине заключалась не в том, чтобы облегчить изучение его биографии, а в том, чтобы сделать невозможным неконтролируемое использование этих документов. Получается, что И. В. Сталин не только не желал, но даже опасался восстановления реальной картины его революционного прошлого.

Источники, которые нам доступны

Прежде всего приходится констатировать, что не удалось обнаружить даже следы архива Кутаисского ГЖУ{1}. Фактически нам неизвестна судьба архивов Бакинского охранного отделения и Бакинского ГЖУ. Современный фонд первого из них в 1995 г. насчитывал всего 3 единицы хранения (в путеводителе указана 1 единица хранения), а второго — 40 единиц хранения. Еще 6 единиц хранения находилось в фонде помощника начальника Бакинского ГЖУ (в путеводителе указано 5 единиц хранения){2}. Плохо сохранились материалы архивов Иркутского районного охранного отделения (190 единиц хранения за 1903–1916 гг.){3}, Томского ГЖУ (423 единицы хранения за 1887–1917 гг.){4}, Тифлисского охранного отделения (85 единиц хранения за 1903–1914 гг.){5}. Не удалось установить судьбу Енисейского ГЖУ и Енисейского розыскного пункта{6}.

Архив Петроградского губернского жандармского управления почти полностью погиб в февральские дни 1917 г. Современный его фонд, содержащий документы за 1859–1916 гг., насчитывает лишь 270 единиц хранения{7}. В 1917 г. серьезно пострадал архив Петербургского охранного отделения. И хотя он включает в себя 6058 единиц хранения за 1877–1917 гг.{8}, многие документы этого учреждения тоже погибли.

Полнее сохранились материалы Вологодского ГЖУ (на 24 декабря 1944 г. в нем значилось 6737 единиц хранения, на 23 февраля 1989 г. — 5822 единицы){9}, Иркутского ГЖУ (1264 единицы хранения за 1890–1917 гг.){10}, Тифлисского ГЖУ (3612 единиц хранения за 1839–1917 гг.){11}, Кавказского районного охранного отделения (848 единиц хранения за 1907–1914 гг.){12} и Департамента полиции (301 569 единиц хранения за 1846–1917 гг.){13}.

По отдельным видам документов вырисовывается следующая картина.

Прежде всего приходится констатировать, что пока не удалось обнаружить первичные агентурные материалы органов политического сыска ни по одной из губерний, с которыми была связана деятельность И. В. Сталина. Едва ли не единственное исключение из этого правила составляет сводка агентурных донесений за 1910–1912 гг. по Вологодской губернии{14}.

Поэтому за 1898–1908 гг. мы располагаем лишь во многом случайными донесениями Бакинского, Кутаисского и Тифлисского губернских жандармских управлений, а также Тифлисского охранного отделения, содержащими агентурную информацию. За 1909–1917 гг. в нашем распоряжении имеются сводки агентурных данных, ежемесячно представлявшиеся в Департамент полиции по всем губерниям{15}.

Подобным же образом обстоит дело и с материалами наружного наблюдения. Первичные материалы наружного наблюдения, связанные с И. В. Сталиным, удалось обнаружить только по Петербургу за октябрь — декабрь 1912 г.{16} За период с 24 июля по 9 сентября 1911 г. и за январь — февраль 1912 г. в нашем распоряжении имеются копии подобных материалов{17}. За 1902–1905 гг. сохранились ежемесячные отчеты по Тифлису, представлявшиеся в Департамент полиции{18}. За остальные годы мы располагаем только сводками наружного наблюдения, представлявшимися в Департамент полиции{19}.

Сопоставление данных картотеки перлюстрации с материалами архива Департамента полиции показывает, что почти все перлюстрированные, т. е. скопированные «черными кабинетами», письма И. В. Джугашвили, авторство которых в свое время было установлено, сохранились{20}.

В качестве обвиняемого И. В. Сталин проходил по следующим делам: 1901 г. — Тифлисское ГЖУ (переписка){21}, 1902 г. — Кутаисское ГЖУ (переписка в г. Батуме, переведенная в формальное дознание){22}, 1902 г. — Тифлисское ГЖУ (формальное дознание){23}, 1908 г. — Бакинское ГЖУ (переписка){24}, 1910 г. — Бакинское ГЖУ (переписка){25}, 1911 г. — Петербургское ГЖУ (переписка){26}, 1912 г. — Петербургское охранное отделение (переписка){27} и 1913 г. — Петербургское ГЖУ (переписка){28}.

Что касается первичных следственных материалов, то пока удалось обнаружить их только за 1901{29}, 1902{30}, 1908{31} и 1910{32} гг.

Неполно сохранились и материалы 7-го делопроизводства Департамента полиции. В качестве обвиняемого И. В. Сталин фигурировал в десяти делах этого делопроизводства{33} и в двух делах Временной канцелярии по производству особых уголовных дел{34}. Из них известны только восемь{35}.

Всего на сегодняшний день удалось выявить 30 дореволюционных фотографических изображений, которые фигурируют как сталинские: не ранее 1888 г. — не позднее 1892 г. (групповая фотография), 1893 г. (групповая), 1894 г. (групповая), не ранее 1894 г. — не позднее 1899 г. (групповая), не ранее 1902 г. — не позднее 1903 г. (одинарная), 1903 г. (групповая), 1907 г. (похороны Е. С. Сванидзе), не позднее 1908–1909 гг. (двойная), 1910 г. (тройная), 1911 г. (тройная), 1912 г. (тройная), 1913 г. (тройная), не ранее 1914 г. — не позднее 1916 г. (вместе с С. Спандаряном), 1915 г. (две групповые), без даты (двойная), без даты (тройная){36}. Подавляющее большинство этих фотографий имеет жандармское происхождение.

Самая полная коллекция подобных фотографий в свое время была сосредоточена в Департаменте полиции. Сейчас она составляет в ГАРФ отдельный фонд, в котором имеется дело и на И. В. Джугашвили. Однако в нем хранятся не оригиналы его фотографий, а только их копии советского происхождения: это несколько экземпляров фотографии 13 сентября 1911 г. (профиль, фас и полный рост) с регистрационной картой, причем два экземпляра представляют собой монтаж фотографии 1911 г. и регистрационной карты, датированной 19 марта 1913 г. В этом же деле находятся копии еще двух недатированных фотографий, из которых одна сделана с фотографии вообще не архивного происхождения{37}.

Что касается местных архивов, то удалось обнаружить только протокол с описанием примет И. В. Джугашвили, составленный 17 июля 1902 г. в Батуме{38}, и две регистрационные карты с фотографиями: 1904 г. из Иркутского охранного отделения{39} и 1911 г. из Петербургского охранного отделения{40}. Все остальные фотографические изображения известны по фотокопиям неустановленного происхождения.

В результате этого разные авторы по-разному датируют одни и те же фотографические изображения, что осложняет выяснение, как выглядел И. В. Сталин в разное время и как менялся до революции его внешний вид. Но дело не только в этом. Одна из целей Фотографирования заключалась в том, чтобы помочь идентифицировать личность обвиняемого, этапируемого или же отбывающего наказание.

С этой же целью составлялись вначале «протоколы примет», а затем регистрационные карты с дактилоскопическими отпечатками. Однако на сегодняшний день не известно ни одного оригинала регистрационных карт с отпечатками пальцев И. В. Сталина. Правда, удалось обнаружить фотокопии подобных регистрационных карт, датируемых 1910, 1911, 1912 и 1913 гг., но дактилоскопические отпечатки имеются только на фотокопии регистрационной карты, датируемой 1910 г.

Поскольку все переписки и дознания, по которым проходил И. В. Джугашвили, заканчивались административной ссылкой, в 5-м делопроизводстве Департамента полиции на него было заведено по крайней мере шесть дел: 1903 г. — № 521–1, 1908 г. — № 2700–1, 1910 г. — № 3, 1911 г. — № 716, 1912 г. — № 252, 1913 г. — № 245{41}. Из них в существующих описях Департамента полиции значится только дело № 2700–1 за 1908 г. Несмотря на неоднократные попытки, получить его мне не удалось. Однако пока его разыскивали в ГАРФ, совершенно случайно оно было обнаружено мной в РГАСПИ, где первоначально значилось в фонде И. В. Сталина (Оп. 4. Д. 101), а затем было передано в Коллекцию документов Департамента полиции. Эта коллекция до сих пор остается почти необработанной, и составляющие ее дела выдаются только в виде исключения. Есть основания думать, что сохранилось также дело за 1903 г.{42}, но обнаружить его пока не удалось. Судьба остальных четырех сталинских дел 5-го делопроизводства неизвестна.

Для архивных поисков, а также для определения факта существования тех документов, которые имелись в архиве Департамента полиции, но до нас не дошли, большое значение имеет картотека Регистрационного отдела. Исходя из собственного опыта, заведующий Особым отделом А. М. Еремин считал, что она не в полной мере отражала те сведения, которыми располагал Департамент полиции{43}. С этим мнением нельзя не согласиться, если вспомнить те 15 тыс. документов, которые оставались незарегистрированными в самом Особом отделе к лету 1907 г.

Знакомство с картотекой Департамента полиции показывает также, что после падения монархии она тоже подверглась некоторой чистке. В качестве примера можно указать на воспоминания начальника первого революционного караула Г. Б. Кнатца, из которых явствует, что его фамилия фигурировала в этой картотеке{44}, затем она из нее исчезла. О том, что данный факт — не исключение, свидетельствует то, что 14 первых ящиков этой картотеки занимает сейчас советская картотека провокаторов. Если учесть, что в каждом ящике содержится не менее 800 карточек, получается, что из картотеки Центрального алфавита Департамента полиции было изъято не менее 10 тыс. карточек.

И. В. Сталин фигурирует в картотеке Департамента полиции под следующими кличками и фамилиями: Василий, Васильев, Джугашвили, Иванович, Коба, Меликянц, Нижерадзе, Сосо, Тотомянц. На И. В. Джугашвили имеется десять карточек — девять пронумерованных, одна без номера: № 1 — записи за 1902–1911 гг., № 2 — за 1908–1912 гг., № 3 — 1904–1913 г., № 4 — 1912–1913 гг., № 5 — 1912–1914 гг., № 6 — 1901–1911 гг., № 7 — 1914–1916 гг., № 8 — 1911 г., № 9 — 1914 г., без номера — 1912–1915 гг.

На карточке № 1 можно прочитать: «Иосиф Виссарионов Джугашвили (Кайос Виссарионов Нижерадзе), кр. с. Диди Лиловского Тифлисского у. и губ., 27 л.», далее следует запись: «5Д. 1908, д. 2700–8». Получается, что фамилия И. В. Джугашвили появилась в картотеке Департамента полиции только в 1908 г., после того как он был арестован в Баку и последовало решение о его высылке в Сольвычегодск. Однако на этой же карточке далее мы читаем: «7Д. 1902, д. 2, ч. 27». Это означает, что Департамент полиции располагал данными об И. В. Джугашвили задолго до 1908 г. Об этом свидетельствует карточка № 6, на которой зафиксированы дела за 1901–1911 гг. и которая открывается записью: «Иосиф Виссарионов Джугашвили, кр-н, б. воспитанник Тифлисской духовной семинарии, особый надзор полиции»{45}.

Это подтверждает, что до определенного времени в Департаменте полиции не существовало единой картотеки и первоначально записи делались параллельно в разных делопроизводствах, а затем эти разрозненные картотеки были объединены. В связи с этим возникает вопрос: являлась ли карточка № 6 единственной в картотеке Департамента полиции до 1908 г., и если нет, то насколько полно и точно имевшиеся в первоначальных карточках записи были отражены в общей картотеке?

Казалось бы, из-за отсутствия первичных карточек получить ответ на данный вопрос представляется невозможным. Однако положение дел отнюдь не безнадежно, так как в нашем распоряжении имеются не только сохранившиеся карточки, но и справки, которые наводились Регистрационным отделом. Подобные справки удалось обнаружить на 17 июля 1908 г.{46}, 13 октября 1911 г.{47}, 13 ноября 1912 г.{48} и 24 февраля 1913 г.{49} Сопоставление записей в картотеке и сведений, содержащихся в этих справках, показывает, что сохранившиеся карточки почти полностью дублируют содержание названных справок, и расхождения между ними связаны главным образом с допущенными при их составлении описками.

Предпринятые при подготовке этой книги усилия, направленные на выявление тех документов об И. В. Джугашвили, которые До 1917 г. фигурировали в картотеке Регистрационного отдела, показали, что значительная часть этих документов сейчас в фонде Департамента полиции отсутствует. Некоторые из них могли быть Уничтожены до революции. Другие были изъяты после 1917 г. Часть отсутствующих дел или же их следы удалось обнаружить в Фонде И. В. Сталина в РГАСПИ. Однако судьба целого ряда документов, имевшихся до 1917 г. в архиве Департамента полиции, остается неизвестной. Вполне возможно, что в свое время они были переданы в 6-й сектор Общего отдела ЦК КПСС и сейчас находятся в Архиве Президента Российской Федерации. Некоторые из них могли быть уничтожены.

Для освещения избранной темы несомненный интерес представляет картотека секретных сотрудников, которая хранится в ГАРФ и именуется здесь «департаментской»{50}. Она представляет собой каталожную секцию из 33 ящиков (по 3 ящика в ряд) в человеческий рост. Из них 28 содержат сведения о секретных сотрудниках, 5 — о других работниках карательных органов. В каждом ящике 800–900 карточек. Следовательно, всего в картотеке не менее 25–30 тыс. карточек. Подавляющее их большинство было передано в Архив революции весной 1925 г. Продолжали поступать они и позднее.

Картотека содержит главным образом клички секретных сотрудников и шифры дел, в которых они упоминаются. Отсутствие в ней кличек некоторых известных нам секретных сотрудников дает основание думать, что она или представляет собой только часть «департаментской» картотеки секретных сотрудников (и мы не знаем, какую), или же, что не менее вероятно, является результатом работы действовавшей в 1917 г. Особой комиссии, созданной Временным правительством для выявления провокаторов.

Обнаружить среди них лицо, которое можно было бы идентифицировать с И. В. Джугашвили, не удалось. Но отсутствие в этой картотеке того или иного лица не может служить аргументом при решении вопроса о его сотрудничестве с органами политического сыска царской России. Таким аргументом не может быть и отсутствие того или иного человека в официально опубликованных списках провокаторов{51}.

Во-первых, не исключено, что картотека провокаторов могла быть подчищена чиновниками Особого отдела Департамента полиции в февральские дни 1917 г. Во-вторых, нельзя исключить того, что подобная чистка могла быть продолжена при Временном правительстве. А в-третьих, можно не сомневаться, что все «незасветившиеся» секретные сотрудники были использованы ВЧК-ОГПУ в розыскной деятельности, поэтому их карточки после Октябрьского переворота 1917 г. должны были быть изъяты.

В ГАРФ имеются еще две картотеки провокаторов, составленные в годы Советской власти, а также материалы, связанные с разоблачением секретных сотрудников{52}.

Не удалось найти никаких материалов о пребывании Сталина в тюрьмах и на этапах. Следует отметить, что в наших архивах вообще почти нет фондов тюремных учреждений дореволюционной России. Причина этого, по всей видимости, заключается в том, что дореволюционные тюрьмы относились к тем учреждениям, которые Советская власть, получив по наследству от старого режима, не стала уничтожать. Поэтому их дореволюционные архивы оказались частью архивов советских тюрем, а затем или были переданы в архив МВД, или уничтожены.

Плохо сохранились и материалы о пребывании И. В. Сталина в ссылках.

По первой ссылке нам известно только одно специальное дело{53}, два дела дошли до нас по сольвычегодской ссылке{54}, по вологодской ссылке сохранилось три дела{55}, по нарымской — два{56}, по туруханской — одно{57}. Итого девять из девятнадцати дел. Причем те дела, которые дошли до нас, сохранились неполностью. Особенно это касается единственного дела по туруханской ссылке.

Еще хуже, чем архивы карательных органов дореволюционной России, сохранились архивы большевистских организаций до 1917 г. Мы почти ничего не знаем об архиве Тифлисской организации РСДРП. А тот архив, который существовал к 1912 г., был захвачен полицией{58}. В 1910 г. провалился архив Бакинской организации РСДРП{59}. Ничего не известно об архиве Имеретино-Мингрельского комитета и архиве Кавказского союзного комитета.

Касаясь вопроса о партийном архиве, В. Л. Швейцер отмечала, что И. В. Сталин рекомендовал «искать архив в Баку». «Все об этом знают, — писала она, но после этого никто в Баку не ездил, ничего не искал. Как-то раз, до войны, поехал туда Крамольников. Конечно, нужно было послать туда людей более знающих — есть здесь старик Авалов, был Геворкян (он сейчас умер), который был казначеем в тот самый период»{60}.

Далеко не полно сохранился и дореволюционный архив ЦК РСДРП. За 1898–1917 гг. в нем насчитывается всего лишь 1949 единиц хранения{61}. По воспоминаниям Е. Д. Стасовой, в 1918 г. наиболее важные документы этого архива были вывезены на Урал и там спрятаны. Но когда закончилась Гражданская война, оказалось, что лица, причастные к этой операции, погибли. В результате неоднократно предпринимавшиеся в годы Советской власти поиски этого архива не увенчались успехом.

Таким образом, большая часть архивных материалов об И. В. Сталине до нас не дошла, поэтому реконструкция его дореволюционной биографии связана с большими трудностями.

И тогда, когда И. В. Сталин был еще далек от революционного движения, и тогда, когда он стал участвовать в нем, в официальных документах могла отразиться только часть его жизни. Поэтому огромное значение для изучения его дореволюционной биографии имеют мемуары.

Первые воспоминания о нем как в нашей стране, так и за рубежом появились в 20-е гг. Причем, несмотря на то что в эмиграции оказалось много политических противников И. В. Сталина, круг их мемуарных свидетельств весьма ограничен{62}.

Основной комплекс мемуарных источников об И. В. Сталине был создан в нашей стране. Огромную роль в этом отношении сыграли Истпарт и его местные отделения, а затем ИМЭЛ. Фамилия И. В. Сталина начала фигурировать в мемуарных публикациях уже в 20-е гг.{63}, но поворотное значение в этом отношении имел 1935 г.{64}.

Большая часть воспоминаний о нем осталась неопубликованной.

В Москве эти воспоминания сосредоточены в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), прежде всего в личном фонде И. В. Сталина. Кроме того, воспоминания отложились в фондах местных Истпартов, которые хранятся в бывших партийных архивах Института истории партии им. С. Г. Шаумяна при ЦК КП Азербайджана (ныне Государственный архив политических партий и общественного движения Азербайджана){65}, Грузинского филиала ИМЛ при ЦК КПСС (ныне — Институт демократического созидания и политологии Парламента Грузии){66}, Архангельской области (сейчас — Государственный архив общественно-политических движений и формирований Архангельской области){67}, Вологодской области (ныне — Вологодский областной архив новейшей политической истории){68}, в Центральном государственном архиве историко-политических документов в Санкт-Петербурге{69}, а также в музеях Батуми{70} и Гори{71}.

К сожалению, до сих пор никто не дал описания всего комплекса этих ценнейших источников (а это не одна сотня наименований). Лишь частично они нашли отражение в библиографическом указателе, изданном к 60-летию И. В. Сталина в 1939 г.{72}.

Обращаясь к мемуарам, нельзя не учитывать, что они подвергались как внутренней, так и внешней цензуре. Не все, что было известно их авторам, находило отражение в воспоминаниях. Многие факты интерпретировались с учетом последующей судьбы И. В. Сталина и условий, в которых воспоминания создавались. Однако, признавая несовершенство этого источника, было бы неверно игнорировать или же недооценивать его.

Стоящая сейчас перед исследователями задача прежде всего заключается в том, чтобы с максимально возможной полнотой аккумулировать сохранившиеся источники, в которых нашел отражение дореволюционный период биографии И. В. Сталина, и на основании этого восстановить объективную картину его жизни и деятельности до 1917 г. Это касается не только событий, в которых он принимал участие, но и лиц, с которыми был связан. Несмотря на значительный фактический материал, уже введенный в научный оборот как советскими, так и зарубежными историками (особенно в этом отношении следует отметить деятельность ИМЭЛ и его Грузинского филиала), приходится констатировать, что подобная работа требует еще значительных усилий.

Дело в том, что вплоть до самого последнего времени значительная часть архивных источников практически была недоступна не только широкому кругу исследователей, но и многим сотрудникам Института марксизма-ленинизма. В результате этого, с одной стороны, в дореволюционной биографии И. В. Сталина до сих пор остается много белых пятен, с другой стороны, далеко не все, что известно, имеет под собой надежную источниковую базу, вследствие чего в литературе имеет хождение много не только сомнительных, но и вообще мифических версий.

Одна из причин этого заключается в том, что подавляющее большинство работ об И. В. Сталине выполнены не в исследовательском, а в публицистическом стиле, для авторов которых, осознанно или бессознательно выполняющих социальный заказ, характерно стремление не восстановить истину, а нарисовать заранее заданную картину. Это характеризует как прижизненные работы об И. В. Сталине, так и работы последнего времени.

Следует также отметить, что некоторые документы, публиковавшиеся при жизни самого И. В. Сталина, подвергались «редактированию». Это порождает необходимость обращения к их оригиналам или же архивным копиям. Однако здесь приходится сталкиваться с тем, что за прошедшие пятьдесят с лишним лет произошли значительные перемены в их хранении. Многие документы были переданы в другие фонды, изменилась структура, а в ряде случаев и нумерация фондов, что осложняет, а порой делает почти невозможным выявление документов, уже введенных в научный оборот.

В данной книге внимание концентрируется лишь на наиболее важных эпизодах дореволюционной биографии И. В. Сталина, причем их отбор определялся, с одной стороны, необходимостью получить более или менее цельную картину его жизни, с другой — стремлением не только выявить, что же пытались скрыть от читателей официальные биографы И. В. Сталина и он сам, но и понять, почему возникла версия о его связях с охранкой.

В предлагаемой вашему вниманию книге больше вопросов, чем ответов на них. Одна из причин этого — гибель или недоступность многих архивных материалов, которые могли бы пролить свет на эти вопросы, а также нежелание некоторых мемуаристов делиться всей информацией, которой они располагали.

Но дело не только в этом.

Финансовые обстоятельства не позволили мне побывать в архивах Иркутска, Красноярска и Томска. Только дважды (1995 и 1996 гг.) удалось поработать в архивах Азербайджана и Грузии. Причем вторая поездка в Грузию по ряду объективных и субъективных причин оказалась почти безрезультатной. С каждым годом возрастают сложности с работой в архивах Российской Федерации.

Все это вместе взятое с учетом происходящего на наших глазах сокращения свободного информационного пространства заставило меня поставить в этой книге точку раньше, чем следовало бы.

ПРИМЕЧАНИЯ

Охранка и ее архивы

1 Перегудова З. И. Политический сыск России. 1880–1917. М., 2000. С. 26–27.

2 Там же. С. 28, 35.

3 Там же. С. 39.

4 Там же.

5 Там же. С. 40.

6 Там же. С. 60.

7 Там же. С. 40; Государственный архив Российской Федерации: Путеводитель. Т. 1. С. 33.

8 Там же. С. 36; Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 50.

9 Там же. С. 47–48.

10 Там же. С. 104.

11 Там же; Государственный архив Российской Федерации: Путеводитель. Т. 1. С. 36.

12 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 104.

13 Там же. С. 78.

14 Там же. С. 85–86; ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1907. Д. 46. Л. 274–275 (Положение об Особом отделе).

15 Шиджикашвили Д. И. Сыскная полиция царской России в период империализма. Омск, 1973. С. 25.

16 Добряков В. И. Краткий систематический свод действующих законоположений и циркулярных распоряжений, относящихся до обязанностей чинов губернских жандармских управлений по наблюдению за местным населением и по производству дознаний. СПб., 1903. С. 34–46.

17 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 118–120.

18 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906–1. Д. 40. Л. 39.

19 Там же. Л. 134 об.

20 Там же. Ф. 102. Оп. 316. 1908. Д. 51–16. Л. 1; Д. 52–3. Л. 61; ОО. 1913. Д. 366. Л. 45–50; Ф. 110. Оп. 17. 1908. Д. 302. Л. 135, 150.

21 Исмаил-Заде Д. И. Илларион Иванович Воронцов-Дашков // Исторические силуэты. М., 1991. С. 48–49.

22 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906–1. Д. 40. Л. 1.

23 Адрес-календарь <…> Российской империи на 1906. Ч. 2. СПб., 1906. С. 430.

24 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1914. Д. 321. Л. 19.

25 Список общего состава чинов Отдельного корпуса жандармов на 20 сентября 1906. Ч. 1–2. СПб., 1906.

26 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906–1. Д. 40. Л. За.

27 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 387–392.

28 Штат служащих Кавказского районного охранного отделения был утвержден 21 декабря 1907 г. (ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. 1907. Д. 50. Ч. 12. Л. 37).

29 Джунковский В. Ф. Воспоминания. Т. 2. М., 1997. С. 100. См. также: Перегудова З. И. Материалы к биографии В. Ф. Джунковского // Из глубины времен. Вып. 4. СПб., 1995. С. 74.

30 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1913. Д. 366. Л. 19–22.

31 Там же. Л. 2–9.

32 Там же. Л. 45–50 (Опись делам розыскного пункта в г. Баку, переименованного с 1 ноября 1908 г. в Бакинское охранное отделение); Л. 53,59–69 (Опись делам и книгам Тифлисского охранного отделения. 1902–1913 гг.); Л. 70 (Опись агентурных дел Тифлисского охранного отделения за 1905,1906,1907 и 1908 гг.); Л. 71 (Агентурные книжки секретных сотрудников Тифлисского охранного отделения — 49 человек); Л. 72–73 (Опись документов по наружному наблюдению).

33 Там же. Ф. 102. ОО. 1914. Д. 321. Л. 32. Ср.: Лурье Ф. М., Перегудова З. И. Царская охранка и провокация // Из глубины времен. Вып. 1. СПб., 1992. С. 54–55.

34 Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России. М., 1982. С. 154–155.

35 Добряков В. И. Краткий систематический свод действующих законоположений и циркулярных распоряжений… Савицкий С. В. Систематический сборник циркуляров Департамента полиции и Штаба Отдельного корпуса жандармов, относящихся к обязанностям чинов корпуса жандармов по производству дознаний. СПб., 1908.

36 Добряков В. И. Краткий систематический свод действующих законоположений и циркулярных распоряжений… 1903. С. 36–41.

37 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 387–392, 393–403.

38 Там же. С. 404–408; Из глубины времен. Вып. 1. СПб., 1992. С. 71–83.

39 Добряков В. И. Краткий систематический свод действующих законоположений и циркулярных распоряжений… С. 37.

40 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 396–397.

41 Там же. С. 172.

42 Там же. С. 404–408.

43 Там же. С. 404.

44 Лурье Ф. М., Перегудова З. И. Царская охранка и провокация. С. 61–62.

45 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 405.

46 Там же. С. 406.

47 Левандовский А. Знамение времени // Николаевский Б. История одного предателя. М., 1991. С. 11–12.

48 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 308. Д. 91; Оп. 308а. Д. 14.

49 Там же. Д. 236. Л. 1–7.

50 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 308. Д. 128; Оп. 308а. Д. 51.

51 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 208–213; Очерк деятельности Департамента полиции в отношении внутренней агентуры // ГАРФ. Ф. 102. Оп. 253. Д. 106; Обзор деятельности Департамента полиции в отношении приобретения внутренней агентуры и организации политического розыска // Там же. Оп. 314. Д. 628. Л. 1–23.

52 Жилинский В. Б. Организация и жизнь охранного отделения // Голос минувшего. 1917. № 9–10. С. 281–286.

53 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 214.

54 Лурье Ф. М., Перегудова З. И. Царская охранка и провокация. С. 71–83.

55 Тайны политического сыска. Инструкция о работе с секретными сотрудниками. СПб., 1992.

56 Там же. С. 2.

57 Меньщиков Л. П. Охрана и революция. Ч. 3. М., 1932. С. 109.

58 Добряков В. И. Краткий систематический свод действующих законоположений и циркулярных распоряжений… С. 44.

59 Вопрос о времени возникновения подобной картотеки остается открытым.

60 Вопрос о том, когда и как сложился такой порядок, заслуживает специального изучения.

61 Лурье Ф. М., Перегудова З. И. Царская охранка и провокация. С. 77–78.

62 Письма Азефа. 1893–1917. СПб., 1994. С. 14–132.

63 Лурье Ф. М., Перегудова З. И. Царская охранка и провокация // Из глубины времен. Вып. 1. СПб., 1992. С. 80.

64 Там же. С. 80–81.

65 Тайны политического сыска. Инструкция о работе с секретными сотрудниками. С. 13.

66 Лурье Ф. М., Перегудова З. И. Царская охранка и провокация // Из глубины времен. Вып. 1. С. 82.

67 Добряков В. И. Краткий систематический свод действующих законоположений и циркулярных распоряжений… С. 45; Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 389.

68 ГАРФ. Ф. 102. ОО. Оп. 316. Д. 412. Л. 1.

69 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 275–288.

70 Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России. С. 163; См. также: ГАРФ. Ф. 102. Оп. 260. Д. 247. Л. 4–11.

71 Заварзин П. П. Работа тайной полиции. Париж, 1924. С. 12.

72 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 260. Д. 247. Сборник руководящих циркуляров. Л. 62–68.

73 Там же. Л. 62.

74 Л. 62 об.

75 Там же.

76 Там же.

77 Добряков В. И. Краткий систематический свод действующих законоположений и циркулярных распоряжений… С. 289.

78 Там же.

79 Там же. С. 290–291.

80 Там же. С. 643.

81 Савицкий С. В. Систематический сборник циркуляров Департамента полиции и Штаба ОКЖ… С. 101–105.

82 Заварзин П. П. Работа тайной полиции. С. 12.

83 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 39.

84 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1909. Д. 46. Л. 3.

85 Там же. ОО. 1912. Д. 63. Л. 364.

86 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 48.

Из истории архивных «чисток»

1 Сидорова М. В. Архивы центральных органов политического розыска России XIX — начала XX в. (III отделение с. е. и. в. канцелярии и Департамент полиции МВД): Канд. дис. М., 1993.

2 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1912. Д. 63. Л. 393–394.

3 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 221–224.

4 Игнатьев Б. Занятие Департамента полиции. 1–4 марта 1917 г. 1921 // ГАРФ. Ф. 1463. Оп. 3. Д. 418. Опубликовано: Катенев Б. Г. Занятие Департамента полиции. 1–5 марта 1917 г. // Голос минувшего на чужой стороне. 1926. № 6 (19). С. 139–156. Настоящая фамилия автора этих воспоминаний была раскрыта С. П. Мельгуновым в его книге «Золотой немецкий ключ большевиков» (2-е изд. Нью-Йорк, 1989. С. 53).

5 Катенев Б. Г. Занятие Департамента полиции. 1–5 марта 1917 г. С. 139–141.

6 Известия. 1917. № 7.3 марта. В воспоминаниях Б. Г. Кнатца приведен несколько иной текст данного распоряжения (Катенев Б. Г. Занятие Департамента полиции. 1–5 марта 1917 г. С. 154).

7 Там же. С. 154–155.

8 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 218.

9 Там же. С. 220.

10 Переписка председателя комиссии П. Е. Щеголева с товарищем министра внутренних дел Временного правительства кн. С. Д. Урусовым о задачах, средствах, штатах комиссии. 12–13 апреля 1917 г. // ГАРФ. Ф. 503. Оп. 1.Д. 1.

11 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 220. См. также: ОР ИРЛИ. Ф. 627 (П. Е. Щеголев). Оп. 3. Д. 117–123.

12 Берберова Н. Н. Люди и ложи. Русские масоны XX столетия. М., 1997. С 181; Серков А. И. История русского масонства. 1845–1945. СПб., 1997. С. 57, 104, 114.

13 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 225, 231.

14 Тифлисский листок. 1917. 3 и 15 марта; Каспий. Баку, 1917. 7 марта.

15 Каспий. Баку, 1917. 9 марта; Джанибекян В. Провокаторы: Воспоминания, мысли и выводы. С. 24.

16 25 лет Бакинской организации большевиков. Баку, 1924. С. 142–143.

17 Джанибекян В. Провокаторы. Воспоминания, мысли и выводы. С. 13.

18 ГАВО. Архив архива. Дело фонда № 108. Л. 16.

19 Был ли Сталин агентом охранки? С. 246.

20 Там же. С. 334.

21 Там же. С. 342; Хроника // Енисейский край. 1917. 6 и 7 марта.

22 Был ли Сталин агентом охранки? С. 342.

23 Очерки истории исторической науки в СССР. Т. IV. М., 1966. С. 214–215.

24 Истпарт ЦК КП Грузии был создан на основании решения Президиума ЦК КП Грузии от 24 июня 1922 г. и начал действовать 14 января 1923 г. (ГФ ИМЛ (архив бывшего грузинского филиала Института марксизма-ленинизма). Ф. 8. Оп. 3. Д. 1092. Л. 7, 57).

25 Очерки истории исторической науки в СССР. Т. IV. С. 210.

26 Там же. С. 218.

27 Там же. С. 220.

28 Там же. С. 222.

29 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 3. Д. 1092. Л. 30.

30 Там же. Л. 1, 30.

31 В ПААО, бывшем партийном архиве Архангельской области (сейчас это Государственный архив общественно-политических движений и формирований Архангельской области — ГАОПДФАО), они хранятся в фонде № 858, в ПАВ О, бывшем партийном архиве Вологодской области (Вологодский областной архив новейшей политической истории — ВОАНПИ), — в фонде № 3838.

32 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2667. Л. 1–2.

33 Там же. Ф. 155. Оп. 1. Д. 37. Л. 1.

34 Там же. Ф. 558. Оп. 4. Д. 172 (ранее № 301) и 173 (ранее № 65). См. также: ГАРФ. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 37; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 644 (ранее № 307 за 1911 г. Вологодское ГЖУ).

35 Там же. Ф. 71. Оп. 10. Д. 217. Л. 4; Ф. 558. Оп. 11. Д. 905. Л. 5–5 об.

36 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 199. Л. 1.

37 РГАСПИ. Ф. 155. Оп. 1. Д. 61. Л. 1–12; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 199. Л. 16–27.

38 Там же. Л. 28–31.

39 Там же. Д. 199. Л. 2.

40 Там же. Л. 3–4. Приложение: перечень прокламаций 1905–1910 гг. (Там же. Л. 7–12).

41 Там же. Л. 13.

42 Там же. Л. 36–37.

43 Там же. Л. 38; РГАСПИ. Ф. 155. Оп. 1. Д. 80. Л. 1. Перечень документов: Л. 7–12.

44 Там же. Д. 66, 78, 79,81.

45 Там же. Ф. 71. Оп. 5. Д. 4. Л. 63–64.

46 Там же. Д. 10. Л. 3.

47 Там же. Л. 5.

48 Там же. Л. 6. Имеются сведения, что изъятие «сталинских» документов из Красноярского краевого архива продолжалось и позднее. «Как установлено нашими сотрудниками из беседы с работниками Красноярского архивного отдела, — информировал в 1956 г. Н. С. Хрущева председатель КГБ при СМ СССР И. А. Серов, — за последние 15 лет туда часто приезжали работники из Москвы и забирали ряд документов, касающихся И. В. Сталина» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1288. Л. 15).

49 ГАРФ. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 41. Л. 1.

50 ПААО. Ф. 859. Оп. 10. Д. 62. Л. 1; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 5. Д. 10. Л. 11.

51 ПААО. Ф. 859. Оп. 10. Д. 62. Л. 22. См. также: Л. 12.

52 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 5.Д. 10.Л.9; ПААО. Ф. 859. Оп. 10.Д. 62.Л.24.

53 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 5. Д. 10. Л. 10. См: Опись делам о ссылке тов. Сталина, отправляемых в ЦК ВКП(б) (Там же. Л. 12–13).

54 ПААО. Ф. 859. Оп. 10. Д. 60. Л. 1–11.

55 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 380. Л. 20–25.

56 Там же. Д. 382. Л. 81–84.

57 Там же. Д. 380. Л. 41–43.

58 Личное дело доцента П. А. Ефимова // Архив ВГПУ.

59 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 399. Л. 34.

60 Государственный архив Российской Федерации: Путеводитель. Т. 1. М., 1994. С. XI.

61 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 399. Л. 34.

62 Там же. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647. Л. 14–23; ГАВО. Архив архива. Дело фонда 108. Л. 2. Акт 10 июня 1944 г. («В 47 делах недостает 152 листов», «обнаруженные ИМЭЛ у тов. Ефимова документы в количестве 62 изъяты из вышеперечисленных дел»).

63 ПАВО. Ф. 2522. Оп. 6. Д. 249. Коробка 253. Л. 36.

64 Личное дело доцента П. А. Ефимова // Архив ВГПУ.

65 Там же.

66 ГАВО. Архив архива. Дело фонда 108. Л. 4–6.

67 На это указывают ссылки на старую делопроизводственную нумерацию дел в некоторых публикациях довоенного периода.

68 Рабочая инструкция по научно-технической обработке фонда № 2 (Вологодского ГЖУ). 18 января 1951 г. // ГАВО. Архив архива. Дело фонда 108; ГАВО. Ф. 108. Оп. 1–5.

69 ГАВО. Архив архива. Дело фонда 108. Л. 31–36.

Источники, которые нам доступны

1 В «Путеводителе» Центрального государственного архива Грузинской ССР в перечне фондов его Кутаисского филиала фонд Кутаисского ГЖУ не значится (ЦГИА Грузинской ССР: Путеводитель. 2-е изд. Тбилиси, 1976. С. 396–399). На вопрос о его судьбе летом 1996 г. работниками архива мне был дан ответ, что, по их сведениям, часть материалов этого учреждения после 1921 г. перешла в архив местного управления ОГПУ, часть была передана в Тифлис.

2 Центральный государственный исторический архив Азербайджанской ССР: Путеводитель. Баку, 1958. С. 72–73, 184.

3 Государственный архив Иркутской области: Путеводитель. Иркутск, 1975. С. 30–31.

4 Государственный архив Томской области: Путеводитель. Томск, 1960. С. 13–14.

5 Центральный государственный исторический архив Грузинской ССР: Путеводитель. 2-е изд. С. 87–90.

6 На 1980 г. путеводитель по Государственному архиву Красноярского края издан не был (Государственные архивы РСФСР: Справочник-путеводитель. М., 1980. С. 121).

7 Государственный архив Российской Федерации: Путеводитель: Т. 1: фонды государственного архива Российской Федерации по истории России XIX — начала XX в. М., 1994. С. 100–101.

8 Там же. С. 119–120.

9 ГАВОФ. 108. Оп.5.Запись 23 августа 1989 г.;Ф. 1768. Оп. 1. Д. 34. Л.6.

10 Государственный архив Иркутской области: Путеводитель. С. 29–30.

11 Центральный государственный исторический архив Грузинской ССР: Путеводитель. 2-е изд. С. 87–90.

12 Там же.

13 Государственный архив Российской Федерации: Путеводитель. Т. 1. С. 22–47. В состав фонда Департамента полиции входят материалы Третьего отделения с. е. и. в. канцелярии за 1846–1880 гг.

14 ГАВО. Ф. 108. Оп. 1. Д. 4704.

15 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1909. Д. 5–3-А (Баку), 5–9-А (Вологда), Д. 5–61-А (Тифлис); 1910. Д. 5–6-Б (Бакинское охранное отделение), Д. 5–7-Б (Бакинское ГЖУ), Д. 5–14-А (Вологда); 1911. Д. 5–14-Б (Вологда), 5–57-Б (т. 1–2) (Петербург); 1912. Д. 5–14-Б (Вологда), Д. 5–7-Б (Баку), Д. 5–7-Б (Бакинское ГЖУ), 5–47-Б (Москва), 5–58-Б (Петербург), 5–79-Б (Тифлис); 1913. Д. 5–58-Б (Петербург), Д. 5–25-Б (Красноярск); 1914. Д. 5–25-Б (Красноярск); 1915. Д. 5–25-Б (Красноярск); 1916. Д. 5–25-Б.

16 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 157.

17 ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 1110а; ГАВО. Ф. 108. Оп. 1. Д. 5058; ПААО. Ф. 859. Оп. 10. Д. 16; ПАВО. Ф. 3837. Оп. 5. Д. 2, 3.

18 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 259. Д. 28; ОО. 1904. Д. 2396. Ч. 3 и 2396. Ч. 7.

19 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1909. Д. 5–3-А (Баку), Д. 5–9-А (Вологда); 1910. 5–6-В (Бакинское охранное отделение), 5–7-В (Бакинское ГЖУ), 5–14-В (Вологда); 1911.5–14-В (Вологда), 5–57-В (Петербург); 1912. Д. 5–6-В (Бакинское охранное отделение), 5–7-В (Бакинское ГЖУ), 5–14-В (Вологда), 5–47-В (Москва), 5–58-В (Петербург), 5–79-В (Тифлис); 1913. Д. 5–58-В (Петербург).

20 Копии писем Сталина. 1905–1916 гг. // РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10.Д. 189.

21 ГИАГ (Государственный исторический архив Грузии — бывший ЦГИА Грузинской ССР). Ф. 153. Оп. 1. Д. 3424 (первоначально № 27, т. 3). Л. 2 (постановление о привлечении И. В. Джугашвили в качестве обвиняемого к переписке по выяснению политической благонадежности. 23 марта 1901 г.).

22 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 270. Д. 28. № 214 «О забастовке рабочих нефтепромышленного завода Ротшильда».

23 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3431. Л. 278–279.

24 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 627. Л. 20об.

25 Там же. Д. 635. Л. 38.

26 Там же. Д. 166. Л. 1.

27 Там же. Д. 186. Л. 1.

28 Там же. Д. 214. Л. 1.

29 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3421, 3423, 3424, 3434.

30 Там же. Д. 3431 (№ 420. Т. 1), 3432 (№ 190. Т. 2, по старой описи № 420. Т. 2). См. также: Д. 343 (№ 171. Т. 2., по старой описи № 410. Т. 2.), Д. 3433 (171. Т. 1. по старой описи № 410. Т. 1).

31 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 627.

32 Там же. Д. 635.

33 1901 — № 171, 1902 — № 2–27, № 175, № 175–43, № 214, № 630 и 630–1, 1908 — № 2529, 1910 — № 737, 1911 — № 2093, 1912 — № 922 и 1913 — № 392.

34 ГАРФ. Ф. 124. Оп. 11. 1902. Д. 119. 4 л. (Тифлисская губерния); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Начато 8 июля 1902, кончено 5 января 1905, 181 л. (Кутаисская губерния.)

35 Из них два дела 7-го делопроизводства Департамента полиции хранятся в ГАРФ (Ф. 102. 7 Д. 1902. Д. 175; 1910. Д. 737), пять — в РГАСПИ (№ 2329 за 1908 г. // Ф. 558. Оп. 4. Д. 98; № 737 за 1910 г. // там же. Д. 124; № 2093 за 1911 г. // Там же. Д. 166; № 922 за 1912 г. // Там же. Д. 186; № 392 за 1913 г. // Там же. Д. 214), одно дело Временной канцелярии — в ГАРФ (Ф. 124. Оп. 11. 1902. Д. 119), второе — в РГАСПИ (Ф. 558. Оп. 4. Д. 619).

36 И. В. Сталин: Альбом. // РГАСПИ. Для служебного пользования; Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1647, 1650, 1652; Габриэлов Л. Сталин Т: Альбом. М., 1939; И. В. Сталин: [Альбом]. М., 1939; И. В. Сталин: [Альбом]. М., 1949; Hoobler, Dorothy and Thomas. Joseph Stalin. N.Y., 1985 (дореволюционные изображения И. В. Джугашвили).

37 ГАРФ. Ф. 1741. Оп. 1. Д. 44887.

38 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3432. Л. 116–116 об.

39 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 480. Л. 1.

40 Там же. Д. 173. Л. 5.

41 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1913. Д. 5–57-В. Л. 36–39 (Справка по Центральному справочному алфавиту Департамента полиции. 24февраля 1913 г.); Каталог Департамента полиции (И. В. Джугашвили).

42 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 79. Л. 36–44.

43 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. 1912. Д. 46. Л. 193–196.

44 Кнатц Б. Г. Занятие Департамента полиции. 1–5 марта 1917 // Голос минувшего на чужой стороне. 1926. № 6 (19). С. 139–156.

45 Картотека Департамента полиции (И. В. Джугашвили).

46 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1908. Д. 2329. Л. 4.

47 Там же. 1911. Д. 2093. Л. 13а—136.

48 Там же. 1912. Д. 5–57-В. Л. 40–41.

49 Там же. Л. 36–39.

50 Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 225.

51 Список секретных сотрудников, осведомителей, вспомогательных агентов бывших охранных отделений и жандармских управлений. Ч. 1–2. М., 1926–1929. По: Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 241.

52 ГАРФ. Ф. 4888 (Архив архива). Оп. 5. Д. 599 (Баку), 673 (Тифлис).

53 Там же. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 41 (дело Иркутского охранного отделения. 17 сентября 1903 — 31 января 1904).

54 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 628 (дело канцелярии вологодского губернатора. 1908–1911); Д. 632 (дело Вологодского ГЖУ. 1909–1911).

55 Там же. Ф. 558. Оп. 4. Д. 645 (дело канцелярии вологодского губернатора. 1911–1912) (фотокопия: ГАРФ. Ф. 1764 Оп. 1. Д. 39); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 172 (дело Волгодского ГЖУ. 1911–1912); Там же. Д. 173 (дело вологодского полицейского управления. 1911–1912) (фотокопия: ГАРФ. Ф. 1764. Оп. 1.Д. 18).

56 Там же. Д. 40 (дело канцелярии томского губернатора. 1912); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 190 (дело томского уездного полицейского управления. 1912).

57 Там же. Д. 218 (дело канцелярии енисейского губернатора. 1913–1917).

58 Эмексузян В. С. Сурен Спандарян. Красноярск, 1982. С. 33.

59 ГИАГ. Ф. 113. Оп. 2. Д. 841. Л. 7–9.

60 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 662. Л. 426.

61 Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории: Краткий путеводитель. Фонды и коллекции, собранные Центральным партийным архивом. М., 1993. С. 8.

62 Наибольшую известность среди них получили: Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине // Новый журнал. Кн. 72. Нью-Йорк, 1963. С. 218–236; Байкалов А. Мои встречи с Осипом Джугашвили // Возрождение. 1950. Тетрадь 8. Paris, С. 116–119; Верещак С. Сталин в тюрьме. Воспоминания политического заключенного // Дни. 1928. 22 и 24 янв; Вакар Н. Сталин (по воспоминаниям Н. Н. Жордании) // Последние новости. Париж, 1936. 16 декабря; Жордания Н. Н. Моя жизнь. Standford, 1968; Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. Standford, 1968.

63 См., например: Каторга и ссылка. Кн. 22. С. 285; Кн. 34. С. 199; Кн. 36. С 114; Кн. 44. С. 189; Кн. 52. С. 175; Кн. 60. С. 84; Кн. 61. С. 194; Кн. 72. С. 7, 9, 18; Кн. 73. С. 61.

64 В 1935 г. после выступления Л. П. Берии с докладом по истории большевистской организации Закавказья «Заря Востока» начала публиковать мемуарные «отклики» читателей, которые должны были подкрепить изложенную им версию истории социал-демократического движения на Кавказе (Сталинская школа революционной борьбы большевизма // Заря Востока. 1935. 18 сент).

65 В Государственном архиве политических партий и общественных движений Азербайджана (ГАППиОДА) в фонде «Материалов, созданных Особым сектором ЦК КП Азербайджана для научно-исследовательской работы» значится дело: «Описи фонда И. В. Сталина, пересланные в ЦК ВКП(б) в 1936 г. заведующим партархивом. 1901–1926 гг. 18 л.» (Ф. 456. Оп. 14. Д. 97). Это значит, что когда-то в Институте истории партии им. С. Г. Шаумяна существовал фонд И. В. Сталина, но выяснить его судьбу не удалось.

66 Здесь воспоминания об И. В. Сталине сосредоточены в фонде бывшего Грузинского филиала ИМЛ при ЦК КПСС (Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1 и 2).

67 ПААО. Ф. 859. Оп. 10. 87 ед. хр.

68 ПАВО. Ф. 3837. Оп. 5. 52 ед. хр.

69 Центральный государственный архив историко-политических документов в Санкт-Петербурге. М., 2000. С. 350–354.

70 Богатая коллекция воспоминаний имеется в Батумском городском краеведческом музее.

71 К сожалению, мне не удалось ознакомиться с описями архива Дома-музея И. В. Сталина в Гори, так как, по свидетельству его работников, они составлены только на грузинском языке.

72 Маркович Р. М. О Сталине: Краткий указатель литературы. М., 1939; О Сталине: указатель литературы, изданной к 60-летию И. В. Сталина. М., 1940.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В НАЧАЛЕ ПУТИ (1878–1898)

ГЛАВА 1. ДЕТСТВО ВОЖДЯ

Истоки

С именем И. В. Сталина связано много легенд. Легендами окружено и его появление на свет. В уже упоминавшейся повести А. Адамовича «Каратели» (глава «Дублер») описывается, как в воспаленном мозгу вождя неожиданно выстраиваются факты: приезд Александра III в Тифлис, его пребывание во дворце наместника на Кавказе, молоденькая служанка, которую «внезапно сплавили в глухое Гори», торопливая ее выдача «замуж за незаметного осетина сапожника», появление у молодоженов первенца, нареченного Иосифом; и невольно мелькает догадка: а не был ли он, сын сапожника, «нищим принцем»?{1}.

Версия эффектная. Но она рассыпается в прах при первом же соприкосновении с фактами. Достаточно сказать, что Иосиф родился через несколько лет после свадьбы его родителей{2} и был у них третьим сыном{3}.

Однако, оказывается, Александр III не единственный «претендент» на отцовство вождя народов. В очереди претендентов мы видим известного исследователя Центральной Азии М. Н. Пржевальского{4}, тифлисского фабриканта Г. Г. Адельханова{5}, горийского виноторговца Я. Эгнатошвили (другое написание — Егнатошвили){6}, «влиятельного чиновника при царе», некоего «зажиточного князя»{7} и «даже купца-еврея»{8}.

Никаких доказательств на этот счет не приводится. И вряд ли они могут быть приведены. Поэтому мы должны исходить из имеющихся документов. А они свидетельствуют, что отцом И. В. Сталина был крестьянин Виссарион (Бесо) Иванович Джугашвили, родившийся в 1850 г. в селении Диди Лило{9}.

Фамилия Джугашвили буквально означает «сын Джуги», но в Грузии нет имени Джуга, а в грузинском языке отсутствует слово с подобным корнем{10}. Это значит: или данная фамилия не грузинского происхождения, или же первоначально она писалась иначе{11}. Впервые вопрос о ее происхождении был поднят в 1939 г. академиком И. Джавахашвили в его статье, которая так и называется — «О происхождении фамилии вождя народов». По его мнению, когда-то предки И. В. Сталина жили в кахетинском селении Джугаани и по его названию получили фамилию Джугашвили{12}.

Между тем в архиве бывшего ГФ ИМЛ хранится рукопись статьи неизвестного автора под названием «Детские и школьные годы Иосифа Виссарионовича Джугашвили (Сталина)», которая содержит совершенно иное объяснение происхождения его фамилии:

«По рассказу Ольги Касрадзе (близко стоящей к семье И. В. Джугашвили-Сталина) и крестьян из селения Лило, — читаем мы здесь, — фамилия Джугашвили произошла, как они слышали от самого Виссариона, следующим образом: их прадед жил в горах Мтиулетии (современная Южная Осетия. — А.О.) и служил пастухом. Он очень любил животных, ревностно оберегал стадо от всяких невзгод и печалей, и поэтому ему дали прозвище Джогисшвили (что означает „сын стада“)». Это прозвище позднее трансформировалось в фамилию Джугашвили{13}.

Убедительность этой версии придает то, что она нашла свое отражение в воспоминаниях матери И. В. Сталина Екатерины Джугашвили, которая утверждала, что первоначально предки ее мужа именовались Берошвили{14}.

Если первый Джогисшвили приходился Бесо прадедом, он мог жить в XVIII в., когда в горах Мтиулетии еще шла борьба между грузинами и вторгшимися на их территорию с севера осетинами. Как известно, к концу XVIII — началу XIX в. эта борьба завершилась победой осетин, которые не только подчинили себе, но и заселили территорию, позднее составившую северную часть Горийского уезда, а сейчас называющуюся Южной Осетией{15}. К какой из двух этнических групп, между которыми шла борьба, принадлежал прадед Бесо Джугашвили, мы не знаем.

Первого Джугашвили, чье имя нам известно, звали Заза.

«Есть сведения, — вспоминал учившийся вместе с Иосифом (Сосо) Джугашвили в духовной семинарии Г. И. Елисабедашвили, — что дед Виссариона жил в Анануре (Душетского района) и его звали Заза. Устроив восстание крестьян и спасаясь от князя Эристави, он сбежал в Горийский уезд. Здесь повторилось то же самое, и он скрывался в горах, где есть церковь Геристави (т. е. вершина Гери. — А.О.). Когда там его проследили, он оттуда перешел в Диди Лило и жил там до смерти»{16}.

«Прадед Сталина по линии отца Заза Джугашвили, — писал друг детства Сосо А. М. Цихитатришвили, — участвовал в крестьянском восстании в Анануре (Душетский уезд Тифлисской губернии), был арестован, бежал в Горийский уезд и здесь стал крепостным князей Эристави. Снова принял участие в крестьянском волнении и снова бежал. Был пастухом в Геристави, а затем поселился в Диди Лило, селении близ Тифлиса»{17}.

В связи с этим обращает на себя внимание статья Е. Стуруа «Сталин в период учебы в Гори», опубликованная в 1939 г. на страницах ленинградской газеты «Смена». В ней говорилось: «Его (т. е. Сталина. — А.О.) предки в начале прошлого столетия проживали в Арагвинском ущелье. В 1802–1804 гг. они принимали участие в крестьянских выступлениях против царских колонизаторов и дворянства. После кровавого подавления восстания они переселились в селение Диди Лило»{18}.

Возникает вопрос, не прадед ли И. В. Сталина фигурировал в показаниях священника Иосифа Пурцеладзе из селения Мерети. Эти показания были даны им 8 декабря 1805 г. майору Рейху и касались участников одного из первых антирусских восстаний в Грузии, возглавлявшегося князем Элизбаром Георгиевичем Эристави. «Я знаю и видел, — сообщил И. Пурцеладзе, — что к сыну кулар агаси Элизбару хаживали осетины, жившие по ту и сю сторону; не проходило и ночи, чтобы одни из них не приходили, а другие не уходили. Элизбаром посылаемые люди были Джука-швили Заза и Таури-хата, но Заза чаще хаживал днем и приводил осетин по ночам»{19}.

Где именно жил Заза Джугашвили, мы не знаем. Можно лишь утверждать, что одним из таких мест могло быть селение Гери, находившееся в северной части Горийского уезда, неподалеку от названного выше селения Мерети и будущей столицы Южной Осетии Цхинвали. Селение Гери расположено на берегу Большой Лиахвы и удалено от Гори на расстояние около 40 км. В 1869 г. это был горный аул, в котором насчитывалось 52 «дыма» и 341 человек. Все они были осетинами{20}.

О том, что предки И. В. Сталина когда-то действительно жили в Гери, свидетельствуют воспоминания жены его троюродного брата Нины Ивановны Джугашвили (урожденной Циклаури). «Мой свекор, Георгий Джугашвили, — вспоминала она, — рассказывал, что их предки — выходцы из села Гери — переселились в селение Диди Лило. Он с удивлением добавлял, что ему непонятно это переселение, так как из окрестностей Диди Лило семь деревень сбежало из-за постоянных ветров»{21}.

И далее: «Точно не могу сказать, кто переселился из Гери — Иван (отец Виссариона) или Николай (отец моего свекра Георгия) или же их отец, но Георгий и Виссарион рождены в селении Диди Лило и жили на восточной окраине села (около теперешнего сельсовета) (писано в 1949. — А.О.). Тут они жили в одной землянке (теперь на этом месте построен дом, дом сыновей Георгия — Сандро и Николо)»{22}.

Об этом же писал и А. М. Цихитатришвили: «Предки Джугашвили рождены не в Гори. Они жили в селении Гери (Горийский уезд, Лиахвинское ущелье). Как все крестьяне этого ущелья, они также были крепостными князей Мачабели», «о том, что живущие в Лило Джугашвили являются выходцами из Гери, я слышал как от своего отца, так и от самой тети Кеке (матери И. В. Сталина. — А.О.). Кроме того, в моей памяти не изгладилось, что Бесо и Кеке часто вспоминали Гери и ходили туда молиться как в молельню своих предков»{23}.

В воспоминаниях А. М. Цихитатришвили содержится описание обстоятельств, при которых произошло переселение Джугашвили из Гери в Диди Лило. «У Джугашвили, — отмечал он, — был старый дедушка, не то Зура, не то Заза (если только я не ошибаюсь), который находился в сношениях с князем Мачабели. После его смерти его дети и внуки вместе с частью деревни собрали свои пожитки и попросили нового владетеля Мачабели, бежавшего из персидского плена и известного своей добротой, поселить их где-нибудь по направлению к Кахетии. Этот Мачабели как бежавший из плена был награжден тогдашним правительством большими поместьями и дианбегством в Йоркском ущелье до Тифлиса. Он уважил просьбы горцев и поселил их в селении Лило»{24}.

В данном случае речь идет о правнуке князя Баадура Мачабели — Хусейне, бежавшем из Турции, принявшем христианство, получившем имя Михаил Васильевич и перешедшем на русскую службу. Став подполковником, он в 1812 г. был назначен правителем селений Лило, Марткоби и Нори{25}. А поскольку, как установил грузинский историк А. Г. Матиашвили, впервые фамилия Джугашвили упоминается в документах селения Диди Лило в 1819 г.{26}, можно утверждать, что сюда Джугашвили переселились не ранее 1812 г. — не позднее 1819 г.

Селение Лило располагалось на расстоянии примерно 15 км от Тифлиса{27}. В ведомости 1802 г. о разделении Грузии на уезды оно значится как казенное, а о его жителях сказано: «окрещенные из осетин»{28}. Со временем это селение расстроилось, часть его жителей перебралась на новое место, в результате чего возникло два селения: одно стало называться Диди Лило, что означает Большое Лило, другое — Патара Лило, т. е. Малое Лило{29}.

По всей видимости, именно здесь, в Диди Лило, М. В. Мачабели получил земельное пожалование, которое в конце XIX — начале XX в. фигурирует среди имений, заложенных в Тифлисском дворянском земельном банке. До сих пор в Диди Лило имеется здание, которое жители называют «домом Мачабели»{30}. К началу 70-х гг. XIX в. Диди Лило состояло из 81 двора, в которых проживало 477 человек. К этому времени оно являлось административным центром Лилойской волости и входило в состав Сартачальского полицейского участка, центром которого была немецкая колония Мариенфельд{31}.

По сведениям грузинского историка А. Г. Матиашвили, первого Джугашвили, упоминаемого в документах в селении Диди Лило, звали Иосиф. У него был сын, получивший известность под именем Вано или Иван, но носивший еще несколько имен (факт, распространенный в Грузии того времени), в том числе имя Милий{32}. Как утверждала жена одного из троюродных братьев И. В. Сталина, Н. И. Джугашвили, Вано имел брата Николо{33}.

У Николо были сын Георгий, женатый на Марте Пухашвили, и два внука: Сандро (1884–1923) и Николо (1888–1945). Николай Георгиевич Джугашвили женился на Машо Каркусадзе и умер бездетным, его могила сохранилась в селении Диди Лило. Сандро от брака с Ниной Ивановной Циклаури (1902–1975) из селения Швиндадзе имел только дочь Елену (1918–1961), ставшую женой Георгия Арсошвили (не вернулся с Великой Отечественной войны). После него остались дочь Венера (1937–1961), умершая незамужней, и сын Нугзар (р. 1940). Таким образом, эта ветвь Джугашвили пресеклась. Сейчас в Диди Лило живут потомки Арсошвили: Нугзар Георгиевич (женат на Манвелите Вахтанговне Квелашвили, р. 1941) и их дети: Георгий (р. 1964) и Манана (р. 1965), сын Коба (р. 1973) в 1996 г. служил на границе{34}.

«Среди поселившихся в Лило Джугашвили, — вспоминал А. М. Цихитатришвили, — выдвинулся Вано, у которого родились два сына: Бесо и Георгий{35}. Вано развел виноградники и установил связь с городом, куда возил и своего сына. После его смерти Георгий был убит разбойниками в Кахетии, а Бесо ушел в город (Тифлис) и здесь стал работать на заводе Адельханова, где выдвинулся и получил звание мастера»{36}.

Поскольку виноградником в Грузии никого не удивишь, приведенные слова, по всей видимости, следует толковать таким образом, что Вано Джугашвили не только обеспечивал виноградом себя, но и занимался его продажей в городе. С этим вполне согласуются сведения, что сын Вано Георгий уже не занимался сельским хозяйством, а владел харчевней на проезжей дороге в селении Манглис (одно из мест отдыха грузинской аристократии){37}.

Если бы события развивались естественным путем, вероятнее всего, сыновья Вано Джугашвили пополнили бы ряды формировавшейся грузинской буржуазии. Однако в 60-е гг. в семье Джугашвили что-то произошло. Сравнительно молодым (ему еще не было 50 лет) умер Вано. Вскоре погиб Георгий. По словам Нугзара Арсошвили, он был убит грабителями, напавшими на его харчевню, после чего Бесо вынужден был покинуть Диди Лило. В семье Арсошвили, со слов их предков, это объясняется тем, что он бежал, спасаясь то ли от налогов, то ли от долгов. Первоначально он нашел убежище в Цинандали, затем перебрался в Тифлис{38}.

Считается, что здесь Бесо стал рабочим на обувной фабрике Г. Г. Адельханова{39}. Однако фабрика Г. Г. Адельханова была создана только в 1875 г.{40} Следовательно, или первоначально Бесо работал в Тифлисе в каком-то другом месте, или же если находился на службе у Г. Г. Адельханова, то не в качестве рабочего обувной фабрики.

Согласно мемуарным источникам, на рубеже 60–70-х гг. горийский купец Иосиф Барамов (Барамянц) заключил соглашение с военным ведомством на поставку и ремонт обуви для горийского гарнизона и с этой целью открыл в Гори обувную мастерскую, в которую пригласил около 25 сапожников. Среди них был и Бесо Джугашвили{41}.

«Виссарион в Гори приехал из Тбилиси, — вспоминала мать А. М. Цихитатришвили Мария Кирилловна (урожденная Абрамидзе), — торговец обувью В[ано] Барамов (видимо, сын Иосифа. — А.О.) выписал его из города (Тбилиси) как лучшего мастера»{42}. «Он, — вспоминала о Бесо Джугашвили Ефимия Зазашвили, — снимал комнатку в Русском квартале в доме Кулумбегиани[11] недалеко от нас»{43}.

Когда именно произошло переселение Бесо из Тифлиса в Гори, остается пока неустановленным. В литературе фигурирует дата — 1870 г.{44} Она ничем не подтверждена, но представляется близкой к действительности. Если это так, то в Гори Бесо появился, когда ему было около 20 лет.

Имеются сведения, что он умел читать по-грузински и на память цитировал целые фрагменты из поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре»{45}. По данным переписи 1897 г., в Тифлисской губернии только 16 % всего населения знало грамоту, этот показатель поднимался в городе до 46 %, а в сельской местности опускался до 8 %. Если же учесть возраст Бесо, можно смело утверждать, что среди его ровесников грамоту знало не более 5 %{46}. Имеются также мемуарные свидетельства, что на бытовом уровне он мог общаться на четырех языках: армянском, грузинском, русском и тюркском. А поскольку он не имел образования, эти знания были получены им самостоятельно, что характеризует его как очень способного человека.

До сих пор известна только одна фотография Бесо, которая демонстрируется в Доме-музее И. В. Сталина в Гори. С этой фотографии на нас смотрит уже старый человек в кепке, с лицом, заросшим бородой{47}. К сожалению, оригинал ее не известен. Не удалось обнаружить сведений ни о ее происхождении, ни о времени, к которому она относится. В результате остается неясным, на основании чего было установлено, что на ней изображен Бесо Джугашвили{48}.

Весьма ограничен круг материалов, которые содержат описание и характеристику Бесо. Одно из описаний принадлежит Нико Тлашадзе, бывшему сверстнику Сосо Джугашвили, жившему по соседству с ним.

«Когда приходил отец Сосо, Бесо, — вспоминал Н. Тлашадзе, — мы избегали играть в комнате. Бесо был очень своеобразным человеком. Он был среднего роста, смуглый, с большими черными усами и длинными бровями, выражение лица у него было строгое, он ходил всегда мрачный <…>, носил короткий карачогельский архалук и длинную карачогельскую черкеску, опоясывался узким кожаным поясом, надевал сапоги, заправляя шаровары в голенища, шапку носил с козырьком»{49}. Котэ Хаханишвили запомнил Бесо высоким, худым, в черной черкеске{50}.

Еще более ограниченными сведениями мы располагаем о матери И. В. Сталина. Как явствует из ее собственных воспоминаний, она была дочерью крепостного крестьянина князей Амилахвари{51}. В одних случаях фамилия ее отца пишется Геладзе, в других — Гелашвили, а имя обозначается как Глах, Габриэль и Георгий. Поэтому и его дочь называется то Георгиевной, то Гавриловной, то Габриэловной{52}. Фамилия Геладзе широко распространена в районе Казбеги (Южная Осетия){53}, на основании чего, по всей видимости, возникла версия об осетинском происхождении матери И. В. Сталина{54}.

Глах Геладзе жил в селении Свенети, неподалеку от города Гори, и, по некоторым данным, являлся гончаром или кирпичником. Его женой стала Мелания Хомезурашвили, тоже бывшая крепостной князей Амилахвари и проживавшая в селении Плави Горийского уезда. По воспоминаниям Е. Г. Джугашвили, поженившись, ее родители покинули родные места и в поисках заработка отправились в селение Гамбареули (предместье Гори){55}.

Это селение получило свое название по фамилии находившейся в нем усадьбы армян Гамбаровых (Гамбарянц). В начале XIX в. ее владельцем, по всей видимости, был Захарий Гамбаров, после смерти которого осталось по крайней мере три сына — Кикола, Георгий и Захарий. Георгий скончался в 1849 г., Кикола — не позднее 1852 г. Поэтому в 50-е гг., когда Глах Геладзе поселился в Гамбареули, владельцем этого селения мог быть Захарий Захарьевич Гамбаров{56}.

Гамбареули славилось своими садами. Одним из садовников стал Глах Геладзе{57}. От брака с Меланией Хомезурашвили он имел двух сыновей (Глаха и Сандала) и дочь Кеке, Екатерину{58}. Известно, что у Глаха (Георгия Георгиевича) была жена, которую звали Софьей, жену Сандала (Сандро) звали Кеке. Глах не оставил потомства, и на нем эта ветвь Геладзе пресеклась. Были ли дети у Сандала, неизвестно{59}.

В некрологе, опубликованном 8 июня 1937 г. на страницах «Зари Востока», говорилось: «Екатерина Георгиевна Джугашвили (урожденная Геладзе) родилась в 1856 г. в селении Гамбареули близ города Гори в семье крепостного крестьянина. До 9 лет Екатерина Георгиевна росла в деревне и вместе со своей семьей испытывала нужду и гнет помещика. В 1864 г. после отмены крепостного права семья Геладзе переселилась из деревни в город Гори»{60}.

По воспоминаниям Ефимии Зазашвили, семья Геладзе обосновалась в Русском квартале{61}. Глах Геладзе умер очень рано, и оставшаяся с тремя детьми на руках Мелания вынуждена была искать поддержки у своего брата Петра, тоже жившего в Гори{62}. Вскоре умерла и Мелания, в результате чего все ее дети оказались на попечении брата. «Я, — вспоминала троюродная сестра И. В. Сталина по матери Нина Михайловна Баланчивадзе (урожденная Мамулова, Мамулашвили), — слышала от матери, что Екатерина Джугашвили, оставшись в детстве круглой сиротой, воспитывалась в семье моего деда Петра Хомезурашвили»{63}.

С детства Екатерину не только приучили к труду. Она получила домашнее образование: научилась читать и писать по-грузински{64}. Если в середине XIX в. редкостью был грамотный крестьянин, еще большей редкостью была грамотная крестьянка. Это свидетельствует о том, что семья бывшего крепостного Петра Хомезурашвили тоже была необычной семьей.

В 1872 г. Кеке исполнилось 16 лет, и ей стали искать жениха. За дело взялись свахи, которые сосватали ее за Бесо Джугашвили{65}.

Как явствует из метрической книги горийского Успенского собора, они поженились 17 мая 1874 г. Обряд венчания был совершен протоиереем Хахановым, запись о бракосочетании сделал священник Николай Яковлевич Касрадзе. Свидетелями со стороны жениха были жители Гори крестьяне Алексей Николаевич Зазаев (Зазашвили), Николай Ясеевич Копинов и Иван Иосифович Шарамов (видимо, описка, и нужно читать: Барамов), а со стороны невесты — горийские горожане Иван Степанович Мамасахлисов, Иван Глахович Мечитов и Степан Георгиевич Галустов{66}.

Первый ребенок у Бесо и Кеке появился на свет 14 февраля 1875 г. Его окрестили Михаилом (так звали того Мачабели, при котором произошло переселение Джугашвили из Гери в Диди Лило). В качестве восприемника, т. е. крестного отца, был приглашен крестьянин с княжеской фамилией Шалва Бежанович Мачабелишвили (Бежаном звали брата Михаила Васильевича Мачабели). Первенец прожил лишь одну неделю и 21 февраля умер{67}.

Второй ребенок родился 24 декабря 1876 г., его окрестили Георгием. Так звали родного и двоюродного братьев Бесо, так звали брата Михаила Мачабели. Восприемником при крещении Георгия стал местный виноторговец Яков Эгнатошвили. Георгий тоже прожил недолго и 19 июня 1877 г. умер от кори{68}.

Долгое время считалось, что третий сын Бесо и Кеке Иосиф (Сосо)[12] родился 9/21 декабря 1879 г.{69}. Однако, как свидетельствует запись в метрической книге горийского Успенского собора, Иосиф Джугашвили появился на свет 6/18 декабря 1878 г. и был крещен 17/29 декабря того же года{70}. Первым на это в 1990 г. обратил внимание историк Л. М. Спирин{71}.

М. К. Абрамидзе-Цихитатришвили утверждала, что роды принимала ее сноха Мариам{72}. Восприемником при крещении Сосо стал Михаил Шиоевич Цихитатришвили{73}. Однако Екатерина Джугашвили почему-то называла крестным отцом своего третьего сына Якова Эгнатошвили{74}.

Первые десять лет

Город Гори, в котором встретились родители Сосо Джугашвили, в котором он появился на свет и провел свои первые годы, представлял собой один из захолустных уездных городов Российской империи. Однако удаленный от столицы на тысячи верст, он выгодно отличался от многих других уездных центров страны.

Прежде всего необходимо учитывать, что Гори возник на скрещении трех дорог: одна из них вела на запад, к Черному морю, другая — на восток, к Каспийскому морю, третья — через Цхинвальский перевал на север, в Европейскую Россию{1}. В результате этого Гори долгое время являлся важным торговым и военно-стратегическим пунктом на Кавказе, для обороны которого была возведена крепость{2}. Под защиту ее стен стекались со своими грузами купцы, среди которых на Кавказе особую роль играли армяне{3}.

Необходимо также учитывать, что в основе грузинского языка лежит карталинский диалект, а столицей Картли с XVII в. был город Гори{4}. Именно поэтому в нем самом и вокруг него раскинулись усадьбы многих представителей грузинской дворянской аристократии, в том числе представителей правящей династии Багратидов (получившей позднее титул светлейших князей Грузинских), а также таких ветвей этого рода, как князья Багратион-Мухранские и Багратион-Давыдовы{5}.

Значение Гори и Горийского уезда определялось и тем, что бывший с 1862 по 1881 г. наместником на Кавказе брат Александра II великий князь Михаил Николаевич (1832–1909){6} облюбовал расположенное близ Гори селение Боржоми, создал здесь свою летнюю резиденцию и добился передачи ее ему в собственность{7}. В результате Боржоми превратилось в место летнего отдыха не только семьи великого князя, но и других членов императорской фамилии.

Город Гори подразделялся на несколько районов. «Старая часть города, расположенная у подножья крепости, называлась Цихис-убани, т. е. крепостной участок. Средняя часть города, где были сосредоточены новые строения и церкви, носила название Вардис-убани — родовой участок. Окраина города именовалась Гарет-убани. Впоследствии прибавился еще новый участок, Руссис-убани, т. е. Русский участок, названный так потому, что там жили русские переселенцы»{8}.

Как явствует из описания города, составленного в 1881 г. А. И. Джаваховым (Джавахишвили), к этому времени в нем насчитывалось 36 улиц, 1360 зданий и около 6 тыс. жителей, из которых 3495 человек составляли армяне, затем шли грузины — 2250 человек, остальные 254 человека считались русскими, хотя правильнее было бы назвать их русскоязычными{9}.

В 1886 г. в семейных списках города Гори значилось 7243 человека, из них 3807 — грузины, 2894 — армяне, 373 — русские, 169 — представители других национальностей{10}.

Одна из причин расхождения между данными 1881 и 1886 гг. связана с тем, что значительную часть населения города составляли огрузинившиеся армяне, т. е. армяне, хотя и сохранявшие сознание о своей принадлежности к армянскому этносу, но уже перешедшие в православие и забывшие свой родной язык.

В городе имелось 7 армяно-григорианских храмов, 6 православных церквей и один римско-католический собор. По принципу вероисповедания население распределялось следующим образом: православные — 4166 человек, армяно-григорианская община — 2876, католики — 118, молокане — 53, иудеи — 18, лютеране — 8 и суниты — 4 человека{11}.

Особое место в Гори занимала римско-католическая община, которая имела связи не только на территории Кавказа и России, но и далеко за ее пределами. Горийские купцы торговали с Персией, Турцией, со странами Западной Европы.

Несмотря на то что Гори представлял собой небольшой уездный городок на далекой окраине Российской империи, на рубеже XIX–XX вв. в нем было шесть учебных заведений: учительская семинария, женская прогимназия; три училища: городское, духовное православное и духовное армянское, а также женская начальная школа. Причем один ученик приходился примерно на десять жителей города. В Тифлисе это соотношение составляло 1:15, а на территории всего Кавказа 1:30{12}.

В этом разноплеменном, разноязыком, разделенном на разные сословия и поклонявшемся разным богам мире, где рядом уживались роскошь и нищета, сила и бессилие, закон и произвол, образованность и невежество, в этом мире предстояло начать свою жизнь сыну сапожника Сосо Джугашвили.

Кто же окружал его? С кем он общался? Кто открывал ему глаза на окружающий мир? Кому сознательно или же неосознанно он пытался подражать? Кто помогал ему делать первые шаги на этой земле, а может быть, и оказал влияние на его будущее?

Прежде всего, это были его родители и самые ближайшие родственники.

Что касается родственников Бесо, то они находились в Диди Лило, и контакты с ними имели только эпизодический характер.

Иначе обстояло дело с родственниками по материнской линии. В первую очередь это касается братьев Кеке, Глаха и Сандала. Один из них был кирпичником, другой — гончаром{13}.

Кроме них в Гори жил дядя Кеке по матери Петр Хомезурашвили, о котором пока известно лишь, что он имел дочь Марию, ставшую женой владельца местной харчевни Михаила Мамулова (Мамулашвили). По воспоминаниям их дочери Нины Михайловны Мамулашвили (в замужестве Баланчивадзе), ее семья находилась в родстве с семьей горийских дворян Алхазовых, которые в свою очередь были связаны родственными узами с князьями Эристави[13]{14}.

Имеются сведения, что Кеке дружила с Елизаветой Алексеевной Хабелашвили, бывшей женой местного фельдшера Тлашадзе. «Наша семья, — вспоминала Мария Зааловна Хабелашвили (в замужестве Китиашвили), — жила напротив семьи Джугашвили. Мы были дальними родственниками»{15}.

К числу лиц, составлявших ближайшее окружение Бесо и Кеке Джугашвили, принадлежали те, с кем они находились в так называемом крестном родстве. Здесь прежде всего следует назвать семью Кирилла Абрамидзе, дочь которого Мария стала женой М. Ш. Цихитатришвили. «Мать Кеке Мелания, — вспоминал А. М. Цихитатришвили, — и моя бабушка были крестницами»{16}. В свою очередь Бесо Джугашвили являлся кумом горийского жителя Давида Гавриловича Шебуева{17}. В этот список необходимо включить Ш. Б. Мачабелишвили, участвовавшего в крещении первого сына Бесо Джугашвили, Якова Эгнатошвили, крестившего его второго сына, и крестного отца Сосо — Михаила Шиоевича Цихитатришвили.

В ближайшее окружение семьи Джугашвили входили также лица, присутствовавшие на свадьбе Бесо и Кеке в качестве свидетелей: И. И. Барамов, С. Г. Галустов, А. Н. Зазаев, Н. Я. Копинов, И. С. Мамасахлисов, И. Г. Мечитов.

Что представлял собой Ш. Б. Мачабелишвили, остается пока неизвестным. Я. Эгнатошвили имел винный погреб, «торговал главным образом белым атенским вином»{18}, М. Ш. Цихитатрищвили владел бакалейной лавкой напротив духовного училища{19}. Колониальными товарами торговал И. С. Мамасахлисов{20}. С торговлей были связаны С. Г. Галустов{21} и И. Г. Мечитов{22}.

Иван Иосифович Барамов являлся купцом 2-й гильдии и, по всей видимости, был сыном того самого Иосифа Барамова, по предложению которого Бесо Джугашвили переселился из Тифлиса в Гори. Умер он рано, оставив после себя жену Елену Антоновну, о которой известно, что она была немкой, и двоих детей: сына Иосифа и дочь Елену{23}.

С кем еще дружили или же поддерживали отношения родители Сосо?

Вероятнее всего, с соседями. Из их числа нам известны семьи Гогнидзе и Надирадзе. «Мать Коба, — писал Элизбар Ревазович Гогнидзе, — была хорошим другом нашей семьи, ежедневно ходила к нам в дом к моей матери»{24}. «Родились мы, — вспоминал Илья Павлович Надирадзе, — в соседних хатах», а невестка И. П. Надирадзе (жена его брата) Анико утверждала, что они находились с Кеке в приятельских отношениях{25}. Имеются сведения, что Кеке поддерживала отношения с Марией Андреевной Айвазовой, которая стала женой армянского торговца Аршака Нерсесовича Тер-Петросянца, матерью знаменитого боевика Камо{26}.

Э. С. Радзинский называет еще одну подругу Кеке — Хану Мошиашвили, бывшую женой торговца Иосифа Мошиашвили, но никаких доказательств в обоснование этого не приводит{27}. В справочнике «Вся Россия» на 1903 г. фигурирует торговец Иосиф Мошиашвили, но не в Гори, а в находившемся неподалеку от него селении Карели{28}.

Э. С. Радзинский утверждает также, что семья Джугашвили пользовалась покровительством местного торговца Давида Писмамедова{29}. Однако обнаружить в документах и справочной литературе эту фамилию не удалось. Не исключено, что в данном случае допущена ошибка, которыми пестрит вся книга Э. Радзинского, и фамилию Писмамедов нужно читать как Паписмедов. Но проживали ли представители этой фамилии в Гори и тем более были ли знакомы с Джугашвили, остается неизвестным.

Те очень скудные, фрагментарные сведения о ближайшем. окружении, в котором рос Сосо Джугашвили, показывают, что в основном это была мелкая городская буржуазия, представители самых разных национальностей: армяне, грузины, евреи, немцы, осетины, русские.

После свадьбы молодожены поселились на новом месте. Первые годы своей жизни Сосо провел на Красногорской улице в доме 10 (фото 1){30}. «Семья Бесо, — вспоминала М. К. Цихитатришвили, — жила в доме осетин, которых называли „османул“, дом был из двух комнат, оштукатуренный, под низом был подвал. В одной узкой маленькой комнате, где жила семья Кеке, пол был кирпичным»{31}.

Бесо оставил работу у Иосифа Барамова и открыл собственную мастерскую.

Первые пять лет в жизни Сосо были самыми беззаботными. Есть сведения, что в это время мастерская Бесо процветала, заказы увеличивались, и наконец наступил момент, когда он перестал справляться с ними один. Тогда в его мастерской появились помощники. Удалось установить фамилии двух его учеников: Давид Гаситашвили и Вано Хуцишвили. Оба не только трудились в мастерской, но и жили в семье Джугашвили{32}.

«Когда меня определили к Бесо, — вспоминал Давид Гаситашвили, — Сосо только начинал говорить». Следовательно, это было около 1880 г. «Среди людей нашего ремесла, — отмечал Давид Гаситашвили, — Бесо жил лучше всех. Масло дома у него было всегда. Продажу вещей он считал позором»{33}.

В эти годы Кеке могла заниматься только домашним хозяйством и воспитанием ребенка. Сосо рос болезненным и требовал особого внимания. Ему было около двух лет, когда он тяжело заболел. При одной мысли, что она может лишиться третьего сына, Кеке не находила себе места{34}. Отличаясь набожностью, она часто ходила молиться за здоровье своего сына в селение Арбо, которое располагалось неподалеку от селений Гери и Мерети{35}. Кеке казалось, что бог услышал ее мольбы и сохранил жизнь ее единственного ребенка.

По воспоминаниям Софьи Чантурия, около 1883 г., «когда Иосифу исполнилось четыре года», Джугашвили «переселились на Артиллерийскую улицу»{36}. С этого момента они в буквальном смысле этого слова начали кочевать по городу, перебираясь с одной квартиры на другую. Пока не удалось восстановить всю последовательность этих перемещений. Но известно, что с 1883 по 1888 г. они сменили не менее четырех адресов: Красногорская улица (до 1883 г.), Артиллерийская улица (не ранее 1883 г.), Меджврисхенская улица (около 1886 г.), переулок Павловской улицы — дом Чарквиани (около 1887–1888 гг.){37}.

«После Чарквиани, — вспоминала Ефимия Зазашвили, — они еще несколько раз меняли квартиру». Имеются сведения, что «одно время» Джугашвили «жили в районе Чуткеровых, ныне по улице Церетели», возле сада Эристави{38}, затем снимали комнату во дворе дома Кипшидзе, а также «напротив учительской семинарии», видимо, на Семинарийской улице, которая позднее была названа именем И. В. Сталина{39}, наконец обосновались «возле собора», по одним данным, на Соборной, по другим — на Церковной улице, переименованной в улицу Руставели{40}. Причем и здесь в воспоминаниях фигурируют не одно, а по крайней мере два места жительства: «дом Грикурова»{41} и «дом Баградова»{42}.

Получается, что за десять лет родители Сосо сменили как минимум девять мест жительства.

Объяснение этого, видимо, заключается в том, что около 1883 г. семья Джугашвили стала распадаться.

Обычно причину семейного разлада видят в увлечении Бесо вином. Однако и сама причина такого увлечения тоже требует объяснения. Рискну высказать предположение. Не относятся ли к этому времени первые слухи о неверности Кеке, которые продолжают жить в Грузии даже сейчас и которые привели к появлению названных выше версий об отцовстве Сосо? Мы не знаем, имели ли они под собой основание, но то, что они могли отравить семейную жизнь и стать причиной запоев Бесо, вполне вероятно.

С этого момента Бесо начал терять клиентуру. Его мастерская перестала обеспечивать семью. И Кеке была вынуждена искать дополнительные заработки. В связи с этим Сосо все больше и больше был предоставлен сам себе. И чем меньше становилось влияние семьи, тем сильнее становилось влияние улицы.

Сохранившиеся воспоминания в своем подавляющем большинстве рисуют почти идеальные отношения между Сосо и его сверстниками. Однако есть основания усомниться в этом.

Здесь прежде всего необходимо учитывать, что около 1884 г. Иосиф перенес оспу. А. М. Цихитатришвили вспоминал: «Сосо в детстве был очень слабым. Особый отпечаток на него наложила оспа, которой он сильно болел», «Сосо выжил, только лицо и руки у него остались рябыми»{43}. В результате у него появилась кличка Чопур, что означает Рябой{44}. Так позднее не стеснялись называть его на Кавказе даже взрослые, в связи с чем эта кличка попала в жандармские документы. А среди петербургских меньшевиков он был известен позднее как Иоська Корявый{45}.

Вряд ли в детстве сверстники Сосо, особенно его недруги, были великодушнее.

Известно также, что И. В. Джугашвили имел дефект левой руки. В медицинском деле вождя на этот счет сказано: «Атрофия плечевого и локтевого суставов левой руки вследствие ушиба в шестилетнем возрасте с последующим длительным нагноением в области локтевого сустава»{46}. Это значит, что дефект левой руки появился около 1884–1885 гг.

О причине его появления имеются несколько версий. По свидетельству П. Чарквиани и П. Гаришвили, Сосо вывихнул руку, «катаясь на санках»{47}. М. Монаселидзе утверждал, что «Сосо повредил себе левую руку во время борьбы»{48}. А. И. Хуцишвили вспоминал, что в детстве Сосо попал под фаэтон{49}.

В любом случае с шести лет Сосо стал терять способность играть в некоторые детские игры. А поскольку он с детства был склонен к лидерству, это не могло не затрагивать его детское самолюбие и, видимо, являлось одной из причин его постоянных конфликтов со сверстниками. «До того как его (Сосо. — А.О.) не определили в училище, — вспоминал Котэ Чарквиани, — не пробило дня, чтобы на улице кто-либо не побил его и он не возвратился бы с плачем или сам кого-либо не отколотил»{50}.

Все это вместе взятое должно было способствовать формированию у него некоторой отчужденности по отношению к сверстникам, озлобления и жестокости по отношению к обидчикам.

К этому необходимо добавить, что на протяжении столетий Грузия была ареной непрекращающихся войн. Поэтому воспитание жестокости было неотъемлемой частью общественного воспитания. Мужчина готовился стать воином. А воин должен быть способным убивать. Эти традиции сохранялись и в последующем. Одной из форм подобного воспитания были кулачные бои, проводившиеся взрослыми по праздникам и воспроизводившиеся детьми между праздниками.

Воспитанию жестокости способствовали и некоторые детские игры. Многие сверстники Сосо имели рогатки и самопалы. Имел их и Иосиф. «Сосо, — вспоминала его соседка Аника Надирадзе, — был живой и шаловливый ребенок. Я помню, он очень любил убивать птичек из рогатки»{51}. Об этом вспоминали и некоторые другие его сверстники, отмечая, что Кеке не ругала сына за подобные «шалости»{52}.

В 1886 г., когда Сосо шел восьмой год, по всей видимости, была сделана первая попытка определить его в школу. Об этом свидетельствуют два сохранившихся документа: копия его метрического свидетельства, датированная 19 августа 1886 г.{53}, и справка о состоянии его здоровья, тоже выданная в августе того же года, правда, без указания конкретного числа{54}.

Кеке хотела, чтобы ее сын стал священником.

Однако, кроме того, что двери Горийского духовного училища были открыты главным образом для выходцев из духовного сословия, на пути к осуществлению желания Кеке имелось еще одно важное препятствие: обучение в училище велось на русском языке. Между тем, несмотря на то что Сосо жил в русском квартале, с детства слышал русскую речь и, вполне возможно, даже понимал отдельные фразы, для того чтобы сесть за парту духовного училища, этого было недостаточно.

В 1886–1887 гг. семья Джугашвили переселилась в дом, принадлежавший священнику Христофору Чарквиани, который в это время имел приход в окрестностях Гори.

«Сосо Джугашвили было около семи лет, — вспоминал сын Христофора Котэ, — когда я впервые познакомился с ним. Мы тогда жили в Гори. В переулке Павловской улицы имели двухэтажный дом. На одном этаже жили мы: я, брат мой Петя, сестры и бабушка; второй же мы сдавали внаем. Мне было тогда 12 лет, учился я во втором классе духовного училища. Как раз в это время освободилась наша вторая комната. Очень скоро мы приобрели новых квартирантов — Кеке и Бесо Джугашвили со своим сыном Сосо»{55}.

Это было время, когда Бесо уже крепко запивал и семья понемногу распадалась. «Дядя Бесо, — отмечал Котэ Чарквиани, — с каждым днем сворачивал с пути, начал пить, бывали неприятности с тетей Кеке. Бедная тетя Кеке! Входила, бывало, к нам и изливала душу с бабушкой. Жаловалась, что дядя Бесо уже не содержит семью»{56}.

Поскольку поступление Сосо в духовное училище в 1886 г. не состоялось, Кеке обратилась к детям Христофора Чарквиани с просьбой, чтобы они обучили ее сына русскому языку. Те согласились. Занятия начались. Они шли настолько успешно, что уже к лету 1888 г. Сосо приобрел необходимые знания и навыки{57}.

Летом 1888 г. Христофор Чарквиани отвел Сосо в духовное училище и, согласно легенде, которая жила в семье Чарквиани, выдал его за сына своего дьякона{58}. Однако этого быть не могло, так как при поступлении представлялись соответствующие документы, в том числе свидетельство о рождении.

В духовном училище

Из свидетельства об окончании Горийского училища, которое было выдано И. Джугашвили в 1894 г. (фото 7), явствует, что он поступил в училище «в сентябре 1890 г.»{1}. По воспоминаниям же, он начал учиться здесь в 1888 г.{2}.

Причина этих расхождений заключается в следующем. Поскольку преподавание в училище велось на русском языке, а большинство грузинских мальчиков даже из духовного сословия не знали его или же знали очень плохо, при училище был открыт подготовительный класс, главным образом по русскому языку{3}. Одного года для овладения им оказалось недостаточно. В начале 80-х гг. XIX в. срок предварительного обучения был увеличен до двух лет{4}, а в конце 80-х — до трех{5}.

Поэтому, прежде чем сесть за парту училища, Сосо тоже должен был пройти предварительную подготовку. Между тем к 1888 г. он настолько хорошо овладел русским языком, что его приняли сразу в старший подготовительный класс. «Маленький Сосо выгадал целый год, — вспоминал один из его однокашников Петр Капанадзе. — Его приняли не в первый подготовительный класс духовного училища, а сразу во второй»{6}. Этот факт отмечал и Давид Силаридзе: «В подготовительное отделение Горийского духовного училища я поступил в сентябре 1886 г. Товарищ Сосо Джугашвили меня догнал во втором классе, в котором я остался на второй год», т. е. в 1888 г.{7}.

Среди тех, с кем Сосо познакомился в училище, прежде всего следует назвать сына священника из селения Тквиави Вано Кецховели. Вспоминая о своем знакомстве с будущим вождем, В. Кецховели писал: явившись 1 сентября 1888 г. в училище, «я <…> увидел, что среди учеников стоит незнакомый мне мальчик, одетый в длинный, доходящий до колен архалук, в новых сапогах с высокими голенищами. Он был туго подпоясан широким кожаным поясом. На голове у него была черная суконная фуражка с лакированным козырьком, который блестел на солнце»{8}.

Что же поразило Вано?

Оказывается, «ни одного ученика в архалуке ни в нашем, ни в каком-либо другом училище не было. Ни сапог с высокими голенищами, ни фуражек с блестящими козырьками, ни широких поясов ни у кого из наших сверстников не было. Одежда Сосо, которую он носил в то время, была совершенно непривычна для нас. Учащиеся окружили его и щупали его архалук, пояс, фуражку и сапоги с голенищами»{9}.

Имеются и другие описания внешнего вида Сосо, относящиеся, правда, к разным периодам его обучения в Горийском духовном училище.

Илья Размадзе: «Маленького роста, худощавый, на нем узкие брюки в сапогах, рубашка, сзади в складках собранная, на шее шарф (шарф была детская гордость), на голове карталинская круглая шапка, через правое плечо висела сшитая из материи сумка, довольно длинная, в ней книги, из сумки выделялся ломтик хлеба, а как поспешит, сумка била по левому боку»{10}.

Учитель пения С. П. Гогличидзе: «Сосо был одет небогато, но все на нем было чисто и аккуратно. Летом он ходил в белом — в парусиновой рубахе и таких же брюках, а зимой в полушалевой одежде. В холодные дни он надевал пальто, он носил сапоги и простую фуражку»{11}.

«Иосиф, — писал Г. Глурджидзе, — был в училище одним из самых опрятных учащихся. Любившая его до безумия мать, несмотря на свой ограниченный заработок, не скупилась на одежду Сосо. Мальчик носил хорошие сапоги, пальто из серого кастора. Помню даже его зимний башлык домашнего изготовления. Иосиф выглядел всегда чистеньким и аккуратным»{12}.

А вот другое свидетельство: «На Иосифе было синее пальто, сапоги, войлочная шляпа и серые вязаные рукавицы. Шея обмотана широким красным шарфом… в школу он ходил, перевесив через плечо сумку из красного ситца»{13}.

Что бросается в глаза во всех этих описаниях? Оказывается, Сосо не только не выглядел самым бедным, а наоборот, несколько выделялся из общей массы учеников своей одеждой и опрятностью.

В 1888 г. педагогический коллектив Горийского духовного училища состоял из 15 человек. Если одна часть преподавателей была настроена консервативно, то другая придерживалась либерально-оппозиционных и народнических взглядов. К числу последних принадлежали ставший позднее писателем Сапром Мгалоблишвили, активный сторонник автокефалии грузинской церкви Георгий Садзагелашвили, избранный в 1917 г. первым католикосом-патриархом Грузии под именем Кирион I, а также преподаватель старшего подготовительного класса Захарий Алексеевич Давиташвили, который и стал первым учителем Сосо{14}.

З. А. Давиташвили (ок. 1848–1944){15} происходил из дворян Горийского уезда, был знаком с И. Г. Чавчавадзе и являлся племянником писателя Шио Эдишеровича Давиташвили{16}, который в начале 80-х гг. оказался причастен к возникшему в Грузии народовольческому кружку и полтора года провел в Метехском замке{17}. У Джибраила Владимировича Давиташвили, внука Захария Алексеевича, хранилось адресованное последнему письмо Екатерины Джугашвили. «Я, — писала она 15 сентября 1927 г., — хорошо помню, что Вы особо выделяли моего сына Сосо, и он не раз говорил, что это Вы помогли ему полюбить учение и именно благодаря Вам он хорошо знает русский язык», «Вы учили детей с любовью относиться к простым людям и думать о тех, кто находится в беде»{18}.

В 1889 г. Сосо успешно закончил подготовительный класс и был принят в училище. По воспоминаниям П. Капанадзе, когда-то у него на полке стоял учебник грамматики, на котором рукой будущего вождя была написано: «Сия книга принадлежит ученику первого класса Горийского духовного училища Иосифу Джугашвили. 1889 г.»{19}.

К тому времени, когда Сосо пошел в первый класс, его семья, видимо, в очередной раз сменила место жительства. «Великого вождя и его родителей, — вспоминал Давид Папиташвили, — я знал с 90-х гг. прошлого столетия. Тогда тов. Сталину было 9 или 10 лет (следовательно, это могло быть в 1889–1890 гг. — А.О.). В то время их семья жила в городе Гори против собора, рядом с магазином Петра Абуева <…>. Виссарион работал выше собора, на углу возле лестницы, ведущей в закрытый рынок <…>. Наша семья тогда жила выше собора в маленьком тупике в доме Нины Патарашвили»{20}.

Несмотря на то что Сосо сел за парту первого класса осенью 1889 г., а обучение в училище было четырехгодичным, он закончил его не в 1893, а в 1894 г. Почему?

Ответ на этот вопрос, по всей видимости, нужно искать в том происшествии, которое случилось в Гори 6 января 1890 г. в день Крещения. Вот как описал случившееся учитель пения духовного училища С. П. Гогличидзе:

«Возле Акопской церкви в узкой улочке собрался народ. Никто не заметил, что сверху мчится фаэтон с пассажиром. Фаэтон врезался в толпу, как раз в том месте, где стоял хор певчих. Сосо хотел перескочить через улицу, но неожиданно на него налетел фаэтон, Ударил его дышлом в щеку, повалил на землю и, на счастье, переехал лишь через ноги. Нас окружила толпа. Подняли потерявшего сознание ребенка (Сосо было тогда 10–11 лет) и доставили его домой»{21}.

Рассказывая об этом эпизоде, разные авторы по-разному характеризуют его последствия. Одни утверждают, что Сосо отделался Легким испугом{22}, другие пишут о том, что он пострадал, и довольно серьезно. «Помню, — вспоминал, например, Георгий Хабелашвили, — как Сосо попал под фаэтон и на волосок спасся от смерти»{23}. Причина отмеченных расхождений, по-видимому, заключается в том, что в детстве Сосо дважды попадал под фаэтон. О первом случае, который произошел у дома Мгеброва[14] и в результате которого он мог повредить свою левую руку, уже упоминалось{24}. Второй случай оказался не менее серьезным. Об этом свидетельствует не только то, что кучер, правивший фаэтоном, был оштрафован и приговорен к месячному заключению{25}, но и то, что после описанного происшествия Сосо перестал посещать училище.

Данный факт нашел отражение в упоминавшейся выше статье неизвестного автора «Детские и школьные годы Иосифа Виссарионовича Джугашвили», хранящейся в архиве бывшего Грузинского филиала ИМЛ при ЦК КПСС. «Мчавшийся экипаж, — говорится в этой статье, — сшиб Иосифа на землю и переехал ему ногу, которую повредил настолько, что пришлось его везти в Тифлис в лечебницу, где он пробыл долго, вследствие этого принужден был прервать занятия почти на целый год»{26}.

О серьезности полученной травмы свидетельствует и то, что впоследствии, через много лет, уже в семинарии, объясняя, почему он ушел из церкви во время всенощного бдения, Сосо ссылался как на известный администрации семинарии факт — свои «больные ноги»{27}. Показательно также утверждение Михаила Монаселидзе, близко знавшего И. В. Джугашвили, что для Сосо была характерна особая походка, «походка бочком»{28}. Это утверждение перекликается с имеющимися сведениями о том, что в детстве у Сосо имелось прозвище Геза, что означает Кривой или Кривоходящий{29}.

Отмечая перерыв в обучении Сосо, произошедший в первой половине 1890 г., нельзя не обратить внимание на то, что во многих воспоминаниях рассказывается о том, как Бесо поссорился с Кеке и, оставив семью, уехал в Тифлис, а затем вернулся в Гори и увез с собой Сосо. Кеке не смирилась с этим, отправилась в Тифлис, забрала сына и снова отдала его в Горийское духовное училище{30}. Невольно напрашивается вопрос: не были ли связаны между собой история, разыгравшаяся в Гори 6 января 1890 г., и попытка Бесо уехать в Тифлис, забрав с собой сына?

И хотя ответить на этот вопрос пока не представляется возможным, есть основание утверждать, что 1890 г. стал важной вехой в процессе распада семьи Джугашвили. Прежде всего обращает на себя внимание то, что 13 июля 1902 г., находясь под арестом в батумской тюрьме, при заполнении «литеры Б» на вопрос о родителях И. В. Джугашвили ответил: «Мать живет в г. Гори. Место жительства отца за последние 12 лет неизвестно»{31}. «За последние 12 лет» — это значит с 1890 г. 23 ноября 1902 г., касаясь в прошении на имя главноначальствующего гражданской частью на Кавказе взаимоотношений своих родителей, И. В. Джугашвили писал о матери как «оставленной мужем вот уже 12 лет», т. е. тоже в 1890 г.{32} Еще более категорически на этот счет высказывалась она сама, утверждая, что ее муж погиб, когда Сосо было 11 лет, т. е., если исходить из официальной даты его рождения, в 1890 г.{33}.

Это дает основание думать, что в 1890 г., видимо после происшествия 6 января, между родителями Сосо действительно произошел разрыв. И вполне возможно, что именно тогда Бесо, который и так отрицательно относился к учебе своего сына, не только отвез его в тифлисскую лечебницу, не только решил не возвращаться более в Гори, но и изъявил намерение оставить сына у себя. Имеется свидетельство самой Е. Джугашвили о том, что когда Бесо забрал сына и уехал в Тифлис, она тоже отправилась с ними и жила там несколько месяцев, после чего вместе с Сосо вернулась в Гори, а Бесо остался в Тифлисе{34}.

Здесь мы сталкиваемся со следующим противоречием. С одной стороны, факт возвращения Сосо осенью 1890 г. в духовное училище, снова в первый класс, подтверждается документально{35}, с другой стороны, имеются сведения, что осенью того же года Бесо тоже находился в Гори. «Отец Сосо, Бесо, — вспоминал севший за парту Горийского духовного училища 1 сентября 1890 г. Дормидонт Гогохия, — имел будочку около магазина богача Дондарова и сапожничал с утра до вечера. Помощи семье он не оказывал, все свои заработки тратил на себя»{36}.

Объяснение этого противоречия, возможно, содержат воспоминания Котэ Хаханишвили, из которых явствует, что хотя «Бесо бросил семью» и «уехал в Тбилиси», однако «несколько раз» возвращался в Гори и «пытался помириться с семьей»{37}. О подобных попытках писала также М. К. Цихитатришвили: «Бесо после переезда в Тбилиси, — отмечала она, — часто приезжал в Гори и просил Кеке примириться»{38}.

Когда в сентябре 1890 г. Сосо снова сел за парту первого класса, среди новых одноклассников, с которыми он познакомился, находился уже упомянутый ранее Дормидонт Гогохия. Д. Гогохия был родом из селения Пахулани Зугдинского уезда Кутаисской губернии{39}. Появление его в Гори было не случайным. Здесь в уездном Управлении служил его дядя Виссарион Давидович Гогохия, который был женат на сестре З. А. Давиташвили Анастасии{40}. Обосновавшись в Гори, В. Д. Гогохия поселился в доме свояка Андро Симоновича Кипшидзе, женой которого являлась другая сестра З. А. Давиташвили, Агафья. В этом доме примерно с ноября 1890 г. стал жить и Дормидонт{41}.

Рядом с ними после возвращения из Тифлиса поселилась семья Джугашвили{42}, в результате чего Сосо и Дормидонт сблизились и стали дружить.

Тогда же, осенью 1890 г., в училище появился сын полкового священника Петр Адамишвили, который оставил следующее описание своего знаменитого одноклассника:

«Я заметил, что он очень наблюдателен, вечно носится с книгами, никогда с ними не разлучается»; «Сосо не мог быть мне товарищем, ибо на переменах никакого участия не принимал в шалостях и играх. Отдых он проводил за чтением книг. Кушал хлеб или яблоки. Он не говорил с нами. А если и заговаривали с ним, отвечал кратко, лаконично: „да“, „нет“, „не знаю“. Более этого от него нельзя было добиться»; «Сосо вообще не любил выходить во двор»; «не было случая, чтобы он пропустил урок или опоздал», а когда был дежурным, «неумолимо» отмечал опоздавших и неявившихся, никогда не подсказывал и никому не давал списывать. При этом во всем стремился быть первым{43}.

В училище Сосо был на хорошем счету и пользовался особым доверием преподавателей. Даже учитель русского языка Владимир Андреевич Лавров, которого ученики звали «жандармом», сделал Сосо своим заместителем и разрешал ему вместо себя выдавать ученикам книги{44}.

Вспоминая школьные годы, одноклассник Сосо А. Гогебашвили писал:

«В училище у нас ученики старших классов обязаны были читать в церкви псалмы, часослов, акафисты и другие молитвы. Сосо как лучший чтец пользовался большим вниманием и доверием в училище, и ему было поручено обучать нас чтению псалмов, и только после пройденной с ним тренировки нам разрешали читать в церкви. Сосо считался главным клириком, а на торжественных молебнах главным певчим и чтецом»{45}.

Однако завершить первый класс Сосо снова не удалось. По всей видимости, причина этого заключалась в том, что Бесо отказался платить за его обучение. Необходимых денег (25 руб. в год) Кеке не имела, и в 1891 г. Сосо был исключен из училища «за невзнос денег за право учения»{46}. Правда, у него нашлись защитники. Он не только был восстановлен в училище и переведен во второй класс, но и стал получать «стипендию», по одним данным, в размере 3 руб. в месяц{47}, по другим — 3 руб. 30 коп.{48}.

К этому времени отношения между родителями Сосо достигли крайней остроты и в 1891–1892 гг. завершились окончательным разрывом. «Сосо был еще во втором классе Горийского духовного училища, — вспоминал Котэ Чарквиани, — когда дядя Бесо бросил семью и уехал в Тифлис»{49}. Но прежде чем окончательно порвать с женой, Бесо поставил сына перед выбором: или прекратить учебу и уехать с ним, или же продолжить обучение и остаться с матерью. Сосо сделал выбор в пользу матери и обучения. В ответ на это Бесо отказался помогать Кеке в содержании сына. Об этом свидетельствует заявление на имя ректора Тифлисской православной духовной семинарии, которое было написано И. В. Джугашвили 28 августа 1895 г.: «Отец мой уже три года (т. е. с 1892 г. — А.О.) не оказывает мне отцовского попечения в наказание того, что я не по его желанию продолжил образование» (фото II){50}.

С этого момента мать Сосо должна была полностью обеспечивать и себя, и сына. «После развода с мужем, — вспоминала М. К. Цихитатришвили, — Кеке работала в семьях, стирала, шила одеяла, убирала, так содержала Сосо»{51}. Что представляла собой клиентура Кеке, мы не знаем.

Э. С. Радзинский без ссылки на источники утверждает, что Е. Г. Джугашвили работала «в домах богатых торговцев-евреев — туда рекомендовала ее подруга Хана»{52}. Однако мы уже знаем, что в это время в Гори проживало всего лишь 3–4 иудейских семьи. Поэтому подобное утверждение вызывает сомнения.

Пока удалось обнаружить упоминание только двух домов, в которых Е. Г. Джугашвили выполняла домашние работы: дом ее кума Якова Эгнатошвили{53} и дом председателя правления и смотрителя духовного училища Василия Иокинфовича Беляева{54}. Заслуживает внимания также свидетельство Анастасии Давидовны Кокочишвили{55}, по словам которой мать Сосо работала в семье ее деда Антона Яковлевича Зубалова{56}.

Однако случайные заработки не могли устроить Е. Г. Джугашвили. Поэтому она начинает искать постоянный и более надежный источник существования. «В Гори, — вспоминала Анико Надирадзе, — проживали женщины-портнихи сестры Кулиджановы, которые устроили Кеке портнихой»{57}. Куда? А. Надирадзе не уточняла. Ответ на этот вопрос мы находим в воспоминаниях Ефимии Зазашвили: «Тогда в Гори славились кройкой и шитьем женщины Чичигоговы… Кеке поступила к ним»{58}.

Овладев швейным мастерством, она стала исполнять заказы сама. «…Кеке себя и сына содержала шитьем, — вспоминала, например, Наталья Михайловна Азиани (урожденная Дондарова). — Много раз она работала в нашей семье»{59}. Об этом же писала и Ольга Дидебуладзе: «С Кеке Джугашвили я встретилась в семье Джапаридзе, где она шила (она жила тогда в доме Багратова на Соборной улице)»{60}. Позднее как портниха или модистка Е. Г. Джугашвили фигурировала в полицейских и жандармских документах{61}.

С этого момента прекращается кочевая жизнь семьи Джугашвили. Кеке с сыном осели в доме на Церковной или Соборной улице{62}.

По всей видимости, уже после того как Бесо окончательно оставил семью, Сосо заболел. «Однажды, — вспоминал А. Гогебашвили об И. В. Джугашвили, — он тяжело заболел, кажется, воспалением легких, и родители чуть не потеряли его», но «Сосо спасся от смерти». «Если до болезни он получал стипендию 3 руб. 30 коп., то теперь [ее] повысили до 7 руб. Раз в год как примерному и прилежному ученику [ему] выдавали одежду»{63}.

Пребывание в Горийском духовном училище привело к расширению круга общения Сосо. Особое значение для него имело знакомство с Ладо и Вано Кецховели. Их старший брат Николай был исключен из Тифлисской духовной семинарии за участие в народническом кружке, а его жена Мария Михайловна Коринтели являлась племянницей горийского помещика Васо Мегвинет-Ухуцеси, который в начале 80-х гг. XIX в. был связан с народническим кружком Михаила Кайхосровича Кипиани, тем самым, в принадлежности к которому в 1883 г. был обвинен Шио Эдишерович Давиташвили.

В сентябре 1892 г., когда Сосо сел за парту третьего класса, четвертом классе появился новый ученик, Миха Давиташвили (р. 1877). Он был сыном священника Николая Эдишеровича Давиташвили из селения Цроми и приходился двоюродным братом Захарию Алексеевичу Давиташвили. До этого Миха жил у дяди (Шио Эдишеровича) в Тифлисе и учился в Тифлисском духовном училище, но был исключен оттуда. И, видимо, по протекции Захария Алексеевича поступил в Горийское духовное училище{64}.

В Гори Миха мог поселиться как у З. А. Давиташвили, так и у Агафьи Алексеевны Кипшидзе и, видимо, через Дормидонта Гогохия, жившего в доме последней, вскоре познакомился с Сосо Джугашвили. Как и Сосо, Миха тоже имел физический дефект. Он «прихрамывал на левую ногу»{65}.

Та среда, в которой вращались Миха Давиташвили и братья Кецховели, не могла не накладывать своего отпечатка на формирование их мировоззрения. Есть основание думать, что знакомство с ними, несомненно, оказало влияние и на формирование взглядов Сосо.

Проследить данный процесс можно только на основании воспоминаний, однако многие из них в этом отношении или вообще, не содержат никакой информации, или же дают такую характеристику взглядов юного Сосо, которая вызывает сомнения. Некоторое исключение из этого правила представляют воспоминания Георгия Елисабедашвили.

Отмечая, что Сосо очень рано стала занимать проблема социальной несправедливости, Г. Елисабедашвили писал, что первоначально устремления Сосо отличались невероятной скромностью И он мечтал только о том, чтобы, выучившись, стать писарем и помогать обиженным в составлении прошений и жалоб{66}. Тогда ему казалось, что многие несправедливости существуют только потому, что о них не знают те, в чьих руках находится власть. Прошло немного времени, и однажды Сосо заявил, что, когда вырастет, станет не писарем, а волостным старшиной, чтобы иметь возможность навести порядок хотя бы в своей волости{67}.

Показательно, что уже тогда он не собирался служить богу, как того хотела мать, но в своих детских мечтах не мог представить себя даже в должности уездного начальника или губернатора.

Со временем у Сосо зарождаются иные социальные стремления.

«Еще в раннем детстве, — писал Г. Елисабедашвили, — маленький Сосо наслушался от отца много рассказов о похождениях народного героя Арсена Одзелашвили. Арсен воевал против богатых, притеснявших бедных тружеников, нападал на поместья князей, грабил их и все добытое добро раздавал крестьянам, себе ничего не оставлял. Стать защитником угнетенных — было мечтой Сосо еще в детстве»{68}.

Последние слова, вероятнее всего, в значительной степени были продиктованы тем, как сложилась последующая судьба И. В. Джугашвили. Но для нас в словах Г. Елисабедашвили более важно другое. Еще в период пребывания Сосо в Горийском училище в его душе зарождается если не осознанное стремление к социальному протесту, то, по крайней мере, чувство социальной неудовлетворенности.

В связи с этим его не могли не заинтересовать те известия, которые принесли в декабре 1893 г. из Тифлиса в Гори Ладо Кецховели и Миха Давиташвили. К этому времени они учились в Тифлисской духовной семинарии: Ладо в третьем классе, Миха — в первом. От них Сосо мог узнать, что, недовольные порядками в семинарии, ее воспитанники прекратили занятия и предъявили администрации свои требования. Администрация семинарии отказалась от их рассмотрения, прекратила до осени следующего года занятия и отчислила 87 наиболее активных участников забастовки. Среди них были Ладо Кецховели и брат Дормидонта Гогохии — Алексей{69}.

События, произошедшие в Тифлисской духовной семинарии, могли заинтересовать Сосо не только как проявление социального протеста. Дело в том, что через несколько месяцев он завершал свое обучение в Горийском духовном училище и перед ним вставал вопрос о выборе дальнейшего пути. Считая, что он должен продолжить обучение, учитель пения С. П. Гогличидзе предложил ему свою помощь. Получив в 1894 г. возможность перейти из Горийского духовного училища в Тифлисскую учительскую семинарию, он готов был забрать Сосо с собой и устроить его в эту семинарию на казенный счет. Кеке отказалась от его помощи. Она хотела, чтобы ее сын посвятил себя служению богу{70}.

В мае 1894 г. Сосо с отличием закончил Горийское духовное училище (фото 7){71} и был рекомендован к поступлению в духовную семинарию{72}.

ПРИМЕЧАНИЯ

Истоки

1 Адамович А. Дублер // Дружба народов. 1988. № 11. С. 168.

2 Архив бывшего Грузинского филиала Института марксизма-ленинизма (далее — ГФ ИМЛ). Ф. 8. Оп. 5. Д. 213. Л. 41–46; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 1 Л. 1; Д. 2. Л. 1.

3 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 213. Л. 47–54; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 275. Л. 24;

4 Торчинов В. А., Леонтюк А. М. Вокруг Сталина: Историко-биографический справочник. СПб., 2000. С. 387–388.

5 Там же. С. 37–38.

6 Там же. С. 555–556.

7 Антонов-Овсеенко А. В. Сталин и его время // Вопросы истории. 1989. № 7.

8 Радзинский Э. С. Сталин. М., 1997. С. 27.

9 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 1. Л. 1; Д. 2. Л. 1.

10 Чубинов Д. И. Грузинско-русский словарь. 2-е изд. Тбилиси, 1984. С. 1761–1775.

11 Торчинов В. А., Леонтюк А. М. Вокруг Сталина. С. 181–183.

12 Джавахашвили И. О происхождении фамилии вождя народов. Инициатор публикации президент Международного общества «Сталин» Г. Ониашвили. Издатель — руководитель Научно-исследовательского центра по изучению феномена Иосифа Сталина Д. Гегешидзе. Б. м., б. д.

13 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 6. Д. 306. Л. 7.

14 Воспоминания Е. Г. Джугашвили написаны на грузинском языке. Они хранятся в архиве бывшего ГФ ИМЛ (Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 363.4 л.; Д. 364.4 л.; Д. 365.37 л.). Здесь и далее используется перевод фрагментов из этих воспоминаний, сделанный для меня на основании выписок из оригинала, имеющихся на руках одного из грузинских историков, который пожелал остаться неизвестным (далее — Джугашвили Е. Г. Воспоминания // Архив автора).

15 Грузинская советская энциклопедия. Тбилиси, 1981. С. 354.

16 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 12 (Елисабедашвили).

17 Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 24.

18 Стуруа Е. Сталин в период учебы в Гори // Смена. 1939. 15 дек.

19 Акты Кавказской Археографической комиссии (АКАК). Т. 2. Тифлис, 1868. С. 556.

20 Сборник материалов для описания Тифлисской губернии. Т. 1. Вып. 1. Тифлис, 1870. Приложение. С. 45.

21 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 15. Л. 48 (Н. И. Джугашвили).

22 Там же. Л. 49.

23 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 108–109 (А. М. Цихитатришвили).

24 Там же. Л. 109.

25 Островский А. В. Джугашвили и Мачабели: к биографии Сталина // Известия РГО. Вып. 7. СПб., 1997. С. 72–77.

26 Матиашвили А. Г. Из прошлого Диди Лило // Самгори. 1979. 19 дек. (на грузинском языке, перевод Мананы Арсошвили).

27 Сборник материалов для описания Тифлисской губернии. Т. 1. Вып. 1. Тифлис, 1870. Приложение. С. 134.

28 Акты Кавказской Археографической комиссии. Т. 1. Тифлис, 1866. С. 461.

29 Сборник материалов для описания Тифлисской губернии. Т. 1. Вып. 1. Приложение. С. 134.

30 Кавказ. Тифлис. 1897. 2 апреля и 24 мая; Запись беседы с Нугзаром Арсошвили. Диди Лило. 7 июля 1996 г. // Архив автора.

31 Сборник материалов для описания Тифлисской губернии. Т. 1. Вып. 1. Приложение. С. 134; Свод статистических данных о населении Закавказского края, извлеченных из посемейных списков 1886 г. Тифлис, 1893.

32 Запись беседы с А. Г. Матиашвили. Тбилиси. 16 июля 1996 г. // Архив автора.

33 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 15. Л. 48–49 (Н. И. Джугашвили).

34 Там же; Островский А. В. Джугашвили и Мачабели: к биографии Сталина. С. 76.

35 Имеются сведения, что кроме двух сыновей у Вано Джугашвили была еще дочь, которую звали Пелагея (Запись беседы с А. Г. Матиашвили. Тбилиси. 16 июля 1996 // Архив автора).

36 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 109. Опубликовано: Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 24.

37 Запись беседы с Н. Г. Арсошвили. Диди Лило. 7 июля 1996 г. // Архив автора.

38 Там же. По некоторым данным, переезду Бесо в Тифлис способствовал его дядя (ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 6. Д. 306. Л. 7).

39 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 109 (А. М. Цихитатришвили); Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 24.

40 Там же. С. 25.

41 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 8. Л. 197 (Д. Гаситашвили).

42 Там же. Д. 1. Л. 143. См. также: РГАСПИ. Ф. 558. оп. 4. Д. 665. Л. 1 (М. К. Абрамидзе-Цихитатришвили).

43 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 11. Л. 128 (Е. Зазишвили).

44 Grey Jan. Stalin. Man of History. L., 1979. P. 9.

45 Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 54.

46 Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. Т. 69: Тифлисская губерния. СПб., 1905. С. 1–2.

47 См. фото 2.

48 По свидетельству Н. Г. Арсошвили, нуждающемуся в проверке, эта фотография была снята Еленой Каландарашвили с могилы Бесо, который будто бы был похоронен в селении Цинандали (Запись беседы с Н. Г. Арсошвили. Диди Лило. 7 июля 1996 г. // Архив автора).

49 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 48. Л. 20 (Н. Тлашадзе).

50 Там же. Д. 49. Л. 202 (К. Хаханишвили).

51 Джугашвили Е. Г. Воспоминания // Архив автора.

52 Ср.: Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография. 2-е изд. М., 1947. С. 5; Спирин Л. Когда родился Сталин: поправка к официальной биографии // Известия. 1990.25июня; РГАСПИ. Ф. 558. Оп.4.Д.665.Л. 12(Г. Елисабедашвили).

53 Запись беседы с Мерабом Константиновичем Геладзе. Тбилиси. 9 июля 1996. // Архив автора.

54 Essad bey. Stalin. В., 1931. S. 15.

55 Джугашвили Е. Г. Воспоминания // Архив автора; Гори (Дом-музей И. В. Сталина в Гори). Д. 255. Л. 1 (воспоминания Нины Михайловны Мамулащвили-Баланчивадзе).

56 ГИАГ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 229. Л. 2–3; Д. 412. Л. 3, 24, 24об., 34; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 31.

57 Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 25.

58 Гори. Д. 255. Л. 1 (воспоминания Нины Михайловны Мамулашвили-Баланчивадзе); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 48. Л. 18–19 (Нико Тлашадзе); Д. 54. 43–44 (М. Чагунава).

59 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 48. Л. 18–19 (Нико Тлашадзе).

60 Заря Востока. 1937. 8 июня.

61 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. И. Л. 128 (Е. Зазишвили).

62 Гори. Д. 255. Л. 1 (Н. М. Мамулашвили-Баланчивадзе).

63 Там же.

64 Заря Востока. 1937. 8 июня; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 1 (М. К. Абрамидзе-Цихитатришвили).

65 Там же.

66 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 213. Л. 43–46; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 1. Л. 1.

67 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 213. Л. 47–49; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 275. Л. 24.

68 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 213. Л. 50–53; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 275. Л. 24.

69 Впервые официально этот день рождения И. В. Сталина был отмечен в 1929 г. (Правда. 1929. 21 дек.).

70 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 213. Л. 41–42; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 2. Л. 1.

71 Спирин Л. М. Когда родился Сталин: поправка к официальной биографии // Известия. 1990. 25 июня.

72 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 1. Л. 144.

73 Там же; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 2. Л. 1.

74 Джугашвили Е. Г. Воспоминания // Архив автора.

Первые десять лет

1 Кавказ: Справочная книга сторожила. 2-е изд. 4.1. Тифлис, 1889. С. 60.

2 Из истории городов Грузии: Гори // Заря Востока. 1937. 28 апр.

3 Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. Т. 69. Тифлисская губерния. С. 1–2.

4 Из истории городов Грузии // Заря Востока. 1937. 28 апреля.

5 Дворянские роды Российской империи. Т. 3. М., 1996. С. 19–94.

6 Кузьмин Ю. А. Члены императорской фамилии на военной службе // Из глубины времен. Вып. И. СПб., 1999. С. 10–11.

7 Указ Правительствующего Сената 4 октября 1872 г.

8 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 13–14.

9 Джавахов А. И. Гори и его окрестности // Сборник материалов по описанию местностей и племен Кавказа. Вып. 2. Тифлис, 1882. С. 69–70, 95.

10 Свод статистических данных о населении Закавказского края, извлеченных из посемейных списков 1886 г. Тифлис, 1893. № 1420.

11 Там же.

12 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1519. Л. 9.

13 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 34. Л. 385 (З. Мтварелидзе).

14 Гори. Д. 255. Л. 1 (Н. М. Мамулашвили-Баланчивадзе).

15 Антирелигиозник. 1939. № 12. С. 18 (М. 3. Китиашвили, урожденная Хабелашвили). См. также: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 48. Л. 14–17 (Н. Тлашадзе).

16 Там же. Д. 53. Л. 28 (А. М. Цихитатришвили); Д. 1. Л. 143 (М. К. Абрамидзе-Цихитатришвили).

17 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 213. Л. 55–56.

18 Там же. Д. 48. Л. 17 (Н. Тлашадзе).

19 Там же. Л. 16.

20 Вся Россия на 1901 г. Т. 1. СПб., 1901 г. С. 2773.

21 Не исключено, что братом С. Г. Галустова был горийский торговец Соломон Георгиевич Галустов (Там же).

22 В Гори проживали Моисей Иванович и Тедо Глахович Мечитовы, которые занимались торговлей (Там же), а в Петербурге в 1890 г. находился купец 2-й гильдии из Гори Михаил Гаврилович Мечитов (48 л.) (Справочная книга о купцах г. Санкт-Петербурга. СПб., 1890. С. 429).

23 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 15. Л. 287 (Н. М. Азиани, урожденная Дондарова); ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1898. Д. 999. Л. 2–4, 9.

24 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 8. Л. 101 (Э. Р. Гогнидзе).

25 Там же. Д. 35. Л. 30 (А. Надирадзе), 47 (И. П. Надирадзе).

26 Там же. Д. 50. Л. 239 (Джаваира Аршаковна Хутулашвили, урожденная Тер-Петросян).

27 Радзинский Э. С. Сталин. М., 1997. С. 30–32.

28 Вся Россия. СПб., 1903. С. 2750.

29 Радзинский Э. С. Сталин. С. 31.

30 Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 26.

31 ГФИМЛ.Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1.Д. 1.Л. 144 об. — 145 (М. К. Абрамидзе-Цихитатришвили).

32 Там же. Д. 8. Л. 196–202 (Д. Гаситашвили); Детские и школьные годы Иосифа Виссарионовича Джугашвили (Сталина) // ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 6. Д. 306. Л. 12.

33 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 8. Л. 196, 200 (Д. Гаситашвили).

34 Там же. Д. 11. Л. 129 (Е. Зазишвили).

35 Там же. Д. 1. Л. 144 (М. К. Абрамидзе-Цихитатришвили).

36 Там же. Д. 54. Л. 70–71.

37 Там же. Д. 48. Л. 18 (Н. Тлашадзе); Д. 54. Л. 70–71 (С. Чантурия), Л. 202 (К. Чарквиани).

38 Там же. Д. 11. Л. 129. (Е. Зазашвили); Д. 22. Л. 20 (Г. Касрадзе).

39 Там же. Д. 10. Л. 49 (С. П. Гогличидзе), 132 (Д. Гогохия).

40 Там же. Д. 9. Л. 125–141 (Г. Глурджидзе); РГАСПИ. Ф. 558. Оп.4. Д. 665. Л. 354 (Д. Папиташвили).

41 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 14. Л. 130 (Е. Зазишвили); Д. 32. Л. 259 (М. Махараблидзе-Кублидзе).

42 Там же. Д. 15. Л. 152–154 (О. Дидебуладзе).

43 Там же. Д. 53. Л. 29 (А. М. Цихитатришвили).

44 Батумская демонстрация 1902. г. [2-е изд.] М., 1937. С. 190.

45 Из архива Л. О. Дан. Амстердам, 1987. С. 101.

46 Радзинский Э. С. Сталин. С. 36.

47 Детские и школьные годы Иосифа Виссарионовича Джугашвили (Сталина) // ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 6. Д. 306. Л. 13.

48 Гори. 287/1. Л. 2 (М. Монаселидзе).

49 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 6. Д. 274. Л. 13.

50 Там же. Оп. 2. Ч. 1. Д. 54. Л. 202.

51 Там же. Д. 35. Л. 30 (А. Надирадзе).

52 Там же. Д. 10. Л. 134 (Д. Гогохия).

53 Там же. Оп. 5. д. 414. Л. 2.

54 Там же. Л. 5.

55 Там же. Оп. 2. Ч. 1. Д. 54. Л. 202.

56 Там же. Л. 203.

57 Там же. Л. 202–204.

58 Там же. Л. 205.

В духовном училище

1 ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 82. Л. 31; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. 61. Л. 1.

2 См., например: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 24. Л. 191 (В. Кецховели).

3 Кавказский календарь на 1880 г. Тифлис, 1879. С. 70.

4 Кавказский календарь на 1883 г. Тифлис, 1882. С. 81.

5 Кавказский календарь на 1890 г. Тифлис, 1889. С. 190.

6 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 669. Л. 5 (П. Капанадзе).

7 Гори. Д. 357. Л. 1 (Давид Саларидзе).

8 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 24. С. 191 (В. Кецховели).

9 Там же. Л. 192.

10 Там же. Д. 41. Л. 36 (И. Размадзе); Гори. Д. 341. Л. 2 (И. Размадзе).

11 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 242 (С. П. Гогличидзе).

12 Антирелигиозник. 1939. № 12. С. 19 (Г. Глурджидзе).

13 Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 36.

14 Кавказский календарь на 1888 г. Тифлис, 1887. Ч. 2. С. 137; …на 1889 г., Тифлис, 1888. Ч. 2. С. 187.

15 По свидетельству внука Захария Алексеевича Джабраила Владимировича Давиташвили, у его деда Эдишера Давиташвили было три сына (Алексей, Николай и Шио). Запись беседы с Д. В. Давиташвили. Тбилиси. 24 и 26 июля 1996. // Архив автора.

16 Запись беседы с Джибраилом Владимировичем Давиташвили. Тбилиси. 24 июля 1996 // Архив автора; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 98 (В. Каминский).

17 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1883. Д. 1352. Л. 190–191; Шио Давиташвили (некролог) // Каторга и ссылка. 1934. Кн. 2 (111). С. 128–129.

18 Джугашвили Е. Г. — З. А. Давиташвили. 15 сентября 1927 г. На грузинском языке. Пер. Д. В. Давиташвили // Архив Д. В. Давиташвили.

19 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 669. Л. 8.

20 Там же. Оп. 4. Д. 665. Л. 354–356 (Д. Папиташвили).

21 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 57 (С. П. Гогличидзе).

22 С. П. Гогличидзе утверждал, что через две недели после этого происшествия Сосо снова вернулся к занятиям (Там же. Л. 58).

23 Там же. Д. 49. Л. 56 (Г. Хабелашвили).

24 Детские и школьные годы Иосифа Виссарионовича Джугашвили // Там же. Оп. 6. Д. 306. Л. 13.

25 Там же. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 58 (С. П. Гогличидзе).

26 Детские и школьные годы Иосифа Виссарионовича Джугашвили // Там же. Оп. 6. Д. 306. Л. 13.

27 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 32. Л. 119 (запись в кондуитном журнале 15 ноября 1897 г.).

28 Гори. Д. 287/1. Л. 9 (М. Монаселидзе).

29 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 34 (Г. Елисабедашвили); Гори. Д. 146/2. Л. 22–23 (Г. Елисабедашвили).

30 Так, С. П. Гогличидзе писал, что «Сосо было пять лет, когда его отец уехал в Тбилиси» (ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2.4.1.Д. 10. Л. 50), а Д. Гогохия утверждал, что он впервые увидел Бесо Джугашвили в Гори не ранее 1890 г., т. е. когда Сосо было уже около двенадцати лет (Там же. Л. 133).

31 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3431. Л. 274об.

32 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 173.

33 Levine I. don. Stalin. Der Mann von Stahl. Dresden, б. д. S. 11.

34 ГФИМЛ.Ф. 8. Оп. 2.4. 1. Д. 48. Л. 14–15 (Из беседы с Е. Джугашвили в мае 1935).

35 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. 61. Л. 1.

36 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 133 (Д. Гогохия).

37 Там же. Д. 49. Л. 202–205.

38 Там же. Д. 1. 145.

39 КФ ГИАГ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3196а. Л. 143 об (посемейный список); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 130 (Д. Гогохия).

40 Там же; Кавказский календарь на 1890 г. Тифлис, 1889. С. 110; Грузия, Тифлис, 1920. 29 ноября (сообщение о смерти Анны Кипшидзе).

41 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 132 (Д. Гогохия).

42 Там же.

43 Там же. Д. 1. Л. 228–229, 236–239.

44 Гори. Д. 89. Л. 3 (А. Гогебашвили).

45 Там же. Л. 2 (А. Гогебашвили).

46 Бакинский рабочий. 1929. 20 дек.; Духовный вестник грузинского экзархата. Тбилиси, 1891. № 9. 1 июля. С. 12.

47 Там же. 1892. № 13.1 июля; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 5 (Г. Елисабедашвили), 243 (С. П. Гогличидзе).

48 Гори. Д. 89. Л. 3 (А. Гогебашвили).

49 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 54. Л. 212–213 (К. Чарквиани).

50 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4326. Л. 1.

51 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 1. Л. 145.

52 Радзинский Э. С. Сталин. С. 31.

53 Логинов В. Мой Сталин // Шпион. 1993. № 2. С. 38–44.

54 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 67.

55 А. Д. Кокочишвили — дочь Давида Антоновича Зубалова и княжны Екатерины Чиковани. Запись беседы с А. Д. Кокочишвили. Тбилиси. 26 июля 1996 г. // Архив автора.

56 Там же.

57 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 35. Л. 30 (Аника Надирадзе).

58 Там же. Оп. 2. Ч. 1. Д. 14. Л. 130 (Е. Зазишвили).

59 Там же. Д. 15. Л. 285 (Н. М. Азиани-Дондарова).

60 Там же. Л. 152–154 (О. Дидебуладзе).

61 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 166. Л. 7.

62 См. С. 88.

63 Гори. Д. 89. Л. 3 (А. Гогебашвили).

64 Запись беседы с Джабраилом Владимировичем Давиташвили. Тбилиси. 24 июля 1996 г. // Архив автора; М. Н. Давиташвили: Биографическая справка // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 37–38.

65 Там же. Д. 651. Л. 42 (Г. Паркадзе).

66 Там же. Д. 665. Л. 24–25 (Г. Елисабедашвили).

67 Там же. Л. 25 (Елисабедашвили), Л. 92 (П. Паркадзе).

68 Там же. Л. 5.

69 Духовный вестник грузинского экзархата. 1894. № 5. С. 1–3.

70 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 63–64; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 252 (С. П. Гогличидзе).

71 Там же. Оп. 4. Д. 61. Л. 1.

72 Духовный вестник грузинского экзархата. 1894. № 14. С. 14–15.

ГЛАВА 2. ЮНОСТЬ ВОЖДЯ

В семинарии

От Гори до Тифлиса около 75 км{1}. В 1871 г. их соединила между собой Закавказская железная дорога. Если раньше путь из одного города в другой требовал не менее двух суток, теперь это расстояние можно было преодолеть за несколько часов{2}.

Перепись 1897 г. зарегистрировала в Тифлисе около 160 тыс. человек. Несмотря на то что он являлся грузинским городом, в 1897 г. около 30 % его населения составляли русские, почти столько же — армяне и менее 26 % — грузины. Кроме того, здесь проживали немцы — 3 %, евреи — 3 %, татары — 3 % и около 5 % приходилось на другие национальности{3}.

«Армяне… — читаем мы в „Тифлисском настольном календаре“ на 1894 г., — занимаются преимущественно фабричной и заводской промышленностью, торговлей и ремеслами… Русский элемент наиболее заметен в чиновничестве и войске. В Тифлисе находится также много молокан и вообще русских сектантов, занимающихся преимущественно извозом; они живут в Дидубэ и на Песках… Татары и персияне живут в старой части города Сейд-Абаде»{4}.

Тифлис был не только губернским центром, но и столицей Кавказа{5}. До 1881 г. здесь находилась резиденция кавказского наместника, а с 1881 г. — после упразднения наместничества — резиденция главноначальствующего гражданской частью на Кавказе, который одновременно являлся командующим войсками Кавказского военного округа. С 1896 по 1905 г. этот пост занимал князь Г. С. Голицын{6}.

По данным 1892 г., в городе насчитывалось 110 заводов и фабрик (в основном это были предприятия легкой промышленности), на которых трудилось 2600 рабочих, а общая стоимость производимой ими продукции составляла 3,5 млн руб.{7}.

Из числа наиболее крупных и известных промышленных предприятий можно назвать бумагопрядильню Г. М. Мирзоева, обувную фабрику Г. Г. Адельханова, табачные фабрики Н. И. Бозарджианца и А. Н. Энфианджианца, коньячный завод Д. З. Сараджева, пивоваренные заводы, владельцами которых были Ф. Г. Ветцель, О. Э. Гребнер и Л. Д. Мадер, машиностроительный завод М. Карапетова, чугунолитейный завод Алиханова и Яралова{8}. Самыми крупными предприятиями города являлись железнодорожные мастерские и паровозное депо. Здесь была сконцентрирована почти половина всех рабочих города{9}.

Вплоть до начала XX в. Тифлис представлял собой не столько промышленный, сколько торговый центр. Достаточно сказать, что на 110 промышленных предприятий приходилось около 3 тыс. торговых заведений, на 2,6 тыс. рабочих — 6 тыс. человек, имевших торговые свидетельства. Объем товарооборота достигал 38 млн руб. и более чем в 10 раз превосходил объем промышленного производства{10}. Кроме 6 тыс. лиц с торговыми свидетельствами в городе было около 600 купцов 2-й и около 80 1-й гильдии{11}.

В городе имелось отделение Государственного банка, действовали Тифлисский коммерческий банк и Тифлисский дворянский земельный банк, а также Тифлисское общество взаимного кредита{12}.

Свои представительства в Тифлисе имели иностранные фирмы, из числа которых можно назвать торговые дома «Братья Гольдлюст», «Сименс и Гальске», «Карл Стукен», американское страховое общество «Эквитебл», магазин известной германско-американской компании по производству швейных машинок «Зингер и Ko», ателье модных товаров француза Эрвье, именовавшего себя на русский манер Иваном Ивановичем, и т. д. В Тифлисе можно было купить билет на пароход и отправиться из Батума в Западную Европу. Путь до Марселя обслуживала французская фирма «Н. Паке и Ko», располагавшаяся на Сионской улице в доме И. М. Арцруни{13}.

Необходимость защиты интересов иностранных подданных привела к открытию здесь консульств целого ряда иностранных государств, как азиатских, так и европейских{14}.

Если обратиться к податным спискам Тифлиса 90-х гг. XIX в., то можно узнать, что богатейшими людьми в городе, т. е. владельцами самого крупного имущества в Тифлисе, были: 1) Иван Алексеевич Читахов — 2931 руб. налога, 2) князь Иван Константинович Багратион-Мухранский — 2493 руб., 3) наследники Иосифа Алелова — 2179 руб., 4) Александр Иванович Манташев — 2064 руб., 5) Давид Захарович Сараджев — 1647 руб., 6) Исай Мартынович Цовьянов — 1300 руб., 7) Иван Гаврилович Тамашев — 1275 руб. Никто кроме них в городе не платил городского налога более 1000 руб.{15} За исключением князя И. К. Багратион-Мухранского и И. Алелова самые богатые люди города были армянами.

Тифлис являлся одним из важнейших культурных центров Кавказа.

В городе издавалось шесть газет на армянском языке, в том числе «Нор дар» («Новый век») под редакцией доктора права Лейпцигского университета С. А. Спандаряна{16} и «Мшак» («Работник») под редакцией А. А. Калантара, пять газет на русском языке, в том числе «Кавказ» (редактор — Ю. Н. Милютин), «Новое обозрение» (редактор — князь В. М. Туманов), «Тифлисский листок» (редактор — Х. Г. Хачатуров){17}, четыре газеты на грузинском языке, самыми известными из которых были «Иверия» («Грузия») (редактор — И. Г. Чавчавадзе) и «Квали» («Борозда»), Официальным редактором последней являлась Анастасия Михайловна Церетели (урожденная княжна Туманова, сестра редактора «Нового обозрения»), а фактически — ее муж писатель Г. Е. Церетели{18}.

В конце XIX в. в Тифлисе не существовало ни одного высшего учебного заведения. Вместе с тем здесь находились учительский институт, четыре гимназии, реальное училище, православная духовная семинария.

Семинария располагалась в самом центре города, недалеко от Эриванской площади, на углу Лорис-Меликовского проспекта и Пушкинской улицы (фото 9){19}. Сюда летом 1894 г. и пришел Сосо Джугашвили.

На что надеялась Кеке, отклоняя предложение С. П. Гогличидзе о помощи? Ведь она знала, что в духовную семинарию прежде всего брали выходцев из духовного сословия и что за обучение необходимо было платить.

По свидетельству Г. В. Паркадзе, когда Сосо поступал в семинарию, «за него хлопотал историк-археолог Федор Жордания»{20}, который в рассматриваемое время преподавал в Тифлисской православной семинарии церковные грузинские предметы{21}. Но откуда ему был известен сын горийского сапожника? По словам того же Г. В. Паркадзе, Ф. Жордания «знал его по отзывам преподавателей» Горийского духовного училища, а также «зубного врача Сологова»{22}.

Кто именно из преподавателей Горийского духовного училища был близко знаком с Ф. Жорданией и кто из них порекомендовал ему Сосо, мы не знаем. Что же касается «зубного врача Сологова», то это был Александр Георгиевич Сологошвили, ставший зубным врачом несколько позднее{23}. До 1893 г. он учился в Тифлисской духовной семинарии и был членом ученического кружка, в состав которого входил Ладо Кецховели и который нередко собирался на квартире А. Г. Сологошвили{24}. В декабре 1893 г. за участие в забастовке вместе с Л. Кецховели тоже был исключен из семинарии{25}. Таким образом Сосо А. Г. Сологошвили мог знать через Л. Кецховели.

Кроме Ф. Жордании у Сосо был еще один покровитель. Дело в том, что к этому времени брат Кеке Сандал перебрался из Гори в Тифлис и поселился по адресу: Ведзинский переулок, дом № 6. Владельцем этого дома являлся Георгий Чагунава, который служил в Тифлисской духовной семинарии и занимал там должность эконома{26}. Обращает на себя внимание то, что в его доме, будучи семинаристом, некоторое время жил Ладо Кецховели{27}. Когда Кеке привезла Сосо в Тифлис, она, остановившись у своего брата, обратилась за помощью к жене Г. Чагунавы и получила ее поддержку{28}.

«Поступающим в семинарию, — вспоминал Кита Николаевич Тхинвалели, — необходимо было быть в Тифлисе 15 августа», однако Сосо Джугашвили и Васо Хаханишвили уехали туда «на несколько дней раньше»{29}. 22 августа Сосо подал заявление о допуске его к вступительным экзаменам (фото 10){30}, в течение нескольких дней сдал восемь предметов{31} и 2 сентября «на общих основаниях» был зачислен в семинарию{32}.

Чтобы понять смысл этой формулировки, необходимо учитывать, что если утвержденный 22 августа 1884 г. «Устав православной духовной семинарии» не предусматривал плату за обучение{33}, то затем она была введена для «иносословных» лиц, т. е. лиц, не принадлежавших к духовному сословию{34}. Поэтому в «Журнале общего педагогического собрания Правления Тифлисской духовной семинарии» № 20 за 2 сентября 1894 г. говорилось: «Из принимаемых ныне в 1-й класс воспитанников следующие должны быть причислены к иносословным, обязанным в силу Высочайшего повеления от 30 октября 1890 г. вносить установленную плату за право обучения в семинарии по 40 руб. в год». Далее шел список иносословных воспитанников, среди которых фигурировал и Сосо Джугашвили{35}.

Но дело заключалось не только в плате за обучение. «Устав православной духовной семинарии» предполагал возмещение расходов за содержание семинаристов: проживание их в общежитии, питание и одежду. А поскольку не все семинаристы были способны платить за это, они подразделялись на две категории: своекоштных и казеннокоштных. Первые должны были нести расходы по обучению сами, вторые находились на содержании государства. Причем «Устав» допускал возможность как полного, так и частичного содержания воспитанников за счет государства. В нем говорилось, что «казеннокоштные, живя в семинарии, пользуются от нее полным или половинным содержанием», а «своекоштные принимаются или полными пансионерами, или в качестве полупансионеров, не получающих из полного содержания только одежды»{36}. И далее: «Плата за полных пансионеров, также и за тех, которые пользуются в семинарии только помещением и столом, определяется по представлению Правления семинарии епархиальным архиереем для каждой местности особо, сообразно с потребными на то или другое содержание расходами»{37}.

О том, как в это время определялась подобная плата в Тифлисской семинарии, можно узнать из первого номера «Духовного вестника грузинского экзархата» за 1 января 1895 г. В нем говорится: «Воспитанники, не содержащиеся на казенном содержании и не получающие пособия, вообще не поименованные в настоящем списке, но содержащиеся в общежитии, обязаны вносить за свое содержание по 100 руб. в год»{38}.

Следовательно, Сосо, принятый на общих основаниях как своекоштный, должен был не только одеваться за свой счет, но и платить 40 руб. за право обучения и 100 руб. за содержание в общежитии, т. е. 140 руб. в год.

«Плата, — говорилось в „Уставе православной духовной семинарии“ 1884 г., — вносится по третям года, в течение первой половины первого третного месяца»{39}, т. е. до 15 сентября, 15 января и 15 мая. Это значит, что Сосо обязан был немедленно приобрести форменную одежду и не позднее 15 сентября 1894 г. внести 46 руб. 67 коп.

Таких денег у Кеке не было. Поэтому, несмотря на успешно сданные вступительные экзамены, ее сын уже через две-три недели после его зачисления мог оказаться за стенами семинарии.

Имел ли он право на казенное содержание? Устав 1884 г. разрешал принимать на подобное содержание только «сирот, а из имеющих родителей тех, которые представили надлежащее удостоверение и бедность и недостаточное имущественное положение которых известно Правлению и которые, кроме того, оказали лучшие успехи и поведение, преимущественно из воспитанников духовного звания»{40}.

Из этого явствует, что Сосо мог быть принят на полное или половинное казенное содержание только в виде исключения. «На счастье, — вспоминал С. П. Гогличидзе, — у Кеке среди преподавателей оказались знакомые, они знали, как нуждается Кеке, сказали об этом ректору, заявив (об этом. — А.О.) также на собрании, и Сосо был принят в пансион»{41}.

Действительно, сразу же после того, как ему стало известно о зачислении в семинарию на общих основаниях, в этот же день, 2 сентября 1894 г., Сосо Джугашвили подал прошение на имя ректора семинарии, в котором просил принять его «в пансион», хотя бы «на полуказенное содержание»{42}. 3 сентября прежнее решение было пересмотрено, и он был зачислен в качестве полупансионера{43}.

Это означало бесплатное проживание в общежитии и пользование столовой. Но Сосо должен был платить 40 руб. в год за право обучения и одеваться полностью за свой счет.

В 1894 г. педагогический коллектив семинарии состоял из 23 человек, его возглавлял ректор, кандидат богословия, архимандрит Серафим, помощником которого был инспектор семинарии, кандидат богословия иеромонах Гермоген[15]{44}.

«Осенью… — вспоминал Доментий Гогохия, — мы приехали в Тифлис, впервые в нашей жизни очутились в большом городе. Нас ввели в четырехэтажный дом, в огромные комнаты общежития, в которых размещалось по 20–30 человек. Это здание и было Тифлисской духовной семинарией. Жизнь в духовной семинарии протекала однообразно и монотонно. Вставали мы в семь часов утра. Сначала нас заставляли молиться, потом мы пили чай, после звонка шли в класс. Дежурный ученик читал молитву „Царю небесному“ и занятия продолжались с перерывами до двух часов дня. В три часа — обед. В пять часов вечера — перекличка, после которой выходить на улицу запрещалось. Мы чувствовали себя как в каменном мешке. Нас снова водили на вечернюю молитву, в восемь часов пили чай, затем расходились по классам готовить уроки, а в десять часов — по койкам, спать»{45}.

Таким образом, воспитанники почти в течение всего дня находились под постоянным контролем своих преподавателей и имели лишь полтора-два свободных часа личного времени в обычные дни (между 15.00 и 17.00) плюс воскресенье.

Сосо появился в Тифлисской семинарии после того, как она пережила волнения 1893 г. и на протяжении почти девяти месяцев была закрыта{46}. В связи с этим в 1894 г. в семинарии оказалось два отделения первого класса. Одно состояло из поступивших в 1893 г., другое — из поступивших в 1894 г. Так Сосо догнал Миху Давиташвили. Они оказались в разных отделениях одного и того же первого класса{47}.

Вместе с И. Джугашвили из Гори в семинарию поступили Гриша Глурджидзе, Дормидонт Гогохия, Иосиф Иремашвили, Петр Капанадзе, Валико Касрадзе, Гриша Паркадзе, Кита Тхинвалели, Васо Хаханишвили. К ним присоединились Симон Натрошвили из Телави и Арчил (Ростом) Долидзе из Озургет{48}. Позднее, в 1896 г., Сосо сблизился с Михаилом Монаселидзе{49}.

В семинарии воспитанники прежде всего группировались по месту жительства и национальности. Г. Паркадзе утверждал, что горийцы теснее всего дружили с телавцами{50}.

Первоначально Сосо чувствовал себя в большом городе и в новой среде неуверенно. Вот каким вспоминал его учившийся в

1894 г. в третьем классе Сеид Девдориани: «Тихий, предупредительный, стыдливый, застенчивый — таким я помню Сосо с первых дней семинарии до знакомства»{51}.

С воспоминаниями С. Девдориани перекликаются воспоминания В. Кецховели, который утверждал, что после поступления в семинарию Сосо стал более сдержанным, молчаливым и даже замкнутым: «В этот период характер товарища Сталина совершенно изменился: прошла любовь к играм и забавам детства. Он стал задумчивым и, казалось, замкнутым»{52}.

Однако он очень быстро освоился на новом месте. 21 сентября 1894 г. его фамилия впервые появилась в кондуитном журнале{53}. Правда, допущенные им прегрешения были несерьезны, и первый класс он закончил по первому разряду с оценкой «отлично» по поведению, причем в списке класса по итогам года значился 8-м{54}.

Где и как Сосо провел свои первые летние каникулы, мы точно не знаем. Но заслуживают внимания воспоминания Г. Елисабедашвили, который писал: «Летние месяцы Сосо часто проводил в деревне Цроми (около железнодорожной станции Гоми)[16], что находится по правую сторону Куры, в доме покойного Миши Давиташвили»{55}.

Имеются сведения, что летом 1895 г. в Гори Сосо встречался с приехавшими на каникулы студентами медицинского факультета Московского университета Иосифом Барамовым и Петром Дондаровым. Оба к этому времени уже приобщились к существовавшим в университете студенческим кружкам, и от них Сосо мог узнать о той жизни, которую вели московские студенты и которая принципиально отличалась от жизни воспитанников семинарии{56}.

Покидая по окончании первого класса Тифлис, Сосо посетил редакцию газеты «Иверия» и принес сюда свои стихи. Если верить воспоминаниям, его принял сам Илья Чавчавадзе, которому стихи понравились, и он направил их автора к секретарю редакции Григорию Федоровичу Кипшидзе. Тот отобрал пять стихотворений{57}, и вскоре (17 июня, 22 сентября, 11, 25 и 29 октября) они появились на страницах газеты{58}. Позднее, 28 июля 1896 г., еще одно стихотворение Сосо было опубликовано на страницах газеты «Квали»{59}.

Второй класс тоже прошел без особых событий в жизни Сосо. Он тоже закончил его по первому разряду, тоже с оценкой «отлично» по поведению, а по итогам года передвинулся в списке класса с 8-го на 5-е место{60}.

Совершенно другой мир

Между тем за стенами семинарии находился другой мир. От него как китайской стеной воспитанники были отгорожены запретами. И чем более строгими были они, тем заманчивее представлялся этот мир. Одних семинаристов тянуло на улицы города, по которым соблазнительно стучали каблучки женских туфелек, других звали к себе насытить чрево или насладиться стаканом вина базары и духаны, третьих манили запрещенной в Семинарии светской литературой книжные лавки и библиотеки.

Как относился ко всем этим соблазнам Сосо, мы не знаем. Но есть сведения, что до него доходили отрывочные и поначалу не совсем понятные ему слухи о существовании совершенно другого мира, в котором жили люди, отрекшиеся отличного счастья и посвятившие себя не служению богу, а борьбе за изменение того общества, в котором он жил.

Такие люди существовали всегда. И всегда, то затихая, то обостряясь, в обществе шла и идет борьба за его изменение. На Кавказе с начала XIX в. она дополнялась стремлением к независимости от России. Уже в 1804 г. здесь вспыхнуло антирусское восстание, центром которого был Горийский уезд и в котором, по всей видимости, принимал участие Заза Джугашвили{1}. А в 1832 г. был раскрыт антирусский заговор, к которому оказались причастны многие представители грузинской аристократии{2}.

Общественное движение в России берет начало с декабристов, на Кавказе — с первого поколения грузинских студентов, которые появились в Петербурге в середине XIX в. и здесь получили революционное крещение. Особую известность среди них позднее приобрели Николай Яковлевич Николадзе, Георгий Ефимович Церетели и князь Илья Григорьевич Чавчавадзе{3}.

По свидетельству М. Цхакия, в 80-х гг. в Тифлисе существовало «два-три народнических кружка», которые в 1886 г. отважились выступить с воззванием «О Кавказской федерации»{4}. К числу тифлисских народников этого периода принадлежали А. М. и П. М. Аргутинские-Долгоруковы, А. А. и И. А. Вермишевы, С. А. Дандуров, И. С. Джабадари, С. В. Джибладзе, А. В. Домбровская, А. Б., З. Б. и Я. Б. Евангуловы, А. М. Калюжный, О. С. Любатович, В. С. Мосешвили, А. Окуашвили, А. Н. Пурцеладзе, И. Рамишвили, Н. А. Худадов, М. Г. Цхакая, Г. А. Читадзе, З. И. Чичинадзе, З. и М. Чодришвили и некоторые другие{5}. С 1890 по 1893 г. в Тифлисе жил автор известной в свое время книги «Положение рабочего класса в России» Василий Васильевич Берви-Флеровский{6}, в 1891–1893 гг. — бывший народоволец Николай Михайлович Флеров{7}.

К этому кругу лиц принадлежала дочь управляющего Тифлисским отделением Государственного банка Владимира Ивановича Кайданова[17]{8} Ольга, ставшая женой младшего сына В. В. Берви-Флеровского, профессора Юрьевского университет, Николая Васильевича Берви[18]{9}. 17 октября 1885 г. она открыла в Тифлисе женскую вечернюю школу, а 20 сентября 1888 г. — «Дешевую библиотеку» для народа{10}. Позднее при ее участии возникла «Комиссия народных чтений», приступившая к популяризации научных знаний{11}. Характеризуя свою деятельность, О. В. Кайданова заявляла, что таким образом она надеется подготовить «борцов за справедливость»{12}.

На рубеже 80–90-х гг. XIX в. на Кавказе зарождается тенденция к консолидации революционно настроенных элементов и образованию политических партий.

В 1887 г. в Женеве вышел первый номер газеты «Гнчак» («Колокол»), редакция которой стала ядром армянской революционной партии под тем же названием{13}. Почти одновременно с формированием партии «Гнчак», которая со временем эволюционировала к марксизму, стала складываться другая армянская революционно-демократическая партия. Она возникла в Тифлисе в 1890 г. и получила название «Дашнакцутюн», что по-армянски означает «Союз»{14}.

26–29 июня 1892 г. в Кутаисе состоялся студенческий съезд, на котором был «рассмотрен вопрос о необходимости установить между окончившими курс студентами такую организацию, благодаря которой можно было бы основать общий руководящий союз», и «об участии грузин в русской организации, стремящейся к уничтожению абсолютизма»{15}. Обсуждению конкретной программы действий в этом направлении было посвящено последнее, третье, конспиративное заседание, которое, по предположению жандармов, проходило на квартире князя Давида Александровича Микеладзе{16}. Бывший вольнослушатель Московского университета, он некоторое время жил за границей и участвовал там вместе с Н. Я. Николадзе и П. А. Измайловым в издании журнала «Знамя»{17}.

Почти сразу же после «студенческого съезда» произошли два важных события. В том же году была сделана попытка создания «Лиги свободы Грузии», которая ставила перед собой цель «доставить кавказским народностям возможность создать независимость и объединить их в одну федерацию». Один из путей достижения данной цели автор программы «Лиги», бывший воспитанник Тифлисской духовной семинарии Ной Жордания, видел в «пропаганде среди рабочих»{18}. Тогда же в селении Зестафони Шоропанского уезда Кутаисской губернии, являвшемся центром марганцедобывающей промышленности на Кавказе, возникает организация, члены которой считали необходимым повернуться лицом к рабочему классу.

Первоначальное ядро этой организации составили агроном Евгений Вацадзе, вернувшийся из штрафных рот, бывший воспитанник Тифлисской духовной семинарии Сильвестр Виссарионович Джибладзе, марганцепромышленник Иосиф Павлович Какабадзе, сын священника Дмитрий Евктимович Каландарашвили, начинающий писатель Эгнате Ингорква (Ниношвили), бывший студент Харьковского ветеринарного института Николай (Карл) Семенович Чхеидзе{19}.

Летом 1892 г. эти шесть человек собрались на совещание и приняли решение о необходимости создания революционной организации, которая позднее с легкой руки Г. Е. Церетели получила название «Месаме даси», что означает «третья группа»{20}. 25 декабря 1892 г. в Зестафони на квартире И. П. Какабадзе состоялось второе, расширенное совещание этой группы, в котором, по свидетельству М. Г. Цхакаи, участвовало уже около 20 человек. Пока удалось установить фамилии 12 из них. Кроме шести уже названных лиц это были Исидор Квицаридзе, Исидор Рамишвили, Арсен Цитлидзе, Миха Цхакая и Тедо Сохокия. С этой организацией были связаны обучавшиеся тогда в Варшаве и являвшиеся членами «Лиги свободы Грузии» Н. Н. Жордания и Ф. И. Махарадзе{21}.

Весной 1893 г. в Тифлисе было проведено еще одно совещание. Если верить М. Цхакае, оно избрало бюро организации из трех человек. Ими стали Степан Алексеевич Дандуров (армянин), Николай Михайлович Флеров (русский) и Михаил Григорьевич Цхакая (грузин){22}. Что представляли к этому времени взгляды М. Г. Цхакая — нам неизвестно, но Н. М. Флеров и С. А. Дандуров еще оставались народниками{23}.

Избранное бюро решило начать свою деятельность с того, чтобы взять под контроль существовавшие в Тифлисе ученические кружки самообразования и придать им политическую направленность. Один из таких кружков существовал в Учительском институте, его возглавлял Андро Лежава{24}, другой — в Тифлисской духовной семинарии. Последний кружок до 1891 г. собирался на квартире Ф. Махарадзе, а после его отъезда в Варшаву у А. Г. Сологошвили{25}. Этот кружок был связан с М. Г. Цхакаей и в декабре 1893 г. сыграл важную роль в организация забастовки воспитанников Тифлисской духовной семинарии{26}.

Деятельность, начатая «Месаме даси», захлебнулась в самом начале. В 1893 г. после окончания Учительского института Тифлис покинул А. М. Лежава{27}, а после декабрьской забастовки того же года в семинарии — М. Г. Цхакая{28}, в результате оба ученических кружка распались. В том же году из Тифлиса в Харьков перебрался Н. М. Флеров. Исчез с горизонта С. А. Дандуров{29}. И едва только созданное, бюро «Месаме даси» прекратило свое существование.

Поставив перед собой задачу придать кружкам самообразования политический характер, члены «Месаме даси» сделали попытку организовать доставку на Кавказ нелегальной литературы. Решение этой задачи было возложено на учившихся в Варшаве Н. Жорданию и Ф. Махарадзе{30}. Однако первый же транспорт нелегальной литературы, который был организован ими с помощью польских социалистов (И. Миль и др.), провалился{31}. Ф. Махарадзе оказался в тюрьме, Н. Жордания вынужден был уехать за границу{32}. Вскоре по коммерческим делам за границу отправился И. П. Какабадзе{33}. 12 мая 1894 г. скончался Э. Ниношвили{34}. Н. С. Чхеидзе переселился в Батум{35}, а Д. Е. Каландарашвили вернулся в свою деревню{36}.

В результате оформившееся в Зестафони ядро «Месаме даси» Распалось. Но именно в этот момент, не позднее лета 1895 г., идея «укрепления нового сборища» получила поддержку со стороны Г. Е. Церетели. 17 июня он обратился к Н. Н. Жордании с письмом, в котором писал: «Моя обязанность — поработать для укрепления нового сборища, поэтому я хочу всех, кто борется на экономической и политической почве, соединить в одну группу». «Экономическая борьба наша, — писал он далее, — вместе с тем и борьба за свободу нации»{37}. Центром, объединяющим «всех, кто борется на экономической и политической почве», становится редактируемая Г. Е. Церетели газета «Квали»{38}.

А пока отдельные представители грузинской интеллигенции еще только начинали поворачиваться лицом к рабочему классу, на Кавказе возникают первые рабочие кружки.

Особую роль в этом отношении сыграл Федор Ермолаевич Афанасьев. Он родился в селении Манглис Тифлисской губернии и был сыном николаевского солдата. Получив домашнее образование, долгое время служил механиком в магазине швейных машинок Зингера. В 80-е гг. познакомился с А. М. Калюжным, который приобщил его к народничеству{39}. Проявив интерес к общественной жизни, Ф. Е. Афанасьев стал приобретать книги «тенденциозного» характера, в результате чего возникла редкая общественно-политическая библиотека «до полутора тысяч экземпляров»{40}.

Квартира Ф. Е. Афанасьева стала превращаться в политический салон, через который до 1897 г. прошло около 200 человек{41}. Одним из читателей его библиотеки был живший тогда в Тифлисе и делавший самые первые шаги в литературе А. М. Пешков (Горький). Среди тех, кто посещал квартиру Ф. Е. Афанасьева, были и рабочие, из числа которых следует назвать Федора Ивановича Майорова и Ивана Матвеевича Маругина. Ф. И. Майоров появился у Ф. Е. Афанасьева в 1892 г. и в конце того же — начале следующего года создал в железнодорожных мастерских кружок самообразования, одним из членов которого стал будущий тесть И. В. Сталина Сергей Яковлевич Аллилуев{42}.

Тогда же под руководством И. М. Маругина возник рабочий кружок в депо, в который входили около 12 человек. Из числа членов этого кружка нам пока известен лишь Константин Тадеозович Двали, двоюродная сестра которого, Като Сванидзе, стала первой женой И. В. Джугашвили{43}.

В конце 1893 г. Ф. Е. Афанасьев решил создать кружок для изучения марксизма. В него были приглашены С. Я. Аллилуев, Ф. И. Майоров, И. М. Маругин, помощник машиниста на железной дороге П. Идзиковский и некоторые другие{44}. Однако, как признавался позднее С. Я. Аллилуев, из этой затеи ничего не вышло. Недостаток образования не позволил членам кружка освоить новое учение. Поэтому очень скоро его деятельность в данном направлении стала угасать{45}. Но она продолжалась в другом направлении — просветительском. По воспоминаниям Ивана Стуруа, С. Я. Аллилуев и Ф. И. Майоров создали в депо рабочую библиотеку, учредили при участии А. Б. Евангулова Общество трезвости, стали организовывать театральные представления и беседы с рабочими на научные темы, пытались приобщить грузинских рабочих к чтению произведений русских писателей{46}. Вокруг них начали группироваться наиболее грамотные рабочие, многие из которых позднее активно участвовали в политической борьбе.

Потерпев неудачу с организацией рабочего кружка, Ф. Е. Афанасьев в начале 1894 г. создал кружок изучения марксизма, членами которого стали представители интеллигенции: учительница Анна Адольфовна Киселевская (Зильберштейн){47}, студент Учительского института Михаил Иосифович Климиашвили, преподаватель Школы садоводства Коки, ученик Землемерного училища Станислав (Юстус) Ренингер, выпускник ремесленного училища Василий (Васо) Григорьевич Цабадзе{48}.

Необходимую литературу, которой не было у Ф. Е. Афанасьева, члены этого кружка брали из других личных библиотек. Некоторую помощь в этом отношении им оказывал бывший народник Антон Николаевич Пурцеладзе{49}, внук того самого священника Иосифа Пурцеладзе{50}, в показаниях которого фигурировал Заза Джукашвили{51}.

Весной 1894 г. заболел и уехал в Крым М. И. Климиашвили{52}. Вскоре закончил училище и покинул Тифлис С. Ренингер{53}. В 1896 г. отправилась в Петербург Анна Киселевская{54}. И этот кружок Ф. Е. Афанасьева тоже распался.

Однако его библиотека по-прежнему продолжала существовать и пользоваться популярностью. Более того, летом 1897 г. была сделана попытка пополнения ее за счет нелегальной литературы. Но едва ли не первая же посланная на имя Ф. Е. Афанасьева посылка с запрещенными книгами была вскрыта, после чего 19 июня 1897 г. у него на квартире последовал обыск{55} и 20 июня началось следствие{56}, которое продолжалось около двух лет{57}. По этому делу проходили многие лица, связанные с Ф. Е. Афанасьевым, в частности А. М. Пешков (Горький){58}.

Несмотря на то что в 1896 г. кружок Ф. Афанасьева окончательно распался, именно этот год позднее рассматривался как поворотная веха в формировании социал-демократического движения на Кавказе. «Социал-демократическое движение в Грузии, — отмечалось в 1901 г. на страницах нелегальной газеты „Брдзола“, — явление недавнее, ему всего лишь несколько лет, точнее говоря, основы этого движения были заложены только в 1896 г.»{59}.

Что же произошло в этом году?

Если первые рабочие кружки состояли в основном из русских рабочих, то в середине 90-х гг. возник первый рабочий кружок, состоявший из грузин. Его организатором стал Васо Цабадзе{60}. Членами созданного им кружка были Арчил Аравиашвили, Миха Бочаридзе (Бочаришвили), Давид Двали, Илико Копалейшвили, Аракел Окуашвили, Давид Ростомашвили, Вано Стуруа, Георгий Чхеидзе и Захарий Чодришвили{61}.

В вопросе о времени возникновения этого кружка нет единства. Разброс мнений составляет около полутора лет: от середины 1895 до конца 1896 г.{62} Объяснение подобных расхождений, по всей видимости, следует искать не только в памяти отдельных мемуаристов, но и в том, что разные лица стали членами этого кружка в разное время. Иначе говоря, процесс его организационного оформления растянулся более чем на год.

Характеризуя появление этого кружка, необходимо учитывать не только скромный уровень марксистских познаний В. Цабадзе, но и его ограниченные возможности, связанные с получением марксистской литературы. Неудивительно поэтому, что первоначально возглавляемый им кружок имел общеобразовательный характер. Положение дел стало меняться только тогда, когда в Тифлисе появились первые революционеры, имевшие не только хорошую марксистскую подготовку, но и необходимые связи в революционных кругах за пределами Кавказа.

Одним из них был инженер Осип Аркадьевич (Иосиф Шмиелевич) Коган, получивший позднее известность под фамилией Ерманский.

О. А. Коган родился в 1866 г. в Аккермане Бессарабской губернии в семье ремесленника{63}. В 1887 г., будучи студентом Новороссийского университета, принял участие в студенческих беспорядках, за что был выслан на Кавказ. Здесь некоторое время жил в Кутаиси, где познакомился с бывшим тогда еще гимназистом Н. С. Чхеидзе. В 1888 г. получил разрешение отбывать гласный надзор полиции на родине. В Аккермане стал членом марксистского кружка, в который входили Давид Борисович Гольдендах (Рязанов), С. К. Розенблит, братья Георгий и Ипполит Яковлевичи Франчески, Вергилий Леонович Шанцер (партийная кличка Марат){64}. С 1891 по 1895 г. О. А. Коган учился в Цюрихском политехническом институте. За границей он познакомился с членами группы «Освобождение труда», а также с некоторыми другими политическими эмигрантами, из числа которых следует назвать Виктора Константиновича Курнатовского.

Сын врача, В. К. Курнатовский родился в Риге, в 1886 г. поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета и уже в следующем году был исключен из него по подозрению в связях с народовольческой группой А. И. Ульянова. Став в 1888 г. студентом Московского университета, он здесь приобщился к марксизму, в марте 1889 г… был арестован и выслан в Архангельскую губернию, по окончании ссылки уехал за границу, где тоже поступил в Цюрихский политехнический институт{65}.

Вместе с В. К. Курнатовским О. А. Коган принял участии в создании «Союза русских социал-демократов за границей» и стал одним из его представителей на Цюрихском конгрессе II Интернационала{66}.

Когда О. А. Коган в 1895 г. вернулся в Россию, он хотел поселиться в Москве, где у него были знакомые Вера Михайловна Величкина и ее жених Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, но из-за отказа полиции в прописке вынужден был отправиться на Кавказ. Здесь он получил место на строительстве Карской железной дороги{67}.

В Тифлисе О. А. Коган сблизился с бывшими народниками князем А. М. Аргутинским-Долгоруковым, И. С. Джабадари, А. Б. Евангуловым (имеются сведения, что некоторое время жил у него на квартире), Г. Ф. Здановичем, А. М. Калюжным, О. С. Любатович, Н. А. Худадовым, а через них с О. В. Кайдановой и таким образом вышел как на «Дешевую библиотеку», так и на «Комиссию народных чтений». Это позволило ему познакомиться с наиболее передовыми рабочими{68}.

Вскоре в Тифлисе появился И. Я. Франчески. Он родился 17 февраля 1870 г. в Одессе{69} и был сыном преподавателя французского языка, итальянца по происхождению{70}. И. Я. Франчески участвовал в том самом марксистском кружке в Аккермане, в который входил О. А. Коган{71}. После того как этот кружок распался, И. Я. Франчески уехал в Москву. Сюда осенью 1894 г. приехала сестра О. А. Когана Хая. По всей видимости, она приняла крещение, получила новое имя — Клара и под этим именем стала женой И. Я. Франчески{72}.

В Москве супруги Франчески вошли в кружок М. Н. Котова, членами которого кроме них и Г. Я. Франчески были А. А. Жардецкая, А. Ш. Коган, К. А. Новгородцева, П. Ф. Теплов, С. Л. Франк, Б. Д. Фридман и еще около 10 человек. С этим кружком были связаны Н. С. Баранская, А. Н. Гесслер, Л. Н. Раевский, З. А. Серебрякова и некоторые другие{73}.

Вскоре И. Я. Франчески попал в поле зрения жандармов и был привлечен к переписке по делу о кружке Павла Оленина и Виктора Захлыстова, состоявшем в связях с петербургской организацией «Группа народовольцев»[19]{74}. Приговоренный к трем годам гласного надзора полиции в Аккермане{75}, он получил возможность отбывать назначенный ему срок в Тифлисе, куда к брату уехала его жена{76}. В том же году на Кавказ перебрался и Г. Я. Франчески, но поселился не в Тифлисе, а в Батуме{77}.

О. А. Коган и И. Я. Франчески не знали грузинского языка, поэтому первоначально могли ориентироваться лишь на русскоязычных рабочих. Их положение изменилось, когда в Тифлисе появился Иван Иванович Лузин.

И. И. Лузин родился 7 января 1869 г. в Тамбовской губернии в семье крестьянина, который в поисках заработка отправился на юг, начал заниматься коммерцией и вскоре разбогател. В 1877 г. он поселился в Тифлисе, затем перебрался в Кутаис. Здесь, будучи гимназистом, И. И. Лузин познакомился с Н. С. Чхеидзе и О. А. Коганом{78}.

В 1890 г. И. И. Лузин поступил в Московский университет, но в следующем году был арестован, приговорен Особым совещанием к ссылке на пять лет и выслан в Архангельскую губернию{79}. Здесь он познакомился с В. К. Курнатовским, приобщившим его к марксизму{80}, а также с учительницей местной сельской школы А. А. Жардецкой, с которой позднее, когда она перебралась в Москву, некоторое время состоял в переписке{81}. Через нее он имел возможность заочно познакомиться с братьями Франчески{82}. С 1892 по 1894 г. И. И. Лузин отбывал воинскую повинность, а с 1894 по 1896 г. — остающийся срок ссылки{83}. В этот период он познакомился с новым ссыльным — А. П. Скляренко (Поповым){84}, который принадлежал к первому поколению русских марксистов и являлся одним из учителей В. И. Ульянова (Ленина){85}.

Срок ссылки И. И. Лузина закончился 19 июня 1896 г.{86}, 30 июня он выехал из Холмогор в Архангельск, 17 июля из Архангельска отправился на юг{87} и в августе, не позднее 11-го числа, прибыл в Тифлис{88}.

В начале 1897 г. в Тифлисе появился врач Александр Николаевич Шатилов. Уроженец Тифлиса, он провел юность в Кутаиси и здесь в 1887 г. закончил ту же самую гимназию, в которой обучались И. И. Лузин и Н. С. Чхеидзе{89}. По окончании гимназии A. Н. Шатилов поступил на медицинский факультет Московского университета, а в 1891 г. перевелся в Юрьевский (Дерптский). В Юрьеве он вошел в состав марксистского кружка, которым руководил уже упоминавшийся ранее В. Л. Шанцер (Марат). Закончив университет и с апреля 1897 г. поселившись в Тифлисе, А. Н. Шатилов через некоторое время встретил здесь «товарища по гимназии» И. И. Лузина, а также знакомых ему со слов В. Л. Шанцера О. А. Когана и И. Я. Франчески и вошел в состав формировавшейся Тифлисской социал-демократической организации{90}.

По одним данным, в 1896{91}, по другим — в 1897 г.{92} из столицы в Тифлис за участие в петербургском «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса», одним из руководителей которого являлся B. И. Ульянов (Ленин), был выслан рабочий Николай Гурьевич Полетаев{93}.

Так в 1895–1896 гг. в Тифлисе появились первые марксисты, которые достаточно хорошо были знакомы с новым учением и имели разветвленные связи за пределами Кавказа, позволявшие им получать не только информацию о рабочем движении, но и необходимую нелегальную литературу.

Позднее А. Окуашвили специально отмечал большую их роль «в деле насаждения марксистских идей и создания социал-демократической организации в Тифлисе». «Первый рабочий социал-демократический кружок, основанный под руководством Васо Цабадзе, — подчеркивал он, — организовался под непосредственным идейным влиянием Когана и Ивана Лузина»{94}. С их появлением связывал поворот в зарождении социал-демократического движения и Вано Стуруа{95}.

Желание О. А. Когана и его единомышленников начать марксистскую пропаганду среди рабочих первоначально не встретило поддержки со стороны В. Цабадзе. «Коган, — отмечал М. И. Климиашвили, — захотел работать в железнодорожных мастерских, но Васо Цабадзе был против и не пустил его туда», более того, «Васо предпринял против Когана чуть ли не крестовый поход»{96}.

Несмотря на это, О. А. Когану удалось установить связи с рабочими и создать два кружка. «В эти кружки, — вспоминал он, — входили, с одной стороны, русские рабочие, высланные из Питера: рабочий Путиловского завода Н. Г. Полетаев (впоследствии депутат Государственной Думы, большевик), рабочие и машинисты Кавказской железной дороги — Маругин, Идзиковский, Майоров и др., с другой стороны, грузинские рабочие: Аракел, Кавтарадзе и др.»{97}.

Нетрудно заметить, что почти все названные О. А. Коганом русские рабочие, за исключением Н. Г. Полетаева, до этого были связаны с Ф. Е. Афанасьевым.

Ранее уже отмечалось, что первоначально кружок В. Цабадзе имел общеобразовательный характер. Имеются сведения, что подобный характер рабочие кружки сохраняли вплоть до 1897 г. и «все… были связаны с воскресной школой»{98}. По всей видимости, положение дел в этом вопросе стало меняться только после того, как в 1896 г. О. А. Коган побывал в Европейской России и по возвращении обратно сумел через свою знакомую Елизавету Николаевну Федорову{99} получить первую партию нелегальной литературы{100}.

Некоторое представление о том, что это была за литература, дают воспоминания Вано Стуруа. «Мы, — вспоминал он, — восхищались брошюрами „Кто чем живет“ Дикштейна, „8-часовой рабочий день“, „Что нужно знать и помнить каждому рабочему“ и т. д. Принялись за Свидерского, „Краткий курс экономической науки“ Богданова и т. д.»{101}.

Еще на стадии общеобразовательной деятельности кружка В. Цабадзе стало обнаруживаться, что его организатору не хватает знаний. Поэтому уже зимой 1896/1897 гг. члены кружка сами стали приглашать к себе для занятий отдельных представителей местной радикальной интеллигенции{102}. Так среди пропагандистов оказались С. Джибладзе и Ф. Махарадзе{103}.

Эти занятия конспирировались настолько, что, когда в начале 1897 г. Ф. Махарадзе стал покидать Тифлис и решил передать С. Джибладзе свой рабочий кружок, оказалось, что они параллельно занимались с одними и теми же рабочими. Только после этого рабочие решили поставить В. Цабадзе в известность о желании иметь в качестве своего руководителя С. Джибладзе{104}. «Васо Цабадзе больше не мог удовлетворять возросшие требования железнодорожных рабочих», вспоминал М. И. Климиашвили, и «они пригласили для работы в Тбилиси Силибистро Джибладзе»{105}. А поскольку весной — летом 1897 г. С. Джибладзе находился в филлоксерной партии[20], то встать во главе рабочего кружка он мог только осенью 1897 г.{106}.

Между тем когда осенью 1897 г. С. Джибладзе снова появился в Тифлисе, сюда вернулись из деревни Ладо Кецховели{107}, из-за границы — Ной Жордания{108}. Последний получил предложение Г. Е. Церетели взять в свои руки редактирование «Квали»{109}. После ряда совещаний Н. Жордания с товарищами у себя на родине, в селении Ланчхуты Озургетского уезда Кутаисской губернии{110}, в Кутаисе{111}, Батуме{112} и, наконец, 6 декабря 1897 г. в Тифлисе{113} было решено принять предложение Г. Е. Церетели и сделать «Квали» легальным марксистским органом, причем в качестве представителя от русской части складывавшийся социал-демократической организации в редакцию был введен И. И. Лузин{114}.

С этого момента редакция «Квали» стала руководящим центром рождавшейся в Тифлисе социал-демократической организации, а Н. Жордания — фактически ее лидером. Укреплению его позиций способствовало то, что в 1898 г., спасаясь от преследования жандармов, О. А. Коган вынужден был покинуть Тифлис{115}, а И. И. Лузин и братья Г. Я. и И. Я. Франчески оказались за решеткой{116}.

Основное внимание редакции «Квали» было обращено на расширение своей аудитории, поэтому с 1898 г. она предпринимает активные усилия, направленные на создание новых рабочих кружков. Некоторое представление об этом дают имеющиеся в нашем распоряжении сведения о праздновании 1 мая. «Первая маевка, — вспоминал один из ее участников, — была организована у нас в 1897 г. подпольным кружком РСДРП, работавшим в то время в мастерских. Собрались мы небольшой группой в доме Шатиловй, в Ленинском районе»{117}. В 1898 г. в праздновании 1 мая принимало участие около 35 человек{118}, в 1899 г. — около 70 человек{119}.

С одной стороны, эти цифры свидетельствуют о постепенном расширении рядов социал-демократической организации, с другой стороны, о том, что вплоть до конца 90-х гг. она объединяла в своих рядах незначительную горстку сторонников новых идей.

Выбор пути

Сосо Джугашвили был способным учеником и мог сделать успешную духовную карьеру. Однако он не воспользовался такой возможностью и стал революционером.

13 декабря 1931 г. в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом И. В. Сталин так охарактеризовал свое приобщение к революционной деятельности: «В революционное движение я вступил с 15-летнего возраста, когда я связался с подпольными группами русских марксистов, проживавших тогда в Закавказье. Эти группы имели на меня большое влияние и привили мне вкус к подпольной марксистской литературе»{1}.

Если учесть, что официальной датой рождения И. В. Сталина считался 1879 г., получается, что он познакомился с революционным подпольем и стал приобщаться к марксизму в 1894–1895 гг., т. е. сразу же по поступлении в Тифлисскую духовную семинарию. Между тем, как мы имели возможность убедиться, к этому времени в Тифлисе еще не было «подпольных групп русских марксистов».

Утверждая в 1931 г., что к революционному движению его приобщили «русские марксисты, проживавшие тогда в Закавказье», И. В. Сталин не назвал ни одного из своих наставников. Позднее при подготовке его «Краткой биографии» такая попытка была сделана. «В 1895 г., — читаем мы в ее корректурном экземпляре, — тов. Сталин связался уже с некоторыми высланными в Закавказье русскими социал-демократами: Франчески, Лузиным, Коганом»{2}.

В опубликованный текст «Краткой биографии» приведенные выше слова включены не были. Однако три названные выше фамилии все-таки нашли отражение в печати. «Будучи в семинарии, — отмечал один из биографов И. В. Сталина, М. А. Москалев, — товарищ Сталин в конце 1894 г. установил связь с высланными из России в административном порядке революционерами (И. Коганом, И. Лузиным, Франчески и др.), которые оказали большое влияние на товарища Сталина и при помощи которых он познакомился с марксизмом»{3}.

Если учесть, что О. А. Коган и И. И. Лузин позднее стали меньшевиками, а И. Я. Франчески перешел на еще более умеренные позиции, то признание их в качестве учителей И. В. Сталина не могло в 30-е гг. появиться в печати без ведома самого вождя. Однако О. А. Коган поселился в Тифлисе в конце 1895 г., а И. И. Лузин и Г. Я. Франчески — еще позже, летом 1896 г. Поэтому познакомиться с ними И. В. Джугашвили мог не ранее 1896 г.

В связи с этим обращает на себя внимание тот факт, что вплоть до 1896 г. не прослеживается никаких изменений в отношении И. В. Джугашвили к своим учебным обязанностям. Вспомним, что первый класс (1894–1895 гг.) он закончил по первому разряду со средним баллом 4,5 и оценкой 5 по поведению.

Вот его оценки за этот класс (годовые, экзаменационные, итоговые): Священное Писание: 4, 5, 4,5; церковно-славянское пение — 4, 5, 4,5; грузинско-имеретинское пение — 5, 5, 5; грузинский язык — 5, 5, 5; русская словесность — 4, 5, 4,5; греческий язык — 4, 4, 4; гражданская история — 3, 5, 4; математика — 4, 5, 4,5. Если сравнить годовые и экзаменационные оценки, можно заметить, что в течение года И. В. Джугашвили учился хорошо, но не блистал. Из восьми предметов он имел пятерки только по трем. Зато по гражданской истории у него была тройка. Если же он закончил учебный год только с двумя четверками, то лишь благодаря тому, что сумел блеснуть на экзаменах.

По первому разряду им был закончен и второй класс (1895–1896 гг.), тоже с оценкой 5 по поведению, но со средним баллом 4{4}. Если в первом классе он по успехам занимал 8-е место, то во втором — 5-е{5}.

За второй класс пока удалось обнаружить ведомость лишь с годовыми оценками. Если исходить из того, что в 1895–1896 гг. И. В. Джугашвили передвинулся по успехам с 8-го на 5-е место в классе, можно было бы ожидать, что учиться он стал лучше. Однако знакомство с годовыми оценками показывает, что из девяти предметов только по одному (церковно-славянское пение) он имел отличную оценку, по остальным предметам (Священное Писание, древние языки, церковное грузинское пение, словесность, библейская история, гражданская история, математика, грузинский язык) в его табеле стояли четверки{6}. Это свидетельствует о том, что уже во втором классе он стал заниматься хуже и если по общим показателям передвинулся на три ступеньки вверх, то, видимо, только потому, что среди его одноклассников успеваемость понизилась еще в большей степени.

Более значительные перемены произошли в третьем классе (1896–1897 гг.), который Сосо закончил с оценкой 4 по поведению и средним баллом 3,5, перейдя в результате этого из первого разряда во второй и передвинувшись в списке успевающих с 5-го на 16-е место. Третий класс И. В. Джугашвили закончил уже без пятерок, У него сохранились четверки по церковно-славянскому пению, греческому языку, грузинскому языку, логике, гражданской истории, словесности, правда с минусом, зато по церковной истории и Священному Писанию появились тройки{7}.

В четвертом классе (1897–1898 гг.) И. В. Джугашвили имел тройку по поведению, он был оставлен на осень для переэкзаменовки и в списке успевающих передвинулся на 20-е место. Из 10 предметов только по церковно-славянскому пению у него сохранилась четверка, по Священному Писанию красовалась двойка, по остальным предметам (церковная история, греческий язык, основы богословия, гомилетика, литургика, психология, физика, грузинская церковная история) были тройки{8}.

Весной 1899 г. Сосо Джугашвили не сдавал экзамены за пятый класс. А результаты его учебы в течение года выглядели следующим образом: поведение, Священное Писание, основы богословия, догматика богословия, русская церковная история, гомилетика, литургика, краткое руководство для пастырей, раскол, церковные грузинские предметы, дидактика, церковно-славянское пение, церковное имеретинское и грузинское пение — 3, сочинение — 2,5{9}.

Таким образом, из отличника в отстающего ученика И. В. Джугашвили стал превращаться в третьем классе, т. е. в 1896–1897 гг.

Показательно в этом отношении и то, что свои первые стихи летом 1895 г. он отнес в газету «Иверия», а 28 июля 1896 г. одно из его стихотворений появилось на страницах газеты «Квали»{10}. В этом же году он становится читателем «Дешевой библиотеки»{11} и членом ученического кружка, который возглавлял старшеклассник Сеид Девдориани.

«Нас, — вспоминал С. Девдориани, — некоторых учеников в виду слабого здоровья перевели из общежития на отдельную квартиру. Там вместе очутились я и Сосо. Сразу после знакомства я предложил ему вступить в кружок. Он обрадовался и согласился <…>. Прекратилось сочинение стихов. Кружок был нелегальный. Организовался он с конца 1896 г. по моей инициативе. Сосо вступил в него в конце того же года, осенью»{12}.

Исходя из этого, можно утверждать, что приобщение И. В. Джугашвили к нелегальной деятельности началось не ранее осени 1896 г., когда ему шел уже восемнадцатый год.

Что же представлял собой этот нелегальный кружок и кто в него входил? По свидетельству И. Иремашвили, первоначально в нем насчитывалось 10 человек, в числе которых могли быть Ал. Аладашвили, Миха Давиташвили, Сеид Девдориани, Иосиф Джугашвили, Вано Зедгенидзе, Иосиф Иремашвили, Симон Натрошвили, Васо Хаханишвили, Г. Хуцишвили{13}.

Несмотря на то что кружок действовал нелегально, его члены читали и обсуждали совершенно легальные издания. Дело в том, что будущих священников стали интересовать вопросы, которые выходили за пределы богослужебной литературы. Между тем чтение светской литературы в семинарии было запрещено.

На это прямо указывал в своих воспоминаниях Симон Натрошвили: «В первом и втором классах, — вспоминал он, — мы читали главным образом художественную литературу и книги по естествознанию — геологии, биологии, физиологии, физике, химии и т. д. В третьем и четвертом классах (в 1896–1898 гг.) кроме естествознания главное внимание обращали на изучение истории культуры и политэкономии»{14}.

«Для занятий кружка, — вспоминал Васо Хаханишвили, — наняли комнату на Мамадавидской площади, где мы собирались с 3 час. до 5 после обеда», «в воскресные дни учащиеся в обязательном порядке должны были присутствовать на обедне. После обеда мы с тов. Сосо шли в библиотеку „Общества распространения грамотности“, т. е. в „Дешевую библиотеку“»{15}.

Наряду с «Дешевой библиотекой» члены этого ученического кружка стали получать книги от бывшего народника, владельца книжного магазина Захария Чичинадзе. «Для того чтобы достать легальные, но запрещенные в семинарии книги, — вспоминал С. Девдориани, — мы обращались к книжнику (букинисту) Захару Чичинадзе. У него была хорошая библиотека. В его библиотеке (с помощью его книг) выросло первое поколение грузинских социал-демократов»{16}.

Сосо еще не имел опыта конспирации, поэтому очень скоро у него была обнаружена одна из запрещенных книг — роман Виктора Гюго «93-й год»{17}. Через некоторое время он попался с новой книгой. 30 ноября 1896 г. в кондуитном журнале появилась запись: «Джугашвили <…> оказывается, имеет абонементный лист из „Дешевой библиотеки“, книгами из которой он и пользуется. Сегодня я конфисковал у него сочинение В. Гюго „Труженики моря“, где и нашел названный лист. Помощник инспектора С. Мураховский».

На это сообщение последовала резолюция инспектора семинарии иеромонаха Гермогена: «Наказать продолжительным карцером, мною был уже предупрежден по поводу посторонней книги „93-й год“ В. Гюго»{18}.

Запись 3 марта 1897 г.: «В 11 час. вечера мною отобрана у Джугашвили Иосифа <…> книга „Литературное развитие народных масс“ Летурно, взятая им из „Дешевой библиотеки“. В книге оказался и абонементный лист. Читал названную книгу Джугашвили на церковной лестнице. В чтении книг из „Дешевой библиотеки“ названный ученик замечен уже в третий раз. Книга представлена мною инспектору. Мураховский». Резолюция: «По распоряжению ректора — продолжительный карцер и строгое предупреждение»{19}.

Первоначально занятия кружка имели бессистемный характер. Затем было решено разработать программу, т. е. определить круг и последовательность изучения отдельных вопросов и книг. В связи с этим в кружке возникли первые разногласия. «Разногласия, — утверждал С. Натрошвили, — выявились, как я припоминаю, когда Сосо был в третьем классе, в апреле 1897 г., и были связаны с составлением программы занятий кружка»{20}. На связь первых разногласий с разработкой подобной программы указывал в своих воспоминаниях и Сеид Девдориани, но относил их к концу 1897 г.{21}.

Суть этих разногласий сводилась к тому, что С. Девдориани считал необходимым сохранение общеобразовательного характера кружка, а Сосо Джугашвили настаивал на том, чтобы первое место в программе заняли общественно-политические вопросы. Программа была составлена в соответствии с предложениями Сеида Девдориани. Однако Сосо, по всей видимости, добился вынесения разногласий на третейский суд.

«Однажды, — вспоминал С. Девдориани, — Вано Зедгенидзе повел меня к Сильвестру Джибладзе и Филиппу Махарадзе, они жили вместе. Оба сказали нам: слишком академично»{22}. Если С. Девдориани не ошибся, называя среди третейских судей Ф. Махарадзе, то упомянутая им встреча могла произойти только в самом конце зимы 1896/97 г., так как по ее окончании Ф. Махарадзе уехал из Тифлиса{23}. Это позволяет сблизить свидетельство С. Девдориани со свидетельством С. Натрошвили, который относил возникновение разногласий к весне 1897 г. С учетом этого следует обратить внимание на свидетельство самого Ф. Махарадзе, который датировал свое знакомство с семинаристом И. В. Джугашвили 1896 г.{24}.

Однако возникшие разногласия весной 1897 г. не могли получить своего разрешения, так как уже к 1 апреля учебные занятия в семинарии завершились и воспитанники разъехались на пасхальные каникулы, а когда вернулись обратно, начались экзамены{25}.

О том, что тогда разногласия между И. В. Джугашвили и С. Девдориани еще не имели принципиального характера, свидетельствуют воспоминания самого С. Девдориани: «Однажды, — вспоминал он, — я гостил у него в Гори», а «он гостил у меня в деревне». Их сближение произошло осенью 1896 г. Поэтому первый визит мог иметь место не ранее декабря 1896 г. (рождественские каникулы), а второй не ранее апреля 1897 г. (пасхальные каникулы){26}. Лето же 1897 г. Сосо провел у М. Давиташвили в селении Цроми{27}.

Когда по окончании третьего класса И. Джугашвили вернулся в Гори, он снова мог встретиться с Иосифом Барамовым, который к этому времени находился здесь уже не на каникулах, а под гласным надзором полиции{28}. Дело в том, что, обучаясь в Московском университете, он вошел в студенческий кружок, стал членом грузинского землячества и был избран в Союзный Совет, который возглавлял все студенческие землячества Москвы. 18 ноября 1896 г. Союзный Совет сделал попытку организовать массовую студенческую демонстрацию протеста, посвященную ходынской трагедии. В связи с этим было арестовано более 70 человек. 16 января 1897 г. Особое совещание при МВД постановило выслать самых активных участников этих событий из Москвы. Так И. И. Барамов оказался в Гори[21]{29}.

По возвращении с летних каникул в Тифлис Сосо Джугашвили познакомился и затем близко сошелся с новым воспитанником семинарии Васо Бердзеношвили{30}. Тогда же в четвертом классе он начал посещать книжный магазин Иосифа Захаровича Имедашвили. Известно, что он родился 20 марта 1876 г. и происходил из крестьян села Хамши Сартачальского участка Тифлисского уезда, в 1891–1893 гг. учился в Тифлисском ремесленном училище, но по болезни должен был бросить его. Оставшись в Тифлисе, И. З. Имедашвили открыл книжный магазин{31}. Посещая этот магазин, И. В. Джугашвили вскоре стал своим человеком в доме И. З. Имедашвили и получил возможность познакомиться как с его друзьями, так и с родственниками{32}.

Еще более важное значение для Сосо имело то, что осенью 1897 г. в Тифлис вернулся Ладо Кецховели.

После исключения из Тифлисской духовной семинарии Л. З. Кецховели поступил в Киевскую духовную семинарию. Здесь в марте 1896 г. у него на квартире была обнаружена нелегальная литература, в связи с чем он был привлечен при Киевском ГЖУ к переписке о выяснении политической благонадежности. От наказания его спасла амнистия, объявленная 14 мая 1896 г. в связи с коронацией Николая II. Вернувшись домой, Ладо некоторое время служил писарем в селении Тквиави, а осенью 1897 г. перебрался в Тифлис и здесь поступил корректором в редакцию грузинской газеты «Цнобис Пурцели»{33}.

Первоначально он поселился вместе с Северианом Джугели и Ражденом Каладзе, затем вместе с Северианом Джугели перебрался к Захарию Чичинадзе. Имеются сведения, что к этому времени его уже занимала идея создания нелегальной типографии{34}, в связи с чем в первой половине 1898 г. он оставил прежнее место работы и при содействии З. Чичинадзе перешел в типографию Хеладзе с окладом 15 руб. в месяц, где и проработал до 1899 г.{35}.

Поселившись в Тифлисе, Ладо восстановил свои старые связи и очень скоро вошел в кружок, члены которого собирались на квартире Михи Дарчиашвили. Вспоминая об этом кружке, Михаил Иосифович Климиашвили писал:

«В основном я был связан с кружком, существовавшим на квартире Михи Дарчиашвили на берегу Куры, близ мельницы Далилова. Там я встречался с Ладо Дарчиашвили, Ладо Кецховели, Северианом Джугели, Ражденом Каладзе, Ирадионом Хаситашвили (Евдошвили) и другими»{36}. Из числа этих других М. И. Климиашвили забыл назвать Сильвестра Джибладзе.

Приобщение И. В. Джугашвили к названному кругу лиц способствовало дальнейшей радикализации его взглядов и знакомству с марксизмом. Показательно, что в одной из анкет 1920 г. на вопрос «С какого времени Вы принимали участие в революционном движении?» И. В. Сталин ответил: «С 1897 г.»{37}.

По свидетельству А. Енукидзе, вернувшись в Тифлис, Л. Кецховели установил связь с существовавшим в семинарии ученическим кружком и взял на себя роль его наставника{38}. Если исходить из воспоминаний Г. Паркадзе, это произошло примерно осенью 1897 г.{39} Одним из показателей начавшихся под влиянием этого перемен было то, что члены кружка стали чаще собираться за стенами семинарии. «Кружок, — вспоминал Гриша Размадзе, — собирался на немецком кладбище или около Арсенала. Зимой мы даже снимали с этой целью комнату на горе Давида, а потом на Авлабаре»{40}. По свидетельству В. Кецховели, семинаристы собирались также на квартирах Л. Кецховели и А. Сологошвили{41}.

Одновременно с этим усилились разногласия между И. В. Джугашвили и Сеидом Девдориани. «С конца 1897 г., — отмечал С. Девдориани, — между мной и Сосо начались разногласия. Я следовал более академической линии, он — практической»{42}.

Зимой 1897/98 г. произошло постепенное приобщение И. В. Джугашвили к социал-демократическому движению. Особое значение в этом отношении некоторые авторы воспоминаний придавали появлению И. В. Джугашвили на квартире Вано Стуруа.

«В начале 1898 г. состоялась наша первая памятная встреча с молодым пропагандистом Сталиным, — вспоминал рабочий Георгий Нинуа, — это было на квартире Вано Стуруа, в доме № 194 по Елизаветинской улице. В двух небольших комнатах первого этажа жила группа железнодорожных рабочих. В этот вечер кроме В. Стуруа собрались Чодришвили, Бочаридзе, Мачарадзе, я и еще несколько рабочих». Потом пришел Сильвестр Джибладзе, который привел с собой Сосо{43}.

Эту встречу описал и Аракел Окуашвили: «Впервые, — вспоминал он, — я встретился со Сталиным в 1898 г. Тогда он был совсем молодым. В „Нахаловке“ (так называлась тогда часть Тифлиса, заиленная рабочими Главных мастерских Закавказской железной Дороги) в доме айсора Айваза собрались Закро Чодришвили, Георгий Чхеидзе, Нинуа, я и еще несколько рабочих. Позднее к нам пришел Сильвестр Джибладзе, но не один, а с незнакомым нам молодым человеком. Это был Сталин»{44}.

Запомнился этот эпизод и самому И. В. Сталину. «Я вспоминаю, — отмечал он в 1926 г., — как я на квартире т. Стуруа в присутствии Джибладзе (он был тогда тоже одним из моих учителей), Чодришвили, Чхеидзе, Бочаришвили, Нинуа и др[угих] передовых рабочих Тифлиса получил первые уроки практической работы»{45}.

Ни А. Окуашвили, ни Г. Нинуа ничего не писали о цели появления И. В. Джугашвили на квартире В. Стуруа. По всей видимости, это были «смотрины», которые прошли успешно, и Сосо было решено использовать в качестве пропагандиста.

Имеются сведения, что С. Джибладзе познакомил Сосо с Калистратом Гогуа и «поручил ему составить для Сталина рабочий кружок, в котором (кружок был создан из молодых железнодорожников) Сталин и начал тогда же социал-демократическую пропаганду среди рабочих»{46}. По свидетельству А. Окуашвили, первыми учениками Сосо Джугашвили были не грузинские, а русские рабочие-железнодорожники{47}.

В 1898 г. Сосо Джугашвили действительно руководил в железнодорожном депо кружком, в состав которого входили Василий Баженов, Алексей Закомолдин, Леон Золотарев, Яков Кочетков, Петр Монтин (Монтян){48}. Возможно, в этот кружок входил и рабочий Н. Выгорбин, который относил свое знакомство с И. В. Джугашвили к весне 1898 г.{49}.

Что к этому времени представляли собой взгляды Сосо Джугашвили, мы не знаем. Точно так же нам ничего не известно и о том, где, когда и как он впервые познакомился с марксизмом.

Если же обратиться к каталогу «Дешевой библиотеки», изданному в 1896 г., то из него явствует, что в библиотеке имелись только одно произведение К. Маркса, «Критика некоторых положений политэкономии», и книга Н. Н. Зибера «Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-политических исследованиях», а также три рецензии на Маркса из «Вестника Европы» (К-н. «Точка зрения политэкономической критики у К. Маркса» (1872, № 5), Жуковский. «К. Маркс и его книга о капитале» (1877, № 9) и С-ский. «Новый том книги Маркса» (1885, № 9)){50}.

Вероятнее всего, с этих работ и началось знакомство И. Джугашвили с марксизмом. «Если не ошибаюсь, — писал С. Натрошвили, — это было в 1898 г., когда мы прочитали на русском языке и изучили книгу Каутского „Экономическое учение Карла Маркса“». К марту 1898 г. С. Натрошвили относил и первое знакомств во с «Капиталом»{51}. Это дает основание думать, что до четвертого класса Сосо в лучшем случае был знаком с марксизмом лишь в интерпретации Н. Зибера. А это значит, что решающий поворот в его идейной эволюции произошел не ранее 1898 г. О том, какое влияние на него оказало знакомство с новым учением, свидетельствуй то, что именно в 1898 г. у него впервые возникает желание изучив немецкий язык и познакомиться с работами К. Маркса и Ф. Энгельса в оригинале{52}.

Часть лета 1898 г. Сосо провел в селении Ахалкалахи, где находилась усадьба потомков светлейшего князя Александра Багратовича Грузинского[22]{53}. Разумеется, Сосо отдыхал не в имении князей Грузинских. Он был приглашен в Ахалкалахи местным священником Иваном Елисабедашвили, который находился в родственных связях с Михаилом Монаселидзе{54}. Последний порекомендовал Сосо в качестве репетитора для подготовки сына Ивана Елисабедашвили Георгия к поступлению в Тифлисскую семинарию{55}. Репетитор не только готовил ученика в экзаменам, но и рассказывал ему о жизни в семинарии, в том числе об ученическом кружке{56}.

Во второй половине августа они оба отправились в Тифлис: Георгий сдавать вступительные экзамены, Сосо ликвидировать задолженность за четвертый класс. Если для Г. Елисабедашвили август 1898 г. оказался неудачным (ему не удалось выдержать экзамены в семинарию), то для Сосо Джугашвили стал поворотной вехой в его биографии: он был принят в члены Тифлисской организации РСДРП{57}.

Так началась революционная карьера И. В. Джугашвили.

Характеризуя основные ее этапы, он позднее писал: «От звания ученика (Тифлис) через звание подмастерья (Баку) к званию одного из мастеров нашей революции (Ленинград) — вот какова, товарищи, школа моего революционного ученичества»{58}.

ПРИМЕЧАНИЯ

В семинарии

1 Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 23; Официальный указатель железнодорожных, пароходных и других пассажирских сообщений: Летнее расписание 1894 г. СПб., 1894.

2 Там же.

3 Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. Т. 69: Тифлисская губерния. СПб., 1905. С. 1–2.

4 Тифлисский настольный календарь на 1894 г. Тифлис, 1893. С. 58–59.

5 Герценштейн В. А.: 1) Адресная книга г. Тифлиса. Указатель всех городских улиц по полицейским участкам, нумерации домов, имен и фамилий домовладельцев. Тифлис, 1898; 2) Иллюстрированный спутник по Тифлису и его окрестностям. Тифлис, 1899; Лебедев А. А. Путеводитель по Тифлису. Тифлис, 1904.

6 Юбилейный сборник к 100-летию присоединения Грузии к России (материалы собрал Е. С. Сталинский). Тифлис, 1901. С. 45, 57.

7 Тифлисский настольный календарь на 1894 г. С. 60.

8 Там же. С. 103.

9 Там же.

10 Там же. С. 60.

11 Там же. С. 89–97.

12 Там же. С. 66.

13 Там же. С. 89, 94, 97, 102.

14 Там же. С. 66–67.

15 Кавказ. 1890. 17–18 окт.

16 Отец С. А. Спандаряна Амираджан умер в 1871 г. (Тифлисский вестник. 1878. 1 дек.).

17 X. Г. Хачатуров был одним из основателей Тифлисского дворянского земельного банка (Закавказье. 1909. 10 нояб.).

18 Абрамишвили А. Грузинская периодика: Аннотированный каталог грузинской периодики (1819–1917 гг.), хранящийся в Государственной публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. Тбилиси, 1968. С. 57; Тифлисский настольный календарь на 1894. С. 68.

19 Там же. С. 41–42.

20 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 124 (Г. В. Паркадзе).

21 Кавказский календарь на 1894 г. Тифлис, 1894. С. 41–42.

22 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 124.

23 Тифлисский настольный календарь на 1899 г. Тифлис, 1898. С. 116.

24 Гори. Д. 499. Л. 1 (Г. Л. Шошиашвили).

25 Духовный вестник грузинского экзархата. Тифлис, 1894. № 5. С. 1–3.

26 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 54. Л. 43 (Макрина Чагунава).

27 Там же. Л. 44.

28 Там же. Л. 43.

29 Там же. Д. 48. Л. 225 (Кита Николаевич Тхинвалели).

30 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4322. Л. 1.

31 Там же. Ф. 71. Оп. 10. Д. 266. Л. 3–4.

32 Там же. Ф. 558. Оп. 4. Д. 9. Л. 7–8.

33 Полное собрание законов Российской империи (далее — ПСЗ). Собрание III. Т. IV. СПб., 1887. С. 438.

34 Там же. Т. XI. СПб., 1894. С. 477; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 9. Л. 8 (фотокопия Журнала общего педагогического собрания Правления Тифлисской духовной семинарии № 20. 2 сентября 1894 г.).

35 Там же. Л. 7–8; Духовный вестник грузинского экзархата. 1895. № 1. С. 10.

36 ПСЗ — III. Т. IV. С. 446.

37 Там же.

38 Духовный вестник грузинского экзархата. 1895. № 1. С. 12–13.

39 ПСЗ — III. Т. IV. С. 446.

40 Там же. С. 446.

41 РГАСПИ. Ф558. Оп. 4. Д. 665. Л. 252 (С. П. Гогличидзе).

42 Там же. Оп. 1. Д. 4325. Л. 1; Глебов Г. Годы в семинарии // Литературный критик. 1939. № 12. С. 96; Заря Востока. 1938. 10 сент.

43 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 10. Л. 1–2 (Журнал общего собрания педагогического собрания Правления Тифлисской духовной семинарии № 21. 3 сентября 1894 г.)

44 Кавказский календарь на 1895 г. Тифлис, 1894. С. 328–329.

45 Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 65.

46 Духовный вестник грузинского экзархата. 1894. № 5. С. 1–3.

47 Там же. 1895. № 1.

48 Там же; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 114 (Г. Паркадзе).

49 Гори. Д. 287/1. Л. 1 (М. М. Монаселидзе).

50 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 133 (Г. Паркадзе).

51 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 176 (С. Девдориани).

52 Литературный критик. 1939. № 12. С. 104–105 (В. Кецховели).

53 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 266. Л. 4.

54 Духовный вестник грузинского экзархата. 1895. № 13. С. 10; РГАСПИ. ф. 558. Оп. 4. Д. 21. Л. 1.

55 Гори. Д. 146/2. Л. 6.

56 Гори. Д. 134. Л. 1 (П. Дондаров); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 15. Л. 287–288 (Н. М. Асатиани, урожденная Дондарова).

57 Там же. Д. 52. Л. 198–199 (И. Цинцадзе).

58 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 266. Л. 7–9. См. также: Николайшвили М. Стихи юного Сталина // Заря Востока. 1939. 21 дек. Перевод стихотворений на русский язык: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 600. Л. 1–7.

59 Там же. Ф. 71. Оп. 10. Д. 266. Л. 11.

60 Духовный вестник грузинского экзархата. 1896. № 13. С. 13; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 25. Л. 1.

Совершенно другой мир

1 Ванеев З. Н. Крестьянский вопрос и крестьянское движение в Юго-Осетии в XIX в. Сталинир, 1956. С. 140–141.

2 Акты Кавказской Археографической комиссии. Т. VIII. Тифлис, 1881. С. 391–423.

3 Ратиани П. К. Грузины-шестидесятники в русском освободительном движении. Тбилиси, 1968. С. 33–37.

4 РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 11. Л. 50–51 (М. Цхакая).

5 Там же; Махарадзе Ф. К 30-летию существования Тифлисской организации: Подготовительный период 1870–1890 гг. (материалы). Тифлис, 1925. С. 15–16; Махарадзе И. Б. Филипп Махарадзе: жизнь и революционная деятельность. Тбилиси, 1960. С. 5–8.

6 Планида М. Бесстрашный труженик. Саратов, 1960. С. 171–183.

7 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 26. Л. 130.

8 Кавказский календарь на 1878 г. Тифлис, 1877. С. 21.

9 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1893. Д. 164. Л. 1, 111; Известия. 1925. 11 октября.

10 Там же. Л. 10–11, 17–17 об.; Кайданова О. В. Очерки по истории народного образования в России и СССР. На основе личного опыта и наблюдений. Т. 1. Б. м., 1938. С. 349, 352,425–427; Глебов Г. Первая библиотека // Заря Востока. 1939. 10 дек.

11 Отчет Комиссии народных чтений в Тифлисе за пять лет (1890–1895). Тифлис, 1896; …за 1895/96 и 1896/97 гг. Тифлис, 1898; …за 1897/98 г. Тифлис, 1899; …1898/99. Тифлис? 1900.

12 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1893. Д. 164. Л. 5.

13 Политические партии в России. Конец XIX — первая треть XX в.: Энциклопедия. М., 1996. С. 154–155. Аркомед С. Г. За рубежом: исторические заметки. Период студенчества от 1886 до 1890 г. Ч. 1. Тифлис, 1929. С. 7–9.

14 Политические партии в России. С. 177–179.

15 ГАРФ. ф. 102. 7Д. 1893. Д. 204. Л. 29об. — 30, 177 об.

16 Там же Л. 249.

17 Мгалоблишвили С. Воспоминания о моей жизни. Незабываемые встречи. Тбилиси, 1974. С. 119, 166.

18 ГАРФ. Ф. 102.7Д. 1893. Д. 204. Л. 20–21 (программа «Лиги свободы Грузии»), С. 156.

19 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 20. Л. 59–64 (Д. Е. Каландарашвили). Деятели революционного движения в России. Т. 1. Вып. 2. М., 1928. С. 85; Жгенти Б. Эгнате Ниношвили: Жизнь и творчество. Тбилиси, 1959. С. 25–26.

20 Маскулия А. В. Миха Цхакая. М., 1968. С. 36. См. дискуссию о возникновении «Месаме даси»: Заря Востока. 1923. 14 марта (Ф. Махарадзе), 21 марта (М. Г. Цхакая), 28 марта (Р. Каладзе, М. Цхакая), 4 апр. (И. П. Какабадзе).

21 Цхакая М. Избранные произведения. Тбилиси, 1987. С. 362, 404; РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1.Д. 11. Л. 139–140 (М. Цхакая); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 20. Л. 66.

22 Там же. Л. 163–164.

23 Махарадзе Ф. Маленькая справка // Заря Востока. 1925. 28 мая.

24 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 26. Л. 130 (Михаил Иосифович Климиашвили).

25 Гори. Д. 499. Л. 1 (Г. Л. Шошиашвили).

26 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1897. Д. 1170; Маскулия А. В. Миха Цхакая. С. 34.

27 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 26. Л. 130 (М. И. Климиашвили); Лежава Андрей. Воспоминания. Выступления. Письма. М., 1990. С. 5.

28 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1897. Д. 1170. Л. 1–3; Маскулия А. В. Миха Цхакая. С. 36–38.

29 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1899. Д. 4145. Д. 1–2; Н. Ф. Флеров (биографическая справка)

30 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1893. Д. 204. Л. 11–11 об., 144 об., 156.

31 РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 11. Л. 168; Махарадзе Н. Б. Филипп Махарадзе: жизнь и революционная деятельность. Тбилиси, 1960. С. И.

32 Н. Н. Жордания взял заграничный паспорт 22 мая 1893 г. (ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1893. Д. 204. Л. 146).

33 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3434. Л. 190 (литера Б., 12 июля 1902 г.).

34 Жгенти Б. Эгнате Ниношвили. С. 32.

35 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1890. Д. 844. Л. 10–10 об.

36 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 20. Л. 69 (Д. Е. Каландарашвили).

37 ГАРФ. Ф. 124. Оп. 10. 1901. Д. 124. Л. 102.

38 Абрамишвили А. Грузинская периодика. 1819–1917 гг. Тбилиси, 1968.

39 Деятели революционного движения в России. Т. V. Ч. 1. С. 165; Дело о Горьком. Тифлис, 1928. С. V–XVIII, 2–50.

40 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 4. Л. 83–84.

41 Клейн Э. Горький и тифлисская жандармерия // Каторга и ссылка. 1928. Кн. 6(43). С. 10.

42 Аллилуев С. Я. Пройденный путь. М., 1946. С. 35–36.

43 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 119–123 (К. Т. Двали).

44 Аллилуев С. Я. Пройденный путь. С. 40.

45 РГАСПИ. Ф. 668. Оп. 1. Д. 2. Л. 99 (С. Я. Аллилуев).

46 ИИП. Ф. 276. Оп. 2. Д. 126. Л. 35–36 (И. Стуруа).

47 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. ч. 1. Д. 26. Л. 131 (М. И. Климиашвили).

48 Там же.

49 Там же.

50 Список князьям и дворянам Грузии. Б. м., 1850. № 460 (Николай Иосифович Пурцеладзе, жена — Варвара, дети — Александр, Михаил, Антон, Константин, Илья, Исморагда); Заря Востока. 1938. 17 нояб.

51 См. выше: с. 78.

52 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 26. Л. 131–132. (М. И. Климиашвили).

53 Там же.

54 А. А. Киселевская (биографическая справка).

55 Клейн Э. Горький и тифлисская жандармерия. С. 14–15.

56 Дело о Горьком. Материалы Тифлисского губернского жандармского управления. Тифлис, 1928. С. 9.

57 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 180, 3466 и 3467; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 230.

58 Дело о Горьком: Материалы Тифлисского губернского жандармского управления. С. 9, 44–45.

59 Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. М., 1946. С. 4.

60 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 2. Д. 165. Л. 2–3.

61 Там же; Д. 38. Л. 218; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 15. Д. 2119. Л. 5, 9.

62 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 9. Д. 710. Л. 19–19 об.; Ф. 71. Оп. 15. Д. 2119. Л. 5,9; ф. 124. Оп. 1. Д. 1646. Л. 6, 8; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 2. Д. 165. Л. 2–3; Оп. 5. Д. 407. Л. 60; ИИП. Ф. 276. Оп. 2. Д. 126. Л. 36.

63 Политические партии в России. Конец XIX — первая треть XX века: Энциклопедия. С. 202. По другим данным, О. А. Коган родился в 1868 г. (Ерманский О. А. Из пережитого. 1887–1921. М., 1927. С. 13).

64 Там же. С. 14–17, 23–25.

65 Соколов Ю. В. В. К. Курнатовский // Вопросы истории КПСС. 1968. № 6. С. 99–102.

66 Ерманский О. А. Из пережитого. С. 28–37.

67 Там же. С. 39–40.

68 Там же. С. 41–43; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 230. Л. 77.

69 Там же. Д. 5. Л. 14 (литера Б, 29 апреля 1898).

70 ОР РГБ (Отдел рукописей Российской государственной библиотеки). Ф. 391 (Франчески). Карт. 1. Д. 14. Л. 2 (И. Франчески, ур. Громозова).

71 Ерманский О. А. Из пережитого. С. 25.

72 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1897. Д. 298. Л. 1–2.

73 Там же. Л. 2; Меньщиков Л. Охрана и революция. К истории тайных политических организаций, существовавших во времена самодержавия. Ч. 1: Годы реакции. 1885–1898 гг. М., 1925. С. 420. См. также: С. 188–189; Ч. 2. С. 49–55.

74 Там же. Ч. 1. С. 288–291, 419.

75 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 195. Л. 22–24, 133.

76 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1897. Д. 298. Л. 13;

77 ОР РНБ. Ф. 391. Карт. 1. Д. 14. Л. 2, 7.

78 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 31. Л. 216–217 (Е. Э. Лузина); Там же. Оп. 5. Д. 230. Л. 90; Никитин И. В. Письмо В. К. Курнатовского И. И. Лузину // Исторический архив. 1958. № 6. С. 195.

79 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1896. Д. 684. Л. 3–4, 28–29.

80 Никитин И. В. Письмо В. К. Курнатовского И. И. Лузину. С. 194–198.

81 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1896. Д. 684. Л. 42, 47 об., 55ж.

82 См. выше. С. 119.

83 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1896. Д. 684. Л. 37–39, 41.

84 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 31. Л. 217 (Е. Э. Лузина).

85 Старый товарищ Алексей Павлович Скляренко. М., 1922.

86 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1896. Д. 684. Л. 87.

87 Там же. Л. 95, 122.

88 Там же. Л. 120. См. также: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 230. Л. 70.

89 Там же. Оп. 2. Ч. 1. Д. 57. Л. 165, 168.

90 Там же. Л. 165–168.

91 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 15. Д. 1538. Л. 3, 8, 9.

92 Снытко Я. Я. Г. Полетаев. М., 1962. С. 11.

93 Там же. С. 5–11.

94 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 38. Л. 219 (А. Окуашвили).

95 ИИП. Ф. 276. Оп. 2. Д. 126. Л. 36 (И. Стуруа).

96 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 26. Л. 137–138 (М. И. Климиашвили).

97 Ерманский О. А. Из пережитого. С. 43.

98 Аркомед С. Г. [КараджевГ. А.] Рабочее движение и социал-демократия на Кавказе. Ч. 1. Женева, 1910. С. 21.

99 Ерманский О. А. Из пережитого. С. 43–44; Из глубины времен. Вып. 2. СПб., 1993. С. 80.

100 В действительности в деятельности рабочих кружков еще продолжало существовать общеобразовательное направление.

101 ИИП. Ф. 276. Оп. 2. Д. 126. Л. 36.

102 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 2. Д. 165. Л. 9–10.

103 Там же. Л. 9–10 (А. Окуашвили); Махарадзе Ф. К 30-летию существования Тифлисской организации: Подготовительный период. 1870–1890 гг. Материалы. Тифлис, 1925. С. 46–47.

104 Там же. С. 47.

105 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 26. Л. 138 (М. И. Климиашвили).

106 К. Гогуа (биографическая справка).

107 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1897. Д. 326. Л. 19.

108 Жордания Я. Я. Моя жизнь. Standford, 1968. С. 25–26.

109 Там же. С. 25–27.

110 Там же. С. 26.

111 РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 25. Л. 10; Коммунистический интернационал. 1921. № 17. С. 4236 (М. Цхакая).

112 РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 2. Д. 42. Л. 34 (И. П. Какабадзе).

113 Жордания Н. Моя жизнь. С. 26–27.

114 РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 25. Л. 10 (М. Г. Цхакая).

115 Ерманский О. А. Из пережитого. С. 47–49.

116 И. И. Лузин был арестован в Тифлисе 25 января, а Г. Я. Франчески в Батуме — 27 февраля 1898 г. (ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 3. Л. 6; Д. 5. Л. 7).

117 Ерманский О. А. Из пережитого. С. 43; М-в. Наш май // Заря Востока. 1927. 1 мая.

118 Талаквадзе С. К истории Коммунистической партии Грузии. Ч. 1. Тифлис, 1925. С. 28.

119 Там же. С. 29.

Выбор пути

1 Сталин И. В. Беседа с немецким писателем Эмилем Людвигом // Сочинения. Т. 13. М., 1951. С. 113.

2 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 6. Д. 466. Л. 7.

3 Москалев М. Начало революционной деятельности т. Сталина // Исторический журнал. 1939. № 12. С. 96. Следует отметить, что фотографии И. И. Лузина и И. Я. Франчески были включены в юбилейный альбом «Иосиф Виссарионович Сталин», изданный в 1949 г.

4 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 17. Л. 1; Д. 21. Л. 1.

5 Там же. Д. 25. Л. 1; Духовный вестник грузинского экзархата. 1896. № 13, С. 13.

6 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 30. Л. 1.

7 Там же. Д. 37. Л. 102–115; Духовный вестник грузинского экзархата. 1897. № 12. С. 10.

8 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 48. Л. 142–149; Духовный вестник грузинского экзархата. 1898. № 13–14. С. 7–8.

9 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 64. Л. 1.

10 Там же. Ф. 71. Оп. 10. Д. 266. Л. 7–9, 11.

11 ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 50. Л. 30 об.; Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 71.

12 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 176 (С. Девдориани).

13 Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. М., 1990. С. 39; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 128 (Г. В. Паркадзе).

14 Там же. Л. 202 (С. Натрошвили).15

15 Там же. Л. 210 (В. Хаханишвили).

16 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 177.

17 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 32. Л. 117; ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 50. Л. 60–60 об.; Опубликовано: Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 71.

18 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 32. Л. 117; ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 50. Л. 30 об. (27 ноября); Опубликовано: Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 71.

19 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 32. Л. 118. Опубликовано: Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 71.

20 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 199 (С. Натрошвили).

21 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 180 (С. Девдориани).

22 Там же. Д. 12. Л. 180 (С. Девдориани).

23 Махарадзе Ф. К 30-летию существования Тифлисской организации. Подготовительный период. 1870–1890. Материалы. Тифлис, 1925. С. 47.

24 Заря Востока. 1929. 21 дек. (Ф. Махарадзе).

25 И. В. Джугашвили получил билет для проезда в Гори 1 апреля, а вернулся с каникул, опоздав на один день, 24 апреля 1897 г. (РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 184).

26 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 179 (С. Девдориани).

27 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 185–186.

28 Сестра П. М. Дондарова Н. М. Азиани датировала эту встречу 1895 г. но отмечала, что она произошла тогда, когда И. И. Барамов находился в Гори под гласным надзором полиции (ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 287).

29 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1898. Д. 999. Л. 2–6; Меньщиков Л. П. Охрана и революция: К истории тайных политических организаций в России. Ч. 1: Годы реакции. 1885–1898 гг. М., 1925. С. 329–232, 426–427.

30 Гори. Д. 40. Л. 1 (В. Ф. Бердзеношвили).

31 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 18. Л. 98–100 (И. Имедашвили); ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1910. Д. 24. Ч. 38. Л. 2 (лит. Б).

32 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 18. Л. 98–100 (И. Имедашвили).

33 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1897. Д. 326. Л. 19–25.

34 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 25. Л. 83 (В. Кецховели).

35 Там же; ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1897. Д. 326. Л. 15–18.

36 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 26. Л. 135 (М. И. Климиашвили).

37 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4507. Л. 1 (анкета 11 декабря 1920 г.).

38 Енукидзе А. С. Наши подпольные типографии на Кавказе. М., 1925. С. 5.

39 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 142 (Г. Паркадзе).

40 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 41. Л. 3 (Г. Размадзе).

41 Чихвашвили Н. А. Рабочее движение в Грузии. Тбилиси, 1958. С. 124–125.

42 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 180 (С. Девдориани).

43 Заря Востока. 1939. 17 июля (Г. Нинуа).

44 Там же. 1935. 18 сент. (А. Окуашвили).

45 Сталин И. В. Сочинения. Т. 8. М., 1948. С. 174.

46 К. Гогуа (биографическая справка).

47 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 2. Д. 165. Л. 23 (А. Окуашвили).

48 Гори. Д. 161. Л. 1 (А. П. Закомолдин); РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 266. Л. 15. См. также: Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 57 (А. П. Закомолдин).

49 Там же. Л. 24–28 (Н. Выгорбин).

50 Каталог тифлисской Дешевой библиотеки. Ч. 1. Тифлис, 1896. С. 15, 17, 19.

51 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 202–204 (С. Натрошвили).

52 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 49. Л. 213–214 (К. Хаханишвили).

53 Гори. Д. 146/2. Л. 15–16 (Г. Елисабедашвили).

54 Родственные связи первой жены Сталина (беседа с Р. М. Монаселидзе) // Из глубины времен. Вып. 7. СПб., 1996. С. 191, 195.

55 Гори. Д. 287/1. Л. 7 (М. Монаселидзе).

56 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 18–28.

57 Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография. 2-е изд. С. 8.

58 Сталин И. В. Сочинения. Т. 8. С. 175.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«УЧЕНИК» СТАНОВИТСЯ «ПОДМАСТЕРЬЕМ» (1898–1908)

ГЛАВА 1. НА ПОВОРОТЕ

Последний год в семинарии

В мае 1898 г. Сеид Девдориани закончил семинарию и поступил в Юрьевский университет{1}. Руководство ученическим кружком, который он возглавлял, перешло к Сосо Джугашвили. «Через несколько месяцев, — вспоминал С. Девдориани, — в Юрьеве я получил письмо от кружковцев: после твоего отъезда все согласились с Сосо»{2}. Это значит, что в кружке возобладала политическая направленность.

Распространено мнение, что к этому времени наряду с тем кружком, в состав которого входил Сосо Джугашвили, в семинарии существовал еще один{3}.

«В первый революционный марксистский кружок, так называемый „старший“ — писал Л. П. Берия, — входили семинаристы Тифлисской духовной семинарии Давиташвили (Давидов) Миша, Долидзе Арчил (Ростом), Паркадзе Гуца, Глурджидзе Григорий, Натрошвили Симон, Размадзе Гиго, Ахметелов Ладо, Иремашвили Иосиф. Во второй кружок, так называемый „младший“, входили Елисабедашвили Георгий, Сванидзе Александр, Гургенидзе Дмитрий, Сулиашвили Датико, Бердзеношвили Васо, Кецховели Вано, Ониашвили Д. и др.»{4}.

Однако, как обратил на это внимание еще И. Книжник-Ветров{5}, некоторые из семи названных Л. П. Берией членов «младшего» кружка в 1898–1899 гг. в семинарии вообще не обучались{6}.

Поэтому вопрос о существовании здесь в 1898 г. двух ученических кружков и тем более об их персональном составе следует считать открытым. Вместе с тем есть основания утверждать, что и после отъезда С. Девдориани в деятельности того ученического кружка, который возглавил Сосо Джугашвили, определенное место продолжало занимать изучение легальной светской литературы. Об этом свидетельствует запись, сделанная в кондуитном журнале 28 сентября 1898 г.:

«В девять часов вечера в столовой инспектором была усмотрена группа воспитанников, столпившихся вокруг Джугашвили, что-то читавшего им. При приближении к ним Джугашвили старался скрыть записку и только при настойчивом требовании решился обнаружить свою рукопись. Оказалось, что Джугашвили читал посторонние, не одобренные начальством семинарии книги, составил особые заметки по поводу прочитанных им статей, с которыми и знакомил воспитанников Хвадачидзе, Нестроева, Давидова и Иремашвили. Был произведен обыск у воспитанников, но ничего запрещенного обнаружено не было» (Дмитрий Абашидзе). Резолюция на этом рапорте гласит: «Иметь суждение о Джугашвили в Правлении семинарии»{7}.

Не исключено, что именно после этого на заседание Правления семинарии инспектором Дмитрием Абашидзе был вынесен вопрос об исключении Сосо из семинарии. Поддержки данное предложение не получило{8}.

Между тем наказания И. В. Джугашвили продолжали следовать одно за другим: 9 октября 1898 г. — карцер за отсутствие на утренней молитве, 11 октября — карцер за нарушение дисциплины во время литургии, 25 октября — карцер за опоздание из отпуска на три дня, 1 ноября — строгий выговор за то, что не поздоровался с преподавателем С. А. Мураховским, 24 ноября — строгий выговор за то, что смеялся в церкви, 16 декабря — карцер за пререкание во время обыска, 18 января — лишение отпуска в город на один месяц, 31 января — карцер за уход со всенощной и т. д.{9}.

Столь же красноречивы и оценки по поведению: сентябрь 1898 г. — три, октябрь — три с минусом, ноябрь — четыре с минусом, декабрь — три, январь — три с минусом, февраль — три с плюсом, март — четыре, апрель — три{10}.

Превращение Сосо в одного из самых недисциплинированных и неуспевающих воспитанников семинарии было связано с тем, что именно в это время его все больше и больше занимала общественно-политическая деятельность. Став членом Тифлисской организации РСДРП, он получил возможность расширить свои связи, особенно в рабочей среде. Не указывая используемых источников, Л. П. Берия утверждал, что в 1898–1899 гг. И. В. Джугашвили руководил сразу несколькими рабочими кружками{11}.

Частично эти сведения подтверждаются воспоминаниями рабочих В. Бакрадзе (железнодорожное депо){12}, А. И. Бедиашвилй (обувная фабрика Г. Г. Адельханова){13}, К. Калантарова (завод М. Карапетова){14}, Л. Латанишвили (табачная фабрика){15}, Д. Лордкипанидзе (железнодорожные мастерские){16}, Е. Сартания (кузнечный цех железнодорожных мастерских){17} и др.

Однако если учесть, что И. В. Джугашвили был более или менее свободен только по воскресеньям, а с начала сентября до конца декабря 1898 г. насчитывалось только 18 воскресений, станет понята но, что, располагая столь ограниченным временем, он не мог руководить сразу несколькими кружками. Вероятнее всего, в большинстве из них он выступал не в роли руководителя, а в качестве одного из пропагандистов.

В любом случае его деятельность способствовала политическому просвещению тифлисских рабочих и пробуждению их социальной активности. Одним из ее проявлений стала забастовка в железнодорожных мастерских{18}, которая началась в понедельник 14 декабря{19} и продолжалась до субботы 19-го{20}. 20 декабря «почти все рабочие» вернулись на свои места{21}. Был ли причастен Сосо Джугашвили к ее организации, остается неясным{22}. Едва ли не единственным на этот счет является свидетельство рабочего Н. Выгорбина, который утверждал, что в субботу 12-го и в воскресенье 13 декабря он встречался с Сосо Джугашвили в железнодорожных мастерских{23}. Но вероятнее всего, за развитием забастовки он наблюдал главным образом со стороны, так как с понедельника 14-го имел возможность контактировать с рабочими в лучшем случае на протяжении одного-двух часов в день.

16-го, в среду, в общежитии семинарии был произведен обыск, во время которого Сосо вступил в спор с представителями администрации. «Пререкался с преподавателем», — сказано в кондуитном журнале. За этим последовало наказание — очередной карцер{24}. Обыск имел профилактический характер: 25 декабря начинались рождественские праздники и семинаристы разъезжались по домам.

Возобновились занятия, по всей видимости, в понедельник 4 января 1899 г. Вскоре после этого произошло событие, о котором мы пока ничего не знаем и которое имело своим следствием то, что с понедельника 18 января И. В. Джугашвили был на месяц лишен права выходить в город{25}.

Не исключено, что подобное наказание было связано с историей, которая нам известна со слов бывшего семинариста П. Талаквадзе. Однажды в 1899 г. после обеда, когда группа воспитанников находилась в Пушкинском сквере, им сообщили, что в семинарии обыскивают Сосо. Когда мы прибежали, вспоминал П. Талаквадзе, Д. Абашидзе уже взломал «гардеробный ящик», забрал запрещенные книги и поднимался на второй этаж. «Вдруг в это время к инспектору неожиданно подбежал ученик шестого класса Василий Келбакиани и толкнул монаха, чтобы выбить из его рук книги. Это оказалось безуспешным. Тогда Келбакиани набросился на инспектора спереди, и книги тут же посыпались на пол. Тов. Сосо и Келбакиани быстро подхватили книги и бросились бежать»{26}.

Что дает основание связывать между собой этот эпизод и наказание, которому подвергся И. В. Джугашвили? 19 января 1899 г. одновременно с лишением его права выходить в город на протяжении месяца воспитанник шестого класса Васо Келбакиани был исключен из семинарии{27}.

Возобновить свою кружковую деятельность в городе Сосо мог только с конца февраля. Кроме двух воскресений в феврале (21 и 28) в его распоряжении было четыре воскресенья в марте (7, 14, 21, 28) и не более двух воскресений в апреле (4 и 11). Удалось разыскать воспоминания рабочего Ягора Торикашвили, который утверждал, что в 1899 г. до исключения из семинарии Сосо вел занятия в кружке, членами которого были рабочие токарного цеха железнодорожных мастерских{28}. Имеются также сведения о его занятиях в 1899 г. в кружке, существовавшем с конца 1898 г. на табачной фабрике Бозарджианца{29}.

Последний раз Сосо Джугашвили фигурирует в классном журнале 3 апреля, когда ему была поставлена тройка по литургике{30}. Записи в классном журнале обрываются на пятнице 9 апреля{31}. 7 апреля датирована последняя запись в кондуитном журнале, из которой явствует, что в этот день И. В. Джугашвили не поздоровался с преподавателем А. П. Альбовым, за что получил очередной выговор{32}.

Затем семинария была закрыта на пасхальные каникулы, которые продолжались, по-видимому, до 25 апреля, после чего начались экзамены, а когда они завершились, то 29 мая 1899 г. появилось решение об исключении И. В. Джугашвили из семинарии. Оно гласило: «Увольняется из семинарии за неявку на экзамены по неизвестной причине»{33}.

Но как можно исключить человека из учебного заведения, не зная причин его отсутствия на экзаменах? Ведь они могли быть и уважительными. К тому же нередко воспитанников, не сдавших экзамены, оставляли на второй год. Учитывая это, можно с полным основанием утверждать, что официальная версия имела чисто формальный характер и должна была скрыть какую-то другую причину отчисления.

Как объяснял произошедшее сам И. В. Джугашвили? В «литере Б» от 13 июля 1902 г., заполненной в батумской тюрьме, мы читаем: «До пятого класса воспитывался на казенный счет, после была потребована плата за обучение и за содержание как не из духовного звания, за неимением средств вышел из училища»{34}.15 марта 1913 г. в Петербургском ГЖУ на вопрос «Где обучался?» И. В. Джугашвили дал подобный же ответ: в 1894 г. «поступил в духовную семинарию, из которой вышел, не окончив курс, в 1899 г. по неимению средств, так как был лишен казенной стипендии»{35}.

Данная версия тоже вызывает вопросы: если все обстояло именно так, почему названная причина не нашла отражения в решении Правления семинарии? И почему деньги за обучение потребовали именно весной 1899 г., а не раньше? Очевидно, даже в том случае, если весной 1899 г. действительно возник вопрос о. внесении платы за обучение, это было следствием какой-то другой; причины, которую И. В. Джугашвили тоже не пожелал назвать.

В 1932 г. в одной из анкет И. В. Сталин сформулировал другую версию своего отчисления: «Вышиблен из православной духовной семинарии за пропаганду марксизма»{36}. Эта версия была включена в его «Краткую биографию» и с тех пор приобрела хрестоматийный характер{37}.

С одной стороны, она согласуется с целым рядом воспоминаний. Так, например, Васо Хаханишвили писал, что Сосо был исключен из семинарии «после стычки с инспектором Дмитрием»{38}. О том, что главную роль в его исключении играл инспектор Д. Абашидзе, вспоминал Доментий Гогохия{39}. Как бы уточняя эти свидетельства, Поликарп Талаквадзе отмечал: «Товарищи рассказывали мне, что у товарища Сосо произошла большая стычка с Абашидзе, которому наконец-то удалось поймать тов. Сосо за чтением нелегальных книг, после чего Сосо был уволен из семинарии»{40}. С этими воспоминаниями перекликаются воспоминания Вано Кецховели: «В конце концов семинарские ищейки напали на след тайных кружков и начали репрессии против нас»{41}. Об этом же писал С. Девдориани, который в это время находился в Юрьеве: «Мне сообщили — кружок провалился, а его членов исключили из семинарии»{42}.

Однако всему этому противоречит тот факт, что в справке об окончании И. В. Джугашвили четырех классов семинарии фигурирует оценка «пять» по поведению{43}. Маловероятно, чтобы воспитанник, исключенный из духовной семинарии «за пропаганду марксизма», получил подобную оценку, особенно если учесть его оценки по поведению за последние два года пребывания в семинарии.

Известна еще одна версия, исходившая от Екатерины Джугашвили, которая утверждала, что она сама забрала сына из семинарии, потому что у него начался туберкулез и возникла необходимость его лечения{44}. Если бы это действительно было так, данная причина нашла бы свое отражение в решении Правления семинарии об отчислении И. В. Джугашвили, а ему самому в 1902 г. и позднее не нужно было бы придумывать другое объяснение.

Таким образом, вопрос о причинах его исключения из семинарии пока остается открытым[23].

В поисках ответа на него следует обратить внимание на уже цитировавшиеся воспоминания П. Талаквадзе, из которых явствует, что когда он после пасхальных каникул вернулся в семинарию, то уже не застал в ней И. В. Джугашвили{45}. Это значит, что события, повлекшие за собой его исключение, произошли до начала экзаменов.

О том, что во время каникул Сосо действительно находился в Тифлисе, свидетельствовали позднее Н. Выгорбин и Я. Торикашвили, которые утверждали, что И. В. Джугашвили принимал участие в маевке, состоявшейся здесь 19 апреля 1899 г.{46}

Начало самостоятельной жизни

В апреле 1899 г., когда Сосо Джугашвили оказался за дверями семинарии, ему было уже двадцать лет. Где же он жил? На какие средства существовал?

Если обратиться к имеющейся литературе, можно заметить: после исключения из семинарии в его биографии «белое пятно». «Некоторое время Сталин перебивается уроками, а затем (в декабре 1899 г.) поступает на работу в Тифлисскую физическую обсерваторию». Вот и все, что говорится об этом в его «Краткой биографии»{1}.

Довольно скупо освещают эти полгода в его жизни и сохранившиеся воспоминания. И все-таки они позволяют наполнить приведенные выше строки более конкретным содержанием.

Прежде всего воспоминания свидетельствуют, что исключенный из семинарии, не имея ни крова, ни работы, И. В. Джугашвили вынужден был вернуться в Гори. Но там его никто не ждал с распростертыми объятиями.

«Когда Сосо исключили из семинарии, — вспоминала Мария Махароблидзе (в замужестве Кублидзе), — мать очень рассердилась на него, и Сосо прятался несколько дней в садах селения Гамбареули. Я со своими товарищами ходила тайком к Сосо и носила ему пищу»{2}.

Исключение И. В. Джугашвили из семинарии было тяжелым ударом для Кеке. Оно не только не могло не задеть ее самолюбия, но и означало крушение ее надежд на благополучное будущее единственного сына. Поэтому возникновение конфликта между ним и матерью представляется вполне реальным. Но неужели в Гори Сосо не мог найти приюта у своего дяди Глаха, других родственников или знакомых?

Возникает мысль о том, что в садах Гамбареули он скрывался не только от матери. В связи с этим несомненный интерес представляет свидетельство Г. Елисабедашвили, который утверждал, что перед исключением из семинарии «товарища Сталина хотели арестовать»{3}.

В последних числах мая — начале июня, когда в семинарии закончились экзамены и ее воспитанники стали разъезжаться по домам, в Гори появился Миха Давиташвили, который забрал Сосо с собой в Цроми.

Из воспоминаний брата Михи Петра Давиташвили: «Здесь Сосо самозабвенно принялся за самообразование <…>. Миша и Коба как раз здесь начали свою конспиративную жизнь. В Цроми к ним часто приезжали товарищи <…>. Между прочим <…> приезжал Ладо Кецховели»{4}.

Можно лишь предполагать, что скрывается за словами «начали свою конспиративную жизнь» и с какой целью Ладо Кецховели приезжал в Цроми. Однако пребывание И. В. Джугашвили здесь летом 1899 г. действительно стало важным моментом в его биографии.

Именно в это время горийский уездный начальник получил из Тифлиса распоряжение произвести в доме священника Н. Э. Давиташвили обыск{5}. Никаких документов, связанных с этим обыском, обнаружить пока не удалось. Ничего не известно и о его причинах. Сам Н. Э. Давиташвили политической деятельностью не занимался. Нет никаких данных о том, что к этому времени в поле зрения полиции находился его сын Миха.

Исполнение полученного распоряжения было доверено секретарю уездного правления Д. В. Гогохия. А поскольку его жена приходилась Н. Э. Давиташвили племянницей, прежде чем нагрянуть к своему родственнику, Д. В. Гогохия отправил в Цроми «осетина Джиора Гасишвили», чтобы он предупредил Н. Э. Давиташвили о предстоящем визите. Неизвестно, нужна ли была такая предосторожность. Во всяком случае, обыск не дал никаких результатов{6}.

Так летом 1899 г. произошло первое известное нам знакомство И. В. Джугашвили с полицией.

После этого он возвратился в Гори. Имеются сведения, что здесь на квартире В. Т. Хаханишвили он встречался с Михаилом Монаселидзе и Ладо Кецховели. Одним из вопросов, который обсуждался ими, был вопрос о необходимости изменения характера деятельности местной социал-демократической организации. Речь шла о переходе от пропаганды марксизма к активным действиям и создании нелегальной типографии{7}. Приехавшему в августе этого же года из Петербурга в Гори Давиду Багдавадзе запомнилось, что Ладо Кецховели выступал с инициативой организации забастовки рабочих тифлисской конки{8}.

Когда 1 сентября возобновились занятия в Тифлисской православной семинарии, среди тех, кто продолжил их, был и Миха Давиташвили. Однако, едва сев за парту, он уже 16 сентября подал заявление об уходе из семинарии{9}.

Ежегодно на страницах «Духовного вестника грузинского экзархата» публиковались списки воспитанников, окончивших семинарию, переведенных в следующий класс или же отчисленных за неуспеваемость и по другим причинам. По окончании 1898/99 учебного года количество отчисленных не отличалось от количества отчисленных в предшествовавшие годы{10}. Если же сравнить списки выдержавших переводные экзамены (май 1899 г.) со списками дошедших до конца следующего учебного года (май 1900 г.), обнаруживается отсутствие в них значительного количества воспитанников{11}.

Знакомство с документацией семинарии показывает, что более Двадцати человек исчезли из ее списков в июле — сентябре 1899 г., т. е. уже после того, как были подведены итоги 1898/99 учебного года{12}.

Существует версия, будто бы, уходя из семинарии, И. В. Джугашвили выдал начальству своих товарищей по ученическому кружку. Подобным образом он якобы хотел увлечь их за собой в революционное движение{13}. Данная версия вызывает сомнения. И не только потому, что некоторые воспитанники ушли из семинарии сами, и не только потому, что некоторые члены сталинского ученического кружка продолжали обучаться в семинарии после рассматриваемых событий, но и потому, что И. В. Джугашвили не мог не понимать, что если бы он действительно выдал своих товарищей, такой поступок имел бы для него самые печальные последствия.

«Весь этот эпизод, подхваченный легковерными биографами, — писал Л. Д. Троцкий, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к И. В. Сталину, — несет на себе явственное клеймо измышления <…>. Если бы даже Сосо оказался способен на такой шаг <…> совершенно невозможно допустить, чтобы партия потерпела его после этого в своих рядах»{14}.

Когда волна отчислений прошла, И. В. Джугашвили вернулся в Тифлис.

2 октября ему было выдано свидетельство об окончании четырех классов. В нем говорилось, что он «при поведении отличном оказал успехи». И далее шел перечень 20 предметов. По двум из них (церковно-славянское пение и логика) значилась оценка «5», по трем — (гомилистика, основы богословия, церковная история) — оценка «3», по остальным — оценка «4»{15}. Если вспомнить, как И. В. Джугашвили учился в третьем-четвертом классах, а также принять во внимание его оценки по поведению, данное свидетельство не может не вызвать удивления.

В свидетельстве об окончании четырех классов семинарии важное значение имели не только значившиеся в нем оценки, но и следующая запись: «Означенный в сем свидетельстве Джугашвили в случае непоступления на службу по духовному ведомству обязан уплатить Правлению Тифлисской духовной семинарии по силе Высочайше утвержденного 26 июня 1891 г. определения Святейшего Синода от 28 марта, 18 апреля того же года за обучение в семинарии двести (200) руб. Кроме того, Джугашвили обязан уплатить Правлению Тифлисской духовной семинарии восемнадцать руб. 15 коп. (18 руб. 15 коп.) за утерянные им из фундаментальной и ученической библиотек названные семнадцать книг»{16}.

И далее: «Вышепоименованный Джугашвили во время обучения в семинарии содержался на счет епархии, которой остался должен четыреста восемьдесят руб. (480 руб.) В случае непоступления его, Джугашвили, на службу по духовному ведомству или на учебную службу в начальных народных школах согласно параграфа 169 Высочайше утвержденного 22 августа 1884 г. Устава православных духовных семинарий он обязан возвратить сумму, употребленную на его содержание и означенную в этом свидетельстве семинарским правлением»{17}.

Таким образом, перед И. В. Джугашвили открывалась перспектива: или пойти на духовную службу, или же стать учителем. В противном случае он обязан был вернуть семинарии 680 руб. Для человека, не имевшего в кармане ни гроша, эта сумма являлась почти фантастической.

При желании И. В. Джугашвили мог найти место и на духовной службе, и в системе народного образования. Однако оставшись в Тифлисе, он избрал другой путь. Едва ли не единственным источником, свидетельствующим о том, чем он занимался после исключения из семинарии, является «литера Б», заполненная во время его пребывания под арестом помощником начальника Кутаисского ГЖУ по Батумской области летом 1902 г. На вопрос «средства к жизни» И. В. Джугашвили ответил следующим образом: «Служба в учреждениях, в конторе Абесадзе, обсерватории и иногда давал уроки»{18}. Кому именно он давал уроки, какие учреждения имел в виду и что представляла собой контора Абесадзе, остается неизвестным.

Более определенными сведениями мы располагаем о его местожительстве. «В 1899–1900 гг., — вспоминал Д. Е. Каландарашвили, — на бывшем Михайловском проспекте в доме № 102 я занимал три комнаты. В одной из лучших комнат у меня жил товарищ Сосо Джугашвили <…> со своим товарищем Михой Давиташвили. Сильвестр Джибладзе привел его к нам как в надежную семью»{19}.

Пробыл И. В. Джугашвили в этой «надежной семье» недолго. Расставание с ним Д. Е. Каландарашвили позднее объяснял своим переездом на другую квартиру. Однако если это переселение произошло в 1900 г., то И. В. Джугашвили оставил квартиру Д. Е. Каландарашвили в 1899 г.{20} Следовательно, или последнего подвела память, или же он не пожелал называть действительную причину расставания со своим ставшим к моменту написания воспоминаний знаменитым квартирантом. А поскольку после 1899 г. Д. Е. Каландарашвили и И. В. Джугашвили, продолжая жить в одном городе и являясь членами одной партийной организации, не только больше не поддерживали отношений, но даже не встречались, невольно возникает мысль, что их расставанию предшествовал конфликт{21}.

Этот конфликт мог быть связан с теми разногласиями, которые осенью 1899 г. возникли внутри Тифлисской организации РСДРП. И. В. Джугашвили снова появился в Тифлисе в тот момент, когда Ладо Кецховели развернул агитацию за переход к активным действиям{22}. Для обсуждения поднятого им вопроса редакция «Квали» созвала специальное совещание. Возражения оппонентов Л. Кецховели сводились к тому, что организация мала и первое же открытое выступление приведет к ее разгрому. Эти аргументы были поддержаны большинством собравшихся, в результате чего, по свидетельству С. Аллилуева, Ладо Кецховели ушел с совещания, что называется, хлопнув дверью{23}.

Не сложив оружие, он продолжал искать сторонников и к концу 1899 г. сумел склонить на свою сторону Сильвестра Джибладзе, Севериана Джугели, Раждена Каладзе, А. Окуашвили, Вано Стуруа, Г. Чхеидзе, А. Н. Шатилова и некоторых других{24}.

Первоначально возникшие разногласия не выходили за рамки актива Тифлисской организации РСДРП. Одним из первых, кто вынес их на суд рабочих, был И. В. Джугашвили. На заседании своего кружка он подверг Н. Жорданию и других руководителей организации резкой критике{25}. Об этом стало известно редакции «Квали». По одним данным, возникший конфликт удалось ликвидировать{26}, по другим — против И. В. Джугашвили последовали санкции — у него отобрали кружок, которым он руководил{27}.

Отголоски этого конфликта нашли отражение в воспоминаниях Д. Е. Каландарашвили: «Тов. Сосо, — отмечал он, — упрекал Силибистро (речь идет о С. Джибладзе. — А.О.), — в том, что они ведут среди рабочих преимущественно культурно-просветительную работу и не воспитывают их революционерами». И далее: «Мне часто приходилось слышать от наших, что взгляды Сосо совершенно иные, чем у других»{28}. А поскольку сам Д. Е. Каландарашвили, по всей видимости, разделял позицию редакции «Квали», конфликт между И. Джугашвили и руководителями организации превратился в конфликт между хозяином квартиры и его квартирантом. Не стало ли это одной из причин, которые заставили И. В. Джугашвили покинуть квартиру Д. Е. Каландарашвили?

На этот раз на помощь Сосо пришел Вано Кецховели, который после ухода из семинарии с 20 октября работал и жил в Тифлисской физической обсерватории{29}. «Товарищ Сталин, — вспоминал он, — очутившись вне семинарии, не имел ни квартиры <…>, ни работы. Он знал о моем устройстве в обсерватории и поселился со мной»{30}.

Через некоторое время в обсерватории появилась вакансия. «В конце 1899 г., — читаем мы в воспоминаниях Н. Л. Домбровского, — вследствие ухода одного сотрудника, А. Вайсермана, освободилась должность практиканта-наблюдателя, на которую был принят И. Джугашвили»{31}. По свидетельству В. Кецховели, вакансия появилась «в конце ноября»{32}.

Это значит, что И. В. Джугашвили покинул квартиру Д. Е. Каландарашвили не ранее 20 октября — не позднее конца ноября.

Между тем хорошо известно, что в Тифлисскую физическую обсерваторию он был принят 28 декабря 1899 г.{33} Подобное расхождение, вероятно, объясняется тем, что оформлению на службу предшествовал испытательный срок, «требовалась предварительная трех-четырехнедельная практика, — объяснял В. Кецховели, — после чего новый работник зачислялся в штат»{34}.

В своей книге, посвященной И. В. Сталину, писатель Э. С. Радзинский, которого почему-то считают историком, пишет о том, как будущий вождь, которому «суждено было определять» ход событий XX в., став наблюдателем Тифлисской обсерватории, вглядывался на рубеже столетий «в глубь Вселенной»{35}. Между тем Тифлисская физическая обсерватория не имела никакого отношения к астрономии. Она являлась обыкновенной метеорологический станцией.

О том, как протекала работа наблюдателя этой обсерватории, мы можем судить на основании воспоминаний В. Бердзеношвили:

«В неделю два раза нам приходилось дежурить, — писал он. — Дежурство дневное начиналось рано утром, в полседьмого, и длилось до 10 часов вечера. Ежечасно мы обходили все приборы, имевшиеся на территории метеорологической площади, отсчитывавшие температуру, наблюдали за облачностью, ветром, давлением и результаты наблюдения заносили в специально на то предназначенные тетради. Ночное дежурство начиналось вечером, в половине девятого, и продолжалось до восьми утра. Тут уже никаких перерывов на обед не предполагалось <…>. После бессонной ночи, проведенной у метеорологических приборов, дежурный имел свободный день <…>. Заработная плата вычислителю-наблюдателю не превышала 20 рублей в месяц. И только прослужившему полгода надбавляли рублей 5, не больше <…>. Наблюдатели занимали четыре жилых комнаты при самой обсерватории <…>. Над нами во втором этаже находилась квартира директора обсерватории <…>. Наблюдателей было шесть, так называемых вольных, и один штатный, который в неделю раз замещал каждого наблюдателя»{36}.

А вот что писал Н. Л. Домбровский: «Дежурный наблюдатель обязан был являться к семи утра <…>. Дневной дежурный производил наблюдения до девяти вечера, к этому времени являлся сменяющий его ночной дежурный <…>, сменившийся дневной дежурный на следующий день являлся на работу в вычислительную, где и производил обработку наблюдений, поступивших в обсерваторию со всего Кавказа. Ночной же дежурный после дежурства отправлялся на отдых и на работу в вычислительную являлся уже на следующий день, а через день вновь вступал на дневное дежурство»{37}.

Сохранились документы, из которых явствует, что первоначально И. В. Джугашвили получал 20 руб. в месяц{38}, с 20 апреля 1900 г. его жалованье было увеличено до 25 руб.{39}

От первых кружков к массовой партии

Новый 1900 г. открылся в Тифлисе событием, которое некоторые авторы рассматривают как начало поворота в развитии социал-демократического движения на Кавказе.

1 января 1900 г. остановилась тифлисская конка. Отказавшись обсуждать выдвинутые рабочими требования, ее администрация вызвала полицию. Еще совсем недавно достаточно было полицейского свистка, чтобы рассеять любую толпу. На этот раз рабочие отказались подчиняться требованиям полиции, а когда она попыталась применить силу, оказали сопротивление. И хотя после ареста наиболее активных участников забастовка была прекращена, произошедшие события имели большой общественный резонанс{1}.

С ними связан еще один важный факт. В городе появились прокламации, посвященные забастовке и выдвинутым в ходе нее требованиям{2}. Первая известная нам листовка была выпущена в Тифлисе кружком Ф. Майорова осенью 1893 г.{3} Еще одна листовка появилась в 1896 г.{4} Однако первоначально они были рукописными, распространялись тайно, в индивидуальном порядке и по этой причине не могли привлечь к себе широкое внимание и оказать заметное влияние на рабочих. Прокламации, появившиеся в начале 1900 г., были не только отпечатаны, но и разбросаны по городу{5}. Так была сделана одна из первых попыток перехода от устной пропаганды в рабочих кружках к открытой массовой агитации.

Вскоре жандармам удалось установить, что главную роль в организации стачки играл Ладо Кецховели. Начались его поиски, узнав о которых он перешел на нелегальное положение и уехал в Баку{6}.

Примерно к этому времени относится первый арест И. В. Джугашвили.

О нем известно пока только из воспоминаний Г. И. Елисабедашвили, который датировал его концом 1899 г., отмечая, правда, что он произошел тогда, когда И. Джугашвили уже работал в обсерватории{7}. Если же учесть, что его зачислили в штат 28 декабря 1899 г., то, вероятнее всего, арест имел место в начале 1900 г.

Обращение к сохранившимся документам обсерватории позволяет получить следующую картину дежурств И. В. Джугашвили в этом году: 13, 17, 19, 23, 25, 28, 29, 31 января; 3, 4, 6, 10, 12, 16, 22, 24, 28 февраля; 2, 6, 8, 12, 14, 20, 24, 26, 30 марта; 5, 7, 11, 13, 17,19, 23, 25, 29 апреля; 5, 7, 11, 13, 17,19, 23,25, 31 мая; 4, 6, 10,12,16, 18, 22, 24, 28, 30 июня; 4, 10, 12, 16, 18, 22, 24, 28, 30 июля; 5, 9, 11, 15, 17, 21, 23, 27, 29 августа; 2, 4, 8, 14, 16, 20, 22, 26, 28 сентября; (за октябрь записей обнаружить не удалось); 1, 3, 7, 9, 13, 19, 21, 25, 27 ноября; 3, 7, 9, 15, 21, 25, 27, 31 декабря{8}.

Получается, что принятый на службу И. В. Джугашвили на протяжении первых двух недель на работу не выходил. Это дает основание предполагать, что его пребывание под арестом относится ко времени до 13 января 1900 г.

Заслуживает внимания и другой факт — появление в Тифлисе его матери. Точная дата ее приезда неизвестна, но ориентировочно определить ее можно. «В конце января 1900 г., — вспоминал В. Кецховели, — приехал к нам В. Бердзеношвили», а «через некоторое время» «мать т. Сосо Екатерина Георгиевна». Когда Е. Г. Джугашвили уже жила у сына в обсерватории, сюда «в один апрельский день» явилась какая-то подозрительная личность, разыскивающая Ладо Кецховели. «Прошел еще месяц», и Вано Кецховели вызвали в местное жандармское управление, после чего он предпочел оставить работу в обсерватории{9}.

Если подходить к названным воспоминаниям формально, получается, что В. Кецховели ушел из обсерватории в мае 1900 г. Между тем имеются сведения, что расчет он получил 20 марта{10}. Следовательно, появление в обсерватории подозрительной личности, искавшей Ладо, относилось ко времени до 20 февраля. Именно в этот день в штат обсерватории был зачислен В. Бердзеношвили. После ухода из семинарии он некоторое время жил в городе Грозном, «в начале января 1900 г.» вернулся в Тифлис и сразу же, еще до поступления в обсерваторию, поселился здесь у своих товарищей{11}.

Исходя из этого, можно утверждать, что Е. Г. Джугашвили приехала в Тифлис не ранее декабря 1899 — не позднее февраля 1900 г. А следовательно, ее приезд вполне мог быть связан с арестом сына.

Что же послужило причиной ареста?

«Когда Сосо работал в обсерватории <…>, — вспоминал Г. И. Елисабедашвили, — к нему пришли неожиданно и забрали <…> в полицейский участок. Сосо не знал в чем дело, но скоро понял, что это дело касается „недоимок“, которые отец его должен был платить Дидилиловскому сельскому правлению. Он принял вид, что готов отвечать за „свой долг“. Его держали у себя, чтобы заставить заплатить, но не было у него денег, и думал как-нибудь заплатить <…>. Товарищи выручили его, уплатив требуемое»{12}.

В этом свидетельстве много неясного.

С одной стороны, позднее, в 1901 г., при обыске у И. В. Джугашвили действительно обнаружили «квитанцию о сдаче податей»{13}. С другой стороны, его отец не жил в Диди Лило более тридцати лет, землей в Дидилиловском сельском обществе не пользовался и по этой причине к поземельным, в том числе выкупным, платежам отношения не имел, а подушная подать давно была отменена. Но даже если допустить факт существования задолженности Бесо Джугашвили, возникает вопрос: почему за решеткой оказался не он сам, а его сын?

Удивительно и другое. Если бы причина ареста заключалась в необходимости взыскания отцовских недоимок, И. В. Джугашвили сначала должен был получить требование на этот счет, и только в случае уклонения от его исполнения к нему могли применить меры воздействия. Причем такая мера, как арест, предполагала злостное уклонение от платежей. Но между 6 декабря 1899 г., когда И. В. Джугашвили стал правоспособным{14}, и его арестом прошло всего лишь около месяца.

Невольно вспоминается уже известный нам факт — фотография вождя, включенная во второе издание его «Краткой биографии» и датированная 1900 г. Как мы уже знаем, в официальных изданиях 30-х гг. она сопровождалась пояснением, указывающим на ее жандармское происхождение. И хотя есть основания думать, что эта фотография относится к более позднему времени, указание на то, что она была сделана в 1900 г. в Тифлисском губернском жандармском управлении означало официальное признание не только факта самого ареста И. В. Джугашвили в 1900 г., но и его политического характера[24].

А поскольку данный факт по времени совпадает с забастовкой тифлисской конки, возникает вопрос: не было ли между ними связи?

Несмотря на то что Ладо Кецховели оставил Тифлис, борьба между сторонниками и противниками активных действий внутри Тифлисской организации РСДРП продолжалась. Особое значение в этом отношении имела маевка, состоявшаяся весной 1900 г. В ней участвовало около 500 человек{15}. И хотя ряды членов Тифлисской организации РСДРП по-прежнему оставались немногочисленными, а ее влияние на рабочих города было невелико, празднование 1 мая 1900 г. показало, что положение организации начинает быстро меняться.

Поэтому, как вспоминал С. Я. Аллилуев, «после маевки борьба между „стариками“ и „молодыми“ еще более обострилась». Обсуждению вопросов дальнейшей тактики было посвящено несколько специальных собраний, которые, судя по всему, свидетельствовали о том, что среди рядовых членов организации тактика активных действий находила все больше и больше сторонников. Особую роль в начавшемся повороте в деятельности Тифлисской организации РСДРП, по мнению С. Я. Аллилуева, играли ссыльные{16}. Из их числа, в качестве примера, можно назвать рабочего Мирона Демьяновича Савченко. Сын смоленского крестьянина{17}, он ушел на заработки в столицу и там, став членом «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», участвовал в кружке Людвига Карловича Мертенса, получившего позднее известность как Мартене и ставшего в 1919 г. первым официальным представителем Советской России в США{18}. После ареста летом 1896 г. М. Д. Савченко был приговорен к четырем месяцам тюрьмы и двум годам гласного надзора полиции. В Тифлис он прибыл не позднее 26 октября 1898 г.{19}.

Здесь М. Д. Савченко связался с местной организацией РСДРП и вскоре возглавил кружок в железнодорожных мастерских, одним из членов которого летом 1900 г. стал рабочий Михаил Иванович Калинин, тоже бывший членом петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», тоже после ареста высланный на Кавказ{20} и 30 июня 1900 г. принятый токарем в Главные мастерские Закавказской железной дороги{21}.

Приезд М. И. Калинина в Тифлис совпал с волной забастовок, которые прокатились по городу. В конце июня прекратили работу наборщики типографий. В начале июля остановилась табачная фабрика Сафарова, 26 июля — табачная фабрика Бозарджианца, 2 августа — табачная фабрика Энфианджианца и завод Яралова, 6 августа началась новая стачка на фабрике Сафарова, 10 августа — на заводе Адельханова{22}. И хотя нам пока почти ничего не известно о подготовке этих стачек, на всех названных предприятиях уже имелись рабочие кружки.

Около 1 июля началось брожение в железнодорожных мастерских (токарный цех), 11-го числа рабочие этого цеха предъявили администрации свои требования. 28-го токарей поддержал вагонный цех, 1 августа забастовка охватила все мастерские{23}.

Подобного власти еще не видели. В город были введены дополнительные воинские части{24}, начались увольнения рабочих, обыски и аресты{25}. Но правительственные репрессии лишь усилили недовольство.

Именно в это время тифлисские социал-демократы сделали попытку создания первой нелегальной типографии. Для этого, по воспоминаниям Артема Тио, ему было поручено выкрасть из Управления Закавказской железной дороги мимеограф{26}. По одним данным, его разместили на квартире В. Гогиладзе, по другим — на квартире В. Мгеладзе.

«Во время забастовки, — вспоминал Б. Бибинейшвили, — по поручению Тифлисской организации Щестор] Каладзе и наборщик Влас Мгеладзе у меня на квартире на Красногорской улице (это была квартира землемера тов. В. Гогиладзе, который на лето уехал на дачу, оставив меня и Н. Каладзе на своей квартире) устроили примитивную типографию»{27}.

«В 1900 г., — отмечается в биографической справке о Несторе Варфоломеевиче Каладзе, — во время забастовки в Тифлисе рабочих Главных мастерских и депо Закавказской железной дороги он по поручению организации вместе с Бибинейшвили и наборщиком Власом Мгеладзе устроил на квартире последнего примитивную типографию, в которой они печатали прокламации по поводу забастовки»{28}.

Не исключено, что типография помещалась сначала на одной квартире, затем на другой. В ее деятельности принимали участие П. А. Джапаридзе, С. Джибладзе, И. В. Джугашвили и А. Г. Цулукидзе{29}.

Первая изданная ими листовка датирована 1 августа 1900 г. Она содержит в основном экономические требования, предъявленные рабочими железнодорожных мастерских (повышение заработной платы, выплата ее два раза в месяц, отмена вечерних сверхурочных работ). За рамки этого выходили только требования человеческого обращения и освобождения арестованных{30}. Известны также листовки 3, 4, 8, 10 и 11 августа{31}.

Забастовка продолжалась около месяца. К 1 сентября она закончилась поражением. Когда рабочие вернулись на свои места, многие из них были уволены. Получив расчет, не все из них смогли устроиться в Тифлисе, поэтому должны были искать счастья за его пределами, прежде всего в Баку и Батуме, разнося таким образом искры мятежа по другим городам.

Одновременно с увольнениями были произведены массовые аресты.

Когда в 1897 г. полковник Е. П. Дебиль возглавил Тифлисское ГЖУ, в Метехском замке находилось всего 16 политических заключенных. В 1898 г. их было уже 77 человек, в 1899 г. — 102 и в 1900 г. — 224 человека{32}.

К дознанию за участие в железнодорожной стачке было привлечено 112 человек: среди них С. Я. Аллилуев, К. Гогуа, М. З. Гурешидзе, П. А. Джапаридзе, Н. С. Ериков, М. И. Калинин, Г. З. Jlелашвили, А. Г. Окуашвили, Г. Д. Ргвеладзе, М. Д. Савченко, И. Стуруа, З. Чодришвили, А. Н. Шатилов и некоторые другие{33}.

Несмотря на то что репрессии коснулись многих видных деятелей организации, она не была разгромлена, как предрекали противники активных действий. Более того, за выступлением рабочих железнодорожных мастерских последовали выступления работников других предприятий. «В августе 1900 — апреле 1901 гг. бастовали рабочие хлопчатобумажной фабрики Читахова, кожевенного завода Адельханова, табачных фабрик Энфенджианца, Бозарджианца, Сапарова, Бутулова, „Мир“, механических заводов Яралова, Карапетянца, Катрана и ряда типографий»{34}.

После железнодорожной стачки вопрос о допустимости активных действий уже более не стоял. На первый план стал выдвигаться вопрос о форме и характере этих действий.

Распространено мнение, что начавшийся поворот в деятельности Тифлисской организации РСДРП был связан с появлением летом 1900 г. в Тифлисе уже упоминавшегося выше Виктора Константиновича Курнатовского{35}, того самого, под влиянием которого находившийся в архангельской ссылке И. И. Лузин перешел на позиции марксизма, того самого, который вместе с О. А. Коганом принимал участие в создании «Союза русских социал-демократов за границей»{36}.

Закончив Цюрихский политехнический институт, В. К. Курчатовский в 1896 г. вернулся в Россию, где сразу же был арестован и выслан в Сибирь{37}. Новую ссылку он отбывал в Енисейской губернии. Здесь в это же самое время находился руководитель петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» B. И. Ульянов (Ленин). Вместе с ним В. К. Курнатовский подписал известный протест 17-ти против «Кредо» Е. Д. Кусковой и C. Н. Прокоповича, которые утверждали, что первоначально рабочее движение должно развиваться исключительно на экономической почве и только после того, как оно приобретет массовый характер, можно будет перевести его на рельсы политической борьбы. Противники «Кредо» считали, что экономическая борьба в России неразрывно связана с политической{38}.

Никакого отношения к летним забастовкам 1900 г. в Тифлисе В. К. Курнатовский не имел. Дело в том, что по окончании ссылки он только 5 сентября 1900 г. «выехал из г. Красноярска в г. Воронеж»{39}, «откуда, — как сказано в одном полицейском документе, — 19 октября того же года выбыл в город Харьков»{40}. Харьков был для него лишь транзитным пунктом. В Воронеже В. К. Курнатовский встретился со своим старым знакомым О. А. Коганом (Ерманским) и, получив от него адрес И. Я. Франчески{41}, мог добраться до Тифлиса в лучшем случае к концу октября.

И хотя В. К. Курнатовский не имел никакого отношения к летним забастовкам 1900 г., его появление в Тифлисе стало важным событием, потому что у него существовали разветвленные связи в социал-демократических кругах не только Европейской России, но и за рубежом. В частности, это касается В. И. Ленина, который в это время находился в Германии и вел активную работу по подготовке к печати первого номера газеты «Искра». По замыслу ее организаторов, она должна была стать центром консолидации разрозненных социал-демократических организаций в России и объединения их в партию.

Во второй половине 1900 г. кроме В. К. Курнатовского в Тифлисе находилось еще несколько видных участников социал-демократического движения. Из их числа можно назвать уже известного нам И. Я. Франчески{42}, будущего командира боевых дружин в декабре 1905 г. на Пресне З. Я. Литвина (Седого){43}, проделавшего эволюцию от народничества к марксизму Андро Лежаву{44}. Здесь, вероятно, следует напомнить, что А. Лежава в ссылке женился на Людмиле Степановне Александровой, которая вместе с братом Михаилом, получившим известность под фамилией Ольминский, упоминалась выше как член «Группы народовольцев»{45}.

Показательно, что именно в конце 1900 г. деятельность Тифлисской организации РСДРП стала приобретать политический характер. Первым свидетельством этого является листовка, выпущенная ею 18 декабря 1900 г. и содержавшая политические требования. Подводя итоги железнодорожной стачки, листовка призывала: «Завоюем себе право собираться для обсуждения наших нужд, открыто выражать наши мысли, словом, завоюем то, что называется свободой союзов, собраний и стачек, свободой слова и печати, тогда ничто не сломит объединенного рабочего движения»{46}.

Тогда же стали обнаруживаться и другие перемены.

По некоторым данным, именно в 1900–1901 гг. начинается деление членов организации на изолированные друг от друга десятки и сотни, входят в употребление пароли и клички, появляются специальные конспиративные квартиры.{47}.

«В 1900 и 1901 гг., — вспоминал Г. Ф. Вардоян, — по указанию Тифлисской социал-демократической организации я нанял конспиративные квартиры на улице Соломоновской и Нарашенской»{48}. По воспоминаниям Г. Паркадзе, «такими были квартиры Ротинова и Георгия Ананиашвили по Красногорской улице. Конспиративные квартиры помещались на Церковной улице, на Давидовой горе и в других местах»{49}.

ПРИМЕЧАНИЯ

Последний год в семинарии

1 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 181 (С. Девдориани).

2 Там же.

3 См., например: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 142 (Г. Паркадзе); Из материалов о начале революционной деятельности товарища Сталина // Литературный критик. 1939. № 12. С. 103 (Г. Паркадзе).

4 Берия Л. П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. 3-е изд. М., 1937. С. 14.

5 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 292–307.

6 Духовный вестник грузинского экзархата. 1899. № 12–13. С. 7–12.

7 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 53. Л. 1.

8 Там же. Д. 665. Л. 211 (Васо Хаханишвили).

9 Там же. Д. 53. Л. 2, 157 и без номера.

10 Там же. Д. 63. Л. 1.

11 Берия Л. П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. С. 14.

12 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 14–15; Гори. Д. 29. Л. 1 (Виктор Бакрадзе).

13 Гори. 45. Л. 5–7 (А. И. Бедиашвили).

14 Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 80; ГФИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1.Д. 20. Л. 8 (Котэ Калантаров); Гори. Д. 507. Л. 1.

15 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 76 (А. Латанишвили).

16 Гори. Д. 410–1. Л. 1–2.

17 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 58 (Е. Сартания); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 116 (Е. Сартания).

18 По одним данным, эта забастовка была подготовлена членами Тифлисской организации РСДРП, по другим — являлась стихийной.

19 ГАРФ. Ф. 124. Оп. 7. 1898. Д. 144. Л. 1.

20 Там же. Л. 1–6.

21 Там же. Л. 6.

22 На этот счет в нашем распоряжении нет никаких сведений.

23 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 7. Л. 292 (Н. Выгорбин); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 24–28 (Н. Выгорбин).

24 ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 78. Л. 32; Заря Востока. 1928. 29 нояб.

25 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 60. Л. 1–4.

26 Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 84–85 (П. Талаквадзе).

27 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д, 60. 1–4.

28 Гори. Д. 547. Л. 1 (Ягор Тарикашвили).

29 ГФИМЛ.Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 52. Л. 109–111 (Василий Давидович Цабадзе).

30 ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 12. Л. 30.

31 Там же.

32 Там же. Д. 78. Л. 62; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 53. Л. 158.

33 ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 64. Л. 7об.; Духовный вестник грузинского экзархата. 1899. № 12–13. С. 8.

34 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3431. Л. 275.

35 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 214. Л. 8 об.

36 Там же. Оп. 1. Д. 4349. Л. 1.

37 Иосиф Виссарионович Джугашвили: Краткая биография. 2 изд. М., 1947. С. 10.

38 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 212 (В. Хаханишвили).

39 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 141 (Д. Гогохия); Заря Востока. 1936. 12 авг. (Д. Гогохия).

40 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 47. Л. 126–127 (П. М. Талаквадзе).

41 Там же. Д. 24. Л. 188 (В. З. Кецховели).

42 Там же. Д. 12. Л. 181 (С. Девдориани).

43 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 65. Л. 1–4.

44 Smith Е. Е. The Yung Stalin. The early Years of elusive Revolutionary. N.Y., 1967. P. 54; См. также: Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. М., 1990. С. 44.

45 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 381 (П. Талаквадзе); ГФ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 47. Л. 126–127.

46 Гори. Д. 547. Л. 2 (Я. Торикашвили); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 25–26 (Н. Выгорбин); Бедия Э. А. 1 мая 1901 г. в Тбилиси // Заря Востока. 1937. 28 апр.

Начало самостоятельной жизни

1 Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография. 2 изд. М., 1947. С. 10.

2 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 32. Л. 258–259 (М. Кублидзе, ур. Махараблидзе).

3 Там же. Д. 48. Л. 164 (Г. И. Елисабедашвили).

4 Там же. Д. 12. Л. 28 (П. Н. Давиташвили).

5 Там же. Л. 29.

6 Там же.

7 Хаханишвили В. Т. Защитник угнетенных // Ладо Кецховели: Сборник документов и материалов. Тбилиси, 1969. С. 125.

8 Гори. Д. 283. Л. 1 (Д. Багдавадзе).

9 ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 81. Л. 41.

10 Духовный вестник грузинского экзархата. 1898. № 13–14. С. 5–9; 1899. № 12–13. С. 7–12.

11 Там же; 1900. № 12–13. С. 7–11.

12 ГИАГ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 1612; Оп. 2. Д. 81, 82.

13 Верещак С. Сталин в тюрьме: Воспоминания политического заключенного // Дни. 1928. 22 янв.

14 Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 85.

15 ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 82. Л. 30; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 65. Л. 1–2.

16 ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 82. Л. 59; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 65. Л. 3.

17 ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 82. Л. 59; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 65. Л. 4.5 октября 1899 г. документы И. В. Джугашвили из семинарии были направлены в канцелярию экзарха Грузии (ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 81. Л. 15), помощником правителя которой в это время был брат Захария Алексеевича Давиташвили Давид (Кавказский календарь на 1899 г. Тифлис, 1898. Ч. 2. С. 393).

18 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3431. Л. 278–279 (литера Б).

19 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 333; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2.4.1. Д. 20. Л. 74–76 (Д. Е. Каландарашвили). Опубликовано: Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 87.

20 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 334 (Д. Е. Каландарашвили).

21 Там же. Л. 235.

22 Там же. Ф. 668. Оп. 1. Д. 2. Л. 114–115 (С. Я. Аллилуев).

23 Там же.

24 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 2. Д. 165. Л. 10 (А. Окуашвили).

25 Вакар Н. Сталин: по воспоминаниям H. H. Жордании // Последние новости. 1936. 16 дек.

26 РГАСПИ. Ф. 668. Оп. 1. Д. 2. Л. 112 (С. Я. Аллилуев).

27 Вакар Н. Сталин: по воспоминаниям Н. Н. Жордании // Последние известия. 1936. 16 дек.

28 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 333–334 (Д. Е. Каландарашвили).

29 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 5. Л. 59 (В. Ф. Бердзеношвили).

30 Там же. Оп. 5. Д. 429. Л. 170.

31 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 50–53.

32 На заре создания партии рабочего класса // Заря Востока. 1939.17 июля.

33 Биографическая хроника // Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. М., 1946. С. 417.

34 Литературный критик. 1939. № 12. С. 106.

35 Радзинский Э. С. Сталин. М., 1997. С. 48.

36 Заря Востока. 1938. 25 февр. (В. Бердзеношвили).

37 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 50–51 (Н. Л. Домбровский). См. также: Гори. Д. 132. Л. 3/1–4/1 (Н. Л. Домбровский).

38 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 66. Л. 1–4.

39 Там же. Л. 5–15.

От первых кружков к массовой партии

1 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1900. Д. 1915 и 1917.

2 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 57. Л. 174 (А. Н. Шатилов).

3 РГАСПИ. Ф. 668. Оп. 1. Д. 2. Л. 96–97 (С. Я. Аллилуев).

4 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3470.

5 Была ли это первая попытка подобного использования легальных типографий, не ясно.

6 Ладо Кецховели: Сборник документов и материалов. Тбилиси, 1969. С. 76.

7 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 40 (Г. И. Елисабедашвили).

8 Там же. Оп. 1. Д. 4904. Л. 14 об. — 384 об.; Д. 4905. Л. 58–324 об.

9 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. ч. 1. Д. 24. Л. 167–168.

10 Там же. Д. 5. Л. 59–60 (В. Ф. Бердзеношвили).

11 Там же. Л. 59. См. также: Гори. Д. 39–2. Л. 9.

12 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 665. Л. 40 (Г. И. Елисабедашвили).

13 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3432. Л. 190.

14 До революции человек приобретал имущественные права с 21 г. (Миронов Б. Н. Социальная история России. Т. 2. СПб., 1999. С. 39).

15 М-в. Наш май // Заря Востока. 1927.1 мая; Бедия Э. А. 1 мая 1901 г. в Тбилиси // Заря Востока. 1937. 28 и 29 апреля.

16 РГАСПИ. Ф. 668. Оп. 1. Д. 2. Л. 144 (С. Я. Аллилуев).

17 М. Д. Савченко имел жену Наталью Григорьевну, пять братьев (Канона, Василия, Кузьму, Тихона и Константина) и двух сестер (Акулину и Татьяну) (ГААО. Ф. 1323. Оп. 1. Д. 945. Л. 9).

18 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1900. Д. 1453. Ч. 1. Л. 14; РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1210. Л. 3–16 (Л. М. Мартене. Автобиография); Евгеньев Г., Шапик Б. Революционер, дипломат, ученый. О Л. К. Мартенсе. М., 1960; Рейхберг Г. Е., Шапик Б. С. «Дело» Мартенса. М., 1966.

19 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1900. Д. 1453. Ч. 1. Л. 14–14 об., 20–21.

20 Калинин М. И. Автобиография // РГАСПИ. Ф. 70. Оп. 3. Д. 842. Л. 6; ф. 78. Оп. 8. Д. 3–4; Оп. 9. Д. 3; ГАРФ. Ф. 533. Оп. 1.Д. 1427. Л. 301–322 (биографическая справка).

21 Заря Востока. 1940. 13 авг.

22 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 661. Л. 80. См. также: 40-летие августовской забастовки 1900 г. в Тифлисе // Заря Востока. 1940. 13 авг.

23 Чаадаева О. Стачка рабочих железнодорожных мастерских в Тифлисе (1900) // Красныйархив. 1939.Т. 3(94). С. 39–41; Заря Востока. 1940.1Завгуста.

24 Аркомед С. Т. Рабочее движение и социал-демократия на Кавказе. Ч. 1. Женева, 1910. С. 33.

25 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1900. Д. 487. Т. 1–2.

26 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 30 (А. Тио). Опубликовано: Заря Востока. 1926. 13 янв.

27 Барон (Бибинейшвили). За четверть века. Революционная борьба в Грузии. М.-Л., 1931. С. 23.

28 Биографическая справка о Н. В. Каладзе.

29 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 30 (А. Тио).

30 Там же. Ф. 71. Оп. 10. Д. 169. Л. 9–10.

31 Там же. Л. 11, 12, 13, 14, 15–16, 17–18.

32 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 1. Л. 72.

33 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 661. Л. 4–10.

34 Чаадаева О. Стачка рабочих железнодорожных мастерских в Тифлисе. С. 37.

35 Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография. 2-е изд. С. 12.

36 ГААО. Ф. 1323. Оп. 1. Д. 723. Л. 9–10.

37 Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 90; Аренштейн А. В. К. Курнатовский // Исторический журнал. 1939. № 10. С. 130–131.

38 Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 90.

39 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 202. Л. 60.

40 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1901. Д. 642. Л. 1–2.

41 Ерманский О. А. Из пережитого. М., 1927. С. 53.

42 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1900. Д. 447. Л. 1–16.

43 Зархий С. М. Седой: документальная повесть о З. Я. Литвине-Седом. М., 1984; Таурин Ф. Н. Баррикады на Пресне: Повесть о З. Литвине-Седом. М., 1985.

44 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1901. Д. 74. Ч. 66. Л. 28 об.

45 Лежава О., Нелидов Н. М. С. Ольминский: Жизнь и деятельность. 2-е изд. М., 1973. С. 66. С 14 марта 1901 г. за Людмилой Сергеевной тоже был учрежден негласный надзор, но в Тифлисе она не была обнаружена (ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1901. Д. 74. Ч. 66. Л. 28 об.).

46 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 169. Л. 23–25.

47 ИИП. Ф. 276. Оп. 2. Д. 126. Л. 39 (И. Стуруа).

48 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 7. Л. 66 (Г. Ф. Вардоян).

49 Гори. Д. 334. Л. 7–8.

ГЛАВА 2. НОВАЯ ПРОФЕССИЯ — РЕВОЛЮЦИОНЕР

В качестве обвиняемого

Рубеж 1900–1901 гг. характеризовался оживлением общественного движения в России{1}. 11 (24) декабря в Лейпциге вышел первый номер газеты «Искра», редакция которой постепенно превратилась в центр объединения разрозненных социал-демократических организаций России{2}. Тогда же в целом ряде городов России началась подготовка к открытому празднованию 1 мая{3}.

В связи с этим Тифлисское ГЖУ решило нанести по местной социал-демократической организации превентивный удар. Готовясь к нему, оно составило «Обзор» деятельности Тифлисской организации РСДРП. В нем отмечалось:

«К наблюдаемому кружку, по-видимому, принадлежат следующие лица: 1) Сильвестр Джибладзе, 2) Иосиф Джугашвили, 3) Николай Домостроев, 4) Владимир Мещерин, 5) Виктор Курнатовский, 6) Михаил Гоглидзе, 7) Павел Пушкарев, 8) Акоп Степанян-Заргарянц, 9) Георг Караджев, 10) Аршак Казарянц, 11) Филипп Махарадзе, 12) Василий Цабадзе, 13) Каладзев, 14) Севериан Джугели, 15) Полиевкт Каландадзе, 16) Виссарион Каландадзе, 17) Павел Каландадзе, 18) Николай Соколовский, 19) Георгий Мафферт, 20) Анна Краснова, 21) Ипполит Франчески, 22) Борис Перес и нижеследующие мастеровые, являющиеся ближайшими сотрудниками интеллигентов в деле революционной пропаганды и организации рабочих кружков: 23) Иван Егоров, 24) Владимир Джибладзе, 25) Кузьма Крылов, 26) Алексей Никаноров, 27) Георгий Чхеидзе, 28) Федор Шмыков и 29) Ольшевский»{4}.

Давая характеристику каждому из названных выше лиц, жандармское управление писало:

«Иосиф Джугашвили, наблюдатель в Физической обсерватории, где и квартирует. По агентурным сведениям, Джугашвили социал-демократ и ведет сношения с рабочими. Наблюдение показало, что он держит себя весьма осторожно, на ходу постоянно оглядывается; из числа его знакомых выяснены: Василий Цабадзе и Севериан Джугели; кроме того, нужно думать, что и Сильвестр Джибладзе заходил в обсерваторию именно к Джугашвили»{5}.

Первый пробный арест по этому списку был произведен в ночь с 10 на 11 марта, его жертвой стал И. Я. Франчески{6}. 21 марта жандармы нагрянули на квартиру Николая Гавриловича Домостроева, а в ночь с 21 на 22 марта были арестованы Михаил Георгиевич Гоглидзе, Владимир Георгиевич и Сильвестр Виссарионович Джибладзе, Полиевкт Антонович и Павел Алексеевич Каландадзе, Кузьма Иванович Крылов, Виктор Константинович Курнатовский, Филипп Иесеевич Махарадзе, Владимир Николаевич Мещерин и Алексей Иванович Никаноров{7}.

Явились жандармы и в Тифлисскую физическую обсерваторию. Не застав И. Джугашвили, они произвели обыск в его отсутствие. «21 марта 1901 г., — читаем мы в „Краткой биографии“, — полиция произвела обыск в физической обсерватории, где жил и работал Сталин. Обыск и ставшее потом известным распоряжение охранки об аресте заставляют Сталина перейти на нелегальное положение»{8}.

«Краткая биография» обходила стороной вопрос о том, где в момент обыска находился И. В. Джугашвили. Из воспоминаний же В. Бердзеношвили, который оказался свидетелем этого события, явствует, что, добравшись до обсерватории, И. В. Джугашвили заметил жандармов и вернулся домой только тогда, когда они ушли. Узнав об обыске, он перешел на нелегальное положение{9}.

Но вот что свидетельствуют документы. Рапорт ротмистра Тифлисского ГЖУ Д. А. Цысса:

«Вследствие личного распоряжения Вашего Высокоблагородия, — сообщал он своему начальнику полковнику Е. П. Дебилю, — мною в ночь с 21 марта на сие число были проведены обыски у Иосифа Джугашвили, Николая Домостроева, Георгия Авалиани, Павла Каландадзе, Филиппа Цхомосидзе и в „будке“ (конторе) дровяного склада [Капанадзе и Новакидзе]. Джугашвили дома не было, почему был подвергнут обыску первоначально проживающий с ним наблюдатель обсерватории Василий Бердзенов, а за прибытием Джугашвили установлено наблюдение, коим он и был обнаружен по пути в Муштаид и подвергнут личному обыску»{10}.

По всей видимости, именно этот факт нашел отражение в воспоминаниях Н. Л. Домбровского:

«В 1901 г., в конце марта или первых числах апреля, вскоре после того как И. Джугашвили перестал посещать занятия Тифлисской физической обсерватории, я видел из окна канцелярии помещения обсерватории, как его вели два уездных стражника от Муштаида в сторону Воронцовского моста. Я обратился с вопросом к В. Бердзеношвили, что случилось с Иосифом Джугашвили и за что его арестовали, на что Бердзеношвили ответил, что у И. В. Джугашвили не в порядке паспорт»{11}.

Не исключено, правда, что в памяти Н. Л. Домбровского переплелись два задержания И. В. Джугашвили: в начале 1900 и весной 1901 г.

Обыски и аресты не дали жандармам основания для возбуждения формального дознания, поэтому 23 марта начальник Тифлисского ГЖУ полковник Е. П. Дебиль приказал адъютанту жандармского управления ротмистру Владимиру Александровичу Руничу начать на основе «Положения о государственной охране» переписку «Об исследовании политической неблагонадежности лиц, составивших с целью пропаганды среди рабочих социал-демократический кружок интеллигентов в г. Тифлисе»{12}. Удалось обнаружить «Список обвиняемых по настоящей переписке». Однако он сохранился не полностью{13}.

И хотя И. Джугашвили арестован не был, а в сохранившейся части названного выше «Списка обвиняемых» его фамилия отсутствует, есть все основания утверждать, что в первоначальном его варианте она значилась. Основанием для такого утверждения является постановление, принятое 23 марта ротмистром Тифлисского ГЖУ В. А. Руничем:

«1901 г. марта 23 дня в городе Тифлисе, я, Отдельного корпуса жандармов ротмистр Рунич, принимая во внимание, что по агентурным сведениям, изложенным в „Обзоре наблюдения за социал-демократическим кружком“, служащий наблюдателем в физической обсерватории Иосиф Джугашвили ведет сношения с рабочими, принадлежит, весьма возможно, к социал-демократам, а равно, что беглым просмотром отобранной у него по обыску переписки обнаружена [книга] „Рабочее движение на Западе“ С. Н. Прокоповича без цензурной даты, в каковой книге имеются выписки и ссылки на разные запрещенные издания и проведена программа проповеди социал-демократических идей, постановил привлечь названного Иосифа Джугашвили и допросить обвиняемым по проводимому мною в порядке Положения о государственной охране исследованию степени политической благонадежности лиц, составивших социал-демократический кружок интеллигентов в г. Тифлисе»{14}.

Постановление известно давно. Удивительно, однако, что, отмечая его появление, биографы И. В. Сталина ограничивались и ограничиваются только констатацией данного факта. Между тем немаловажное значение имеют два вопроса. Во-первых, что, решив привлечь И. В. Джугашвили к ответственности в качестве обвиняемого, делало Тифлисское ГЖУ для исполнения своего решения? А во-вторых, имело ли это решение какие-либо последствия для И. В. Джугашвили?

После того как 23 марта Тифлисское ГЖУ направило в Департамент полиции так называемую «литеру А» за № 1216 о возбуждений переписки{15}, в 4-м делопроизводстве было заведено дело № 171 «О лицах, составивших среди рабочих социал-демократический кружок». Разыскать это дело не удалось. Не сохранилась и дореволюционная опись 4-го делопроизводства за 1901 г. В нашем распоряжении имеется лишь ее копия, сделанная уже в советское время и находящаяся сейчас в составе 7-го делопроизводства за этот же год. Из нее явствует, что дело № 171 имело по меньшей мере 33 части, а значит, по начатой переписке проходило не менее 33 человек. Правда, в копии данной описи в перечне частей дела № 171 отсутствуют ч. 5, 13–15, 18, 22–24 и в качестве обвиняемых фигурируют только 25 человек. Фамилии И. В. Джугашвили среди них нет{16}.

Между тем сохранилось донесение Тифлисского ГЖУ в Департамент полиции от 28 марта 1901 г., в котором сообщалось о начатой переписке и среди прочих подследственных под № 3 значился И. В. Джугашвили{17}. Поэтому в 1901 г. его фамилия появилась в картотеке Департамента полиции, из которой явствует, что в деле № 171 он упоминался по крайней мере дважды: в документах № 5415 и 6381{18}. Что это были за документы, мы не знаем, так как за 1901 г. не удалось найти ни журнал исходящих бумаг Тифлисского ГЖУ, ни журнал входящих бумаг 4-го (с 1902 г. — 7-го) делопроизводства Департамента полиции{19}.

Поскольку И. Джугашвили попал в списки обвиняемых, в действие вступал циркуляр Третьего отделения Собственной е. и. в. канцелярии от 20 февраля 1877 г. за № 812, подтвержденный Департаментом полиции 12 января 1881 г. № 174 и продолжавший действовать до начала XX в. Он гласил:

«В случае побега обвиняемых как во время производства дознания, так и после его окончания следует принимать меры к их обнаружению, для сего в Департамент полиции следует представлять (без особой предварительной бумаги) особую ведомость о розыске по прилагаемой форме (приложение № 20) с препровождением подробных примет обвиняемых, а также в случае возможности и их фотографических карточек». Примечание: «Так же следует поступать, когда неизвестно местожительство привлеченного в качестве обвиняемого»{20}.

После издания в 1882 г. «Положения о государственной охране» это требование распространялось и на следственные мероприятия, проводившиеся на основании этого «Положения» и называвшиеся перепиской. Поэтому, включив И. В. Джугашвили в число обвиняемых, Тифлисское ГЖУ обязано было начать его поиск. Но в розыскных циркулярах 1901 г., издаваемых Департаментом полиции, фамилия И. В. Джугашвили отсутствует, не удалось обнаружить материалов о его розыске и в фонде Тифлисского ГЖУ.

Наблюдая за ходом переписки по делу о социал-демократическом кружке, производившейся Тифлисским ГЖУ, Департамент полиции пришел к выводу, что в распоряжении ГЖУ достаточно данных для передачи начатого им дела в суд, и 22 июня (№ 3231) предложил Тифлисскому ГЖУ перевести начатую переписку в формальное дознание{21}. 30 июня Е. П. Дебиль официально поставил в известность об этом ротмистра В. А. Рунича{22}, и 16 июля 1901 г. на основании полученных в ходе переписки свидетельских показаний было начато формальное дознание, о чем ГЖУ уведомило Департамент полиции «литерой А» (№ 3021) от 18 июля 1901 г.{23} В списке привлеченных к дознанию значатся 24 человека. Фамилии И. В. Джугашвили в нем нет{24}.

О начатом формальном дознании Тифлисское ГЖУ уведомило Тифлисскую судебную палату. 5 сентября 1901 г. прокурор палаты Е. Хлодовский поставил об этом в известность Временную канцелярию Министерства юстиции по производству особых уголовных дел{25}, и 12 сентября здесь появилось на свет специальное дело № 11296{26}.

Знакомство с ним вызывает много вопросов. Прежде всего обнаруживается, что уведомление № 1 о начале дознания, которое должно было быть приложено к письму Е. Хлодовского и которое не могло быть датировано позднее 5 сентября 1901 г., в деле отсутствует. А имеющийся в нем экземпляр уведомления № 1 имеет дату 5 декабря 1902 г.{27} Этим же числом датировано и уведомление № 2 о завершении дознания, из которого явствует, что оно было закончено 21 августа 1902 г. и представлено прокурору Тифлисской судебной палаты 5 октября{28}. Следовательно, первоначальный экземпляр уведомления № 1 исчез. Еще более странным является то, что рассматриваемое дело, начатое 12 сентября 1901 г., находится в обложке с типографской датой «1903 г.».

Если для переписки вполне достаточно было агентурных данных, то для формального дознания, которое предполагало передачу дела в суд, требовались более весомые доказательства, поэтому дальнейшая судьба И. В. Джугашвили как обвиняемого во многом зависела от материалов, обнаруженных в его комнате во время обыска в обсерватории. Единственной вещественной уликой, которая в связи с этим имелась на руках у жандармов, являлась упомянутая ранее книга С. Н. Прокоповича. Тот факт, что она не имела цензурного штампа, давал основание думать о ее нелегальном происхождении. Однако она была издана в Петербурге в 1899 г. совершенно легально и по непонятной причине не имела на титуле указания на прохождение цензуры. Установив данный факт, ротмистр В. А. Рунич 4 сентября 1901 г. подписал постановление о признании изъятых у И. В. Джугашвили бумаг имеющими чисто личный характер{29}.

В результате отпало основание, которое давало возможность привлечь его к формальному дознанию. В этих условиях у Тифлисского ГЖУ, располагавшего только агентурными данными о принадлежности И. В. Джугашвили к местной организации РСДРП, оставались две возможности: или отказаться от выдвинутого против него обвинения, или же предложить Министерству внутренних дел разрешить дело в административном порядке на основании «Положения о государственной охране».

Когда и как был решен данный вопрос, мы не знаем.

Переход на нелегальное положение

Перейдя на нелегальное положение, И. В. Джугашвили нашел приют в той самой конспиративной квартире, которая была снята, Г. Ф. Вардояном на Нарашенской улице еще в 1900 г., которую он до этого неоднократно посещал и в которой зимой 1900/01 г. некоторое время проживал.

«В 1901 г., кажется, весной, — вспоминал рабочий А. Литанишвили, — тов. Сосо жил на Нарашенской улице в д. 18 (теперь улица Азира). Он жил один в маленькой комнате, где стояла тахта и этажерка для книг. Я часто приходил к нему на эту квартиру»{1}.

И. В. Джугашвили продолжал вести занятия в рабочих кружках{2}, но более важное место в его деятельности весной 1901 г. занимала подготовка первомайской демонстрации{3}.

Перед демонстрацией в городе снова появились листовки, в которых повторялось требование политических свобод и формулировался лозунг «Долой рабство!»{4} Листовки были отпечатаны в одной из легальных типографий. Причина этого заключалась в том, что после железнодорожной забастовки, по всей видимости, из-за опасения провала руководство Тифлисской организации РСДРП, в которой тогда еще было велико влияние редакции «Квали», постановило уничтожить типографию. «Типография была ликвидирована, — вспоминал Б. Бибинейшвили, — кассу сожгли, шрифт выбросили».{5}.

Поскольку жандармам стало известно о подготовке демонстрации, уже с 15 апреля «по городу маршировали драгуны, казаки, артиллерия и пехота. Маленькие сборища, даже из трех человек, энергично разгонялись полицией. На всех площадях Тифлиса были расположены на бивуаках по две, по три роты солдат»{6}.

Однако Тифлисский комитет РСДРП от своего плана не отказался. Первоначально демонстрацию планировалось начать у железнодорожных мастерских, где можно было пополнить свои ряды за счет находившихся там рабочих, и уже оттуда двинуться к центру города{7}. Затем руководство Тифлисской организации отказалось от этого замысла и решило начать демонстрацию в воскресенье 22 апреля на площади перед Солдатским базаром{8}.

Выбор места был неслучайным. Солдатский базар до сих пор один из самых оживленных рынков города, расположенных в непосредственной близости от его центра. Организаторы демонстрации рассчитывали увлечь за собой обывателей, которых всегда было много в воскресный день на базаре, и в считанные минуты выйти к центру города — на Головинский проспект, а затем и на Эриванскую площадь{9}.

Первоначально все развивалось по плану. Не привлекая к себе внимания, демонстранты по одному и небольшими группами собрались на площади возле Солдатского базара. Обычно называют цифру около 2–3 тыс. человек{10}. Вероятнее всего, это общее количество людей, находившихся в то время на площади и застигнутых здесь событиями.

В условленный момент был дан знак, демонстранты по команде собрались вместе и начали строиться в колонну. Над ними взвилось красное знамя. В этот момент из подворотен и переулков, которые вели к площади, тоже по команде хлынули городовые и солдаты. Завязалась схватка. Силы были неравные. По одним данным, через 15, по другим — через 45 минут все было кончено. Обыватели Разбежались, многих демонстрантов, принявших участие в схватке с полицией, арестовали{11}. Арестованными оказались и некоторые обыватели, наблюдавшие за происходившим со стороны{12}.

Сразу же после этого события, получившего название первомайской демонстрации, появилась посвященная ей листовка, которая впервые заканчивалась лозунгом: «Долой тиранию! Да здравствует свобода!»{13}.

Так весной 1901 г. Тифлисская организация РСДРП открыто подняла знамя борьбы против самодержавия.

События у Солдатского базара и провозглашенный лозунг «Долой тиранию!» означали не только окончательную победу «молодых» над «стариками», но и переход Тифлисской организации к сочетанию экономической борьбы с борьбой политической.

Сразу же после демонстрации И. В. Джугашвили уехал в Гори, здесь переждал волну обысков и арестов, которая прокатилась по Тифлису{14}, а затем, уже в мае, снова вернулся в Тифлис и включился в нелегальную работу.

«Был 1901 г., кажется, конец мая, — вспоминал Цхалоба Сологошвили, — мы собрались в доме Чхеидзе на Андреевской улице <…>. Миха Бочаришвили привел товарища Сталина». Обсуждался вопрос о восстановлении нелегальной типографии{15}. Восстановление типографии стало одной из важнейших проблем, которыми занимался в 1901 г. И. В. Джугашвили.

Одновременно с этим он продолжал вести занятия в рабочих кружках. Известен также факт его выступления под именем Давид на одном из нелегальных собраний в Тифлисе, на котором присутствовал представитель Северного союза РСДРП рабочий М. А. Багаев{16}.

К этому времени относится сближение И. В. Джугашвили со своим земляком Семеном Аршаковичем Тер-Петросянцем, который получил позднее известность под кличкой Камо. Летом 1901 г. он готовился к поступлению в военное учебное заведение. Занимались с ним студенты Учительского института Георгий Вардаян и Георгий Годзиев. По некоторым данным, в этих занятиях принимал участие и И. В. Джугашвили{17}.

Находясь на нелегальном положении, он вынужден был постоянно менять место жительства. Одно время он укрывался в квартире М. Бочаридзе{18}. «Я, — вспоминал П. Д. Хурцилава, — приход дил к нему на Потийскую улицу, где он жил в квартире рабочего Мито Гурешидзе»{19}. «Приблизительно в августе 1901 г., — утверждал Н. Шахназаров, — тов. Сосо скрывался на моей квартире в продолжение целых 20 дней. Я жил в Тифлисе на Душетской улице, дом № 10. В то время тов. Сталин находился уже на нелегальном положении и за ним гонялись с целью арестовать»{20}. «Много раз, когда тов. Джугашвили скрывался от полиции, — отмечал А. С. Челидзе, который владел книжной лавкой на Георгиевской улице, — он ночевал у меня в подвальном этаже дома по Семеновской улице, дом № 23. Я был тогда еще холостяком, стелил ему на диване. Он приходил поздно, читал еще перед сном, уходил рано утром»{21}.

Несмотря на конспирацию, И. В. Джугашвили вскоре снова оказался в поле зрения жандармов. Осенью 1901 г. им стал известен еще один его адрес: Семеновская, 16{22}. Жандармам удалось установить наблюдение и за его деятельностью.

9 ноября помощник начальника Тифлисского ГЖУ ротмистр Владимир Николаевич Лавров доносил Е. П. Дебилю: «Самый большой из рабочих кружков, именно железнодорожный, агентурою и наблюдением выяснен, и интеллигент, руководящий этим кружком, обнаружен, и квартира его установлена. Кружок имел три сходки своих представителей: 21 минувшего октября в Нахаловке в Дешевой библиотеке, 28 того же октября в винном подвале „Мелани“ на Вокзальной улице и 4 сего ноября в частной квартире на Дидубе»{23}.

В. Н. Лавров не счел необходимым называть фамилию интеллигента, однако ее можно установить. Так, несколько позднее на основании сведений В. Н. Лаврова Е. П. Дебиль сообщал в Департамент полиции: «27 октября 1901 г. в субботу в духане „Мелани“ была сходка, на коей присутствовали рабочие: Моисей Шангелия (он же приглашал на сходки весьма многих), Петр Скоробогатько, Алексей Никаноров, Леонтий Золотарев, Никифор Семенов и Сергей Старостенко, руководил сходкой интеллигент Иосиф Джугашвили <…>. Семенов, Никаноров и Старостенко попали на эту сходку случайно», к концу сходки пришел Яков Кочетков. Есть основание думать, что в данном случае речь идет о той самой сходке, которая в донесении В. Н. Лаврова была датирована 28 октября{24}.

Далее в донесении Е. П. Дебиля говорилось: «В воскресенье 4 ноября 1901 г. в доме на Елизаветинской улице была под руководством того же интеллигента сходка, на которой присутствовали рабочие: Леонтий Золотарев, Петр Скоробогатько, Михаил Гурешидзе, зазванный Скоробогатько Сергей Старостенко»{25}.

Елизаветинская улица находилась в Тифлисе в районе, который до сих пор называется Дидубе{26}. О том, что 4 ноября И. В. Джугашвили действительно присутствовал на сходке в Дидубе, свидетельствует другой документ — обзор наблюдения за Тифлисской организацией РСДРП, составленный местным ГЖУ: «Джугашвили… — читаем мы здесь, — 4 ноября утром был на сходке в Дидубе»{27}.

Все это вместе взятое дает основание утверждать, что именно И. В. Джугашвили фигурировал в донесении ротмистра В. Н. Лаврова от 9 ноября 1901 г.

Аресты, произведенные жандармами весной-летом 1901 г., привели к тому, что почти все прежние руководители Тифлисской организации РСДРП оказались в тюрьме или же под особым надзором полиции. Это способствовало изменению роли И. В. Джугашвили внутри организации. Из рядовых ее членов он стал превращаться в одного из ее лидеров. Изменение его партийного статуса было официально закреплено на общегородской конференции, созванной 11 ноября по инициативе рабочих. Дело в том, что до этого состав комитета пополнялся и обновлялся путем кооптации. Рабочие потребовали его избрания{28}. Никаких норм представительства на конференции не существовало, и ее организаторы приглашали членов отдельных кружков по своему усмотрению{29}.

На конференции присутствовали 25 человек{30}. Из воспоминаний М. З. Гурешидзе нам известны 24 фамилии:

1. Бибинейшвили Михаил. 2. Выгорбин Николай. 3. Гаришвили. 4. Гурешидзе Михаил. 5. Гогуа Калистрат. 6. Джугашвили Иосиф. 7. Джугели Севериан. 8. Закомолдин Алексей. 9. Золотарев Лев. 10. Караджев Георгий. 11. Лелашвили Георгий. 12. Мачарадзе Поликарп. 13. Мгеладзе Миха. 14. Окуашвили Аракел. 15. Паркусадзе Степан. 16. Ртвеладзе Георгий. 17. Скоробогатько П. 18. Старостенко Сергей. 19. Стуруа Вано. 20. Телия Георгий. 21. Цабадзе Василий. 22. Церцвадзе. 23. Чодришвили Захарий. 24. Чхеидзе Георгий{31}.

Конференция проходила под руководством И. В. Джугашвили, С. Джугели, Г. Караджева и В. Цабадзе{32}.

«Выборы комитета, — вспоминал М. З. Гурешидзе, — были тайные. Присутствовавшие писали на бумаге фамилии желательных членов и кандидатов, по этим спискам руководители конференции подсчитали результаты выборов по большинству поданных голосов за названных в списке товарищей. Результаты выборов на конференции не объявлялись, а выбранным в комитет об этом говорили отдельно»{33}.

Уже 17 ноября ротмистр В. Н. Лавров не только поставил своего начальника в известность о прошедшей конференции (в его рапорте она именовалась «сходкой»), но и сообщил, что «на сходке состоялись выборы Центрального рабочего комитета в составе четырех членов и четырех к ним кандидатов»{34}. По уточненным 28 ноября сведениям, в состав комитета было избрано четыре представителя интеллигенции и четыре рабочих{35}.

Список членов комитета до сих пор неизвестен. В разных источниках можно встретить разные сведения на этот счет, но во всех фигурирует семь одинаковых фамилий: Васо Цабадзе, Георгий Караджев, Захар Чодришвили, Георгий Чхеидзе, Калистрат Гогуа, Аракел Окуашвили, Севериан Джугели. В одних источниках отмечается, что К. Гогуа вошел в состав комитета после отъезда И. В. Джугашвили в Батум, в других, — что его преемником стал С. Джугели{36}. А поскольку в момент конференции К. Гогуа находился в тюрьме{37}, первая версия представляется более правдоподобной. Кроме того, в качестве членов комитета можно встретить фамилии М. Бочаридзе, И. Вадачкория, М. Гурешидзе, некоего Кешешьянца, П. Мачарадзе, Я. Мегрелидзе и С. Н. Старостенко{38}.

Пребывание И. В. Джугашвили в руководстве Тифлисской организации РСДРП оказалось непродолжительным. Уже на втором заседании комитета 25 ноября он не присутствовал. Из донесения Тифлисского ГЖУ в Департамент полиции: «В заседании участвовало: три интеллигента, четвертый Сосо по неизвестной причине не явился, все четыре члена от рабочих, кассир и библиотекарь»{39}.

Позднее Тифлисское ГЖУ несколько детализировало имевшуюся у него информацию: «25 ноября 1901 г. в доме Аракела Окуашвили в квартире рабочего Николая Ерикова было вновь заседание комитета, причем из четырех выборных интеллигентов не было Иосифа Джугашвили, который в промежуток между 11 и 25 ноября был комитетом командирован в город Батум <…> с целью пропаганды. Из членов рабочих были: Захар Чодришвили и Аракел Окуашвили, кандидат Георгий Чхеидзе, хозяин квартиры Николай Ериков и пришедший из любопытства Сергей Старостенко»{40}.

Есть три объяснения причин переезда И. В. Джугашвили из Тифлиса в Батум. Одно из них связывает его с конфликтом, который якобы возник внутри Тифлисского комитета, в результате чего И. В. Джугашвили был исключен из партийной организации{41}. Если бы это соответствовало действительности и произошло до 25 ноября, то, располагая сведениями о составе Тифлисского комитета и его заседаниях, ГЖУ не могло не знать о подобном конфликте. Однако ничего подобного, даже намека на него в его донесениях нет{42}. Кроме того, следует учитывать, что в случае исключения И. В. Джугашвили из партийной организации не могло быть и речи о его сотрудничестве с Тифлисским комитетом в последующем. Поэтому приведенная версия представляется сомнительной.

Другое объяснение сводится к тому, что И. В. Джугашвили был направлен в Батум Тифлисским комитетом для ведения там партийной работы. Этому соответствует агентурная информация, полученная Тифлисским ГЖУ от своего секретного сотрудника: «2 декабря вечером снова происходило совещание ЦК в том же доме Окуашвили. На этом совещании было решено отправить в Батум для пропаганды там Иосифа Джугашвили»{43}. Однако эта версия хотя и представляется более убедительной, вступает в противоречие с тем, что, прибыв в Батум, И. В. Джугашвили вынужден был искать средства для своего существования.

В связи с этим заслуживает внимания утверждение автора одной из самых первых биографий Сталина Г. Л. Шидловского, который писал: «В конце 1901 г. у него (Джугашвили. — А.О.) был произведен обыск, после чего он переселился в Батум»{44}. О том, что это «переселение» было связано с возникшей угрозой ареста, писал позднее, видимо, на основании ходивших в эмиграции слухов Лев Нусбаум{45}.

Действительно, как мы уже знаем, осенью 1901 г. жандармы не только напали на след И. Джугашвили, но и установили за ним наблюдение. Ранее были приведены те сведения о нем, которыми Тифлисское ГЖУ располагало к началу ноября 1901 г. Вот более поздние данные на этот счет: «Джугашвили жил совместно с неизвестным по фамилии товарищем. 4 ноября утром был на сходке в Дидубе, 6 ноября заходил в лечебницу Гедеванова, что на Никольской улице (есть основания думать, что в названной лечебнице был у фельдшера Чачуа). 9 ноября Джугашвили вместе с упомянутыми товарищами ездил на Шемаханскую улицу в дом № 20. 18 ноября Джугашвили был на совещании комитета на Кубинской улице в доме № 9, а 22 того же ноября утром был на квартире Г. Караджева. С первых чисел декабря Джугашвили и его товарища в городе уже не видели»{46}. К этому следует добавить, что жандармам было известно участие И. В. Джугашвили в конференции 11 ноября. Следовательно, с конца октября до конца ноября они держали его под постоянным наблюдением.

Если принять версию о возникшей угрозе ареста, становится понятно, почему И. Джугашвили совершенно неожиданно для товарищей не явился на заседание 25 ноября и почему после 2 декабря заседания Тифлисского комитета временно были приостановлены почти на полтора месяца.

В батумском подполье

Батум вошел в состав России после Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Первоначально его значение определялось главным образом тем, что он находился в непосредственной близости от русско-турецкой границы и по этой причине играл важную военно-стратегическую роль на юге России, а также являлся перевалочным пунктом во внешней торговле на Черном море{1}. Значение города увеличилось в 1883 г., когда Закавказская железная дорога связала его с Баку и он стал превращаться в главный порт для экспорта бакинской нефти{2}. Его значение в этом отношении еще более возросло после того, как в 1900–1905 гг. Баку и Батум соединил первый в России нефтепровод{3}. Крупнейшими предприятиями, обеспечивавшими экспорт нефти, стали здесь заводы А. И. Манташева, братьев Нобель и французских Ротшильдов{4}.

В литературе, посвященной И. В. Сталину, отмечается, что, перебравшись в Батум, он буквально через месяц-полтора создал достаточно массовую социал-демократическую организацию, которая уже в январе — феврале 1902 г. подготовила и возглавила несколько рабочих забастовок{5}.

Не отрицая важной роли, которую сыграл И. В. Джугашвили в истории рабочего движения в Батуме, следует, однако, учитывать, что к его появлению в городе уже шел процесс формирования рабочей организации, начало которому было положено созданием здесь в середине 90-х гг. воскресной школы для рабочих. Так же как в Тифлисе «Дешевая библиотека», она явилась своеобразным центром, вокруг которого группировались рабочие, тянувшиеся к знаниям и желавшие понять причины своего бедственного положения.

Воскресная школа размещалась в доме Согоровых (Согорощвили), в котором братья Дариспан и Илья Михайловичи Дарахвелидзе специально для этой цели арендовали комнату. По воспоминаниям К. Канделаки, «в названной школе преподавали следующие лица: Н. Агниашвили, И. Гогилашвили, Н. Джакели, Ф. Мгеладзе, И. Рамишвили, Е. Согорошвили, К. Чхеидзе, А. Цулукидзе, С. Тотибадзе». В этот список следует включить брата Евгении Станиславовны Согоровой Григория и двух ее сестер Анну и Олимпиаду, последняя была женой Н. С. Чхеидзе{6}.

В 1896 г. в Батуме поселился Г. Я. Франчески, а в 1897 г. — И. И. Лузин{7}. Считая деятельность воскресной школы недостаточной, они решили перейти к пропаганде марксизма и с этой целью перевели на грузинский язык «Манифест Коммунистической партии», который им с помощью местного фотографа Михаила Ватоевича Каландадзе удалось отпечатать на гектографе в количестве 60 экземпляров{8}.

Пребывание И. И. Лузина в Батуме оказалось краткосрочным. В сентябре 1897 г. его призвали на сборы нижних чинов и отправили в Кутаиси, а в 1898 г. И. И. Лузин, М. В. Каландадзе и Г. Я. Франчески были арестованы{9}.

Но воскресная школа продолжала существовать, объединяя вокруг себя наиболее сознательных рабочих города. Одним из них был рабочий завода Ротшильда Порфирий Куридзе.

«Работать на заводе Ротшильда, — вспоминал он, — я начал в 1888 г. Здесь я познакомился с Иваном Мгеладазе, Иван познакомил меня с батумскими интеллигентами: Виссарионом Каландадзе, с его братьями Геронтием и Михако, затем с Карло Чхеидзе, Исидором Рамишвили, Григорием Согорошвили, Евгенией Согорошвили и др.»{10}.

Как вспоминал другой рабочий завода Ротшильда, Ясон Александрович Каджая, уже с 1898 г. у него и некоторых его товарищей по воскресной школе (А. Барамидзе, Т. Гогоберидзе, Б. Долидзе, Ир. Котрикадзе, П. Куридзе, Б. Нинуа и др.) стало зреть желание не только расширить свои знания, не только понять причины социальной несправедливости, но и найти выход из существующего положения{11}.

Такие же стремления возникают на других предприятиях города, в частности среди типографских рабочих. По воспоминаниям Ладо Думбадзе, среди них в 1900–1901 гг. наиболее выделялись Илико Сихарулидзе, Сильвестр Тодрия и Максим Цуладзе{12}.

Определенную роль в распространении революционных настроений в Батуме сыграло появление здесь в 1900–1901 гг. тифлисских рабочих, высланных за участие в железнодорожной стачке 1900 г. (например, К. Каландарова, К. Канделаки, В. Мгеладзе), а также некоторых представителей интеллигенции, входивших в Тифлисскую организацию РСДРП и тоже вынужденных покинуть Тифлис (А. Цулукидзе, Н. Чичуа, А. Шатилов).

По имеющимся мемуарным свидетельствам, одним из первых, кто попытался объединить вокруг себя рабочих и заложить основу «нелегальной профессиональной организации» в Батуме, был приехавший сюда летом 1901 г. Влас Мгеладзе{13}. Тогда же подобное объединение рабочих начинает складываться вокруг К. Канделаки{14}, который по приезде в Батум установил контакты с Д. Джибути, А. Цулукидзе, Н. Чичуа, Н. С. Чхеидзе, А. Шатиловым и, видимо, получил их поддержку{15}.

Главное внимание К. Канделаки обратил на рабочих завода Ротшильда. Вскоре после того как «в Батум приехал К. Канделаки», вспоминал Я. А. Каджая, на заводе Ротшильда образовался рабочий кружок. «Мы, — писал он, — основали маленький союз, организовали кассу. Одно время я считался сборщиком»{16}.

Расширению рядов этого союза и усилению его влияния среди рабочих способствовало развитие конфликта, который именно в это время возник на заводе между рабочими и администрацией. В результате рабочими на имя главноначальствующего по гражданской части на Кавказе была составлена жалоба, под которой к 23 июня 1901 г. было поставлено 49 подписей, а к 10 августа — уже 60{17}.

Процесс консолидации по крайней мере части рабочих{18} не остался не замеченным жандармами. 18 октября 1901 г. В. Н. Лавров сообщил Е. П. Дебилю: «По полученным мною агентурным сведениям, в г. Батуме начинает соорганизовываться социал-демократический кружок. Из интеллигентов этого кружка агентуре известны фельдшер городской больницы Чичуа и служащий в городской управе гуриец, по фамилии невыясненный, низкого роста, с черной бородкой буланже, в очках, а из рабочих-демократов наборщик типографии Таварткеладзе — Сильвестр Тодрия, литейщик Пасека Константин Канделаки и человек пять его товарищей, квартирующих вместе с ним, по фамилии неизвестных. Нелегальная литература кружка хранится в трупном покое городской больницы»{19}.

Когда именно И. В. Джугашвили перебрался из Тифлиса в Батум, мы не знаем. Широко распространено мнение, что это произошло в конце ноября 1901 г. Между тем грузинский историк К. Хачапуридзе датировал его приезд в Батум 10 декабря{20}.

В Батуме И. В. Джугашвили прежде всего разыскал Коция Канделаки, явившись к нему прямо на завод, и остановился у него на квартире (Пушкинская улица, дом № 13), где он жил вместе с Котэ Калантаровым. По воспоминаниям К. Канделаки, «на второй или третий день по своем приезде» И. В. Джугашвили познакомился с Михако Каландадзе, а через него с Е. С. Согоровой и другими преподавателями воскресной рабочей школы{21}. Об этом же свидетельствует С. Тодрия{22}. Из числа тех, с кем у И. В. Джугашвили установились наиболее близкие отношения, К. Канделаки называл Капитона Гоголадзе, Дмитрия Джибути и Никиту Чичуа{23}.

Одним из вопросов, обсуждавшихся И. В. Джугашвили и Е. С. Согоровой во время их первой встречи, являлся вопрос о средствах его существования. Ему была обещана материальная помощь{24}. Это свидетельствует о том, что с самого начала И. В. Джугашвили получил поддержку того круга батумской интеллигенции, которая группировалась вокруг воскресной школы. Косвенное подтверждение этого мы находим в одном жандармском документе. Характеризуя в 1906 г. обстоятельства возникновения Батумской организации РСДРП, начальник Кутаисского ГЖУ утверждал, что, приехав в Батум, И. В. Джугашвили сумел завершить формирование местной социал-демократической организации, «будучи поддержан прежними членами этой партии, не проявившими открытой деятельности после вышеуказанного ареста в 1898 г.»{25}.

Сразу же по приезде в Батум, в воскресенье, И. В. Джугашвили пожелал встретиться с рабочими завода Ротшильда. «Первое собрание, — вспоминал К. Канделаки, — состоялось в Барцханах в комнате Порфирия Куридзе»{26}. По предложению И. В. Джугашвили кассиром рабочего кружка, который существовал здесь, вместо Я. А. Каджаи стал К. Канделаки. Было также принято решение вербовать новых членов. Каждый участник собрания должен был привести еще хотя бы по одному человеку{27}.

Вскоре после этого И. В. Джугашвили познакомился с рабочим завода Манташева Доментием Алмасхановичем Вадачкорией и у него встретился с рабочими этого завода{28}.

«Первое рабочее собрание, — вспоминал Д. А. Вадачкория, — состоялось у меня в комнате. Молодой человек, оказавшийся Сталиным, просил пригласить на это собрание семерых рабочих. За день до назначенного собрания Сталин просил меня показать ему приглашенных товарищей. Он был в доме, стоял у окна, а я прогуливался с приглашенными по очереди по переулочку. Одного из приглашенных Сталин просил не приглашать»{29}. «В назначенное время, — читаем мы далее в воспоминаниях Д. А. Вадачкории, — когда все товарищи собрались у меня, пришел Канделаки со Сталиным. Фамилии его никто не знал, это был молодой человек, одетый в черную рубаху, в летнем длинном пальто, в мягкой черной шляпе… В заключение беседы Сталин сказал — вас семь человек, соберите каждый по семи человек у себя на предприятии и передайте им нашу беседу»{30}.

Обосновавшись в Батуме, И. В. Джугашвили вскоре познакомился с семьей Ломджария, состоявшей из двух братьев (Порфирия и Сильвестра) и их сестры Веры, в замужестве Джавахидзе{31}. Они были детьми крестьянина, который участвовал в восстании 1841 г. в Гурии. Сильвестр тоже пытался бунтовать, был арестован и после освобождения уехал из деревни в Батум{32}. Поступив на завод Ротшильда простым рабочим, он затем стал приказчиком{33}.

31 декабря на квартире братьев Ломджария под видом встречи Нового года собралось более 25 человек:

1. Габуния Миха. 2. Гогоберидзе Т. 3. Гомон Г. Н. 4. Дарахвелидзе Дариспан. 5. Дарахвелидзе Илларион. 6. Долубадзе П. 7. Дудугава Иван. 8. Дудугава Иосиф. 9. Дудугава К. 10. Каджая Я. А. 11. Каладзе Герасим. 12. Калантаров Котэ. 13. Канделаки Коция. 14. Кикава П. 15. Котрикадзе И. 16. Куридзе П. 17. Ломджария Вера. 18. Ломджария Порфирий. 19. Ломджария Сильвестр. 20. Ломтатидзе Д. 21. Ломтатидзе Ф. 22. Нинидзе П. 23. Тодрия Сильвестр. 24. Хвичия Г. 25. Церцвадзе К. 26. Чарквиани Д.{34}.

Разумеется, те несколько десятков человек, которых удалось объединить И. В. Джугашвили, в лучшем случае только слышали имя Карла Маркса. Главное, что двигало ими, — это чувство социальной неудовлетворенности, поэтому создаваемая И. В. Джугашвили организация лишь условно может быть названа социал-демократической. В действительности она имела радикально-демократический характер.

Перед самым Новым годом рабочий Мкуриани устроил И. В. Джугашвили на склад досок завода Ротшильда с окладом 1 руб. 20 коп. в день, т. е. около 35 руб. в месяц. «На второй или третий день» после этого на складе «вспыхнул пожар»{35}. Он произошел 3 января 1902 г.{36} Несмотря на то что в его тушении участвовали главным образом рабочие, администрация завода отметила премией только мастеров и бригадиров. Тогда по инициативе И. В. Джугашвили началась забастовка, в которой рабочие потребовали не только оплаты их участия в тушении пожара, но и отмены работы в воскресные дни, работы{37}, которая, кстати, с 1897 г. запрещалась законом{38}.

Именно в это время в руководстве завода произошли перемены. Новый его директор Франц Францевич Гьюн не только признал законным право рабочих на выходной день, но и выдал всем участвовавшим в тушении пожара по 2 руб.{39}.

Так произошло первое боевое крещение зарождавшейся в Батуме организации РСДРП.

По воспоминаниям Г. Елисабедашвили, «за время пребывания в Батуме» Сосо «несколько раз приезжал в Тбилиси»{40}. Если исходить из воспоминаний Порфирия Ломджария, первая поездка И. В. Джугашвили имела место после пожара на заводе Ротшильда{41}. Столь же неопределенно датировал ее и Илларион Михайлович Дарахвелидзе: «В январе 1902 г. тов. Сталин на несколько дней, уехал в Тифлис»{42}. Причем оба связывали эту поездку с намерением И. В. Джугашвили организовать в Батуме нелегальную типографию.

Примерно к тому же времени (первая половина января 1902 г.) относится его обращение к своим товарищам по Тифлисской организации РСДРП с просьбой о предоставлении ему нелегальной литературы. Просьба была рассмотрена Тифлисским комитетом РСДРП 12 января. З. Чодришвили сообщил, что «Сосо просит выслать нелегальной литературы и что о том же просит один знакомый Сосо, находящийся вТелави». По предложению Г. Караджева «было решено послать Сосо одну из четырех брошюр каждого образца. Телавскому же интеллигенту отказать, так как он комитету не известен»{43}.

23 января в кассу Тифлисского комитета РСДРП было внесено 14 руб. 5 коп., и затребованная литература передана И. В. Джугашвили{44}.

Среди тех рабочих, которые вошли в состав создаваемой И. В. Джугашвили организации, были и рабочие завода Манташева, в подавляющем большинстве армяне. Между тем И. В. Джугашвили не знал армянского языка, поэтому он пригласил в Батум Г. Годзиева и предложил ему быть переводчиком. Но на заводе Манташева было много турецких армян, которые плохо понимали Г. Годзиева. После нескольких занятий с ними от этого опыта пришлось отказаться{45}.

Однако политическая активность рабочих росла. Уже 11 января батумский полицмейстер вынужден был поставить губернатора в известность о «до сих пор небывалом беспокойственном поведении рабочих завода Манташева»{46}. Одной из причин этого было разъяснение рабочим их права на выходной день. 31 января они прекратили работу{47} и выдвинули три требования: а) введение воскресного отдыха; б) запрещение ночных работ и в) вежливое обращение администрации{48}.

Если вопрос о поездке И. В. Джугашвили в Тифлис в январе 1902 г., сразу же после пожара на заводе Ротшильда, остается открытым, то вопрос о его поездке туда в первых числах февраля не вызывает сомнений. Более того, имеется возможность датировать ее.

Из воспоминаний явствует, что в Тифлисе И. В. Джугашвили посетил квартиру К. Сулуквадзе и оставил в ней какие-то «вещи», а вечером сюда нагрянули жандармы, в руки к которым попали П. Абрамишвили, Г. Вардоян, В. Урушадзе и Н. Церцвадзе{49}. Имеются точные данные, свидетельствующие, что Г. Вардоян был арестован 4 февраля 1902 г.{50} Это значит, что 4 февраля И. В. Джугашвили находился в Тифлисе. Не исключено, что именно этот приезд имел в виду Г. Годзиев, который писал, что после его возвращения из Батума в Тифлис сюда «на две ночи» приезжал И. В. Джугашвили и останавливался у студента Учительского института Василия Мамулова{51}.

О целях приезда И. Джугашвили мы можем только предполагать. Вероятнее всего, одна из них была связана с предпринимавшимися им усилиями по созданию в Батуме нелегальной типографии, причем такой, которая могла бы издавать листовки не только на грузинском, но и на армянском языках.

На этой почве произошло знакомство И. В. Джугашвили с сыном редактора армянского журнала «Нор дар» С. А. Спандаряна Суреном. «В начале 1902 г. товарищ Сталин приехал из Батума в Тифлис на несколько дней для организации подпольной батумской типографии и получения шрифта. Тифлисский комитет связал товарища Сталина с Суреном, который должен был снабдить батумскую типографию шрифтом и другими типографскими принадлежностями». «Сурен очень умело использовал типографию своего отца… Так началось партийное содружество Сталина и Сурена»{52}.

Когда И. В. Джугашвили вернулся в Батум, администрация завода Манташева еще пыталась сломить рабочих арестами и увольнениями, но желаемого результата не добилась.

«Не добившись ничего репрессиями, — вспоминал Д. А. Вадачкория, — через десять дней (т. е. около 10 февраля. — А.О.) администрация изъявила желание вступить с нами в переговоры»{53}. После этого рабочие выдвинули еще ряд требований: оплатить забастовочные дни, увеличить заработную плату на 30 %, вернуть штрафные деньги. 17 февраля на заводе появился новый директор, и в этот же день забастовка завершилась удовлетворением требований рабочих{54}.

18 февраля 1902 г. помощник начальника Кутаисского ГЖУ по Батумскому округу сообщил: «18 сего февраля рабочие завода Манташева в полном составе во всех отделениях завода с 6 ч. утра стали на работу, и забастовка с этого числа считается оконченной», «на других заводах тоже спокойно»{55}.

Между тем, пока И. Джугашвили разворачивал свою деятельность в Батуме, жандармы нанесли удар по Тифлисскому комитету РСДРП. Так как 19 февраля по всей России намечались массовые выступления, то вечером 15 февраля, когда Тифлисский комитет собрался на свое очередное заседание в доме З. Чодришвили, сюда под руководством ротмистра В. Н. Лаврова нагрянули жандармы. «По уходе с него (заседания. — А.О.) двух лиц, не подлежащих задержанию и обнаружению{56}, каковой уход последовал уже после выхода двух членов — интеллигентов, ротмистр Лавров, окружив дом филерами, — провести унтер-офицеров было невозможно ввиду густой цепи наблюдавших рабочих, занявших все улицы, ведущие в ту часть Нахаловки, где происходило совещание, — вошел в комнату совещания, где оказались следующие лица: упоминаемый выше Калистрат Гогуа и три постоянных члена комитета: рабочие Георгий Чхеидзе, Захар Чодришвили и Аракел Окуашвили»{57}.

В руки жандармов попали: «1) все металлические части нового типографского станка, 2) четыре экземпляра писанного рукой Чодришвили отчета кассы за декабрь 1901 г. с печатью „ТК РСДРП“ на русском, грузинском и армянском языках, 3) нелегальные издания и записная книжка, из которой видно, что местный кружок имел 450 экземпляров привозной подпольной литературы, произведения местной печати записаны отдельно…»{58}.

Окрыленные успехом, жандармы в ночь с 15 на 16 февраля произвели аресты еще 13 человек. Были задержаны Дмитрий Биланов, Михаил Гурешидзе, Севериан Джугели, Семен Джугели, Давид Капанадзе, Георгий Караджев, Георгий Кокошвили, Яков Кочетков, Константин Лежава, Ясон Мегрелидзе, Петр Скоробогатько, Василий Цабадзе и Ираклий Цуладзе. Был произведен обыск у Анны Красновой. 17 февраля за решеткой оказались: Георгий Арабелидзе, Трифон Рамишвили и Аммон Чхаидзе{59}.

20 февраля Тифлисское ГЖУ начало переписку «О Тифлисском кружке РСДРП и образованном им тайном Центральном комитете», которая была поручена прикомандированному к управлению ротмистру Кравченко{60}.

Тогда же, по свидетельству К. Канделаки, угроза ареста нависла над И. В. Джугашвили. Дело в том, что во время забастовки на заводе Манташева их квартира, игравшая роль своеобразного штаба, оказалась в поле зрения полиции. Поэтому, писал К. Канделаки, после окончания стачки «Сосо перебрался в дом армянина на нынешней улице Цхакая, д. № 100[25], а я перешел в городок в дом С. Ломджария»{61}.

По воспоминаниям К. Канделаки, новое его местопребывание тоже быстро стало известно полиции, и полицейский пристав Чхикваидзе[26] несколько раз наведывался в дом Ломджария. Причем однажды полиция явилась в тот самый момент, когда в одной из комнат проходило собрание с участием И. В. Джугашвили. Хозяин дома С. Ломджария сумел отвлечь внимание полицейских и дал возможность собравшимся разойтись. После этого Г. Каландадзе предложил К. Канделаки квартиру в доме Матэ Русадзе, которую занимал И. Шапатава. Рядом жили братья Дарахвелидзе: Дариспан, Илларион и Илья Михайловичи{62}.

Вскоре после окончания забастовки на заводе Манташева И. В. Джугашвили узнал об арестах в Тифлисе и не позднее 26 февраля снова отправился туда. Объясняя цель его поездки, О. Инжерабян писал: «Он выехал на несколько дней в Тифлис за типографским станком и шрифтом»{63}.

Едва только И. В. Джугашвили уехал из Батума, как здесь на заводе Ротшильда возник новый конфликт.

«Вечером 26 февраля управляющий заводом Ротшильда в Батуме, — сообщал 16 марта 1902 г. в Департамент полиции главноначальствующий гражданской частью на Кавказе князь Григорий Сергеевич Голицын, — вывесил объявление о том, что через 14 дней, т. е. 12 марта, будут подлежать увольнению за сокращением работ 389 рабочих (из общего числа 900. — А.О.){64}. На другой день, 27 февраля, все рабочие завода, узнав о таком распоряжении, прекратили работы и разошлись»{65}.

«27 февраля, — вспоминал П. Куридзе, — мы решили объявить забастовку во всех цехах. К тов. Сосо мы немедленно послали человека, но он оказался в отъезде в Тбилиси»{66}. «На следующий день (т. е. 28 февраля. — А.О.), — писал П. Куридзе, — приехал тов. Сосо, тотчас же созвал нас на совещание в доме Ломджария»[27] и «составил план требований»{67}.

Забастовка рабочих была направлена против объявленного увольнения, поэтому «попытки со стороны фабричного инспектора и местной администрации собрать рабочих для выслушания их заявления на 28 февраля, 1 и 2 марта, — констатировал князь Г. С. Голицын, — были безуспешными. Утром 2 марта прибыл в Батум кутаисский военный губернатор, которому удалось собрать 3 марта около 400 рабочих»{68}.

«2 марта, — информировал Департамент полиции кутаисский военный губернатор генерал-майор Смагин, — я приехал вместе с начальником жандармского управления и ознакомился с положением дела. Вновь предложил собраться рабочим, на 3-е марта удалось собрать около 400 [человек], выслушав заявления, нашел их незаконными, почему предложил на сегодня стать на работу, что ими не исполнено. За отсутствием значительного числа рабочих, 900 человек, сделано распоряжение [по] выяснению и аресту вначале наиболее виновных <…>, затем будут произведены аресты остальных для высылки на родину с воспрепятствованием возвращения в Батум»{69}.

Вечером 7 марта Смагин уехал в Тифлис, а в ночь с 7-го на 8-е по его распоряжению было арестовано 30 наиболее активных участников забастовки. В ответ на это 8 марта, в полдень, более 350 человек явились с требованием: или выпустить арестованных, или взять их всех под стражу. Помощник военного губернатора полковник Михаил Николаевич Дрягин «при помощи роты местного гарнизона к 7 часам вечера поместил всю толпу в пересыльном пункте»{70}.

Собравшись ночью и обсудив сложившееся положение, организаторы забастовки приняли решение призвать рабочих на следующий день прийти к пересыльному пункту и освободить своих товарищей. Днем 9 марта у пересыльной тюрьмы появилась новая толпа в 300–400 человек. Однако кто-то донес о принятом ночью решении. К тюрьме подтянули войска. И когда рабочие пошли на ее штурм, а арестованные, взломав двери пересыльного пункта, вырвались на волю, солдатам была дана команда открыть огонь. В результате 20 человек оказались ранены, 13 — убиты{71}.

А пока события разворачивались на улицах города, Котэ Каландадзе срочно оборудовал на квартире братьев Дарахвелидзе подпольную типографию{72}.

«У нас, — вспоминала Екатерина Авалиани-Шароева, — были типографские части, которые хранились у Михи Ормоцадзе. Эти части по поручению Сильвестра Тодрия Миха Ормоцадзе перенес в Лиманмеле в дом Матэ Русадзе, в квартиру Ивана Шапатава. Товарищ Сталин дополнительно привез из Тбилиси типографские части, и таким образом была устроена типография. В этот период товарищ Сталин жил в доме М. Русадзе и помогал печатать прокламации»{73}.

О том, что, вернувшись 28 февраля в Батум, И. В. Джугашвили «привез из Тифлиса шрифты и примитивный типографский станок», писал и К. Канделаки{74}. К 9 марта 1902 г., когда у пересыльной тюрьмы произошло кровавое столкновение, типография была готова. В ночь с 9-го на 10-е в ней была отпечатана первая листовка, посвященная произошедшим событиям, на следующий день она появилась в городе{75}. 12 марта была отпечатана еще одна листовка, после чего деятельность типографии приостановилась{76}.

Это было связано с тем, что рабочий Георгий Мадебадзе заметил за домом Шапатава слежку{77}, а «через некоторое время, — вспоминала Екатерина Авалиани-Шароева, — ночью к Ивлиану Шапатава явился пристав Чхикваидзе с двумя городовыми. В дверях загородила ему дорогу Деспине Шапатава с дубиной в руках и заявила им: „Дети спят, твое появление и шум могут их разбудить и испугать“. Чхикваидзе засмеялся и ушел. Таким образом Деспина Шапатава спасла типографию и товарища Сталина»{78}.

В тот же вечер Ясон Джарнава на фаэтоне перевез печатный станок и другие типографские принадлежности к Сильвестру Ломджарии{79}, а затем от него к Иллариону Качахмадзе на кладбище Соук-Су{80}, где, по свидетельству Г. Н. Гомона, все «временно поместили в часовне… Быкова»{81}.

Укрыв типографию в надежном месте, 24 марта И. В. Джугашвили вместе с К. Канделаки отправился в Тифлис. Вернулись они оттуда на следующий день, 25-го. Цель этой поездки остается неизвестной. Можно лишь отметить, что с их возвращением жандармы связывали появление в Батуме 28 марта новых листовок{82}.

Тогда же из Тифлиса в Батум снова приехал Георгий Годзиев{83}. По свидетельству К. Канделаки, «армянин Георгий» привез из Тифлиса армянский шрифт, после чего было решено перевезти типографию в другое место. Выбор остановился на селении Махмудиа (Махмудье), позднее получившем название Гантиади и находящемся в семи верстах от Батума. Здесь типография была размещена в доме крестьянина абхазца Хашима Смирбы, который был названным отцом Сильвестра Ломджарии{84}.

Когда удалось наладить работу типографии на новом месте, мы не знаем.

После событий 9 марта И. В. Джугашвили была сделана попытка распространить свою деятельность за пределы Батума. В частности, 29 марта вместе с К. Канделаки он посетил Кобулети, где было проведено собрание и принято решение о создании социал-демократического кружка. Присутствовало около 20 человек{85}.

ПРИМЕЧАНИЯ

В качестве обвиняемого

1 Белоконский И. П. Земское движение. М., 1910; Шацилло К. Ф. Русский либерализм накануне революции 1905–1907 гг. М., 1985.

2 Политические партии в России. Конец XIX — первая треть XX века: Энциклопедия. М., 1996. С. 229.

3 Бедия Э. А. 1 мая 1901 г. в Тбилиси // Заря Востока. 1937. 28 апр.

4 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 72. Л. 3.

5 Там же. Л. 5.

6 ГАРФ. Ф. 124. Оп. 10. 1901. Д. 124. Л. 151–152; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 195. Л. 23–24. Весной 1901 г. И. Я. Франчески жил вместе с В. Курнатовским (ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3423. Л. 332).

7 ГАРФ. Ф. 124. Оп. 10. 1901. Д. 124. Л. 151–152.

8 Иосиф Виссарионович Джугашвили: Краткая биография. 2-е изд. С. 15. В отчете Николаевской Главной физической обсерватории сказано: «28 марта оставил службу состоящий по вольному найму наблюдатель-вычислитель И. В. Джугашвили» (Молодой сталинец. Тбилиси, 1940. 16 марта).

9 Заря Востока. 1938. 25 февр. (В. Бердзеношвили).

10 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3421. Л. 24.

11 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 15. Л. 245 (Н. Л. Домбровский); см. также: Гори. Д. 132. Л. 3/2–4/1.

12 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3421. Л. 32.

13 Там же. Д. 3423. Л. 1.

14 Там же. Д. 3424. Л. 2; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 72. Л. 2.

15 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3421. Л. 31.

16 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1901. Д. 901. Л. 20–20об.

17 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3421. Л. 37–39. Частично опубликовано: Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 96.

18 Картотека Департамента полиции (И. В. Джугашвили).

19 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1901. Д. 901. Л. 20–20 об.

20 Добряков В. И. Краткий систематический свод действующих законоположений и циркулярных распоряжений… относящихся до обязанностей чинов губернских жандармских управлений по наблюдению за местным населением и по производству дознаний. С. 101.

21 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3423. Л. 5.

22 Там же.

23 Там же. Д. 3423. Л. 8 (литера А).

24 Там же. Л. 2–3.

25 ГАРФ. Ф. 124. Оп. 10. 1901. Д. 124. Л. 1–4.

26 Там же. Д. 124, 152 л.

27 Там же. Л. 5–6.

28 Там же. Л. 7–8. Заключение товарища прокурора Е. Хлодовского датировано 30 ноября 1902 г. (Там же. Л. 71–148).

29 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3424. Л. 37.

Переход на нелегальное положение

1 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. 651. Л. 80 (А. И. Литанишвили).

2 Там же. Л. 79 (А. И. Литанишвили).

3 Там же; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 48. Л. 185 (А. Турашвили).

4 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 169. Л. 28–34.

5 Барон (Бибинейшвили). За четверть века. Революционая борьба в Грузии. М.; Л., 1931. С. 23.

6 Аркомед С. Т. Рабочее движение и социал-демократия на Кавказе. Ч. 1. Женева, 1910. С. 47.

7 Барон (Бибинейшвили). За четверть века. С. 28.

8 Бедия Э. А. 1 мая 1901 г. в Тбилиси // Заря Востока. 1937. 29 апр.

9 О готовящейся манифестации тифлисский губернатор был поставлен в известность начальником ГЖУ и полицмейстером «в ночь с субботы 21-го на воскресенье 22 апреля» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 615. Л. 69–69 об.)

10 Кецховели Ладо: Сборник документов и материалов. Тбилиси, 1969. С. 24.

11 ГАРФ. Ф. 124. Оп. 10. 1901. Д. 401 (По поводу беспорядков 22 апреля в г. Тифлисе); Аркомед С. Т. Рабочее движение и социал-демократия на Кавказе. С. 49.

12 Из числа задержанных «обывателей» можно назвать сестер Анну и Нину Носарь. Едва не был арестован также их брат Георгий, бывший студент юридического факультета Петербургского университета, находившийся в Тифлисе под гласным надзором полиции и получивший позднее известность в качестве председателя Петербургского Совета рабочих депутатов под фамилией Хрустал ев. Вместе с сестрами Носарь в тифлисской тюрьме оказалась их подруга Сарра Львовна Финкельштейн (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 616. Л. 163, 178; ГИАГ. Ф. 153. Оп. 2. Д. 292. Л. 4, 84).

13 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 169. Л. 35–36.

14 Pein R. Stalin. Macht und Tyrannei. München, 1965. S. 54.

15 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. 4. 1. Д. 44. Л. 122 (Ц. Сологошвили).

16 Багаев М. А. Моя жизнь: Воспоминания ивановца большевика-подпольщика. Иваново, 1949. С. 133–134.

17 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 7. Л. 70 (Г. Ф. Вардоян); Заря Востока. 1925. 15 июля (Г. Годзиев).

18 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 240–241 (Г. Паркадзе).

19 Там же. Л. 216(П. Д. Хурцилава). Опубликовано: Правда. 1935. 2Зсент.

20 Там же. Л. 239 (Н. Шахназаров).

21 Антирелигиозник. 1939. № 12. С. 17 (А. С. Челидзе).

22 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 74. Л. 3.

23 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 2. Д. 302. Л. 171.

24 Ср.: ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1902. Д. 175. Л. 92 и ГАРФ. Ф. 124. Оп. 11. 1902. Д. 127. Л. 11–11 об.

25 Там же. Ф. 102. 7Д. 1902. Д. 175. Л. 92 об.

26 Кавказский календарь на 1902 г. Тифлис, 1901. Приложение: Карта Тифлиса.

27 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3432. Л. 106 об.; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 74. Л. 22.

28 Аркомед С. Т. Рабочее движение и социал-демократия на Кавказе. С. 53–54; Талаквадзе С. К истории Коммунистической партии Грузии. Ч. 1: Два периода. Тбилиси, 1925. С. 59–63; Заря Востока. 1935.18 сент. (А. Окуашвили).

29 См., например: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 292 (Г. Годзиев); Гори. Д. 94–1. Л. 10 (М. З. Гурешидзе).

30 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1902. Д. 175. Л. 93а.

31 Гори. Д. 93/3. Л. 11–12 (М. Гурешидзе).

32 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1902. Д. 175. Л. 147.

33 Гори. Д. 93/3. Л. 12 (М. Гурешидзе).

34 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 2. Д. 302. Л. 206–207; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 10. Л. 12.

35 Там же. Л. 15.

36 Обзор важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях за 1902 г. Ростов-на-Дону, 1906. С. 99–100.

37 К. Гогуа (биографическая справка).

38 Всеподданнейший доклад министра юстиции. 9 июля 1903 г. // РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 455. Л. 482–483; Обзор важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях за 1902 г. С. 99–100; Талаквадзе С. К истории Коммунистической партии Грузии. Ч. 1: Два периода. С. 63.

39 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1898. Д. 5–52-Б. Л. 7–8.

40 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3431. Л. 79.

41 Вакар Н. Сталин: по воспоминаниям Н. Н. Жордании // Последние новости. 1936. 16 дек.; Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. Standford, 1968. С. 66–67.

42 См. донесения Тифлисского ГЖУ: 17 ноября (ГИАГ. Ф. 153. Оп. 2. Д. 302. Л. 206–207), 28 ноября (Там же. Л. 227–228), 30 ноября (ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1898. Д. 5–52-Б. Л. 4–4 об.) и 2 декабря 1901 г. (Там же. Л. 7–8; ГИАГ. Ф. 153. Оп. 2. Д. 302. Л. 249–250).

43 Там же. Оп. 1. Д. 3432. Л. 101.

44 Невский В. И. Материалы для биографического словаря социал-демократов, вступивших в российское рабочее движение от 1880 до 1905 г. Вып. 1. Пг., 1923. С. 238–240.

45 Essadbey. Stalin. Berlin, 1931. S. 48–49.

46 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3432. Л. 106 об.

В батумском подполье

1 Батум и его окрестности. Батум, 1906; Грузинская советская энциклопедия. Тбилиси, 1981. С. 342–344.

2 Там же. С. 344.

3 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 273. Л. 302; Закавказский керосинопровод // Новое обозрение. 1905. 12 июля.

4 Николадзе М. Всеобщий адрес-ежегодник города Батума на 1902 г. Батум, 1902.

5 Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография. 2-е изд. С. 18–19.

6 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 20. Л. 229 (К. Канделаки); Д. 44. Л. 3 (Г. С. Согоров).

7 Там же. Оп. 5. Д. 230. Л. 70.

8 Дело о Горьком. Тифлис, 1928. С. VIII, 17, 21, 24, 39, 45, 49, 50.

9 Там же; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5 Д. 230. Л. 70.

10 Бакинский рабочий. 1937. 12 янв. (П. Куридзе).

11 Гори. Д. 478. Л. 1 (Я. А. Каджая).

12 Каторга и ссылка. Тифлис, 1925. № 1 (3). С. 75 (Ладо Думбадзе).

13 Там же. С. 75–76 (Ладо Думбадзе).

14 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 20. Л. 232.

15 Там же. Л. 235–237.

16 Гори. Д. 478. Л. 1 (Я. А. Каджая).

17 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1898. Д. 4–38. Л. 4.

18 «До поездки Сосо в Батуми, — вспоминал Г. И. Елисабедашвили, — туда ездил Г. Чхеидзе, но он ничего не сделал. Послушав Рамишвили и Чхеидзе, якобы там не было почвы для подпольной работы, он вернулся ни с чем» (Гори. Д. 146. Ч. 2. Л. 38; Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 116).

19 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 2. Д. 302. Л. 117–117 об. Это сообщение было положено в основу донесения Е. П. Дебиля, направленного в Департамент полиции 25 октября 1901 г. В нем говорилось, что сообщаемые сведения получены от «агента» жандармского управления, «недавно бывшего в Батуме» (ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 59. Л. 31).

20 Хачапуридзе К. Сталин в период 2-го съезда РСДРП // Бакинский рабочий. 1933. 30 июля.

21 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 20. Л. 239, 240, 247 (К. Канделаки). Позднее, как вспоминал Е. Сартания, дом Согоровых в Батуме был резиденцией местных социал-демократов (ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 53).

22 Красная звезда. 1937. 12 янв. (С. Тодрия).

23 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 20. Л. 247 (К. Канделаки).

24 Там же.

25 Революция 1905–1907 гг. в Грузии: Сборник документов. Тбилиси, 1956. С. 620.

26 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 20. Л. 240.

27 Там же. Л. 242.

28 Там же. Л. 241.

29 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 537. Л. 1 (воспоминания Д. А. Вадачкория в записи художника М. Успенского. 1936 г.).

30 Там же.

31 Бакинская демонстрация 1902 г. [1-е изд.]. М., 1937. С. 59–68; Николайшвили Н. Сильвестр Ломджария // Заря Востока. 1947. 22 марта.

32 Там же.

33 Батумская демонстрация 1902 г. С. 70 (Г. Каладзе).

34 Там же. С. 59, 70, 85, 109; Наша страна. 1939. № 12. С. 30; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 381. Л. 16 (Г. Н. Гомон); Гори. Д. 478. Л. 1 (Я. А. Каджая).

35 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 20. Л. 248 (К. Канделаки).

36 Черноморский вестник. 1902. 5 янв.

37 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 668. Л. 107 (С. Я. Аллилуев); Оп. 11. Д. 1519. Л. 48–49 (Осман Гургенидзе).

38 Миронов Г. Н. // Социальная история России. Т. 2. СПб., 1999. С. 438.

39 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1519. Л. 48–49 (Осман Гургенидзе); ГФ ИМЛ Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 6. Л. 221 (Ной Богучава).

40 Гори. Д. 146/2. Л. 38 (Г. Елисабедашвили).

41 Бакинская демонстрация 1902 г. [1-е изд.]. С. 62.

42 Рассказы старых рабочих о великом Сталине. [1-е изд.]. С. 112.

43 ГАРФ. ф. 102. 1902. Д. 5–52-А. Т. 2. Л. 3 об.

44 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 80. Л. 7–8.

45 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 10. Л. 292–293 (Г. Годзиев).

46 Батумская демонстрация 1902 г. [1-е изд.]. С. 224.

47 Биографическая хроника // Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. М., 1946. С. 419. Д. Вадачкория утверждал, что в январе 1902 г. рабочие завода впервые не вышли на работу в воскресенье (ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 7. Л. 16), а затем забастовали из-за увольнения нескольких рабочих (Л. 17).

48 Рассказы старых рабочих о великом Сталине [1-е изд.]. С. 118 (Д. А. Вадачкория).

49 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 41. Л. 199–201 (К. Сулаквадзе).

50 Там же. Д. 7. Л. 70 (Г. Вардоян).

51 Там же. Д. 10. Л. 295 (Г. Годзиев).

52 РГАСПИ. Ф. 161. Оп. 1. Д. 11. Л. 36.

53 Рассказы старых рабочих [1-е изд.]. С. 118 (Д. А. Вадачкория).

54 Там же.

55 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1898. Д. 4–38-А. Л. 1.

56 По некоторым данным, это был «рабочий Поликарп Мачарадзе (ушел с Цуладзе), имевший у себя листок с отчетом тайной кассы» (ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 203. Л. 225).

57 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1902. Д. 175. Л. 27 об.

58 Там же.

59 Там же. Л. 28–29.

60 Там же. Оп. 270. Д. 28. № 175; Там же. ОО. 1902. Д. 175. Л. 8.

61 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 20. Л. 252 (К. Канделаки).

62 Там же. Л. 252–254 (К. Канделаки).

63 Заря Востока. 1936. 17 нояб.

64 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1898. Д. 4–38-А. Л. 2–2 об.

65 Там же. Д. 4–31-Б. Л. 4.

66 Заря Востока. 1937. 22 марта (П. Куридзе).

67 Там же.

68 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1898. Д. 4–31-Б. Л. 4.

69 Там же. Д. 4–38-А. Л. 2–2 об.

70 Там же; Д. 4–31-Б. Л. 4 об-5.

71 Там же. Л. 5–8; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 25 (П. Ломджария). По другим данным, было убито 14, ранено 50 человек (Чулок И. С. Очерки истории Батумской коммунистической организации. 1890–1921. Батуми, 1970. С. 80–82).

72 Там же. С. 90.

73 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 1. Л. 168 (Е. Авалиани-Шароева).

74 Рассказы старых рабочих о великом вожде [1-е изд.]. С. 166.

75 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 169. Л. 64–65.

76 Там же. Л. 66.

77 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 57 (Д. М. Дарахвелидзе).

78 Там же. Д. 1. Л. 168 (Е. Авалиани-Шароева).

79 Рассказы старых рабочих о великом вожде [1-е изд.]. С. 170 (И. Дарахвелидзе), С. 185 (К. Канделаки); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 57 (Дариспан Михайлович Дарахвелидзе).

80 Бакинская демонстрация 1902 г. С. 67 (Порфирий Ломджария); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 57 (Д. М. Дарахвелидзе).

81 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 381. Л. 16–17 (Г. Н. Гомон).

82 Там же. Ф. 558. Оп. 4. Д. 80. Л. 1.

83 Рассказы старых рабочих о великом вожде. С. 112 (Илларион Дарахвелидзе); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 20. Л. 260–261 (К. Канделаки).

84 Там же. Д. 12. Л. 57; Д. 20. Л. 260–261 (К. Канделаки); Чулок И. С. Указ. соч. С. 69; Бакинская демонстрация 1902 г. С. 67 (Порфирий Ломджария).

85 ГФИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1.Д. 20. Л. 18–20 (Владимир Каландарашвили).

ГЛАВА 3. ТЮРЬМА И ССЫЛКА

Под арестом

Вечером 5 апреля на квартире Д. Дарахвелидзе состоялось собрание батумских рабочих. Завершилось оно около 22.00. Почти все присутствовавшие разошлись. Остались только 4 человека: хозяин квартиры — Дариспан Дарахвелидзе, жившие здесь же И. В. Джугашвили и К. Канделаки, а также пришедший к ним гимназист Вано Рамишвили. В это время нагрянули жандармы. Наличие многочисленных окурков в полупустой комнате свидетельствовало, что жандармы опоздали{1}.

И хотя их ожидала другая удача, воспользоваться ею они не сумели. «При аресте товарища Сталина, — вспоминал Илья Михайлович Дарахвелидзе, — полиция не заметила чемодана с его рукописями, листовками и книгами, которые остались на квартире»{2}. Правда, им в руки попал находившийся в квартире братьев Дарахвелидзе чемодан Георгия Годзиева{3}, но в нем ничего предосудительного не оказалось. Несмотря на это, жандармы отправили всех четверых в полицейский участок{4}.

На следующий день Д. Дарахвелидзе и В. Рамишвили были освобождены, а И. Джугашвили и К. Канделаки взяты под стражу и привлечены к производившейся Кутаисским ГЖУ в порядке положения об охране переписке, связанной с выяснением обстоятельств забастовки на заводе Ротшильда{5}. Для контроля над этой перепиской 28 февраля 1902 г. в (4-м) 7-м делопроизводстве Департамента полиции было заведено дело № 214, которое, к сожалению, до нас не дошло. К началу апреля в качестве обвиняемых по этому делу фигурировали 8 человек. Девятое место в списке обвиняемых занял И. В. Джугашвили, десятое — К. Канделаки{6}.

6 апреля они были допрошены помощником начальника Кутаисского ГЖУ по Батумской области ротмистром Георгием Давидовичем Джакели. Оба отвергли свое участие в забастовке на заводе Ротшильда и в событиях 9 марта, вошедших в литературу как батумская демонстрация. В частности, И. Джугашвили заявил, что после празднования 100-летия присоединения Грузии к России, т. е. после 20 сентября 1901 г., он вместе с Геурком Акоповым уехал из Тифлиса в Баку, оттуда в Гори и находился там до середины марта 1902 г.{7}.

Существовавшие правила предусматривали одновременно с допросом оформление «литеры Б». По ее получении Департамент полиции в рамках дела № 214 открыл специальную папку, в которую должна была откладываться вся документация, касающаяся И. В. Джугашвили. Так в 7-м делопроизводстве появилось дело № 214. Ч. 9. Одновременно предполагалось фотографирование обвиняемых, составление протокола описания примет и снятие отпечатков пальцев. Обнаружить эти материалы не удалось. Судьба их неизвестна{8}.

Еще 20 сентября 1881 г. Департамент полиции утвердил циркуляр № 1460, в котором говорилось: «При производстве дознания чины корпуса жандармов одновременно с начатием такового обязаны входить в сношения с жандармскими управлениями, в ведении коих проживал обвиняемый, для собирания сведений о его политической благонадежности, а также и о том, не был ли обвиняемый ранее привлекаем к делам политического характера»{9}. Подобное требование существовало и в отношении переписки.

Исходя из этого, 8 апреля Г. Д. Джакели направил в Тифлисское ГЖУ письмо, в котором не только извещал об аресте И. Джугашвили, но и просил сообщить, «не был ли замечен названный Джугашвили в чем-либо предосудительном в политическом отношении, и допросить как его мать Екатерину Глаховну, так и его дядю Георгия Глаховича Геладзе»{10}.

Трудно сказать, как бы развивались события дальше, если бы 8 апреля И. Джугашвили не дал в руки следствия уличающий его материал.

«8 сего апреля, — сообщал в Департамент полиции начальник Кутаисского ГЖУ, — арестантом Батумской тюрьмы Замбахидзе были выброшены в тюремный двор к посетителям две записки на грузинском языке, адресованные на имя Иллариона (по всей видимости, Иллариона Дарахвелидзе. — А.О.). Первая из них следующего содержания: „Адрес в городе Гори, Оконская церковь, около церкви приходская школа, и увидите учителя той школы Сосо Иремашвили, этому человеку скажите, что Сосо Джугашвили арестован и просит сейчас же известить его мать для того, чтобы, когда жандармы спросят: „Когда твой сын выехал из Гори?“, сказала: „Целое лето и зиму до 15 марта был здесь, в Гори“. То же покажут сам Сосо Иремашвили и мой дядя с женой“. Вторая записка: „Илларион, если посланный в Тифлис человек возвратился, то скажи, чтобы привез Георгия Елисабедова и вместе с ним повел (направил) бы дело“. Записки эти по сличении почерков с почерком Джугашвили писаны им, Джугашвили»{11}.

На следующий день, 9 апреля, Г. Д. Джакели в дополнение к предыдущему письму проинформировал Тифлисское ГЖУ, что ему удалось установить руководящую роль И. Джугашвили в батумских событиях, а поэтому предложил допросить Иосифа Иремашвили и арестовать Георгия Елисабедова{12}.

Прошло почти две недели, однако Тифлисское ГЖУ не спешило с ответом. 24 апреля Г. Д. Джакели направил в Тифлисское ГЖУ два новых письма (№ 402 и № 405) с просьбой ускорить ответ на его запросы 8 и 9 апреля, а также арестовать и отправить в Батум Георгия Годзиева{13}, чемодан которого, как мы уже знаем, был обнаружен на квартире братьев Дарахвелидзе{14}.

Только после этого 1 мая Тифлисское ГЖУ сочло возможным дать ответ на запрос Г. Д. Джакели о личности И. В. Джугашвили. Сообщив об обыске, произведенном в ночь с 21 на 22 апреля 1901 г. в Тифлисской обсерватории, и отметив его безрезультатность, генерал Е. П. Дебиль поставил своего батумского коллегу в известность о том, что И. В. Джугашвили фигурирует в агентурных материалах как член Тифлисского комитета РСДРП, и предложил для установления личности И. В. Джугашвили выслать фотографию последнего{15}.

Можно объяснить сокрытие Е. П. Дебилем имевшихся в его управлении агентурных данных о принадлежности И. В. Джугашвили к Тифлисской организации РСДРП и избрании его членом ее комитета. Но что заставило его умолчать о привлечении И. В. Джугашвили в 1901 г. к переписке по делу о «Социал-демократическом кружке интеллигентов»?

Подобное умолчание было бы понятно, если бы к весне 1902 г. данное дело в отношении И. В. Джугашвили жандармам пришлось закрыть. Между тем в нашем распоряжении имеется «Список лицам, подлежащим привлечению обвиняемыми по дознанию и перепискам „О социал-демократическом кружке интеллигентов“, производимых ротмистром В. А. Руничем, помимо уже привлеченных по дознанию 22-х обвиняемых», составленный в Тифлисском ГЖУ и относящийся ко времени после 11 мая 1902 г. В этом списке под № 12 мы читаем: «Джугашвили Иосиф — подлежит привлечению обвиняемым [по] подозрению по ст. 318 и по всей, вероятно, 252. Находился в сношениях с большинством обвиняемых по дознанию… Установление деятельности не закончено. Будет поступлено по результатам… Содержится под стражей в Батуме по дознанию о беспорядках»{16}.

4 мая в связи с истечением месячного срока содержания И. В. Джугашвили и К. Канделаки под стражей Кутаисское ГЖУ обратилось в Департамент полиции с просьбой о продлении их «ареста до окончания переписки»{17}. 8 мая Департамент полиции принял два несовпадающих решения. Первоначально он предложил в зависимости от имеющихся материалов или прекратить переписку, или же перевести ее в формальное дознание{18}, а затем в тот же день направил другое распоряжение: «По телеграмме № 276 и донесению № 712 возбудите дознание по 1035 ст. Продолжение ареста по охране представляется неосновательным ввиду достаточных данных для формального дознания»{19}.

По всей видимости, причина изменения первоначального решения была связана с тем, что Департамент полиции получил дополнительные сведения о результатах переписки по делу о забастовке на заводе Ротшильда. Как явствует из постановления начальника Кутаисского ГЖУ от 11 ноября 1902 г., «…Иосиф Джугашвили и Константин Канделаки (131–133)[28] были изобличены свидетельскими показаниями Александра Галилова, Тимофея Фефера (139), Петра Дарбанянца (147), Естате Квашелава (150) и Иосифа Иремашвили (181) в преступлении, предусмотренном 251 ст. Улож. о наказ.»{20}.

Получив соответствующее распоряжение Департамента полиции, Кутаисское ГЖУ 11 мая начало дознание по обвинению И. Джугашвили и К. Канделаки «в преступлении, предусмотренном 2 ч. 251 ст. Уложения о наказаниях»: призыв к возбуждению и неповиновению против верховной власти{21}. В связи с этим в Департамент полиции была направлена новая «литера А», на основании которой в 7-м делопроизводстве появилось дело № 630 «Об Иосифе Джугашвили и Константине Канделаки»{22}.

На следующий день Г. Д. Джакели поставил Е. П. Дебиля в известность о начале дознания и обратился к нему с просьбой «сообщить сведения о его (Джугашвили. — А.О.) выездах в Батум и протокол осмотра записной книжки с записью о расходах нелегальной литературы, о чем говорится в вашем № 2040 от 1 мая»{23}.

16 мая Е. П. Дебиль переслал Г. Д. Джакели выписку из фигурировавшей в материалах дознания записной книжки («23 я[нваря]. Батум 14 р. 5 к.») и сообщил ему: «…По установлении его личности путем предъявления присланной Вами фотографической карточки имеет быть привлечен обвиняемым по указанной выше переписке при сем управлении»{24}.

21 июня «в Батумской тюрьме жандармский ротмистр [Сергей Петрович] Шабельский допросил политического заключенного тов. Сталина и составил анкетный лист»{25}. Это значит, что на И. В. Джугашвили была составлена новая «литера Б». После ее получения Департаментом полиции в 7-м делопроизводстве появилось дело № 630. Ч. 1[29]{26}.

«Одновременно с этим ротмистр Джакели затронул вопрос об изменении первоначальной меры пресечения, ареста, на особый полиции надзор»{27}.

Освобождение из-под стражи на время следствия и установление особого надзора полиции практиковались достаточно широко. Однако если при производстве переписки ГЖУ могло принять подобное решение самостоятельно, то при проведении формального дознания оно было обязано получить на это согласие прокурора судебной палаты. 24 мая член Тифлисской судебной палаты товарищ прокурора действительный статский советник Валериан Константинович Орловский запросил на этот счет Тифлисскую судебную палату и не позднее 28 мая получил ответ: «Канделаки и Джугашвили следует содержать под стражей»{28}.

Как явствует из «Настольного реестра делам по государственным преступлениям на 1902 г.», который сохранился в фонде Департамента полиции, начатое 11 мая 1902 г. дознание было закончено 31 июля 1902 г. и в тот же день при рапорте за № 812 представлено помощником начальника Кутаисского ГЖУ своему шефу{29}.

До сих пор в литературе не было приведено никаких документальных данных, подтверждающих или опровергающих утверждение Г. Шидловского о том, что это дознание закончилось для И. В. Джугашвили без всяких последствий. К сожалению, не удалось обнаружить материалы дознания и при написании этой книги.

Для дальнейших поисков необходимо учитывать, что существовавшие инструкции предусматривали следующую процедуру: «По принятому порядку оконченное дело представляется при рапорте начальнику губернского жандармского управления, который уже от себя препровождает его прокурору судебной палаты»{30}.

Нам неизвестен упомянутый выше рапорт помощника начальника Кутаисского ГЖУ по Батумской области на имя начальника Кутаисского ГЖУ, не удалось обнаружить и письмо начальника Кутаисского ГЖУ на имя председателя Тифлисской судебной палаты с представлением результатов дознания, но в РГАСПИ сохранилась недатированная «Выписка из заключения прокурора Тифлисской судебной палаты по делу о Тифлисском социал-демократическом кружке рабочей партии», в которой говорится:

«Что же касается проявления преступной деятельности Джугашвили в г. Батуме, то хотя в этом отношении в произведенном помощником начальника Кутаисского ГЖУ по Батумскому округу дознании имеются некоторые указания на то, что Иосиф Джугашвили был причастен к рабочему движению, возбуждал рабочие беспорядки, устраивал сходки и разбрасывал противоправительственные воззвания, но все эти указания лишь вероятны и допустимы; никаких же точных и определенных фактов по сему предмету дознанием не установлено и указание на участие Джугашвили на сходках и на распространение им по г. Батуму революционных воззваний основывается единственно на предположениях, слухах или возбуждающих сомнение в достоверности подслушанных отрывочных разговорах. При таком положении дела характер деятельности Иосифа Джугашвили за время пребывания его в Батуме подлежит считать невыясненным»{31}.

Когда именно было оформлено подобное заключение Тифлисской судебной палаты, установить не удалось. В любом случае оно Дает основание утверждать, что проводимое подполковником Сергеем Петровичем Шабельским дознание в отношении И. В. Джугашвили было прекращено Тифлисской судебной палатой без последствий для обвиняемого.

Дальнейшую судьбу постановления Тифлисской судебной палаты определяла ст. 1035 Устава уголовного судопроизводства. Она гласила:

«Всякое дознание представляется по окончании прокурором судебной палаты министру юстиции, который по сношению с министром внутренних дел делает распоряжение о производстве предварительного следствия или испрашивает высочайшее повеление о прекращении производства с оставлением в последнем случае дела без дальнейших последствий или же с разрешением оного в административном порядке»{32}.

Это дает основание предполагать, что названное выше постановление Тифлисской судебной палаты было одобрено министром юстиции, министром внутренних дел и императором.

* * *

Когда 20 февраля 1902 г. в Тифлисском ГЖУ было начата переписка по делу «О Тифлисском кружке РСДРП и образованном им Центральном комитете», в ней сразу замелькала фамилия Джугашвили. Правда, против него имелись только агентурные данные и подтверждавшие их свидетельские показания{33}.

3 апреля ротмистр Кравченко представил Е. П. Дебилю доклад о предварительных результатах проведенного им расследования (№ 75). Из него следует, что к переписке было привлечено 79 человек. Все они были разделены на четыре группы. К первой отнесены 20 человек, на которых существовали улики и переписку о которых можно было перевести в формальное дознание. Причастность 12 человек к Тифлисскому комитету доказывалась в основном агентурным путем (к ним принадлежал и И. В. Джугашвили). Третью группу составляли 4 человека — кружок Я. Кочеткова. Вину 43 человек требовалось установить. Исходя из этого, Кравченко предложил привлечь к дознанию 14 человек из первой группы, 4 из второй и весь кружок Я. Кочеткова, а судьбу остальных 57 человек решить «в зависимости от хода следствия». Среди этих последних фигурировал и И. В. Джугашвили{34}.

9 мая из Батума на имя полковника Кравченко были направлены две фотографии И. В. Джугашвили, без которых Тифлисское ГЖУ почему-то не считало возможным привлечение его к данному делу{35}. Их доставка по назначению, видимо, задержалась, так как 16 мая 1902 г. помощник начальника Тифлисского ГЖУ ротмистр Ф. А. Засыпкин еще не имел их на руках{36}.

Между тем 18 мая было принято решение о переводе производимой переписки в формальное дознание «О тайном кружке Российской социал-демократической рабочей партии в городе Тифлисе». Производство дознания было передано ротмистру Ф. А. Засыпкину, а наблюдающим прокурором назначен товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты действительный статский советник Ефим Николаевич Хлодовский{37}.

Позднее, 15 октября, Тифлисская судебная палата одновременно с извещением о возбуждении дознания поставила Министерство юстиции в известность и о его окончании, после чего здесь во Временной канцелярии по производству особых уголовных дел было заведено специально дело № 15852{38}.

Прошло еще около месяца, и только 21 июня появилось постановление о привлечении к этому делу И. В. Джугашвили{39}. 25 июня Ф. А. Засыпкин направил Е. П. Дебилю рапорт № 483 (в дополнение к № 388 от 28 мая 1902 г.), в котором познакомил его с итогами порученного ему расследования и представил список обвиняемых. В нем значились 47 человек, последним фигурировал И. В. Джугашвили{40}. На следующий день, 26 июня, Тифлисское ГЖУ предложило помощнику начальника Кутаисского ГЖУ в Батуме допросить И. В. Джугашвили по новому обвинению{41}.

Первый допрос по этому делу состоялся 8 июля{42}. 30 июля 1902 г. начальник Тифлисского ГЖУ сообщил в Департамент полиции: «8 сего июля согласно отдельного требования моего в г. Батуме был допрошен обвиняемым Иосиф Виссарионов Джугашвили, давший полное отрицание своей вины (250 ст. Уложения о наказаниях). Названный Джугашвили по постановлению от 8 сего июля на основании 416 и последующих ст. уст. угол. Суд. заключен под стражу в Батумской тюрьме»{43}.

13 июля здесь же появилась на свет новая «литера Б» № 722, дошедшая до нас{44}. Несколько позднее к ней были приобщены дополнительные биографические сведения об И. В. Джугашвили{45}. Тифлисское ГЖУ получило «литеру Б» не позднее 25 июля{46}, после чего один ее экземпляр поступил в Департамент полиции, и здесь в 7-м делопроизводстве в деле № 175 появилась ч. 43, специально посвященная И. В. Джугашвили{47}.

17 июля батумский городской врач Г. Л. Элиава[30] под руководством подполковника С. П. Шабельского составил первое известное нам описание примет И. В. Джугашвили. Вот некоторые его детали: «Размер роста — 2 аршина 4,5 вершка» (164 см), «лицо длинное, смуглое, покрытое рябинками от оспы», «на левой ноге второй и третий пальцы сросшиеся», «на правой стороне нижней челюсти отсутствует передний коренной зуб», «на левом ухе родинка»{48}.

В самое последнее время нам стало известно медицинское дело И. В. Сталина, из которого явствует, что он действительно имел такой дефект, как сросшиеся пальцы на левой ноге. В то же время его рост составлял не 164, а 170 см. Кроме того, у него была больная левая рука, и не одна, а две родинки, причем над правой бровью и под левым глазом{49}.

Что это? Небрежность? Сознательное искажение примет? Или же приметы разных людей?

22 июля в соответствии с существовавшей инструкцией ротмистр Ф. А. Засыпкин обратился в Тифлисское ГЖУ с запросом № 770 о политической благонадежности И. В. Джугашвили. Сам запрос сохранился, и на нем нетрудно прочитать выписанные номера дел, в которых, по всей видимости, фигурировала его фамилия: «194/901 г. — 29, 27/902 г. — 511, 190/902–74–79–81, 89 до 114, 163–166–183–228, 171/902–233–234–290»{50}.

8 августа полковник Е. П. Дебиль подписал ответ, в котором говорилось: «Сообщаю Вашему Высокоблагородию, что о упоминаемом в представлении вашем от 22 минувшего июля за № 770 Иосифе Виссарионове Джугашвили до момента привлечения его к производимому Вами дознанию никаких неблагоприятных сведений в делах вверенного мне управления не имеется»{51}.

Таким образом, если в ответ на запрос Кутаисского ГЖУ Е. П. Дебиль счел возможным сообщить хотя бы об обыске 21–22 марта 1901 г., теперь от следствия был скрыт даже этот факт.

К этому времени жандармам удалось получить признательные показания более десяти человек, проходивших по данному делу в качестве обвиняемых или же свидетелей, в том числе показания Сергея Старостенко{52} и некоего Кешешьянца (Кешиньяна){53}. В них фигурировал и И. В. Джугашвили, однако, допрошенный 4 августа по делу о Тифлисском комитете РСДРП вторично, он снова не признал себя виновным{54}.

23 августа дознание по делу о Тифлисском комитете РСДРП было завершено, и на следующий день, 24 августа, Ф. А. Засыпкин направил Е. П. Дебилю письмо (№ 1098), в котором говорилось:

«При сем имею честь представить Вашему превосходительству оконченное производством 23 сего августа в порядке 1035 ст. 1–16 Уст. угол. суд. на 707 листах дознание „О тайном кружке Российской социал-демократической рабочей партии в г. Тифлисе“, список обвиняемых, опись вещественных доказательств, опись личным документам обвиняемых, означенные в описях вещественные доказательства и личные документы и черновик „лит. Г“ об окончании дознания и доложить, что дополнительно к дознанию будут представлены по получении протоколы допросов свидетелей Арсена Ормоцадзе, Самуила Микатадзе и Константина Лежава, сведения, собранные на основании Циркуляра Департамента полиции от 9 декабря 1897 г. за № 4230 о личностях обвиняемых Константина Лежава (по Охране), Кирилла Кахетелидзе, Александра Мерабашвили, Георгия Ртвеладзе и Иосифа Джугашвили и вещественные доказательства Арчила Долидзе и Арсена Ормоцадзе, означенные в описи под № 47 и 48. Из числа означенных вещественных доказательств Георгия Арабелидзе брошюра „Анархия“ находится у г. главноначальствующего гражданской частью на Кавказе»{55}.

К этому времени из 46 проходивших по этому делу обвиняемых двое оставались неразысканными, двое были освобождены, 35 находились под особым надзором полиции и только 7 человек (Калистрат Гогуа, Иосиф Джугашвили, Севериан Джугели, Георгий Караджев, Аракел Григорьевич Окуашвили, Васо Цабадзе, Захарий Иосифович Чодришвили) содержались под стражей{56}.

Получив материалы дознания «О тайном кружке РСДРП в г. Тифлисе», Е. П. Дебиль 29 августа 1902 г. направил дело товарищу прокурора Тифлисской судебной палаты действительному статскому советнику Е. Н. Хлодовскому (№ 4602){57}, который знакомился с ним около полутора месяцев и 12 октября подписал заключение по результатам дознания{58}. Тифлисская судебная палата сочла нежелательным передачу дела в суд и предложила решить его в административном порядке. В заключении содержались рекомендации и о мерах подобного наказания. В частности, И. В. Джугашвили предлагалось выслать в Сибирь на 2 года{59}.

15 октября материалы дознания были направлены Тифлисской судебной палатой в Канцелярию главноначальствующего гражданской частью на Кавказе{60}, а 31 октября — в Министерство юстиции{61}.

«На основании 1280 ст. Уст. угол, суд., — писал князь Г. С. Голицын, — препровождаю при сем Вашему превосходительству представленное мне прокурором Тифлисской судебной палаты от 15 сего октября за № 1371 произведенное при Тифлисском губернском жандармском управлении дознание о Тифлисском социал-демократическом кружке рабочей партии (в IV томах) вместе с заключением о дальнейшем направлении сего дознания и вещественными доказательствами в особом опечатанном тюке, имею честь сообщить, что я не встречаю препятствий к разрешению означенного дознания согласно с заключением прокурора палаты»{62}.

С момента получения материалов дознания в Министерстве юстиции до вынесения окончательного решения по данному делу прошло более полугода.

* * *

«Когда наше следствие почти что пришло к концу, — вспоминал К. Канделаки, имея в виду дознание, проводившееся Кутаисским ГЖУ, — сперва Сосо, а потом меня с помощью врача Элиавы поместили в тюремную больницу»{63}.

О том, что некоторое время И. В. Джугашвили действительно находился в тюремной больнице, свидетельствуют воспоминания Минаса Отаровича Чхаидзе, который был арестован в Гурии 18 августа 1902 г. Сначала он находился под стражей в сигнахской тюрьме, затем его перевели в Батум, где он пробыл более двух месяцев, до декабря 1902 г. Это значит, что в Батум его доставили не ранее середины сентября — не позднее середины октября. К этому времени, по воспоминаниям М. О. Чхаидзе, И. В. Джугашвили уже был в тюремной больнице. А когда автора воспоминаний освободили, он находился в одиночной камере 5{64}.

Здесь мы сталкиваемся со следующим противоречием.

Когда производившееся в Батуми дознание было завершено и передано в Тифлисскую судебную палату, Кутаисское ГЖУ поставило ее в известность «о неимении… оснований к дальнейшему содержанию под стражей обвиняемых Иосифа Джугашвили и Константина Канделаки»{65}. Такая позиция ГЖУ вызвала возражения прокурора Тифлисской судебной палаты, который 4 сентября письмом за № 1026 уведомил жандармское управление, что поскольку И. В. Джугашвили проходит обвиняемым еще по одному делу, речь может идти только об освобождении К. Канделаки, причем «с отдачею его под особый надзор полиции»{66}.

Вслед за этим 10 сентября была составлена «литера В» об изменении меры пресечения{67}, и К. Канделаки вышел из тюрьмы{68}, а И. В. Джугашвили продолжал оставаться под стражей, что подтверждается как воспоминаниями{69}, так и документами. Прежде всего это касается двух прошений, которые были поданы И. В. Джугашвили на имя главноуправляющего гражданской частью на Кавказе князя Г. С. Голицына.

В первом из них, датированном 30 октября 1902 г., он писал: прошу «освободить меня, по крайней мере хоть ускорить ход дела»{70} (фото 15).

23 ноября 1902 г. И. В. Джугашвили снова обратился к князю Г. С. Голицыну:

«Нижайшее прошение.

Все усиливающийся удушливый кашель и беспомощное положение состарившейся матери моей, оставленной мужем вот уже 12 лет и видящей во мне единственную опору в жизни, заставляет меня второй раз обратиться к Канцелярии главноначальствующего с нижайшей просьбой освобождения из-под ареста под надзор полиции. Умоляю канцелярию главноначальствующего не оставить меня без внимания и ответить на мое прошение. Проситель Иосиф Джугашвили. 1902 г., 23 ноября»{71} (фото 16).

19 января 1903 г. с подобным же, но исполненным достоинства прошением к князю Г. С. Голицыну обратилась Е. Г. Джугашвили{72}.

Казалось бы, приведенные документы не оставляют никаких сомнений, что после завершения дознания и по одному, и по другому делу И. В. Джугашвили продолжал оставаться в батумской тюрьме.

Однако начальник Тифлисского розыскного отделения ротмистр В. Н. Лавров на этот счет придерживался совершенно иного мнения. Направив 29 января 1903 г. в Департамент полиции свой очередной доклад и назвав в нем ряд лиц, причастных в Тифлисе к революционному подполью, он отмечал: «Через перечисленных лиц между прочим выяснилось, что в Батуме во главе организации находится состоящий под особым надзором полиции Иосиф Джугашвили. Деспотизм Джугашвили многих, наконец, возмутил, и в организации произошел раскол, ввиду чего в текущем месяце в г. Батум ездил состоящий под особым надзором Джибладзе, коему удалось примирить враждующих и уладить все недоразумения»{73}.

9 февраля В. Н. Лавров отослал в Департамент полиции новое сообщение. В нем говорилось: «Имею честь донести Вашему Превосходительству, что во главе Батумского комитета социал-демократической партии состоят: находящийся под особым надзором полиции врач Александр Шатилов, находящийся под особым надзором полиции Иосиф Джугашвили, известный под кличкой Чопур (Рябой. — А.О.), и некий грузин из окрестностей Казбека по кличке Мохеве. Раскол, начавшийся было в означенном комитете, о чем упоминается в моем донесении от 29 минувшего января за № 60, произошел вследствие пререканий между так называемыми старыми социалистами, представителем коих является в Батуме Александр Шатилов (в Тифлисе его поддерживали Семен и Прокопий Джугели), и новыми, упомянутыми выше Иосифом Джугашвили и Мохеве»{74}.

15 февраля 1903 г. ротмистр В. Н. Лавров в письме на имя начальника Тифлисского ГЖУ генерала Е. П. Дебиля (№ 103), а 22 февраля Е. П. Дебиль в письме, адресованном в Департамент полиции (№ 813), снова характеризовали И. В. Джугашвили как «состоящего под особым надзором полиции»{75}. Как находившийся в это время «под особым надзором полиции» И. В. Джугашвили значился и в картотеке Департамента полиции{76}.

В Тифлисском розыскном отделении, которое в 1903 г. было переименовано в охранное отделение, настолько были уверены в пребывании И. В. Джугашвили под особым надзором полиции, что когда 9 апреля 1903 г. Батум включили в сферу деятельности охранного отделения, ротмистр В. Н. Лавров сразу же направил в туда предписание обыскать и арестовать И. В. Джугашвили{77}. Однако 28 апреля подполковник С. П. Шабельский уведомил его, что «Иосиф Джугашвили уже год как содержится в тюрьме (ныне в кутаисской)»{78}.

Как явствует из воспоминаний, И. В. Джугашвили находился в батумской тюрьме до весны 1903 г. и был переведен отсюда после того, как «организовал демонстрацию заключенных против экзарха Грузии, пожелавшего осмотреть батумскую гимназию и места заключения»{79}. Батум экзарх Грузии Алексий посетил 17 апреля 1903 г., поэтому упоминаемая обструкция могла иметь место только в этот день{80}.

По данным полиции, И. В. Джугашвили был отправлен в Кутаис 19 апреля{81}, Наталья Киртава-Сихарулидзе утверждала, что это произошло на два дня позже{82}. «1903 г., 21 апреля, — писала она, — я с окна сообщила ему: „Сосо, нас куда-то уводят“». Оказалось, что Наталью отправляли в Кутаис. В этой же этапной партии был, по ее словам, и И. В. Джугашвили{83}. В кутаисской тюрьме он встретился с социал-демократом Григорием Уратадзе, который оставил следующее описание своего товарища по партии:

«На вид он был невзрачный, оспой изрытое лицо делало его вид не особенно опрятным. Здесь же должен заметить, что все портреты, которые я видел после того, как он стал диктатором, абсолютно непохожи на того Кобу, которого я видел в тюрьме в первый раз, и на того Сталина, которого я знал в продолжении многих лет потом. В тюрьме он носил бороду, длинные волосы, причесанные назад. Походка вкрадчивая, маленькими шагами. Он никогда не смеялся полным открытым ртом, а улыбался только. И размер улыбки зависел от размера эмоции, вызванной в нем тем или иным происшествием, но его улыбка никогда не превращалась в открытый смех полным ртом. Был совершенно невозмутим. Мы прожили вместе в кутаисской тюрьме более чем полгода, и я ни разу не видел его, чтобы он возмущался, выходил из себя, сердился, кричал, ругался, словом, проявлял себя в ином аспекте, чем в совершенном спокойствии. И голос его в точности соответствовал его ледяному характеру, каким его считали близко его знавшие»{84}.

Описание, данное Г. Уратадзе (борода, длинные волосы, зачесанные назад), соответствует тому изображению, которое запечатлели коллективная фотография заключенных кутаисской тюрьмы г 1903 г. и фотография, сохранившаяся на регистрационной карточке Иркутского охранного отделения (фото 17){85}.

А пока И. В. Джугашвили продолжал томиться в тюрьме, рассмотрение дела о Тифлисском социал-демократическом кружке рабочей партии вступило в завершающую стадию. 7 марта 1903 г. Министерство юстиции направило свое заключение в Министерство внутренних дел. Поддержав рекомендацию Тифлисской судебной палаты о разрешении данного дела в административном порядке, оно сочло предложенные ею меры наказания недостаток ными. В частности, было предложено увеличить срок ссылки И. В. Джугашвили с двух до трех лет{86}.

12 марта это заключение поступило в Департамент полиции, который нашел либеральными и предложения Министерства юстиции. Не исключая возможности передачи дела в суд, Департамент полиции считал, что в случае его административного решения следовало на основании высочайшего повеления выслать обвиняемых в Восточную Сибирь на срок до 6 лет{87}. Однако эти предложения не получили поддержки со стороны курировавшего Департамент полиции товарища министра внутренних дел, который 28 мая полностью присоединился к предложениям Министерства юстиции{88}.

7 июля Временная канцелярия Министерства юстиции по производству особых уголовных дел подготовила проект всеподданнейшего доклада по данному делу, который был представлен 9 июля Николаю II и получил его утверждение{89}.

Первая ссылка

10 июля Министерство юстиции направило принятое постановление в Канцелярию главноначальствующего гражданской частью на Кавказе{1}. 24 июля из Канцелярии главноначальствующего оно поступило в Тифлисскую судебную палату{2} и на следующий день оттуда было препровождено тифлисскому губернатору{3}, который начертал на нем: «Секретный стол. Сейчас же: а) проехать в губернское жандармское управление, узнать адреса и проверить приставам, сегодня же задержать и направить в Метехский замок; б) заготовить документы сегодня же»{4}.

В канцелярии губернатора сохранился список лиц, в котором значатся 28 человек. На списке имеются две пометки: «К № 2515» и «25 июля. № 2515. Заведующему Метехским тюремным замком с десятью открытыми листами». Одиннадцатым в этом списке фигурирует И. В. Джугашвили. Против его фамилии отмечено: простым карандашом — «не зн[ают]», красным — «5 участок» и черными чернилами — «В Батуме»{5}.

Смысл этих пометок раскрывает письмо тифлисского полицмейстера № 2515 от 25 июля 1903 г., которое было направлено губернатору во исполнение приведенной выше его резолюции от 25 июля и в котором после перечисления всех ссыльных с указанием их местонахождения значится: «Место нахождения Иосифа Джугашвили и Аракела Окуашвили еще не обнаружено»{6}.

Получив ответ Тифлисского ГЖУ о том, что оно не знает, где находится И. В. Джугашвили, губернатор обратился с соответствующим запросом к тифлисскому полицмейстеру, который 8 августа переадресовал его заведующему Метехским замком: «Предлагаю Вам немедленно донести, содержится ли в заведуемом Вами замке политический арестант Иосиф Джугашвили и в утвердительном смысле, когда освобожден, по чьему распоряжению и в чье ведение передан»{7}.

10 августа заведующий Метехским тюремным замком ответил полицмейстеру, что здесь И. В. Джугашвили не содержался и не содержится{8}.

Видимо, после этого полицмейстер дал распоряжение произвести розыск И. Джугашвили и А. Окуашвили участковым приставам Тифлиса: «Предлагаю Вашему Высокоблагородию, — писал он, например, приставу 5-го участка, — произвести розыск рабочих Аракела Окуашвили и Иосифа Джугашвили, подлежащих высылке, и о месте жительства донести мне»{9}. Ответ тоже был отрицательным{10}.

Это заставило полицмейстера обратиться 29 августа к начальнику Тифлисского ГЖУ с просьбой указать, «куда выбыли по освобождении из-под стражи политические арестованные [список] и Иосиф Джугашвили, состоящие под особым надзором полиции, и где теперь находятся». Только после этого на письме полицмейстера появилась пометка: «Джугашвили в городе Батуме»{11}.

А пока шли поиски «исчезнувшего» заключенного, губернатор поставил в известность об этом главноначальствующего гражданской частью на Кавказе князя Г. С. Голицына{12}, и 13 августа последний обратился в Министерство юстиции с просьбой вернуть материалы дознания по делу о Тифлисском социал-демократическом кружке или же «сообщить выписку из означенного дознания о местонахождении обвиняемых»{13}.

Несмотря на то что в апреле 1903 г. И. В. Джугашвили был переведен в Кутаис, в Главном тюремном управлении (ГТУ) он продолжал значиться в списках заключенных батумской тюрьмы. Поэтому 17 августа ГТУ направило письмо военному губернатору Батумской области, в котором говорилось: «Главное тюремное управление имеет честь покорнейше просить Ваше превосходительство сделать распоряжение о высылке помянутого Джугашвили, содержащегося в Батумском тюремном замке, в ведение иркутского военного губернатора через Новороссийск, Ростов, Царицын и Самару с очередной арестантской партией»{14}.

Получив подобное указание, батумский губернатор 29 августа отдал распоряжение полицмейстеру о высылке И. В. Джугашвили в Иркутскую губернию «с очередной арестантской партией»{15}.

Однако когда полицмейстер поставил в известность об этом заведующего Батумским тюремным замком, то 4 сентября последний сообщил ему, что И. В. Джугашвили еще 19 апреля был отправлен в кутаисскую тюрьму{16}. Об этом полицмейстер сразу же поставил в известность батумского военного губернатора, и последний 9 сентября обратился к кутаисскому губернатору с просьбой о высылке И. В. Джугашвили в Сибирь{17}.

Таким образом, для того чтобы установить местонахождение арестованного И. В. Джугашвили, понадобилось полтора месяца!

На протяжении всего этого времени И. В. Джугашвили продолжал томиться в кутаисской тюрьме{18}. Здесь 28 июля 1903 г. при его участии был организован бунт заключенных{19}.

«Сталин предъявил тюремной администрации следующие требования: устроить нары в тюрьме (заключенные спали на цементном полу), предоставлять баню два раза в месяц, не обращаться грубо с заключенными, прекратить издевательство тюремной стражи и т. д. Вслед за предъявлением этих требований заключенные начали наносить гулкие удары в тюремные ворота. Ворота были железные, и эти удары всполошили весь Кутаис. Тюрьму окружил полк солдат, приехал губернатор, прокурор, полицейские чины… Требования были удовлетворены», но «после этой забастовки всех политических согнали вместе сначала в пятую камеру, а затем в третью камеру нижнего этажа. Это была самая скверная камера. Сталина и его товарищей разместили здесь»{20}.

Несмотря на то что местонахождение И. В. Джугашвили было установлено уже в первых числах сентября, распоряжение о его переводе из Кутаиса в Батум для дальнейшего этапирования в Иркутск последовало только через месяц. По свидетельству Владимира Ростомовича Бреладзе, который именно в это время находился в кутаисской тюрьме, его вместе с И. В. Джугашвили отправили в Батум вечером 8 октября 1903 г.{21} Перед этим по просьбе заключенных была сделана коллективная фотография арестантов, на которой был запечатлен и И. В. Джугашвили{22}.

Свидетелем прибытия заключенных в батумскую тюрьму стал К. Канделаки, который снова был арестован 23 августа 1903 г. «Не прошло много времени после этого, — вспоминал он, — как одной ночью открылась дверь нашей камеры и в нее вошли несколько человек со своими вещами. Среди вошедших оказались т. Сосо, Илико Копалейшвили, Севериан Хвичия и несколько человек из Гурии и Имеретии»{23}.

Если верить К. Канделаки, здесь, в Батуме, И. В. Джугашвили тоже организовал бунт заключенных, после которого их требования были удовлетворены, а И. В. Джугашвили отправлен в ссылку{24}.

Документальные сведения о том, когда И. В. Джугашвили из Батума ушел по этапу, обнаружить не удалось. Что же касается мемуарных свидетельств, то они разноречивы. Так, В. Р. Бреладзе писал, что его, Илико Копалейшвили, Севериана Хвичию и И. В. Джугашвили отправили дальше, в Новороссийск, на третий день после прибытия в Батум, в четверг{25}. А Наталья Киртава-Сихарулидзе, которая 4 октября 1903 г. была приговорена к двум годам полицейского надзора по месту жительства в селении Барцханы близ города Батума{26} и ознакомлена с этим постановлением 12 ноября{27}, после чего вышла из тюрьмы и вернулась в Батум, утверждала, что только после этого «получила от Сосо записку: „Меня отправляют, встречай около тюрьмы“». «Я его проводила до парохода, — вспоминала Н. И. Киртава-Сихарулидзе. — Это было, если не ошибаюсь, в ноябре 1903 г. В тот же день сослали и гурийских крестьян»{28}.

На пристани кроме Натальи И. В. Джугашвили провожала родственница М. Бочаридзе Бебе Лошадзе{29}.

Как утверждал М. Цхакая, при отправке этого и некоторых других этапов Кавказский союзный комитет РСДРП выдал арестантам в дорогу небольшую сумму денег{30}. Есть сведения, что И. В. Джугашвили получил также материальную поддержку со стороны некоторых батумских рабочих. Когда, вспоминал Луасарб Джанелидзе, «наш кружок узнал, что из Батума отправляется этап, в котором находится и тов. Сосо Джугашвили… мы собрали провиант и 10 руб. и послали тов. Сосо»{31}.

Из Батума до Иркутска его этап проходил через Новороссийск, Ростов-на-Дону, Самару и Челябинск{32}.

«Из Ростова, — вспоминал Л. Джанелидзе, — на имя Коция Канделаки мы получили телеграмму от товарища Сосо. Он просил выслать денег. Мы послали деньги без промедления»{33}.

Когда И. В. Джугашвили покидал Батум, там заканчивался бархатный сезон. На пути к Уралу через решетку вагонного окна он впервые увидел настоящую зиму: покрытые белым снегом поля и леса, утонувшие в сугробах деревенские избы, закованные в лед озера и реки. В Сибири свирепствовали морозы, достигавшие минус 30 и более градусов. Для выросшего под кавказским солнцем И. В. Джугашвили это был совершенно новый мир, о котором до этого он мог судить только по рассказам и книгам.

Для него, родившегося и выросшего под кавказским солнцем, зима представляла не только необычное природное явление, но и серьезное испытание. Особенно если учесть, что на этап он был взят в демисезонном пальто, в ботинках и без рукавиц.

* * *

Если о решении выслать И. В. Джугашвили в Иркутскую губернию Министерство юстиции известило главноначальствующего гражданской частью на Кавказе, то 5-е делопроизводство Департамента полиции должно было поставить в известность о принятом решении иркутского военного генерал-губернатора. Это сообщение обнаружить не удалось. Но удалось обнаружить соответствующее письмо военного генерал-губернатора иркутскому губернатору от 28 августа 1903 г. за № 1128{34}.

Здесь в канцелярии губернатора на основании данного письма должно было быть начато специальное дело о ссыльном И. В. Джугашвили. К сожалению, оно нам. не известно, не известна и его судьба. Что же касается названного выше письма иркутского военного генерал-губернатора, то оно сохранилось, но обнаружить его удалось не в Иркутске, а в Тбилиси в фонде тифлисского губернатора! На письме против фамилии И. Джугашвили красным карандашом отмечено «Новоудинское»{35}. Это село Новоудинское, или Новая Уда, Балаганского уезда.

11 сентября иркутский губернатор поставил в известность об этом балаганского уездного исправника (№ 533) и Иркутское охранное отделение (№ 534){36}. Подобное же уведомление он был обязан направить в Иркутское ГЖУ. В результате на свет должна были появиться четыре дела, посвященных ссыльному И. В. Джугашвили. Однако на сегодняшний день нам известно только одно из них — дело Иркутского охранного отделения{37}.

Из Иркутска И. В. Джугашвили доставили в уездный город Балаганск, который находился западнее губернского центра и был удален от ближайшей железнодорожной станции Черемхово на расстояние 75 верст{38}.

В Балаганске в это время отбывали ссылку 7 человек: Абрам Аншелевич Гусинский, его жена [Малия] Лейбовна Гусинская, Ольга Аполлоновна Давыдова, Иван Осипович Малярчук, Франц Томашевич Оляшовский, Фадей Францевич Орлик и Александр Киприянович Сотников. По воспоминаниям ссыльного А. А. Гусинского, И. В. Джугашвили «задержался на некоторое время в Балаганске», пытаясь остаться здесь, однако «ему так и не удалось отбиться от поездки в Новую Уду»{39}.

Первый известный нам документ о его ссылке — это донесение исполняющего обязанности балаганского уездного исправника начальнику Иркутского охранного отделения от 28 ноября 1903 г.: «Назначенный по предписанию Иркутского губернского управления от 11 сентября с. г. за № 533 на жительство в селении Новоудинское высланный по высочайшему повелению, последовавшему 9 июля 1903 г., под гласный надзор полиции Иосиф Виссарионов Джугашвили 26 ноября прибыл и водворен в названном селении, гласный надзор полиции за ним учрежден, о чем имею честь сообщить Вашему высокопревосходительству»{40}.

Из Балаганска И. В. Джугашвили был отправлен далее, в селение Новая Уда, которое находилось на расстоянии 70 верст от Балаганска и 120 верст от ближайшей железнодорожной станции Тыреть{41}. Здесь его фамилия была внесена в журнал административно-ссыльных Новоудинского волостного управления. Запись гласит: «Прибыл 27 ноября 1903 г.», «пособия не получает»{42}.

Из статьи Б. Иванова: «В то время Новая Уда делилась на две части — верхнюю и нижнюю. Нижняя часть называлась Заболотье: на маленьком мысочке, окруженном с трех сторон топкими болотами, стоял десяток домишек, в которых жили крестьяне-бедняки. В верхней части села расположились две купеческие лавки, огромное здание острога, окруженное высоким частоколом, пять кабаков и церковь. Здесь жила новоудинская „знать“. Лучшие дома занимали местные купцы и торговцы… Ссыльные, направлявшиеся в Новую Уду, распределялись группами и в одиночку по крестьянским дворам. Каждый из них обязан был регулярно являться в волостное правление для отметки… Прибыв в Новую Уду, товарищ Сталин поселился в беднейшей части села — в Заболотье — у крестьянки Марфы Ивановны Литвинцевой. Убогий, покосившийся Домик Литвинцевой был расположен на краю болота, в нем было Две комнаты», одну из них и занял И. В. Джугашвили{43}.

В конце ноября 1903 г. в Новой Уде отбывали ссылку 3 человека: Янкель-Мовша Залманович Закон[31], Иероним Иванович Линкевич и Абрам Залманович Этингоф{44}.

Едва обосновавшись на новом месте, И. В. Джугашвили решил бежать. Имеются три версии о том, как был организован этот побег. Все они исходят от самого И. В. Джугашвили.

По одной из них, угрожая кинжалом, он заставил крестьянина отвести его к железнодорожной станции, а когда они добрались до нее, дал ему 3 руб.{45} Эта версия не выдерживает никакой критики: до ближайшей железнодорожной станции было 120 верст, поэтому крестьянину, если он действительно был вынужден отправиться в это путешествие под угрозой оружия, не представляло никакого труда «сдать» И. В. Джугашвили полиции на пути следования.

Согласно другой версии, хотя И. В. Джугашвили «трудно было незаметно покинуть ссылку, но местное население помогло ему. Один крестьянин-чалдон согласился его везти до станции Зима на подводе, но выговорил себе условие, что товарищ Сталин на каждой остановке будет выставлять ему „поларшина“ водки». На станции он купил ему билет, и И. В. Сталин уехал{46}. Эта версия тоже представляется малоправдоподобной. За содействие побегу крестьянину грозила тюрьма. Поэтому невероятно, чтобы кто-нибудь согласился променять свободу на «поларшина» водки.

Третья версия гласит, что И. В. Джугашвили сумел увлечь одного из ямщиков тем, что заявил о своем намерении послать жалобу на уездного начальника и, пользуясь этим, уговорил ямщика отвезти его до железной дороги{47}. Если бы речь шла о жалобе на местного волостного старшину или полицейского пристава, подобное объяснение заслуживало бы внимания, но что было делить новоудинскому ямщику с балаганским уездным начальником? И стоило ли это риска привлечения к ответственности за содействие побегу?

Существование разных версий об обстоятельствах первого побега И. В. Джугашвили, исходящих от него самого, не может не настораживать.

Официально этот, побег датируется 5 января 1904 г., но тесть И. В. Джугашвили С. Я. Аллилуев оспаривал эту дату. Он утверждал, что его зять совершил из Новой Уды не один, а два побега, первый из которых оказался неудачным. «По рассказам двоих товарищей, Калистрата и Юлии, — утверждал С. Я. Аллилуев, — тов. Сосо сделал первую попытку бежать в средних числах ноября 1903 г. Прибыл из Новой Уды в Балаганск с отмороженными ушами и носом, потому что в то время стояли лютые морозы, одет он был по-кавказски, поэтому дальше бежать он не смог и вернулся обратно в Новую Уду»{48}.

«Калистрат и Юлия» — это Калистрат Гогуа и его жена Юлия Николаевна Кольберг{49}. К. Гогуа не только был лично знаком с И. В. Джугашвили, но и сам в 1903–1904 гг. отбывал ссылку в Балаганском уезде{50}. Поэтому он мог располагать сведениями о побеге И. В. Джугашвили, исходящими как от него самого, так и от других ссыльных. С учетом этого свидетельство С. Я. Аллилуева несомненно заслуживает внимания, особенно если учесть, что оно было обнародовано в печати еще при жизни вождя и в противовес официальной точке зрения.

О том, что И. В. Джугашвили попытался бежать в 1903 г. вскоре после прибытия на место ссылки, свидетельствуют и мемуары уже упоминавшегося Абрама Гусинского: «Ночью зимой 1903 г. в трескучий мороз, больше 30 градусов по Реомюру… стук в дверь. „Кто?“… К моему удивлению, я услышал в ответ хорошо знакомый голос: „Отопри, Абрам, это я, Сосо“. Вошел озябший, обледенелый Сосо. Для сибирской зимы он был одет весьма легкомысленно: бурка, легкая папаха и щеголеватый кавказский башлык. Особенно бросалось в глаза несоответствие с суровым холодом его легкой кавказской шапки на сафьяновой подкладке и белого башлыка (этот самый башлык, понравившийся моей жене и маленькой дочке, т. Сталин по кавказскому обычаю подарил им). Несколько дней отдыхал и отогревался т. Сталин, пока был подготовлен надежный ямщик для дальнейшего пути к станции железной дороги, не то Черемхово, не то Тыреть, — километров 80 от Балаганска. Документы у него были уже. Эти дни… т. Сталин провел безвыходно со мной и моей семьей»{51}.

Другим человеком, который оказался причастен к этому побегу, была Мария Айзиковна Беркова. Она родилась около 1881 г. в Киеве, но числилась мещанкой города Елисаветграда Херсонской губернии. Училась в Берлинском университете. При возвращении из-за границы была задержана с нелегальной литературой и по высочайшему повелению выслана в Иркутскую губернию, куда прибыла 9 июля 1903 г. Ссылку она отбывала в селении Малышевка, находившемся рядом с Балаганском, на другом берегу Ангары{52}.

По воспоминаниям М. А. Берковой, однажды, проходя по улице Малышевки, она встретила «ссыльного М.», который попросил ее укрыть незнакомого ей мужчину, бежавшего из ссылки. Этот мужчина провел в ее комнате более суток. На следующий день вечером незнакомца перевели на другой берег Ангары и отправили из Балаганска к железнодорожной станции Зима. Этим мужчиной, по утверждению М. Берковой, был И. В. Джугашвили. И хотя она видела его впервые и затем до 1917 г. больше не встречала, он мог ей запомниться надолго, так как они наедине провели в ее комнате ночь и весь следующий день. Эта встреча могла произвести на нее впечатление еще и потому, что она была поражена, встретив незнакомца в разгар сибирской зимы «не в валенках, а в ботинках с галошами»{53}.

В конце 1903 — начале 1904 г. в Малышевке кроме М. А. Берковой отбывали срок еще 6 человек: Сура Абрамовна Бернштейн, Александр Адольфович Коралевский, Ной-Неух Мордухович Лившиц, Казимир Адольфович (Адамович) Малаховский, Федор Иванович Осубко и Казимир Николаевич Ярошевский{54}. Это дает основание думать, что под буквой «М» в воспоминаниях М. А. Берковой скрывался К. А. Малаховский.

М. А. Беркова датировала свою встречу с И. Джугашвили одной из первых суббот 1904 г.{55} Однако, вероятнее всего, эта была одна из первых суббот после прибытия И. Джугашвили на место ссылки, т. е. 29 ноября или 6 декабря 1903 г., так как к этому времени он еще не успел обзавестись зимней обувью и одеждой.

По утверждению С. Я. Аллилуева, первая попытка побега оказалась неудачной, поскольку И. В. Джугашвили был «одет по-кавказски» и, едва не замерзнув в пути, вынужден был вернуться обратно. До Малышевки И. В. Джугашвили действительно добирался «одетым по-кавказски», но здесь ему «были куплены тулуп, валенки и теплая шапка»{56}, и вторую половину пути до станции Зима он мог проделать вполне благополучно, поэтому причина его возвращения обратно была связана с чем-то другим.

Вернувшись в Новую Уду, И. В. Джугашвили, по всей видимости, поселился в другом доме, хозяином которого был Митрофан Иванович Кунгуров. С его помощью он совершил второй побег.

Основанием для такого утверждения является письмо, с которым М. И. Кунгуров обратился к И. В. Сталину 11 мая 1947 г.:

«Москва. Кремль.

Генералиссимусу Советского Союза товарищу Сталину И. В.

Я глубоко извиняюсь, что беспокою Вас. В 1903 г., когда Bы были в ссылке, село Новая Уда Иркутской губернии Балаганского уезда, в то время жили у меня на квартире. В 1904 г. я увез Вас лично в село Жарково по направлению [к] станции Тырет[ь] Сибирской железной дороги, а когда меня стали спрашивать пристав и урядник, я им сказал, что увез Вас по направлению в г. Балаганск. За неправильное показание меня посадили в каталажку и дали мне телесное наказание — 10 ударов, лишили меня всякого доверия селу. Я вынужден был уехать из села Новая Уда на ст. Зима Сибирской железной дороги. А в настоящее время я пенсионер 2 группы. Пенсию получаю 141 р. в месяц. Жить очень стало тяжело нам обоим со старухой на 141 р. Подавал заявление в Министерство социального обеспечения, получил отказ. Поэтому прошу Вас как бывший партизан якутского партизанского отряда, где был 3 раза ранен, потерял здоровье, получил инвалидность 2 гр., если вспомните меня, то прошу помочь мне получить персональную пенсию. Жить еще и еще хочется.

Дорогой товарищ Сталин, при Вашей доброй памяти, прошу написать мне письмо как бывшему старому партизану и Вашему старому хозяину квартиры, где Вы жили, село Новая Уда Иркутской губернии Балаганского уезда. Я надеюсь, что Вы меня не забудете и поможете получить персональную пенсию.

Ваш старый хозяин квартиры Кунгуров Митрофан Иванович.

Г. Барабинск Новосибирской области, ул. Некрасова, 57.

Ожидаю от Вас письма. 11 мая 1947 г.»{57}.

Ознакомившись с этим письмом, И. В. Сталин через ИМЭЛ предложил ответить автору, что он не помнит его и просит сообщить о побеге более подробные сведения{58}.

Если бы М. И. Кунгуров не имел никакого отношения к побегу И. В. Сталина, то И. В. Сталин мог прямо написать ему об этом или же вообще не обращать внимания на его письмо. Если же факты, изложенные в письме М. И. Кунгурова, соответствовали действительности, как тогда понимать сталинские слова о том, что он не помнит хозяина квартиры, у которого жил и который помог ему бежать из первой ссылки?

Не менее странно выглядит и сталинская просьба сообщить более подробные сведения о побеге.

Через некоторое время после запроса, сделанного ИМЭЛ, из Новосибирской области пришло сообщение о смерти М. И. Кунгурова, извещалось также, что хотя он, по свидетельству родственников, и был разговорчив (утверждал, например, что встречался с М. И. Калининым), но об И. В. Сталине никогда не упоминал{59}.

И все-таки маловероятно, чтобы в 1947 г. человек мог лично обратиться к генералиссимусу с приведенным выше письмом, если бы оно не соответствовало действительности.

В «Списке населенных мест», опубликованном в Памятной книжке Иркутской губернии на 1904 г., нет селения Жарково, но фигурирует селение Жернаково Гымыльской волости Балаганского уезда, расположенное на расстоянии 94 верст от Балаганска и 140 верст от Иркутска. Что же касается железнодорожной станции Тыреть, то она находилась восточнее станции Зима, на 25–30 верст ближе к Иркутску{60}.

В связи с этим заслуживает внимания свидетельство Льва Нусбаума о том, что, бежав из Новой Уды и добравшись до железной Дороги, И. В. Джугашвили направился не на запад, а на восток, сделав остановку в Иркутске. Об этом же писал и французский публицист Ив Дельбар, утверждая, что здесь, в Иркутске, И. В. Джугашвили остановился у некоего Колотова, раздобыл документы и только после этого пустился в обратный путь на Кавказ{61}.

На возможность пребывания И. В. Джугашвили в Иркутске указывают воспоминания М. Берковой. По ее словам, через некоторое время, после того как И. Джугашвили побывал в Малышевке, она получила весточку о том, что он благополучно добрался до Кавказа, а «вскоре… по указанному адресу одного „сочувствующего“ стала с оказиями получаться из Иркутска большевистская литература»{62}.

С. Я. Аллилуев утверждал, что второй побег И. В. Джугашвили из Новой Уды был совершен до Нового года, т. е. в декабре 1903 г. Однако это утверждение находится в противоречии с имеющимися в нашем распоряжении документами. Прежде всего это список ссыльных Балаганского уезда на 1 января 1904 г., в котором значится и И. В. Джугашвили{63}. Имеются также документы, свидетельствующие, что побег был совершен 5 января 1904 г.{64}

6 января православная Россия отмечала Крещение. Расчет беглеца заключался в том, что в этот день полицейские, как и все верующие, будут гулять и не заметят исчезновение ссыльного, а если и обнаружат его, то вряд ли смогут организовать погоню.

Но отсутствие И. В. Джугашвили обнаружилось уже утром 6 января. И, несмотря на праздник, в Балаганск на имя уездного исправника было отправлено сообщение о побеге. В этот же день, 6 января, в 12.10 из Балаганска в адрес Иркутского охранного отделения полетела телеграмма: «Новоудинское волостное правление донесло, что административный Иосиф Джугашвили 5 января бежал. Приметы: 24 лет, 38 вершков, рябой, глаза карие, волосы голове, бороде — черные, движение левой руки ограничено. Розыску приняты меры. Телеграфировано красноярскому начальнику железнодорожной полиции. За исправника — Киренский»{65}.

Подобная же телеграмма была направлена еще по четырем адресам{66}.

На следующий день Иркутское ГЖУ поставило в известность о побеге И. В. Джугашвили Департамент полиции{67}. 5 марта начальник Иркутского ГЖУ полковник Антон Иванович Левицкий[32] подписал розыскную ведомость{68}, и 1 мая фамилия И. В. Джугашвили появилась в розыскном циркуляре Департамента полиции.

В циркуляре отмечалось, что И. В. Джугашвили родился в 1880 г., и давалось следующее описание: «Приметы: рост 2 аршина 4,5 вершка, телосложения посредственного, производит впечатление обыкновенного человека, волосы на голове темно-каштановые, на усах и бороде каштановые, вид волос прямой, без пробора, глаза темно-карие, средней величины, склад головы обыкновенный, лоб прямой, невысокий, нос прямой, длинный. Лицо длинное, смуглое, покрытое рябинками от оспы, на правой стороне нижней челюсти отсутствует передний коренной зуб, рост умеренный, подбородок острый, голос тихий, уши средние, походка обыкновенная, на левом ухе родинка, на левой ноге второй и третий пальцы сросшиеся»{69}.

Нетрудно заметить, что в основе циркуляра лежал протокол описания примет, составленный в 1902 г. после ареста И. В. Джугашвили в Батуме. Однако он был воспроизведен не совсем точно: в протоколе описания примет родинка была отмечена на правом ухе, в циркуляре — на левом.

Если же сопоставить приметы И. В. Джугашвили из телеграммы уездного исправника и розыскного циркуляра, получается, что из Новой Уды под фамилией И. В. Джугашвили бежали два разных человека: один имел рост 171 см, второй — 164 см, у одного были черные волосы, у другого — каштановые, один имел дефект левой руки, у другого он отсутствовал.

Что это? Опять небрежность? Или сознательное стремление затруднить поиски беглеца?

ПРИМЕЧАНИЯ

Под арестом

1 Батумская демонстрация 1902 г. [2-е изд.]. М., 1937. С. 177–178.

2 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 87 (И. М. Дарахвелидзе).

3 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 80. Л. 1.

4 Батумская демонстрация 1902 г. С. 177–178.

5 Там же. См. также: ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3428. Л. 4.

6 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 270. Д. 28 (листы не нумерованы).

7 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 106 об.

8 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 270. Д. 28. № 214. Ч. 9. В картотеке Департамента полиции имеется только одна запись, связанная с этим делом: «7. 214/902.12171. л. Г», что означает: 7-е делопроизводство, дело № 214 за 1902 г., «литера Г» № 12171.

9 Добряков В. И. Краткий систематический свод действующих законоположений и циркулярных распоряжений, относящихся до обязанностей чиновгУбернских жандармских управлений по наблюдению за местным населением и по производству дознаний. СПб., 1903. С. 279.

10 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 80. Л. 9–10.

11 Там же. Д. 81. Л. 4–5; Батумская демонстрация 1902 г. С. 233–235.

12 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 80. Л. 5.

13 Там же. Л. 2–3.

14 Там же. Л. 1.

15 Батумская демонстрация 1902 г. С. 240.

16 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 203.

17 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1902. Д. 175. Л. 45.

18 Там же. Л. 54.

19 Там же. Л. 46.

20 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 83. Л. 1.

21 Сообщение об этом было зарегистрировано в Департаменте полиции 20 мая (Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. М., 1937. С. 85).

22 ГАРФ. Ф. 102.7Д. 1902. Д. 1950. Л. 62; Там же. Оп. 270. Д. 29. № 630 (листы не нумерованы). 17 мая 1902 г. Тифлисская судебная палата поставила в известность о начатом дознании Временную канцелярию при Министерстве юстиции по производству особых уголовных дел, и там тоже было заведено специальное дело (ГАРФ. Ф. 124. Оп. И. 1902. Д. 119. 4 л.).

23 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 80. Л. 6.

24 Там же. Л. 7–8.

25 Батумская демонстрация 1902 г. С. 225.

26 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 270. Д. 29. № 630. Ч. 1.

27 Там же. 7Д. 1902. Д. 175. Л. 87 об.

28 Там же.

29 Там же. Оп. 270. Д. 29. № 630.

30 Добряков В. И. Краткий систематический свод действующих законоположений и циркулярных распоряжений… С. 295.

31 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 79. Л. 42–43.

32 Добряков В. И. Краткий систематический свод действующих законоположений и циркулярных распоряжений… С. 295.

33 Это были главным образом показания Сергея Старостенко (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 79. Л. 42–43).

34 Там же. Коллекция документов Департамента полиции. Папка № 2. Л 18–22

35 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3433. Л. 298.

36 Там же. Д. 354. Л. 152.

37 «Литера А» (№ 2490, 22 мая 1902 г.) // ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1902. Д. 175. Л. 10; ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3431. Л. 8.

38 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619, 181 л.

39 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3431. Л. 275.

40 Там же. Л. 82 об.-83.

41 Там же. Л. 86.

42 ГАРФ. Ф. 102. 7 Д. 1902. Д. 175. Л. 136 об.

43 Там же.

44 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3431. Л. 278–279.

45 Там же. Д. 3432. Л. 203.

46 Там же. Л. 290.

47 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1902. Д. 1950. Л. 21–22.

48 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3432. Л. 116.

49 Илизаров Б. С. Сталин. Болезнь, смерть и «бессмертие» // Новая и новейшая история. 2000. № 6. С. 127.

50 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3431. Л. 280.

51 Там же. Л. 402.

52 Там же. Д. 3432. Л. 63–64; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 79. Л. 23.

53 Там же. Д. 619. Л. 177.

54 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1902. Д. 175. Л. 138 об.; ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3431. Л. 431; Д. 3432. Л. 46.

55 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 268. Л. 89.

56 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1902. Д. 175. Л. 12–15.

57 Там же. Л. 11.

58 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 78–125.

59 Там же. Л. 123–125; ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1902. Д. 175. Л. 167–168.

60 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 31.

61 Там же. Л. 26.

62 Там же. Л. 77; ГИАГ. Ф. 13. Оп. 27. Д. 5461. Л. 2.

63 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 20. Л. 266.

64 Там же. Д. 56. Л. 231–236 (М. О. Чхаидзе).

65 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1902. Д. 175. Л. 149.

66 Там же. Л. 149–150.

67 Там же. Л. 3.

68 Паспорт К. Канделаки получил 18 ноября 1902 г. (Там же. Л. 6–7; ГФ. ф. 8. Оп. 2. Л. 1. Д. 20. Л. 267).

69 См., например: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 202–204 (М. Сиоридзе).

70 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 172.

71 Там же. Л. 173.

72 Там же. Л. 174.

73 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1898. Д. 5–52-В. Л. 26 об-27.

74 Там же. Л. 28; Опубликовано: Батумская демонстрация 1902 [1-е изд.]. С. 246; [2-е изд.]. С. 190.

75 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 1. Д. 772. Л. 8; Оп. 5. Д. 268. Л. 133.

76 Каталог Департамента полиции (И. В. Джугашвили).

77 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1902. Д. 825–16. Л. 57, 60.

78 Там же. 1898. Д. 5–59-А. Л. 153 об.

79 Батумская демонстрация 1902 г. С. 173 (Варлаам Каландадзе).

80 Черноморский вестник. 1903. 18 апр.

81 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 90. Л. 3.

82 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 213–215 (Н. Сихарулидзе).

83 Там же.

84 Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. Standford, 1968. С. 66.

85 Фото 17.

86 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 36–38.

87 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1902. Д. 175. Л. 167–176.

88 Там же. Л. 184–184 об.

89 РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 482. Л. 482–486.

Первая ссылка

1 ГИАГ. Ф. 13. Оп. 27. Д. 5451. Л. 35.

2 Батумская демонстрация 1902 г. С. 257.

3 ГИАГ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 1960. Л. 1;Ф. 17. Оп.2.Д. 1272. Л. 25. Опубликовано: Батумская демонстрация 1902 г. С. 257.

4 Там же.

5 ГИАГ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 1960. Л. 2.

6 Там же. Л. 5–6 об.; Ф. 17. Оп. 2. Д. 1272. Л. 23; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 204. Л. 173–174.

7 ГИАГ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 1960. Л. 26; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 204. Л. 184; Опубликовано: Заря Востока. 1929. 22 дек.

8 ГИАГ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 1960. Л. 26 об. Ответ был получен и зарегистрирован 12 августа // ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 204. Л. 185.

9 ГИАГ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 1960. Л. 28.

10 Удалось обнаружить ответы трех приставов: 1-го от 1 сентября, 6-го и 8-го полицейских участков от 4 сентября (Там же. Л. 27–30). Частично опубликовано: Заря Востока. 1929. 22 дек.

11 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 204. Л. 167/2.

12 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 127; ГИАГ. Ф. 13. Оп. 27. Д. 5461. Л. 39.

13 Там же.

14 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 205. Л. 1; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 90. Л. 2. Опубликовано: Батумская демонстрация 1902 г. С. 263.

15 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 205. Л. 2; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 90. Л. 3.

16 Там же. Опубликовано: Батумская демонстрация 1902 г. С. 263. Именно в этот день, когда подобные сведения уже устарели, Тифлисское ГЖУ после напоминания полицмейстера, вдруг «вспомнило» о местонахождении И. В. Джугашвили и уведомило тифлисского полицмейстера: «Что же касается Иосифа Джугашвили, то таковой находится в городе Батуме, где привлечен обвиняемым к дознанию о социал-демократическом кружке рабочих» (ГИАГ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 1960. Л. 31. См. также: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 204. Л. 167/3).

17 Там же. Д. 205. Л. 3–4; Батумская демонстрация 1902. С. 265.

18 Там же.

19 Батумская демонстрация. С. 97, 125.

20 Заря Востока. 1935. 5 окт. (Т. Жгенти).

21 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 6. Л. 294 (В. Р. Бреладзе).

22 См. фото 17.

23 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. ч. 1. Д. 20. Л. 271–272 (К. Канделаки).

24 Там же. Л. 273–274 (К. Канделаки).

25 Там же. Д. 6. Л. 294–295.

26 ГАРФ. Ф. 102. ЗД. 1905. Д. 272. Л. 3.

27 Там же.

28 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 215 (Н. Сихарулидзе).

29 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 217 (Б. Лошадзе-Бочаридзе); Гудок. 1939. 20 дек. (Б. Лошадзе-Бочаридзе).

30 Там же. Ф. 157. Оп. 1. Д. 57. Л. 45–45 об.

31 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 13. Л. 230 (Л. Джанелидзе).

32 Батумская демонстрация 1902 г. С. 200.

33 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 13. Л. 230 (Л. Джанелидзе).

34 ГИАГ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 1272. Л. 52.

35 Там же.

36 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 518. Л. 1; ГАРФ. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 41. Л. 3.

37 Там же. См. также: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 480. Л. 1.

38 Список населенных мест Иркутского округа Сибирского края (по материалам переписи 1926 г.). Иркутск, 1927. С. 90. Станция Черемхово находилась на расстоянии 123 верст от Иркутска (Официальный указатель железнодорожных, пароходных и других пассажирских сообщений. Зимнее движение 1903–1904 гг. СПб., 1903. С. 110).

39 ГАРФ. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 41. Л. 5–24; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1494. Л. 117–118 (А. А. Гусинский).

40 Там же. Д. 518. Л. 1.

41 Памятная книжка Иркутской губернии на 1904 г. Иркутск, 1904. С. 67; Список населенных мест Иркутского округа Сибирского края (по материалам переписи 1926 г.). С. 98. По другим данным, Новая Уда была удалена от Балаганска на 45 верст (Список населенных мест Иркутской губернии. Иркутск, 1912. С. 74).

42 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655.

43 Иванов Б. В Новой Уде // Правда. 1939. 25 дек.

44 ГАРФ. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 41. Л. 5–24.

45 Гори. Д. 222. Л. 7–8 (Ивлиан Куколава).

46 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 205. Л. 2.

47 Петров И. Первые шаги революционной деятельности тов. Сталина // Молодой большевик. 1939. № 21. С. 25–26.

48 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 659. Л. 22; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 3. д. 11; Аллилуев С. Я. Пройденный путь. М., 1946. С. 109.

49 Новодевичий мемориал. Некрополь Новодевичьего кладбища. М., 1995. С. 286.

50 Список лиц, состоящих под гласным надзором полиции, согласно высочайше утвержденного 12 марта 1882 г. Положения о полицейском надзоре (по 1 января 1904 г.). СПб., 1904. С. 394–399; ГАРФ. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 41. Л. 5–24.

51 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И. Д. 1494. Л. 119–120 (А. А. Гусинский).

52 ГАРФ. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 41. Л. 5–7; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 92.

53 Там же. Л. 91–95 (М. А. Беркова).

54 ГАРФ. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 41. Л. 5–24.

55 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 91–95.

56 Там же. Л. 95.

57 Там же. Л. 90. До 1895 г. М. И. Кунгуров отбывал ссылку на ленских приисках, в Новой Уде проживал с 1895 по 1907 г. (Там же. Л. 136).

58 Там же. Л. 143–145.

59 Там же.

60 Памятная книжка Иркутской губернии на 1904 г. С. 123; Официальный указатель железнодорожных, пароходных и других пассажирских сообщений. Зимнее движение 1903–1904 гг. С. 110.

61 Essad bey. Stalin. В., 1931. S. 61; Delbars Y. The real Stalin. L., 1951. P. 42–43.

62 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 96 (М. Беркова).

63 Список лиц, состоящих под гласным надзором полиции, согласно высочайше утвержденного 12 марта 1882 г. Положения о полицейском надзоре (по 1 января 1904 г.). С. 394–399; ГАРФ. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 41. Л. 9 об.-10.

64 Там же. Л. 4.

65 Там же.

66 Там же.

67 Там же. ОО. 1904. Д. 6. Ч. 313. Л. 1; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 92. Л. 2; Питерский А. Жизнь Иосифа Виссарионовича Сталина в материалах Музея революции СССР // Исторический журнал. 1940. № 1. С. 37.

68 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 92. Л. 4–5 (копия).

69 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1904. Д. 6. Ч. 313. Л. 15; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 92. Л. 6–7.

ГЛАВА 4. В РУКОВОДСТВЕ КАВКАЗСКОГО СОЮЗА РСДРП

Возвращение

В 1904 г. Сибирская железная дорога с востока на запад шла до Челябинска. Отсюда одна ветка уходила на север: Челябинск — Екатеринбург — Пермь — Вятка — Котлас, другая — на запад до Сызрани, где она снова раздваивалась: один путь шел на северо-запад до Рязани и далее до Москвы, другой — на юго-запад до Ртищева, здесь тоже существовала железнодорожная развилка, а затем шла уже целая паутина дорог{1}.

Независимо от того, как добирался на Кавказ бежавший из ссылки И. В. Джугашвили, по железной дороге он не мог миновать Ростов-на-Дону и Баку. Весь путь от Новой Уды требовал не менее 10 дней. Поэтому в Тифлисе он появился не ранее 15 января 1904 г.{2}.

Имеются сведения, что здесь по возвращении он познакомился с Львом Борисовичем Розенфельдом, получившим позднее известность под фамилией Каменев, который нашел ему убежище на квартире рабочего Морочкова{3}.

Л. Б. Розенфельд был сыном потомственного почетного гражданина инженера Бориса Ивановича (Иоахимовича) Розенфельда и родился 22 июля 1883 г., по одним данным, в Вильно, по другим — в Москве. В 1896 г. он был принят в 4-й класс Второй тифлисской гимназии, в которой обучался вместе с сыном Г. Е. Церетели Ираклием, ставшим позднее известным меньшевиком, и сыном Спандиара Спандаряна Суреном, который уже упоминался ранее{4}. Закончив гимназию, в 1901 г. Л. Б. Розенфельд поступил в Московский университет{5}. Осенью 1902 г. он побывал за границей, где на праздновании юбилея «Бунда» познакомился с Ольгой Давидовной Бронштейн (позднее она стала его женой), брат которой Лев в это время активно сотрудничал в газете «Искра» и был известен в партийных кругах под фамилией Троцкий{6}.

Поскольку 30 января 1904 г. Л. Б. Розенфельд уже находился в Москве{7}, его встреча с И. В. Джугашвили могла произойти не ранее 15 — не позднее 25 января.

К этому времени в Тифлисе прошли крупные аресты в ночь с 5 на 6, 13 и 20 января. «На Кавказе, — сообщала 20 января Н. К. Крупская в своем письме Л. М. Книпович, — взято около 150 человек»{8}. Когда И. Джугашвили появился в Тифлисе, многие его товарищи и знакомые находились в ссылке или в тюрьме, многие вынуждены были покинуть Тифлис и переселиться в другие города Кавказа или же уехать за его пределы, в том числе за границу. В частности, его бывший школьный товарищ Миха Давиташвили к этому времени находился в Лейпциге. Одним из немногих, кого И. В. Джугашвили застал в Тифлисе, был Миха Бочаридзе{9}. Именно у него в начале 1904 г. он познакомился с рабочим С. Я. Аллилуевым, который позднее, в 1918 г., стал его тестем{10}.

Оставаться в Тифлисе было небезопасно, и И. Джугашвили решил вернуться в Батум. «Мы, — вспоминал батумский рабочий Федор Гогоберидзе, — получили письмо, нам сообщили, что Сталину удалось сбежать из ссылки и что ему необходимы деньги на дорогу. Мы, все рабочие, с радостью собрали нужную сумму и отослали ее, а через некоторое время Сталин приехал к нам»{11}.

Одна из первых семей, которую он посетил в Батуме и где нашел убежище, была семья Натальи Киртава-Сихарулидзе. «На второй день, — вспоминала она, — Сосо дал знать комитету о своем приезде и желании продолжать работу»{12}.

По свидетельству И. Цивцивадзе, данный вопрос действительно обсуждался на заседании Батумского комитета РСДРП{13}. Казалось бы, комитет должен был сразу ухватиться за это предложение, поскольку И. В. Джугашвили хорошо знал город и имел широкие связи среди рабочих. Вопреки этому комитет, возглавляемый И. Рамишвили, не только отклонил сделанное ему предложение, но и постановил не допускать И. В. Джугашвили к партийной работе{14}.

Более того, «меня же, — вспоминала Н. Киртава-Сихарулидзе, — Рамишвили вызвал в комитет и стал кричать: „У тебя остановился Джугашвили?“ — „Да“, — отвечаю. „Должна прогнать из дома, в противном случае исключим тебя из наших рядов“»{15}.

Реакция, которая не может не вызвать удивления.

Когда Наталья сообщила о своем разговоре с И. Рамишвили, И. В. Джугашвили оставил ее квартиру, сказав, что уходит к Лаврентию Чичинадзе{16}. К сожалению, восстановить полную картину его перемещений по Батуму в начале 1904 г. пока удалось только фрагментарно. Известно, что И. В. Джугашвили обращался с просьбой подыскать ему квартиру к бывшему рабочему завода Манташева Владимиру Максимовичу Джибути. «Так как моя квартира находилась на примете у полиции, — вспоминал В. М. Джибути, — я устроил тов. Сосо у Трифона Джибладзе, проживавшего по Тбилисской улице в доме Тер-Акопова. Он некоторое время жил у Джибладзе, а оттуда его перевели к Димитрию Джибути (помощнику врача…)»{17}. Имеются сведения, что И. В. Джугашвили жил также у С. Джибути. Позднее С. Джибути вспоминал: «И. Рамишвили три раза приходил ко мне и требовал, чтобы я не укрывал тов. Сосо»{18}. По воспоминаниям Косты Осепашвили, несколько Дней И. В. Джугашвили провел у него. «В 1904 г., — вспоминал он, — тов. Сосо опять приехал в Батум. Одно время был у меня, затем я перевел его в дом Коли Габуния (ул. Шаумяна, № 44)»{19}.

Однако, как писала Н. Киртава-Сихарулидзе, «там же стали выслеживать его», и он вынужден был снова обратиться к ней, на этот раз с просьбой не только дать убежище, но помочь вернуться в Тифлис. Нужны были деньги. Речь шла всего лишь о полутора рублях, но и эту небольшую сумму оказалось достать непросто. Так, когда она обратилась с подобной просьбой к Владимиру Джибладзе, тот отказался помочь{20}. Уехать из Батума И. В. Джугашвили удалось только с помощью Ермиле Джавахидзе{21}.

Факт пребывания И. Джугашвили на квартире Е. Джавахидзе подтверждала его жена Вера (урожденная Ломджария). «Я, — писала она в своих воспоминаниях об И. В. Сталине, — снова увидела его в 1904 г. Он бежал из ссылки. У нас товарищ Сталин появился в солдатской одежде… Товарищ Сталин прожил у нас несколько дней». Из других воспоминаний Веры Ломджария-Джавахидзе: «Тов. Сосо до отъезда в Тбилиси две недели прятался в нашей квартире. Затем мой муж в своем вагоне довез его до Тбилиси»{22}.

Не исключено, что помощь Е. Джавахидзе заключалась в том, что он передал его другому кондуктору, своему знакомому И. Мшвидабадзе. «В 1904 г., — вспоминал тот, — я видел тов. Сталина у Григория Джибладзе в Безымянном переулке… После совещания я надел на него железнодорожную форму и привез в Тифлис»{23}.

Получается, что И. В. Джугашвили провел в Батуме не более месяца и за это время сменил как минимум восемь квартир. А затем ему было отказано даже в мизерной денежной помощи. В чем же дело? Почему Батумская организация так неприветливо встретила своего недавнего организатора и руководителя?

Ответ на этот вопрос частично содержится в черновике одной из статей Ф. Махарадзе, который отмечал: «Чтобы оправдать перед рабочими такое отношение к т. Сталину, по наущению Рамишвили пустили самые нелепые и вместе с тем возмутительные слухи про него. Ввиду этого т. Сталин вынужден был покинуть Батум»{24}.

Ф. Махарадзе не уточнял, что это были за слухи. Однако показательно, что по времени возвращение И. В. Джугашвили в Батум совпало с появлением в организации слухов о провокации. «Распространились слухи, — вспоминал Ной Богучава, — что среди нас есть провокатор»{25}.

Есть основания думать, что ни батумские, ни тифлисские товарищи не имели отношения к организации побега И. В. Джугашвили из ссылки. А между тем некоторые его обстоятельства не могли не вызвать подозрений. С одной стороны, у И. В. Джугашвили не было денег для переезда из Тифлиса в Батум, он не мог наскрести даже полутора рублей для отъезда из Батума, с другой стороны, в его распоряжении оказались средства, позволившие ему из Сибири добраться до Кавказа.

Чтобы иметь представление, о каких суммах идет речь, проделаем следующий расчет. В 1904 г. в Иркутской губернии проезд гужевым транспортом оценивался в 3 коп. за лошадь на одну версту{26}. Если исходить из того, что путь от Новой Уды до станции Тыреть составлял не менее 150 верст{27}, то даже при нормальных условиях дорога стоила не менее 4 руб. 50 коп. А так как И. В. Джугашвили ехал один и должен был уплатить за дорогу в оба конца, этот показатель следует увеличить как минимум до 9 руб. Если же учесть, что в дальний путь обычно запрягали пару, а то и тройку лошадей и что в плату необходимо включить цену за риск, то дорога от Новой Уды до станции Тыреть должна была бы обойтись И. В. Джугашвили не менее чем в 18–20 руб. От станции Тыреть до Иркутска самый дешевый билет третьего класса стоил 2 руб. 71 коп., от Иркутска до Самары — 22 руб. 40 коп.{28}, от Самары до Тифлиса — не менее 15 руб.{29} Следовательно, только дорога требовала более 50 руб. К этому нужно добавить расходы, связанные с приобретением зимней одежды и документов, а также на питание в пути. Поэтому «стоимость» побега из Сибири составляла около 100 руб.

Первый же вопрос, который должен был возникнуть у руководителей Батумской организации РСДРП, каким образом И. В. Джугашвили удалось раздобыть подобные средства и так просто оказаться на воле. Мы не знаем, как он отвечал, но его объяснения, вероятно, были встречены с подозрением.

Пищу для подобных подозрений могли дать и рассказы И. В. Джугашвили о некоторых обстоятельствах побега.

Вот один из них, который в 1936 г. со слов рабочего Д. Вадачкория записал художник М. Успенский. «Он, — вспоминал Д. Вадачкория об И. В. Сталине, — мне рассказывал, живя у меня, как он бежал из ссылки. Сделав себе поддельное удостоверение, что он является якобы агентом, он направился в Россию. В пути он заметил шпика, который стал следить за ним. Видя, что положение ухудшается, Сталин обратился на одной из станций к жандарму, показал ему свое удостоверение и указал на шпика как якобы подозрительное лицо, последний был снят с поезда и арестован. Сталин продолжал путь»{30}.

Сохранились и воспоминания самого Д. Вадачкории{31}, которые в 1937 г. были опубликованы на страницах сборника «Батумская демонстрация 1902 г.» и полностью соответствуют их оригиналу{32}.

Публикация Оригинал
«Помню рассказ товарища Сосо о его побеге из ссылки. Перед побегом товарищ Сосо сфабриковал удостоверение на имя агента при одном из сибирских исправников»[33]. (Батумская демонстрация [2-е изд.], М., 1937. С. 112). «Товарищ Сталин рассказал нам, как он бежал из ссылки: товарищ Сталин заготовил подложный документ, подписанный одним из сибирских исправников, удостоверяющий… что он якобы агент исправника» (ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 7. Л. 21).

Что это было за удостоверение, мы не знаем. До сих пор ни одного факта выдачи подобных удостоверений не известно. Мог ли его И. В. Джугашвили изготовить сам? Выписать его от руки было нетрудно. Но для того чтобы оно приобрело хоть какую-то значимость, его обязательно должна была скреплять печать уездного полицейского исправника. Сделать это без помощи гравера или же мастера резьбы по дереву И. В. Джугашвили не мог. Маловероятно, чтобы такой мастер проживал в Новой Уде. Следовательно, если подобное удостоверение действительно существовало, оно или было подделано где-то в другом месте, или же на нем должен был быть оттиск настоящей печати.

Как бы там ни было, история с подложным удостоверением тоже могла вызвать подозрения в отношении рассказчика.

Покинув Батум, И. Джугашвили вернулся в Тифлис. Где он поселился и на какие средства жил, можно только предполагать. Но он не бедствовал. Об этом свидетельствуют воспоминания Н. Киртава-Сихарулидзе, из которых явствует, что через некоторое время он прислал ей письмо, в котором приглашал ее переселиться к нему в Тифлис. Она не приняла это приглашение{33}.

Между тем 1 марта 1904 г. в Батуме произошла демонстрация, за которой последовали аресты{34}. Был разгромлен почти весь прежний комитет{35}. Во главе нового комитета встал Г. С. Согорошвили{36}, который находился в близких отношениях с погибшим к этому времени в тюрьме Ладо Кецховели{37}. Изменился и состав комитета{38}.

Узнав об этом, И. В. Джугашвили снова отправился в Батум[34]. Одним из первых, кого он встретил здесь, был Георгий Кобулашвили, который устроил его к Ною Чхеидзе{39}, затем И. В. Джугашвили перебрался к Доментию Вадачкории. «Жил у меня он около месяца… — вспоминал Д. Вадачкория. — Он ходил в черном тулупе и длинной шерстяной папахе»{40}.

В нашем распоряжении нет сведений о том, что на этот раз И. В. Джугашвили был допущен к партийной работе, однако новый комитет, судя по всему, отказался от того бойкота, которому он был подвергнут первоначально. Более того, имеются данные, что, находясь весной 1904 г. в Батуме, И. В. Джугашвили участвовал в нескольких партийных собраниях{41}. Во время одного из них в доме Илико Шарамадзе к нему подошла Н. Киртава-Сихарулидзе, «но, увидя меня, — вспоминала она, — он крикнул с озлоблением: „Уйди от меня“»{42}. Видимо, ее отказ перебраться к нему в Тифлис был воспринят им как смертельная обида.

18 апреля / 1 мая 1904 г. батумские социал-демократы решили отметить Первое мая на море. В этой маевке принял участие и И. В. Джугашвили. В море среди ее участников произошла ссора, закончившаяся дракой на берегу. И. В. Джугашвили был серьезно избит{43}.

После этого, совершенно неожиданно для хозяина квартиры, И. В. Джугашвили исчез из Батума{44}. Не исключено, что и на этот раз ему помог кондуктор И. Мшвидабадзе и, вполне возможно, что именно к этому времени относятся его воспоминания о том, как он вывез И. В. Джугашвили из Батума в запломбированном товарном вагоне{45}.

Куда мог бежать избитый и по кавказским обычаям опозоренный И. В. Джугашвили? В Тифлисе его никто не ждал. Более того, там ему пришлось бы давать объяснение произошедшему. Поэтому из Батума он направился домой, в Гори. Его появление у матери могло привлечь к себе внимание полиции. Поэтому, по воспоминаниям Марии Зааловны Катиашвили (урожденной Хабелашвили), убежище он нашел в доме своего дяди Глаха Геладзе{46}.

Пребывание И. Джугашвили весной 1904 г. в Гори подтверждается воспоминаниями В. Кецховели. «Покинув Батум, И. В. Джугашвили приехал в Гори, — писал В. Кецховели и уточнял: — В апреле 1904 г. я вторично встретился с т. Сосо в Гори». Сообщая об этой встрече, В. Кецховели отмечал, что И. Джугашвили был болен и оставался дома, пока не поправился{47}.

Оказавшись не у дел и понимая, что порочащие его слухи делают невозможным дальнейшее его участие в революционной деятельности, И. В. Джугашвили решил апеллировать к тому органу, который стоял во главе всех социал-демократических организаций на Кавказе. Дело в том, что в 1903 г., когда И. В. Джугашвили находился в тюрьме, состоялся Первый съезд социал-демократических организаций Кавказа, на котором было принято решение об их объединении в Кавкавказский союз РСДРП и избран единый руководящий орган — Союзный комитет. Старейшим по возрасту. и революционному стажу в нем был М. Г. Цхакая. К нему через недавно вышедшего из тюрьмы Арчила Долидзе и апеллировал И. В. Джугашвили{48}.

«В 1904 г., во время Русско-японской войны, — вспоминал М. Г. Цхакая, — один из моих старых знакомых товарищей (по кружку, где я занимался), незабвенный т. Ростом (Арчил Долидзе), легально сотрудничавший в одной тифлисской газете, написал мне конспиративное письмо в мое тогдашнее глубокое подполье… В письме он мне сообщил, что вот уже чуть не несколько месяцев и в Батуме, и здесь, в Тифлисе, разыскивает меня и хочет во что бы то ни стало лично видеться бежавший из Сибири т. Сосо, он же Коба (Джугашвили). Я назначил место и время свидания»{49}.

Встреча состоялась. «Он, — читаем мы в воспоминаниях М. Г. Цхакаи об И. В. Сталине далее, — мне рассказал тогда всю свою эпопею работы и борьбы в Тифлисе, в Батуме и в тюрьмах, а Равно подробно остановился на удачной попытке побега с места ссылки, затем рассказал о своем пребывании в Батуме, где надеялся найти старых знакомых работников, и вместо этого столкнулся с будущими меньшевиками (Рамишвили, Чхиквишвили, Хомерики и К) <…>. И, наконец, заявил о своем решении начать сверху, с Кавказского союзного комитета (тогдашний краевой комитет партии) для будущей более продуктивной конспиративной работы. Вот почему он хотел видеть меня <…>. И не ошибся. Я ему посоветовал немного отдохнуть в Тифлисе и за это время познакомиться с новой нелегальной литературой о II съезде партии и пр. <…>. Для облегчения ему занятия я познакомил его с двумя товарищами — Ниной Аладжаловой и Датушем Шавердовым… и попросил их оказать ему всяческое содействие»{50}.

Получается, что после встречи с И. В. Джугашвили М. Цхакая не решился сразу же допустить его к партийной работе. И это в условиях, когда после январских арестов социал-демократическое движение Грузии лишилось многих своих активных работников. Если верить словам М. Цхакаи, получается, что сделанная им пауза была вызвана заботой об И. В. Джугашвили: «Я посоветовал ему немного отдохнуть». Между тем ему не могло не быть известно, что, после побега из ссылки И. В. Джугашвили «отдыхал» уже более трех месяцев. Поэтому причину сделанной паузы нужно искать в чем-то другом.

Ничего на этот счет не писала и Н. Н. Аладжалова, которая оставила воспоминания о своем революционном прошлом. Причем, несмотря на то что они были написаны еще при жизни Сталина, она предпочла обойти стороной обстоятельства своего знакомства с вождем{51}.

М. Цхакая не спешил с использованием И. В. Джугашвили как профессионального революционера. «На одьом из следующих свиданий, — вспоминал он, — познакомил его с характером при-. нятых II съездом программы и устава, а равно с произошедшим расколом партии на меньшинство и большинство <…>. Я его попросил написать свое credo… Он это сделал через несколько дней. Я посоветовал ему <…> написать статью, хотя бы по параграфу 9 программы партии по национальному вопросу <…>. Через месяц он принес довольно объемистую тетрадь»{52}. В своих воспоминаниях М. Г. Цхакая, по всей видимости, допустил ошибку. Написанная И. В. Джугашвили в это время статья по национальному вопросу, опубликованная в 1904 г. на страницах «Борьбы пролетариата», была невелика по объему{53}. Поэтому, вероятнее всего, он имел в виду то самое «Кредо», которое разыскивал И. В. Сталин в 1925 г.{54}.

Но и после этого И. В. Джугашвили продолжал оставаться не У дел. Только «через другой месяц, — писал М. Цхакая, — я отправил т. Сосо в Кутаисский район в Имеретино-Мингрельский комитет»{55}.

Это значит, что между обращением И. В. Джугашвили к М. Г. Цхакаи через А. Долидзе и его возвращением к партийной работе прошло более двух месяцев. Что же удерживало М. Цхакаю от направления И. Джугашвили на партийную работу?

Вероятнее всего, взятая им пауза была связана с тем, что Союзный комитет проверял те самые «порочащие» слухи, которые заставили И. Джугашвили покинуть Батум. Если учесть, что, покинув 18 апреля Батум, он некоторое время провел в Гори, а затем более двух месяцев томился в Тифлисе, то к партийной работе мог вернуться не ранее июля 1904 г., т. е. только через полгода после побега из ссылки.

Эта датировка подтверждается воспоминаниями члена Имеретино-Мингрельского комитета Сергея Ивановича Кавтарадзе[35]. «Не то в конце июля, не то в начале августа 1904 г., — вспоминал он, — в Кутаис приехал представитель Кавказского союзного комитета Сосо Джугашвили. Он взял кличку Коба»{56}. Сразу же было решено обновить Имеретино-Мингрельский комитет, в состав которого, по свидетельству С. И. Кавтарадзе, кроме него и И. В. Джугашвили вошли Б. Бибинейшвили, Н. Карцивадзе, С. Киладзе{57}.

О том, что свою деятельность в Кутаиси И. В. Джугашвили начал с реорганизации Имеретино-Мингрельского комитета РСДРП, писал и Б. Бибинейшвили: «Для руководства работой к нам приехал товарищ Сталин. Состав комитета был обновлен. В него вошли Сосо Джугашвили, С. Кавтарадзе, Н. Карцивадзе и члены Союзного комитета Саша Цулукидзе и Миша Окуджава»{58}.

Обновленный комитет начал с организации типографии, которая была размещена в доме Васо Гогиладзе и находилась в нем до февраля 1906 г.{59} Одновременно, как вспоминал В. Бибинейшвили, «во второй половине 1904 г.» усилилась «революционная работа по деревням», и вскоре «вся Кутаисская губерния покрылась нелегальными революционными организациями»{60}.

В преддверии 1905 года

Первые же практические действия И. В. Джугашвили в качестве члена Имеретино-Мингрельского комитета РСДРП обратили на себя внимание его товарищей по партии и способствовали его Дальнейшей политической карьере.

«После одного из моих подпольных объездов России (Баку, Смоленск, Орел — места тогдашних общепартийных центров), — вспоминал М. Цхакая, — вернувшись в Тифлис, я оказался единственным (оставшимся) членом краевого комитета — все члены комитета оказались за решеткой. Тогда я один кооптировал немедленно моих близких соратников, которым я доверял <…>. В числе их были т. Коба и т. Каменев»{1}.

Так И. В. Джугашвили поднялся еще на одну ступеньку партийной иерархии и вошел в число лидеров социал-демократического движения на Кавказе.

Когда именно это произошло, М. Цхакая не указывал, но датировал свою поездку летом 1904 г.{2} Для более точного определения времени включения И. В. Джугашвили в состав Союзного комитета немаловажное значение имеет упоминание фамилии Л. Б. Каменева.

После знакомства с И. В. Джугашвили Л. Б. Каменев вернулся в Москву и здесь 15 февраля был арестован. Летом того же года его выслали на Кавказ. Прибыв 1 августа в Тифлис, он испросил разрешение на поступление в Юрьевский университет и, получив его, почти сразу же отправился туда, но принят в университет не был, после чего 4 сентября выехал из Юрьева в Тифлис{3}. Это значит, что в состав Союзного комитета он мог войти не ранее начала сентября 1904 г.

В связи с этим обращают на себя внимание воспоминания Ц. С. Зеликсон. Около 1/14 августа 1904 г. она была направлена из-за границы в Россию{4}. «Приехала я в Тифлис из Швейцарии, — вспоминала Ц. С. Зеликсон, — будучи послана Лениным на работу в распоряжение Кавказского союзного комитета. В день моего приезда туда меня известили, что чуть ли не накануне или два дня тому назад в Тифлисе был огромный провал. Тут же я узнала, что сегодня… произойдет партийное совещание»{5}. По ее словам, на совещании присутствовали 7–8 человек, из числа которых она запомнила В. С. Бобровского (ставшего позднее ее мужем), М. Цхакая, А. Цулукидзе и И. В. Джугашвили, но не назвала Л. Б. Каменева. Свой приезд Ц. С. Зеликсон датировала осторожно: «приблизительно в августе»{6}.

Это дает основание предполагать, что И. Джугашвили стал членом Кавказского союзного комитета не позднее конца августа — начала сентября 1904 г.

О том, что в августе 1904 г. он действительно находился в Тифлисе, свидетельствуют воспоминания Г. Бердзеношвили, который «в июле или начале августа» этого года приехал в Тифлис, поселился на Михайловском проспекте у своего родственника И. Хаситашвили и жил здесь до сентября. Ему запомнилось, что в это время рядом с ними снимал комнату И. В. Джугашвили{7}.

Правда, прожил здесь он недолго. Вскоре к нему нагрянули: жандармы и, не застав его, оставили в его комнате засаду. Арест, казалось, был неизбежен. Однако визит жандармов заметили соседи, поэтому, когда И. В. Джугашвили возвращался домой, из квартиры И. Хаситашвили ему был дан предупреждающий знак. И. В. Джугашвили вовремя повернул обратно и успел ускользнуть от преследования{8}.

По всей видимости, после этого Н. Аладжалова отвела И. В. Джугашвили к учителю Ашоту Оганезовичу Туманяну на Авчальскую улицу, дом 29{9}, а затем Коба уехал в Баку, где 7 сентября должно было состояться заседание комитета РСДРП{10}.

С этого момента до осени 1905 г. мы видим И. В. Джугашвили в постоянных разъездах, хронология и география которых до сих пор остаются не восстановленными.

Из Баку он уехал в Кутаисскую губернию, где провел некоторое время, разъезжая по отдельным селениям и, видимо, участвуя в создании тех самых местных организаций, которыми, как утверждал Б. Бибинейшвили, во второй половине 1904 г. покрылась вся Кутаисская губерния.

«В начале сентября 1904 г., — вспоминал Г. Такоишвили, — я сопровождал тов. Кобу в селение Джихаиши для создания организации. В Джихаиши мы останавливались в доме Алексея Хацава»{11}. Сохранились и воспоминания Алексея Максимовича Хацавы, подтверждающие данный факт{12}. По воспоминаниям Иллариона Вачарадзе, осенью 1904 г. И. В. Джугашвили приезжал в Хони и провел там около двух недель{13}. Тогда же, по свидетельству И. Мшвидабадзе, он посетил селение Кобулети, находящееся недалеко от Батума.

Во время этой поездки И. В. Джугашвили снова едва не оказался в руках жандармов. Незадолго до его приезда в Кобулети произошло убийство, на ноги была поднята местная полиция. Собрание, на котором планировалось выступление И. В. Джугашвили, пришлось отменить. Об этом он узнал только по прибытии. До отъезда обратно оставалось много времени, и он вместе с И. Мшвидабадзе пошел к морю. Здесь они привлекли к себе внимание пограничников. «Так как мы не были похожи на местных жителей, — вспоминал И. Мшвидабадзе, — то один из патрулей арестовал нас и повел в местечко Цихисдзири к своему начальству». Однако, как утверждал И. Мшвидабадзе, им удалось убедить пограничников, что они приехали в Кобулети на рыбалку, после чего их отпустили{14}.

И. В. Джугашвили вернулся к нелегальной работе, когда в стране назревал политический кризис, а внутри РСДРП развернулась острая борьба между двумя фракциями, возникшими летом 1903 г. на II съезде партии: большевиками и меньшевиками. Важное значение в этой борьбе имело совещание, состоявшееся во второй половине июля под Женевой. На нем было принято воззвание о необходимости созыва нового партийного съезда. Воззвание подписали 22 человека: А. А. Богданов, В. Д. Бонч-Бруевич, В. М. Величкина, Е. В. Голикова, Р. С. Землячка, Н. К. Крупская, В. И. Ленин, М. Лядов (Мандельштам), М. С. Ольминский и др.{15} ЦК РСДРП признал созыв нового съезда несвоевременным и тогда же, в июле, печатно выступил с соответствующим заявлением{16}. В результате во второй половине 1904 г. — начале 1905 г. вокруг вопроса о созыве съезда развернулась острая борьба, в которую оказался втянутым и Кавказский союз РСДРП.

Посетившему Кавказ представителю ЦК РСДРП И. Ф. Дубровинскому удалось убедить Совет Кавказского союза, Тифлисский и Имеретино-Мингрельский комитеты присоединиться к июльскому заявлению ЦК{17}. Однако после того как здесь побывали посланцы Бюро комитета большинства Р. С. Землячка и Ц. С. Зеликсон, начался переход некоторых партийных организаций в оппозицию к ЦК РСДРП{18}.

Первым это сделал Имеретино-Мингрельский комитет, который в значительной степени под влиянием И. В. Джугашвили пересмотрел свое первоначальное решение и высказался за созыв съезда{19}. Не позднее 3 (16) сентября из Тифлиса было получено письмо В. С. Бобровского об отрицательном отношении к заявлению ЦК РСДРП со стороны Союзного комитета{20}, а 26 сентября (9 октября) — от Р. С. Землячки «с известием, что Кавказский союз весь присоединился к воззванию 22-х»{21}.

К этому времени И. В. Джугашвили удалось получить адрес находившегося в Лейпциге М. Давиташвили, и он вступил с ним в переписку. Первое известное нам письмо было направлено из Кутаиса на имя М. Давиташвили не позднее 30 сентября 1904 г. В этом письме И. В. Джугашвили критиковал позицию Г. В. Плеханова как лидера меньшевиков и писал: «Здесь был один приехавший из ваших краев, взял с собой резолюцию кавказских комитетов в пользу экстренного съезда. Напрасно смотришь на дело безнадежно: колебался только Кутаисский комитет, но мне удалось убедить их»{22}.

Это письмо представляет интерес в двух отношениях. С одной стороны, оно свидетельствует о первых известных нам контактах И. В. Джугашвили с эмиграцией, с другой стороны, интересно тем, что стало известно В. И. Ленину, и таким образом произошло их заочное знакомство{23}. Позднее И. В. Сталин сдвинул этот эпизод на год вперед, живописав, как непосредственно обратился к В. И. Ленину с письмом из сибирской ссылки и получил от него ответ{24}.

Осенью 1904 г. И. В. Джугашвили снова появился в Тифлисе. По всей видимости, на этот раз он поселился на квартире Артема Торозова, который позднее писал: «Тов. Коба оста[ва]лся у нас две недели, <…> в продолжение этого времени он редко выходил <…>. К нему приходили Камо, М. Бочаридзе, и они совещались»{25}. Точная дата приезда И. В. Джугашвили неизвестна, но ориентировочно определить ее можно. Дело в том, что в 1904 г. С. А. Тер-Петросян (Камо) был арестован, некоторое время провел в батумской тюрьме, сумел бежать из нее и возвратился в Тифлис 1 октября{26}. Это значит, что И. В. Джугашвили снова обосновался в Тифлисе не ранее этой даты.

В конце ноября 1904 г. в Тифлисе в столярной мастерской М. Чодришвили состоялась партийная конференция Кавказского союза РСДРП. В ней приняли участие 12 человек: шесть — с решающим голосом, шесть — с совещательным (М. З. Бочаридзе, И. В. Джугашвили, Л. Б. Каменев, Г. С. Согоров, В. К. Таратута, А. Г. Цулукидзе, М. Г. Цхакая, З. Чодришвили, С. Г. Шаумян и др.){27}.

На конференции обсуждались следующие вопросы: «об отношении к партийным центрам», «о съезде», «о Бюро», «о литературе большинства», «о настоящем историческом моменте», «о либералах», «о бюджете Бюро», «об изменениях в Уставе Кавказского союза», «о брошюрном издании», «о листках», «о бюллетенях», «о листке и органе», «об использовании для переводов статей из „Социал-демократа“» и «о националистах». Среди этих вопросов особое значение имели два: отношение к созыву III съезда РСДРП и к так называемой земской кампании{28}.

Ноябрьская конференция создала специальный орган — Кавказское бюро, перед которым была поставлена задача «принять все необходимые, по его мнению, меры по подготовке съезда»{29}. Персональный состав Бюро неизвестен, но есть основание предполагать, что одним из его членов был И. В. Джугашвили.

Конференция закончилась 29 ноября{30}, в тот же день ее участники стали разъезжаться{31}. Видимо, именно тогда И. В. Джугашвили совершил поездку в Чиатуры, где останавливался в доме марганцепромышленника Бартоломе Кекелидзе{32} и, по свидетельству Виктора Бакрадзе, пробыл здесь два дня{33}, после чего вернулся в Тифлис, а оттуда сразу же выехал в Баку.

5 декабря там началась забастовка некоторых нефтепромышленных предприятий{34}, инициатором которой являлась «Балахано-Биби-Эйбатская группа», группа рабочих, во главе которых стояли братья Шендриковы. Между тем Бакинский комитет РСДРП считал стачку несвоевременной{35}.

Как вспоминал рабочий П. И. Бочаров, для обсуждения этого вопроса не позднее 9 декабря был созван митинг, на котором присутствовал И. В. Джугашвили. Еще до принятия митингом решения появилась полиция. Многие были арестованы, среди них и автор воспоминаний. Через два дня (не позднее 11 декабря) он был освобожден, после чего (не позднее 12-го) состоялся новый митинг, который и принял решение о поддержке начавшейся забастовки и превращении ее во всеобщую{36}.

Для руководства стачкой был создан забастовочный комитет, в который вошли: от большевиков — П. А. Джапаридзе, А. М. Стопани, И. Фиалетов, от меньшевиков — Илья и Лев Шендриковы, Тарас, от партии «Гнчак» — Тигран Арутюнян, Овсен Тер-Вартанян, Давид Тер-Даниэлян{37}.

«Забастовка рабочих в Балаханах началась в 6 часов утра 13 декабря с завода Каспийско-Черноморского нефтяного общества, затем перешла на промыслы Нобеля и Манташева и, наконец, весьма быстро распространилась по всем промыслам». «На Биби-Эйбатских нефтяных промыслах забастовка началась… около 9 часов утра, когда на промысле „Олеум“ был дан тревожный свисток… Таким образом, были прекращены работы на промыслах Манташева, Тифлисского товарищества, Борн, Шибаева…»{38}.

Полиция вмешалась в ход событий только 23 декабря{39}. Начались аресты. 3 января забастовка прекратилась{40}, но завершилась подписанием первого в истории России коллективного договора между рабочими и предпринимателями{41}.

О том, где в это время находился И. Джугашвили и какую роль он играл в стачке, имеются две версии. Обе исходят от Ц. С. Зеликсон-Бобровской. В опубликованном тексте ее воспоминаний говорится: «На следующий день после начала забастовки (т. е. 14 декабря. — А.О.) приехал в Баку тов. Сталин. Он здесь оставался в течение 10 дней, руководил забастовкой»{42}. В неопубликованном тексте воспоминаний утверждается, что И. В. Джугашвили во время забастовки бывал в Баку только наездами и по этой причине не мог руководить ею{43}. Причем Ц. С. Зеликсон-Бобровская прямо писала о том, что опубликованная версия была навязана ей Е. Ярославским{44}.

По свидетельству Ц. С. Зеликсон-Бобровской, во время забастовки И. Джугашвили приезжал в Баку несколько раз и встречался как с членами забастовочного комитета{45}, так и с находившимся здесь членом ЦК РСДРП В. А. Носковым{46}.

Одна из причин, по которой в декабре 1904 г. И. В. Джугашвили вынужден был разрываться между Баку и Тифлисом, заключалась в том, что в это же время в Тифлисе тоже назревали важные события.

После того как 26 августа 1904 г. новым министром внутренних дел стал князь П. Д. Святополк-Мирский{47}, кратковременное пребывание которого у власти получило название «либеральной весны»{48}, оппозиция выступила с требованием реформ{49}. 20 ноября в Петербурге в доме Павловой состоялся банкет, на котором была принята петиция{50}, положившая начало так называемой банкетной, или петиционной, кампании. Она захватила более 30 городов России и вылилась более чем в 120 собраний{51}.

В начале декабря в Тифлисе тоже состоялось собрание, 12-го числа прошло заседание городской думы, 20 декабря состоялся многолюдный митинг, а на 31 декабря в здании Артистического общества был назначен банкет{52}.

Первоначально планировалось, что вход в здание Артистического общества будет открыт только по пригласительным билетам. Однако в самую последнюю минуту один из организаторов банкета, Н. А. Худадов, распорядился отменить этот порядок и открыть двери для всех желающих, поэтому когда организаторами банкета была оглашена заранее заготовленная петиция с либерально-оппозиционными требования, на трибуне появились социал-демократы, которые огласили свою резолюцию. Зазвучали революционные речи и революционные песни, банкет стал превращаться в митинг{53}. По воспоминаниям, И. В. Джугашвили тоже участвовал в этом собрании и вместе со всеми пел «Варшавянку»{54}.

Когда было предложено подписываться под оглашенной организаторами банкета петицией, она собрала 240 подписей. В ней содержались такие требования, как объявление политических свобод, отмена сословных, национальных и вероисповедных ограничений, введение народного представительства на основе всеобщих выборов, объявление политической амнистии. Вопрос о форме правления предлагалось решить Учредительному собранию{55}.

Так Тифлис встретил 1905 г.

Раскол Кавказского союза

9 января тысячи рабочих Петербурга направились к Зимнему дворцу, чтобы вручить царю петицию со своими требованиями. Однако на улицах города их встретили войска, открывшие по ним огонь. Несколько сот человек было убито, более тысячи ранено. Этот день вошел в историю как Кровавое воскресенье, а Николай II, отдавший приказ о стрельбе и, видимо, поэтому возведенный церковью в ранг святых, еще раз продемонстрировал, что неслучайно получил в народе прозвище Николай Кровавый{1}. После 9 января по всей стране прокатилась волна забастовок протеста. Брожение охватило и города Кавказа.

Где именно в это время находился И. В. Джугашвили и чем был занят, еще требует выяснения. Известно лишь, что после Нового года он из Тифлиса отправился в Баку. Было очевидно, что петербургские события представляют собой важную веху в развитии революционного движения. В новых условиях вопрос о единстве действий и, следовательно, о созыве нового партийного съезда приобретал особое значение.

Еще в конце ноября 1904 г. собравшиеся на одно из своих первых заседаний члены Кавказского бюро по подготовке к созыву III съезда РСДРП выступили с воззванием, в котором заявили о недоверии заграничным центрам и призвали местные организации взять подготовку съезда в свои руки. Это означало недоверие не только редакции «Искры», перешедшей после II съезда в Руки меньшевиков, но и редакции возникшей к этому времени большевистской газеты «Вперед», во главе которой стоял В. И. Ленин. Когда подобный смысл воззвания Кавказским бюро был Дознан, оно дезавуировало его. Не позднее 6 января 1905 г. И. В. Джугашвили поставил в известность об этом редакцию газеты «Вперед»{2}.

15 января из Баку он обратился к редакции газеты «Вперед» с новым письмом:

«Товарищ!

Это заявление разослано во все кавказские комитеты с просьбой отозваться. Дело в том, что ноябрьская конференция представителей Кавказского союза поставила Агитационное бюро Кавказского союза в строго определенные рамки, ограничив его компетенцию задачами лишь агитации (см. 3-ю резолюцию конференции, по которой вопрос об Организационном комитете откладывается до новой конференции или съезда представителей Кавказского союза, стало быть, и не решается Агитационным бюро). Теперь шаг сделан, правда, не совсем уверенный, но все-таки шаг. Только некоторая трусость <…> и вызванный ею „цекистский фетишизм“ помешали Бакинскому комитету трезво взглянуть на дело и дать пощечину врагу (ЦК), который как таковой давно порвал с нами и систематически терзает партию. Но, судя по настроению бакинских товарищей, можно с уверенностью сказать, что „временный разрыв“ с ЦК скоро превратится в „постоянный“ — особое мнение пяти товарищей уже теперь имеет больше сторонников, чем заявление Бакинского комитета. 15 января 1905 г. Вано.

P. S. Скоро пришлю корреспонденцию из Баку. На днях выеду в Тифлис и напишу корреспонденцию из Тифлиса. Баку готовится к демонстрации. Получены два номера „Вперед“. На товарищей производит хорошее впечатление. Б[акинский] к[омитет] просит пустить в печать его заявление с особым мнением пяти товарищей»{3}.

Если исходить из содержания приведенного письма, то в середине января 1905 г. И. В. Джугашвили должен был вернуться в Тифлис, где именно в это время произошло резкое обострение событий.

16 января у губернатора состоялось совещание, на котором было решено не дожидаться, когда развернувшаяся после Кровавого воскресенья агитация приведет к массовым волнениям в городе, и нанести по социал-демократической организации превентивный удар{4}. К этому тифлисская охранка готовилась давно. И уже давно в ее архиве накапливалась информация о наиболее активных членах Тифлисской организации РСДРП.

Оказался в поле ее зрения и И. В. Джугашвили. В сентябре 1904 г., по всей видимости, через секретного сотрудника по кличке Панцулия охранке удалось установить факт его пребывания в Тифлисе. В результате в Тифлисском охранном отделении появилась специальная карточка на И. В. Джугашвили.

Вот первая запись в ней: «Сведения. Джугашвили. О лице, состоящем членом партии социал-демократов, имеющиеся в Тифлисском охранном отделении с сентября 1904 г. Ф. И. О.: Джугашвили Иосиф Виссарионович, кличка наблюдения по —…, кружковое прозвище —…, звание: крестьянин сел. Диди Лило Тифлисской губернии и уезда, занятие: ученик Тифлисской духовной семинарии, лета —…, вероисповедание —…, приметы —…, имеется ли фотографическая карточка —…, где ныне проживает —…, семейные связи: мать его Екатерина проживает в городе Гори Тифлисской губернии, революционные связи —… Деятельность по партии. В 1902 г. при Тифлисском ГЖУ был привлечен обвиняемым к дознанию о тайном кружке РСДРП и по этому делу, как видно из предписания Департамента полиции от 17 июля 1903 г. за № 4305, Иосиф Джугашвили подлежал высылке под гласный надзор полиции сроком на 3 года, куда и был выслан административным порядком полицией»{5}.

Троеточие указывает на отсутствие соответствующих данных в распоряжении Тифлисского охранного отделения. Это означает, что в сентябре 1904 г. оно не располагало конкретными сведениями об И. В. Джугашвили и не имело его фотографии.

8 октября в карточке Тифлисского охранного отделения была сделана новая запись: «Джугашвили бежал из ссылки и в настоящее время является главарем партии грузин, рабочих»{6}. После этого в регистрационной карточке появились его приметы, взятые из розыскного циркуляра Департамента полиции от 1 мая 1904 г.{7} Дальнейшие записи имеют очень скупой и случайный характер{8}, а в сводках наружного наблюдения за 1904–1905 гг. фамилия И. В. Джугашвили отсутствует{9}.

Между тем, когда 2–3 октября в Тифлисе были произведены обыски и аресты, у жены П. А. Джапаридзе В. М. Ходжишвили было обнаружено письмо с упоминанием Кобы{10}. 30 ноября 1904 г. жандармам удалось захватить революционный склад, где снова были обнаружены записи с упоминанием Кобы{11}. По существовавшим правилам охранка должна была завести в своей картотеке карточку на Кобу и приступить к выяснению его личности. Но никаких данных на этот счет, как и самой карточки, обнаружить не удалось.

Несмотря на то что в поле зрения Тифлисского охранного отделения И. В. Джугашвили попал в сентябре, только 6 ноября 1904 г. (№ 2385) охранное отделение обратилось в местное жандармское управление с просьбой сообщить имеющиеся у него сведения о нем{12}.

Ответ был дан 16 ноября (№ 7136):

«На запрос от 6 сего ноября за № 2385 сообщаю Вашему высокоблагородию, что Иосиф Джугашвили в 1902 г. при сем управлении был привлечен обвиняемым к дознанию „О тайном кружке Российской социал-демократической рабочей партии в г. Тифлисе“ и по этому делу, как видно из предписания Департамента полиции от 17 июля 1903 г. за № 4305, Иосиф Джугашвили подлежал высылке в Восточную Сибирь сроком на 3 года, куда был и выслан административным порядком»{13}.

Жандармское управление не только не предоставило в распоряжение своих коллег биографических данных об И. В. Джугашвили, не указало его родственные связи, но и ни словом не обмолвилось об обыске у него 21 марта 1901 г., о его привлечении к делу о социал-демократическом «кружке интеллигентов» (1901 г.) и к делу о батумских беспорядках (1902 г.).

25 ноября Тифлисское охранное отделение обратилось в Тифлисское ГЖУ с новой просьбой — выслать фотографию И. В. Джугашвили{14}.

16 декабря 1904 г. начальник Тифлисского охранного отделения Ф. А. Засыпкин представил в Департамент полиции обзор наблюдения за Тифлисской организацией РСДРП за октябрь-ноябрь 1904 г. К этому обзору был приложен «Список деятелей местной социал-демократической организации, поданным наблюдения, в октябре — ноябре (по 8 декабря) 1904 г.». В нем значились 131 человек. 19-м в этом списке фигурировал И. В. Джугашвили:

«19. Джугашвили Иосиф Виссарионов, крестьянин села Диди Лило Тифлисской губернии, разыскивается циркуляром Департамента полиции за № 5500 от 1 мая 1904 г. В 1902 г. привлекался обвиняемым при Тифлисском губернском жандармском управлении, последствием чего была высылка под гласный надзор полиции на 3 года в Восточную Сибирь (предложение Департамента полиции 17 июля 1903 г. № 4305), откуда 5 января 1904 г. скрылся. По указанию агентуры, проживает в городе Тифлисе, где ведет активную преступную деятельность»{15}.

Представляя эти данные, Тифлисское охранное отделение тем самым ставило Департамент полиции в известность о готовящейся ликвидации Тифлисской организации РСДРП. Однако когда через месяц, в ночь с 16 на 17 января 1905 г., были произведены аресты, задержанию подверглись только 13 человек: Михаил Бочаридзе, Нина Гургенидзе, Нина Каландарашвили, Филипп Махарадзе, Кирилл Никадзе, Исидор Рамишвили, Мелитон Руссия, Николай Сулханов, Александр Цулукидзе, Захар Чочуа, Шалва Шарашидзе, Шалва Элиава, Юлиан Яшвили. Еще 5 человек (Вера Бессмертная, Теофил Гурешидзе, Арчил Джапаридзе, Нина Косюра, Мелани Чодришвили) сумели избежать ареста{16}. Что же касается остальных, они были оставлены на «разводку».

Принятые меры не дали желаемых результатов, и 23 января в городе произошла первая массовая демонстрация. На Головинский проспект под красным знаменем вышла многочисленная процессия. В центре города зазвучали революционные песни. То, о чем мечтали организаторы первомайской демонстрации 1901 г., свершилось.

Как и тогда, против демонстрантов были брошены городовые И казаки. Однако если в 1901 г. им удалось навести порядок всего лишь за несколько минут, на этот раз произошло самое настоящее сражение. Многие его участники были избиты. Порядок был все-таки наведен, но произошедшие события свидетельствовали, что за прошедшие четыре года антиправительственное движение ушло далеко вперед и стало приобретать массовый характер{17}.

Произведенные аресты способствовали изменению расстановки сил внутри Тифлисского комитета РСДРП, в результате чего на заседании Тифлисского комитета 17 января меньшевики оказались в большинстве. Произошел своеобразный переворот{18}.

Этот переворот по времени совпал с возвращением из-за границы Ноя Жордании.

«До приезда Ноя Жордания, — вспоминал Б. Бибинейшвили, — все меньшевики, начиная с Чхеидзе и кончая Рамишвили, представлялись твердокаменными большевиками и колотили себя в грудь от досады, читая меньшевистские статьи»{19}.

Понимая, что последует за переходом Тифлисского комитета на сторону меньшевиков, большевики в ночь с 17-го на 18-е перепрятали партийные библиотеку и кассу, а также отказались сдать типографию{20}. Не найдя поддержки со стороны Союзного комитета, Тифлисский комитет 26 января заявил о выходе из Кавказского союза РСДРП. 30 января Союзный комитет потребовал от Тифлисского комитета не только отозвать свое заявление, но и ввести в свой состав новых членов{21}, на что Тифлисский комитет ответил отказом. Более того, 7 февраля он выступил с открытым заявлением и тем самым предал возникшие разногласия широкой огласке{22}.

Таким образом, обострение борьбы между правительством и обществом характеризовалось не сплочением перед лицом общего противника, а обострением борьбы внутри Кавказского союза РСДРП.

Было ли это отражением тех противоречий, которые существовали внутри рабочего движения или же кто-то сознательно способствовал подобному развитию событий, сказать трудно. Но нельзя не обратить внимание на то, что именно в это время на Кавказе наряду с обострением внутрипартийной борьбы происходит искусственное обострение национальных противоречий.

Еще при подготовке декабрьской забастовки между рабочими развернулась агитация, которая имела своей целью столкнуть армян и татар между собой. Тогда она не дала результатов, но несколько позднее привела к кровавым событиям.

«Вечером 6 февраля в Баку происходило нечто небывалое, — писал один из очевидцев этих событий. — Почти повсюду на улицах, особенно удаленных от центра, то и дело слышны были ружейные и револьверные выстрелы. Убитые и раненые насчитываются за ночь десятками. Весь город объят ужасом <…>. Мотивом к печальному событию послужило следующее. В центре города одним армянином был убит довольно состоятельный татарин. Единоверцы последнего вступились за убитого сородича и убили несколько ни в чем не повинных армян из прохожих. Таким образом, началось кровавое побоище», для ликвидации которого пришлось вызывать войска{23}.

По воспоминаниям Мамеда Мамедьярова, в феврале 1905 г. Сталин был в Баку и пытался противодействовать армяно-татарской резне, которая, по мнению автора воспоминаний, была развязана нефтепромышленниками Дадаевым и Тагиевым{24}.

А вот свидетельство Мухтара Гаджиева: «Под руководством тов. Сталина… в Балаханах во время армяно-татарской резни мы, пять товарищей, каким-то образом получили винтовки и собрались вокруг армянского района, по поручению тов. Сталина мы не должны были допустить здесь резни»{25}. «Тогда же, — вспоминал один из участников этих событий, — Сталин дал боевой дружине задание захватить типографский шрифт, мы, 15 человек, сделали это и отвезли шрифт в крепость к Б.»{26}.

Из этого явствует, что в феврале 1905 г. в Баку уже существовали боевая дружина местной организации РСДРП и что И. В. Джугашвили имел к ней самое непосредственное отношение.

Из Баку он вернулся в Тифлис не позднее 13 февраля. В этот день в Тифлисе возле Ванского собора был организован многотысячный митинг, в котором приняли участие армяне, грузины, татары, русские и представители других национальностей. К этому дню И. В. Джугашвили была написана специальная листовка, посвященная бакинским событиям. Отпечатанная в количестве 3 тыс. экземпляров, она призывала рабочих не поддаваться на провокации и не допустить повторения произошедшего. Под этим лозунгом и прошел митинг{27}.

Армянское и тюркское духовенства заявили о необходимости примирения. Демонстрация примирения состоялась в понедельник 14 февраля{28}. В этот день на Хлебной площади в квартире Хананяна И. В. Джугашвили встретился с Камо и здесь написал листовку, посвященную прошедшей демонстрации. Она была опубликована на следующий день{29}.

После этого мы снова видим И. В. Джугашвили в разъездах. Имеются сведения, что не ранее 3 — не позднее 5 марта он посетил Баку[36], где вместе с членом Бюро комитета большинства М. Лядовым (Мандельштамом) участвовал в заседании обновленного городского комитета РСДРП{30}.

По возвращении в Тифлис И. В. Джугашвили поселился на квартире Бердзеношвили (ул. Тамары) и здесь написал брошюру «Коротко о партийных разногласиях», которая представляла собой популяризацию ленинской работы «Что делать?» Точная дата ее написания неизвестна, однако упоминание в ней газеты «Социал-демократ» № 1 за 1 апреля дает основание утверждать, что работа над брошюрой началась не ранее этой даты{31}.

И. В. Джугашвили еще работал над своей брошюрой, когда в Лондоне открылся III съезд РСДРП. Решающее значение в борьбе за его созыв имело событие, которое произошло 9 февраля 1905 г. В этот день на квартире писателя Л. Н. Андреева (1871–1919) почти в полном составе были арестованы ЦК РСДРП (Е. М. Александрова — бывшая жена М. С. Ольминского, Л. Е. Гальперин, И. Ф. Дубровинский, Л. Я. Карпов, А. А. Квятковский, В. Н. Крохмаль, В. А. Носков, В. Н. Розанов) и один из его агентов, М. А. Сильвин. В результате этого на воле остались только Р. С. Землячка, Л. Б. Красин и В. И. Ленин. 4 марта они выступили с заявлением, которое признавало правомерность действий Бюро комитета большинства, направленных на созыв очередного съезда партии, и призвали местные организации прислать своих представителей на съезд{32}.

На этот призыв откликнулись и большевики, и меньшевики. Но если первые собрались в Лондоне, где 12 апреля открылся III съезд РСДРП{33}, то вторые направили своих представителей в Женеву и здесь провели свою конференцию{34}. Тем самым был сделан шаг на пути создания двух независимых друг от друга политических партий.

К этому времени раскол стал свершившимся фактом и внутри Кавказского союза РСДРП. 12 марта Тифлисский комитет поставил вопрос о роспуске Союзного комитета{35} и начал готовить общекавказскую конференцию.

В разгар этой борьбы «Ной Рамишвили во время дискуссии, — отмечал С. Талаквадзе, — демагогически назвал Коба <…> агентом правительства, шпионом-провокатором»{36}. Если бы лидер грузинских меньшевиков имел на руках соответствующие доказательства, он обязан был не только привести их, но и потребовать партийного расследования выдвинутого им обвинения. А поскольку ничего подобного он не сделал, есть основание думать, что в основе его обвинений лежали лишь подозрения.

Влияние меньшевиков продолжало расти. 14–15 апреля 1905 г. им удалось созвать общекавказскую конференцию и, выразив недоверие Союзному комитету, избрать свое Кавказское бюро РСДРП, которое противопоставило себя Союзному комитету РСДРП{37}. Так возникли два общекавказских руководящих центра социал-демократического движения, и между ними развернулась борьба за влияние.

Чиатурский бастион большевизма

Сразу же после меньшевистской конференции И. В. Джугашвили отправился в Кутаис. Из Тифлиса он выехал не ранее 18 апреля{1}. По пути сделал остановку в Гори и здесь не ранее 19 — не позднее 20 апреля в доме Элизбара Ревазовича Гогнидзе принял Участие в собрании местной социал-демократической организации. Во время собрания нагрянула полиция, однако хозяину удалось спрятать И. Джугашвили в подвал, куда полиция заглянуть не догадалась{2}.

В Гори И. В. Джугашвили оставался недолго. В четверг 21 апреля он уже находился в селении Цхра-Цхаро и здесь участвовал в дискуссии с меньшевиками{3}.

«Весной 1905 г., — вспоминал М. Е. Бибинейшвили, — Коба снова приехал в Кутаис. Как только Коба приехал в Кутаис, из Чиатур прибыли рабочие и сообщили Имеретино-Мингрельскому комитету о напряженном положении в Чиатури: они просили о помощи»{4}. Речь шла об активизации меньшевиков. Для того чтобы не допустить переход организации под их руководство, в Чиатуры были направлены сначала А. Г. Цулукидзе, затем И. Джугашвили{5}.

«В апреле 1905 г. или в начале мая, — писал Георгий Нуцубидзе, — приехал товарищ Сталин… Он остановился в доме Джакели, где в верхнем этаже помещался комитет Чиатурской большевистской партийной организации, а в подвале — нелегальная типография, и жил там до отъезда из Чиатур. Только в опасные моменты, когда нужно было скрываться от полиции, он покидал эту квартиру и переходил к кому-нибудь из товарищей. В один из таких переходов он жил у меня в течение двух или трех недель»{6}.

Обосновавшись на новом месте, И. В. Джугашвили направил письмо за границу в большевистский центр:

«Я опоздал с письмом, товарищ. Не было ни времени, ни охоты писать. Пришлось все время разъезжать по Кавказу, выступать на дискуссиях, ободрять товарищей и т. д. Поход был повсеместный со стороны меньшевиков, и надо было дать отпор. Людей у нас почти не было (и теперь очень мало, в два-три раза меньше, чем у меньшевиков), и приходилось работать за троих… Положение дел у нас таково. Тифлис почти целиком в руках меньшевиков. Половина Баку и Батума тоже у меньшевиков. Другая половина Баку, часть Тифлиса, весь Елисаветполь, весь Кутаисский район с Чиатурами (марганцепромышленный район, 9–10 тыс. рабочих) и половина Батума у большевиков. Гурия в руках примиренцев, которые решили перейти к меньшевикам. Курс меньшевиков все еще поднимается».

Письмо было начато 29 апреля, закончено 8 мая 1905 г.{7}.

Один из первых шагов, который сделал И. Джугашвили в Чиатурах, был связан с созданием местной типографии. «В 1905 г., — вспоминала Мария Белиашвили, — кажется, весной… к нам пришли тов. Сталин и С. Инцкирвели», они осмотрели дом, а через некоторое время принесли типографский станок и устроили в сарае типографию. В ней работали С. Инцкирвели, П. Галдава и В. Бакрадзе, помогал человек, приехавший из Тифлиса{8}.

Причастность И. В. Джугашвили к созданию нелегальной типографии в Чиатурах подтверждает и Дементий Шервадзе: «Под руководством… тов. Кобы была устроена в Чиатурах нелегальная типография в удобном подвале дома И. Белиашвили. В типографии работали Пация Галдава, С. Инцкирвели, мой зять Белиашвили, моя сестра и я»{9}.

Обосновавшись в Чиатурах, И. В. Джугашвили не только выезжал в разные места Кутаисской губернии, но и неоднократно бывал в самом Кутаисе.

В 1905 г. «Имеретино-Мингрельский комитет в Кутаисе имел хорошо законспирированную типографию в одном из окраинных районов Кутаиса, в подвале дома землемера Васо Гогиладзе». Управлял ею Барон (Б. Бибинейшвили). Листовки писали И. Джугашвили и С. Кавтарадзе{10}.

Одним из эпизодов борьбы большевиков за влияние в Имеретино-Мингрельской организации РСДРП стала губернская конференция, которая прошла в мае 1905 г. в Кутаисе в доме Иосифа Павловича Гветадзе. На этой конференции присутствовал и И. В. Джугашвили{11}.

27 апреля закончился III съезд РСДРП{12}. Присутствовавший на нем М. Г. Цхакая вернулся на Кавказ только в начале июня{13}. Его возвращение совпало со смертью от туберкулезного менингита А. Г. Цулукидзе. Он умер 9 июня. 12-го состоялись его похороны, в которых, по некоторым данным, участвовало около 50 тыс. человек. Таких похорон Грузия не знала. Гроб с телом на руках под пение «Марсельезы» и некоторых других революционных песен несли из Кутаиса до Хони. Ничего подобного еще год назад нельзя было даже представить{14}. За гробом шли товарищи А. Г. Цулукидзе по партии, в том числе те, кого давно разыскивали жандармы. Среди них находился и И. Джугашвили.

После похорон в Хони состоялось несколько дискуссий между большевиками и меньшевиками. Они продолжались не менее трех дней и проходили в домах Д. Кацаравы, П. Кикалейшвили и Б. Мдивани. В центре обсуждения находились решения Лондонского съезда и Женевской конференции РСДРП. И. В. Джугашвили тоже участвовал в этих спорах{15}.

Не ранее 16 июня И. В. Джугашвили и М. Г. Цхакая отправились в Кутаис. Здесь последний на заседании Имеретино-Мингрельского комитета сделал доклад о съезде, который, рассмотрев сложившееся в стране положение, констатировал, что развитие событий открывает перспективу свержения монархии, поэтому съезд призвал членов партии готовиться к решающей схватке со старой властью. Важнейшее значение в этом отношении придавалось подготовке всеобщей политической стачки и вооруженного восстания{16}. Под руководством И. В. Джугашвили в Чиатурах активизируется создание отрядов красных сотен. «По инициативе Сосо, — вспоминал В. Киасашвили, — мы приступили к организации чиатурского большевистского отряда», его командиром стал В. Киасашвили{17}.

В июне — августе 1905 г. И. В. Джугашвили находился в постоянных разъездах. Вот только некоторые факты, свидетельствующие об этом: в июне он посетил селение Худистави, затем мы видим его в Гурии, в селениях Гоми и Цители Мта Шемокмерской волости{18}, «в первых числах августа» он выступал на митинге в селе Парцхва, затем — в Чохатаури, где провел «приблизительно десять дней», в середине августа побывал в Батуме{19}.

А пока И. В. Джугашвили разъезжал по Восточной Грузии, в Баку снова обострились армяно-татарские противоречия, 20 августа начались столкновения, 22-го запылали нефтяные промыслы.

Позднее газета «Баку» писала: «Сгорели целиком с конторами: Каспийское товарищество, Руно, Тумаев, Ар[м]алуйс, Манташев (у Манташева целиком завод на Забрате), Питоев, Мирзоев, Красильников, Меликов, Арамазд, Адамов, Тер-Акоповы, завод „Ватан“, Ширван, Кавказское товарищество, Кавказ, Соучастники, Радуга, Петроль, Балаханское общество, князь Гагарин, Гальперин и много других мелких фирм», «у „Братьев Нобель“ осталось две трети; Каспийско-Черноморское общество — половина, Московско-Кавказское общество1 отделалось легко: сгорели только четыре буровые вышки, а остальное все осталось, Бенкендорф не пострадал, у Воронцова-Дашкова сгорело 6–7 вышек… фирма Хальфи пострадала мало, у Шибаева и компании осталась половина промысла. Остались целиком в Романах „Поляк“ и механический завод Строзера. Не тронуты фирмы Мусы Нагиева и Асадулаева. Также остались целиком в Романах механические заводы Биеринга, общества „Мотовилиха“… Сгорели „Тифлисское товарищество“, Товарищество „Набат“, Шихово, Милов-Таиров, Зубалов, завод Хатисова… Английские фирмы Олеум, Шибаев (Кубань) тоже пострадали, но меньше»{20}.

По некоторым данным, погибла половина вышек, в результате чего добыча нефти сократилась почти вдвое, и восстановить прежний уровень до 1917 г. так и не удалось{21}.

Не позднее 26–27 августа в предместье Кутаиса в усадьбе И. Чконии под председательством М. Г. Цхакаи и при участии И. В. Джугашвили состоялась новая конференция Имеретино-Мингрельской организации РСДРП{22}, после которой И. В. Джугашвили отправился в Тифлис. Здесь на 29 августа в здании городской управы было назначено собрание представителей тифлисской общественности с целью обсуждения утвержденного Николаем II Положения о так называемой Булыгинской думе. Социал-демократы не только пришли на это собрание сами, но и привели рабочих. Для их удаления из зала были вызваны городовые и казаки. В результате произошедшего столкновения погибли около 100 человек{23}.

«Помню, — вспоминал Артем Торозов, — как спустя два дня после расстрела полицейскими рабочих в Тифлисской городской думе (т. е. около 31 августа. — А.О.) у меня на квартире собрались во главе с товарищем Сталиным Степан Шаумян, Михаил Бочаридзе, Михо Чодришвили, Захар Чодришвили, Петр Монтин и ряд других товарищей. По предложению тов. Сталина было решено выпустить листовку по поводу злодейского убийства рабочих» с призывом к забастовке протеста{24}.

После совещания у А. Торозова И. В. Джугашвили снова отправился в Кутаисскую губернию. «В начале сентября 1905 г., — вспоминал Михаил Евктимович Бибинейшвили, — мы поехали в Зестафони: Коба, Павел Сакварелидзе (Большой Павел), Андро Бебурашвили, Павел Масалкин»{25}. Начало осени И. В. Джугашвили тоже провел в разъездах по Кутаисской губернии, побывав в селениях Кацхи, Ргани, Цхра-Цхаро, Чиатури и некоторых других{26}.

В это же время большевиками была сделана попытка ограбления кутаисского цейхгауза. «В начале сентября 1905 г., — говорится в биографической справке о М. А. Гогуадзе, — вместе с Захарием Чодришвили, Маро Бочаридзе, Бабе Лошадзе [он] отправился с Кутаис с заданием снять в аренду дом, расположенный против военного цейхгауза, устроить подкоп и вынести из цейхгауза 2000 винтовок. Подкоп был начат, но не доведен до конца вследствие неблагоприятных почвенных условий»{27}.

Одним из руководителей этой операции был И. В. Джугашвили{28}.

В сентябре 1905 г., когда борьба вокруг вопроса о власти стала приобретать особую остроту, большевики и меньшевики приняли решение о необходимости преодоления раскола в партии и объединении своих усилий против общего политического противника — самодержавия. Ожесточенная конфронтация между Советом Кавказского союза и Кавказским бюро РСДРП стала затихать, появилась возможность сотрудничества между ними. В этих условиях И. В. Джугашвили вернулся в Тифлис{29}.

Есть основание предполагать, что здесь он нашел приют на Фрейлинской улице в доме № 3. В рассматриваемое время часть этого дома снимала семья Сванидзе{30}. Она состояла из трех сестер — Александры, Като и Машо, их брата Александра и мужа Александры Михаила Монаселидзе. Сестры Сванидзе имели швейную мастерскую, которая располагалась в этом же доме и пользовалась в Тифлисе известностью{31}.

М. М. Монаселидзе, с которым И. В. Джугашвили был знаком по семинарии, писал: «В 1904 г. я женился на старшей дочери Сванидзе Александре (Сашико) и взял квартиру на Фрейлинской улице, № 3 в д. Байсогулова. Наша квартира была расположена со стороны двора и смотрела во двор Закавказского военного штаба»{32}. «Жена моя Александра и сестра ее Като были известными во всем городе портнихами. Кто только не ходил к ним шить платья. Приходили жены генералов, крупных чиновников канцелярии наместника, жены офицеров и тому подобных лиц, которых во время примерок сопровождали их мужья. Поэтому наша квартира была гарантирована от всяких подозрений со стороны полиции»{33}.

«Как-то мой шурин (Александр Семенович Сванидзе. — А.О.), — вспоминал Михаил Монаселидзе, — отозвал меня в сторону и сообщил, что желает привести к нам на ночевку товарища Сосо Джугашвили, он просил ничего не говорить пока об этом его сестрам. Я был согласен. С этой поры товарищ Сталин начал проживать в нашей квартире. Это было в 1905 г. Сюда к нему приходили Камо, Миха Бочаришвили, Миша Давиташвили, Г. Елисабедашвили, Г. Паркадзе и время от времени М. Цхакая, Ф. Махарадзе, С. Шаумян и др.»{34}.

ПРИМЕЧАНИЯ

Возвращение

1 Официальный указатель железнодорожных, пароходных и других пассажирских сообщений. Зимнее движение 1903–1904 гг. СПб., 1903.

2 В воспоминаниях этот факт датируется по-разному. Одни авторы относят возвращение И. В. Джугашвили в Тифлис к январю, другие — к февралю 1904 г.

3 Pein R. The Rise and Fall. N.Y., 1965. P. 102.

4 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3453. Л. 3–4; РГАСПИ. Ф. 323. Оп. 1. Д. 1. Л. 19, 72, 121–122; ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1904. Д. 625–25. Л. 1–2.

5 Там же.

6 Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат. 7-е изд. Т. 41. Ч. 1. С. 161.

7 РГАСПИ. Ф. 323. Оп. 1. Д. 1. Л. 37.

8 Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений с партийными организациями. 1903–1905 гг. Т. 2. М., 1975. С. 114–115.

9 Аллилуев С. Я. Пройденный путь. М., 1946. С. 108–109.

10 Там же.

11 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 7 об. (Ф. Гогоберидзе).

12 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 215 (Н. Сихарулидзе).

13 Там же. Д. 52. Л. 147 (И. Цивцивадзе).

14 Там же. Д. 43. Л. 215 (Н. Сихарулидзе).

15 Там же. Л. 215–216.

16 Там же. Л. 216.

17 Гори. Д. 227. Л. 4 (В. М. Джибути).

18 Заря Востока. 1937. 10 янв.

19 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 38. Л. 284 (К. Осепашвили).

20 Там же. Д. 43. Л. 216 (Н. Сихарулидзе).

21 Там же

22 Заря Востока. 1936.17 нояб. (В. Ломджария); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 31. Л. 34 (В. Ломджария-Джавахидзе).

23 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 34. Л. 401 (И. Мшвидабадзе); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 43 (И. Мшвидабадзе).

24 ГФ ИМЛ. Ф. 2914. Оп. 2. Д. 4. Л. 53 (Ф. Махарадзе).

25 Там же. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 6. Л. 231 (Н. Богучава).

26 Памятная книжка Иркутской губернии на 1904 г. Иркутск, 1904. С. 67, 153.

27 Там же.

28 Официальный указатель железнодорожных, пароходных и других пассажирских сообщений. Зимнее движение 1903–1904 гг. СПб., 1903.

29 Там же.

30 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 537. Л. 2 (М. Успенский).

31 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 7. Л. 21 (Д. Вадачкория).

32 Батумская демонстрация 1902 г. [1-е изд.]. М., 1937. С. 140–141; [2-еизд.]. М., 1937. С. 112. (Д. Вадачкория).

33 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 216–217 (Н. Сихарулидзе).

34 Там же. Д. 44. Л. 5 (Г. С. Согорошвили).

35 Там же. Л. 5–6.

36 Там же. Л. 6.

37 Там же. Л. 3–5.

38 Там же. Л. 67–68 (Г. С. Согорошвили).

39 Там же. Д. 26. Л. 225–226 (Г. Кобулашвили).

40 Там же. Д. 7. Л. 21 (Д. Вадачкория); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 537. Л. 2 (М. Успенский).

41 ГФ ИМЛ. Ф. 2914. Оп. 2. Д. 4. Л. 53.

42 Там же. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 217 (Н. Сихарулидзе).

43 Антонов-Овсеенко А. В. Сталин без маски. М., 1990. С. 365.

44 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 537. Л. 2 (М. Успенский).

45 Там же. Д. 655. Л. 43–44 (И. Мшвидабадзе).

46 Неопубликованные материалы из биографии Сталина // Антирелигиозник. 1939. № 12. С. 18 (Мария Зааловна Катиашвили).

47 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 25. Л. 65 (В. Кецховели).

48 РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 54. Л. 17 (М. Цхакая).

49 Там же.

50 Там же. Л. 17–18.

51 Рассказы о великом Сталине. Кн. 2. Тбилиси, 1941. С. 27–32 (Н. Н. Аладжалова); См. также: Аладжалова Н. Н. Из большевистского подполья. Тбилиси, 1963.

52 РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 54. Л. 18 (М. Цхакая).

53 Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. М., 1946. С. 32–55.

54 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2667. Л. 1–2.

55 Там же. Ф. 157. Оп. 1. Д. 54. Л. 18 (М. Цхакая).

56 О том, как это произошло, см: РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1.Д. 181. Л. 6 (автобиография В. Е. Бибинейшвили).

57 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 19. Л. 22–23 (С. И. Кавтарадзе).

58 Барон (Бибинейшвили). За четверть века. Революционная борьба в Грузии. М.; Л., 1931. С. 80.

59 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 19. Л. 22–23 (С. И. Кавтарадзе).

60 Барон (Бибинейшвили). За четверть века. Революционная борьба в Грузии. С. 80–82.

В преддверии 1905 года

1 РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 54. Л. 19 (М. Цхакая).

2 Цхакая М. Г. Избранные произведения. Тбилиси, 1987. С. 354.

3 РГАСПИ. Ф. 323. Оп. 1. Д. 1. Л. 37, 40, 67, 153.

4 Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с партийными организациями. 1903–1905 гг. М., 1975. Т. 2. С. 432.

5 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 7 (Ц. С. Зеликсон-Бобровская).

6 Там же.

7 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 5. Л. 81–83 (Г. Ф. Бердзеношвили).

8 Там же. Л. 83.

9 Там же. Д. 48. Л. 166–167 (А. О. Туманян).

10 Стригунов И. Исторические места города Баку, связанные с революционной деятельностью И. В. Сталина. Баку, 1949. С. 39.

11 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 47. Л. 88 (Г. Такоишвили).

12 Там же. Д. 50. Л. 6–11 (Алексей Максимович Хацава).

13 Там же. Д. 7. Л. 239 (И. Вачарадзе).

14 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 45–46 (И. Мшвидабадзе).

15 Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с местными партийными организациями. 1903–1905. Т. 2. С. 423.

16 Там же. С. 440–441.

17 Там же. Т. 3. С. 54, 624.

18 Цхакая М. Г. Избранные произведения. Тбилиси, 1987. С. 355–356.

19 Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с местными партийными организациями. 1903–1905. Т. 3. М., 1977. С. 54, 606.

20 Там же. Т. 2. С. 512–513.

21 Там же. Т. 3. С. 45.

22 Там же. С. 52–54.

23 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 45. Л. 10 (Д. Сулиашвили).

24 Сталин И. В. Сочинения. Т. 6. М., 1947. С. 52–54; Костышин Д. Н. «Небольшое письмецо» из громадной фабрики лжи (к истории фальсифицированной переписки Ленина со Сталиным) // Кентавр. 1992. № 5–6. С. 68–79.

25 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 48. Л. 109 (Артем Торозов); См. также: Гори. Д. 175. Л. 4 (А. Торозов).

26 Бибинейшвили Б. Камо. М., 1934. С. 63.

27 Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с партийными организациями. 1903–1905 гг. Т. 3. С. 215–222; Москалев М. А. Большевистские организации Закавказья периода Первой русской революции и в годы столыпинской реакции. М., 1940. С. 72; Таратута В. К. Канун революции 1905 г. на Кавказе (из воспоминаний) // Заря Востока. 1925. 19 дек.

28 Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с партийными организациями. 1903–1905 гг. Т. 3. С. 215–222; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 226–227 (М. Чодришвили).

29 Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с местными партийными организациями. 1903–1905 гг. Т. 3. С. 218.

30 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1904. Д. 5–11-Б. Л. 29.

31 Там же.

32 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 203–204 (Б. Кекелидзе).

33 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 4. Л. 93–94 (Виктор Бакрадзе).

34 Материалы по истории профдвижения бакинских нефтепромышленных рабочих. Вып. 1. Баку, 1925. С. 13.

35 Третий съезд РСДРП: Протоколы. М., 1959. С. 140; Зейлидзон Д. Шендриковщина в Баку // Старый большевик (Сб. 2). М., 1932. С. 194–203.

36 ИИП. Ф. 276. Оп. 2. Д. 7. Л. 90 (П. И. Бочаров).

37 Материалы по истории профдвижения бакинских нефтепромышленных рабочих. Вып. 1. С. 13.

38 Бакинская стачка 1904 г.: Сборник документов. М., 1940. С. 86–87.

39 Там же. С. 21.

40 Материалы по истории профдвижения бакинских нефтепромышленных рабочих. Вып. 1. С. 14.

41 Бакинская стачка 1904 г. С. 109–112; Рабочее движение в Баку в годы Первой русской революции: Документы и материалы. Баку, 1956. С. 34–36.

42 Правда. 1939. 26 дек.

43 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 9–11 (Ц. С. Зеликсон-Бобровская).

44 Там же. Л. 10–11.

45 Там же. Л. 9.

46 Там же.

47 Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. 1802–1917 гг. Биобиблиографический справочник. СПб., 2001. С. 593.

48 Ганелин Р. Ш. Российское самодержавие в 1905 г.: Реформы и революция. СПб., 1991. С. 9–23.

49 Шацилло К. Ф. Русский либерализм накануне революции 1905–1907 гг. М., 1985. С. 290–292.

50 Там же. С. 293.

51 Там же. С. 294.

52 ГАРФ. Ф 102.ОО. 1904. Д. 1250–3. Л. 109.

53 Там же. Л. 110–111.

54 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 59–61 (А. Закомолдин).

55 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1904. Д. 1250–3. Л. 110–112.

Раскол Кавказского союза

1 Кавторин В. В. Первый шаг к катастрофе. 9 января 1905 г. Л., 1992; Ксенофонтов И. Н. Георгий Гапон: вымыслы и правда. М., 1996.

2 Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с партийными организациями. 1903–1905 гг. Т. 3. С. 459–461.

3 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 189. Л. 15.

4 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1905. Д. 4. Ч. 8. Л. 15.

5 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 320. Л. 2.

6 Там же. Л. 2 об.

7 Там же.

8 Там же. Л. 1–2.

9 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1904. Д. 2396. Ч. 3 (за 1904 г.) и 7 (за 1905 г.).

10 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 602. Л. 2.

11 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1904. Д. 5–11-А. Л. 218.

12 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 213. Л. 113.

13 Там же. Л. 114.

14 Там же. Оп. 1. Д. 772/4. Л. 17; Оп. 5. 205. Л. 15.

15 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1904. Д. 5–11—Б. Л. 39.

16 Там же. 1905. Д. 4. Ч. 8. Л. 15–19.

17 Там же. Л. 38–38 об.

18 Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с местными партийными организациями. 1905–1907 гг. Т. 1.Кн. 1.М., 1979. С. 273.

19 Бибинейшвили Б. Камо. С. 70.

20 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1904. Д. 5–11—Б. Л. 98.

21 Авлабарская нелегальная типография: Сборник материалов и документов. Тбилиси, 1954. С. 78–79. 4 февраля Кавказский союзный комитет выступил со специальным обращением «К организованным рабочим г. Тифлиса» (Листовки Кавказского союза РСДРП. 1903–1905 гг. М., 1955. С. 268–270).

22 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1904. Д. 5–11-Б. Л. 98.

23 Кавказская хроника // Новое обозрение. 1905. 8 февр.

24 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 13–14.

25 Там же. Л. 17.

26 Там же. Л. 45.

27 Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 85.

28 Там же.

29 Там же. С. 84–88; Бибинейшвили Б. Камо. С. 80–81.

30 Гори. Д. 49. Л. 5 (И. Боков). 3 марта М. Лядов еще был в Саратове (Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с партийными организациями. 1905–1907 гг. Т. 1.Кн.2. С. 126), а 5 марта Гусев уже упоминал его встречу с «бакинским цекистом» (Там же. С. 138).

31 Гори. Д. 39/2. Л. 18–19 (Г. Ф. Бердзеношвили); Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. М., 1946. С. 89–130.

32 Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с местными партийными организациями. 1905–1907 гг. Т. 1. Кн. 1. М., 1979. С. 330; Кн. 2. М., 1979. С. 228–235.

33 Третий съезд РСДРП: Протоколы. С. 8.

34 Первая общерусская конференция партийных работников. Женева, 1905.

35 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1904. Д. 5–11—Б. Л. 91, 98.

36 Талаквадзе С. К истории Коммунистической партии Грузии. Ч. 1: Два периода. Тифлис, 1925. С. 118.

37 Там же. С. 117–118.

Чиатурский бастион большевизма

1 По воспоминаниям Тото Одишвили, в 1905 г. он видел И. В. Джугашвили в Тифлисе «на второй день после Пасхи» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 198), которая отмечалась 17 апреля.

2 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 8. Л. 99–101 (Э. Р. Гогнидзе). По свидетельству Г. Тарханова, весной 1905 г. И. В. Джугашвили принимал участие еще в одном собрании, которое проходило в Гори на квартире Алимбарошвили (Заря Востока. 1939. 21 дек.).

3 Рассказы о великом Сталине. Кн. 2. Тбилиси, 1941. С. 51–52.

4 Гори. Д. 43/1. Л. 2 (М. Е. Бибинейшвили).

5 Там же.

6 Гори. Д. 509. Л. 1 (Г. Нуцубидзе).

7 Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с местными партийными организациями. 1905–1907 гг. Т. 2. Кн. 1. М., 1982. С. 294.

8 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 16–17 (М. Белиашвили); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 5. Л. 37–38 (М. Белиашвили).

9 Гори. Д. 445. Л. 4 (Д. Шервадзе).

10 Там же. Д. 43/1. Л. 4–5 (М. Е. Бибинейшвили).

11 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 8. Л. 233 (И. П. Гветадзе).

12 Третий съезд РСДРП: Протоколы. С. 446.

13 РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 54. Л. 18 (М. Цхакая).

14 Ш. М. Александр Григорьевич Цулукидзе // Черноморский вестник. 11 июня.

15 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 4. Л. 166 (Виктор Бахтадзе); Д. 23. Л. 21–22 (К. Кацарава).

16 РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 54. Л. 18 (М. Цхакая).

17 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 25. Л. 289 (Вано Киасашвили).

18 Там же. Д. 50. Л. 34–38 (С. Худиставели); Гори. Д. 275. Л. 1–2, (Л. А. Меквабишвили); Д. 463. Л. 2 (В. Читошвили).

19 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 124–126. (С. Цинцадзе).

20 Баку. 1905. 27 августа и 1 сентября.

21 Справочная книжка по нефтяной промышленности на 1925. Баку, 1925. Отд. III. С. 203–206; Отчет о ревизии сенатором Кузьминским Баку и Бакинской губернии в 1905 г. // РГИА. Ф. 1535. Оп. 1. Д. 1. 685 с.

22 Гори. Д. 43/1. Л. 2 (М. Е. Бибинейшвили). Начавшаяся на конференции дискуссия была продолжена с участием И. В. Джугашвили в доме Исидора Гветадзе (там же).

23 Бадриашвили Я. Тифлис в 1905 г. Тифлис, 1926. С. 74; Лейберов И. Я. Цебельдинская находка. С. 221–222.

24 Гори. Д. 175. Л. 3 (А. Торозов).

25 Там же. Д. 43. Л. 4 (М. Е. Бибинейшвили).

26 Там же; Д. 54. Л. 57 (Мелитон Чинкветадзе).

27 ГИАГ. Ф. 533. Оп. 1. Д. 1288. Л. 31.

28 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 30. Л. 46.

29 Русов А. Письмо // Знамя. 1987. № 9. С. 135.

30 Гори. Д. 287/1. Л. 8 (М. Монаселидзе).

31 Родственные связи первой жены Сталина (беседа с Р. М. Монаселидзе) // Из глубины времен. Вып. 7. СПб., 1997. С. 189–196.

32 Гори. Д. 287/1. Л. 8 (М. М. Монаселидзе).

33 Там же. Л. 9.

34 Там же.

ГЛАВА 5. ПРИОБЩЕНИЕ К ПАРТИЙНОЙ ЭЛИТЕ

На пути к объединительному съезду

Осень 1905 г. характеризовалась дальнейшим обострением политического кризиса. В начале октября в массы был брошен лозунг всеобщей политической стачки, которая началась в ночь с 6 на 7 октября на Московско-Казанской железной дороге, а затем охватила всю страну, в том числе Закавказье.

13 октября в Тифлисе состоялось общегородское собрание партийного актива, на котором присутствовали и меньшевики, и большевики. Собрание попыталось выработать единую линию поведения в разворачивавшихся событиях. Среди его участников был и И. В. Джугашвили{1}.

17 октября 1905 г. Николай II вынужден был пойти на уступки и подписать Манифест, в котором содержалось обещание предоставить Государственной Думе законодательные права, а также провозглашались свобода совести, слова, собраний, союзов и неприкосновенность личности.

И хотя после этого всеобщая стачка пошла на спад, политическая борьба не только не затихла, а даже, наоборот, приобрела более острый характер. 18 октября в Баку и Тифлисе прошли массовые демонстрации. 19-го и в том, и в другом городе были сделаны попытки освобождения арестованных. Затем прошли организованные контрдемонстрации, в результате которых пролилась кровь{2}.

Известие о Манифесте 17 октября И. В. Джугашвили встретил в Тифлисе, здесь 18-го он принимал участие в одном из массовых митингов{3}, затем мы видим его в Баку, где он оказался очевидцем кровавых столкновений на улицах города{4}.

Если до этого создание боевых дружин происходило тайно, в октябрьские дни открыто был выдвинут лозунг организации отрядов самообороны, или же «красных партизан». «Главными вдохновителями их, — писал С. Талаквадзе, — были оказавшиеся в меньшинстве в Объединенном комитете лидеры большевиков Коба — Сталин, Миха Цхакая, Ф. Махарадзе, М. Бочаридзе, Б. Мдивани и другие. Среди руководителей был также лидер меньшевиков Сильвестр Джибладзе», «организаторами и техническими руководителями отряда были: Арсен Джорджиашвили, Котэ Цинцадзе, Камо, Миха (Володя) Хутулашвили, Степко Инцкирвели, Вано Каландадзе, Фома Чубинидзе, Элисо Ломинадзе, Коция Чачава, Н. Аладжалова, Пация Галдава и другие»{5}.

Важным завоеванием октябрьской стачки была легализация партийной печати. В этом отношении особенно показательна история с «Кавказским рабочим листком». Рассказывая о его появлении, Ашот Хумарян, который до этого работал в Баку в общепартийной типографии «Нина», писал:

«Приехав в Тифлис, я встретился с одним моим знакомым, газетным работником, который предложил мне взять в свои руки издававшийся либеральным гласным городской думы Тамамшевым „Кавказский листок“. Я решительно отказался… Спустя некоторое время я встретился с товарищами Сталиным и Шаумяном и в разговоре в шутливом тоне рассказал им о сделанном предложении. Сталин и Шаумян, против моего ожидания, обратили на это предложение очень серьезное внимание… В тот же день состоялось партийное совещание, и по инициативе товарищей Сталина и Шаумяна мне было предложено воспользоваться предложением и „двинуть дело“. Соглашение было достигнуто довольно быстро, газета переименовалась в „Кавказский рабочий листок“»{6}.

Первый номер этой газеты со статьей И. В. Джугашвили вышел 20 ноября 1905 г. В объявлении о ее издании открыто говорилось, что она представляет собой печатный орган социал-демократии{7}. Факт еще совсем недавно совершенно немыслимый.

26 ноября в Тифлисе открылась конференция Кавказского союза РСДРП. Она работала пять дней и завершилась 30 ноября принятием решения о необходимости прекращения фракционной борьбы между большевиками и меньшевиками и избранием делегатов на IV объединительный съезд партии. Ими стали Иосиф Джугашвили, Петр Монтин и Георгий Телия{8}.

Съезд был назначен на 10 декабря в Петербурге с явкой в редакции газеты «Новая жизнь», причем делегатам предлагалось собраться к 8-му числу{9}. Между тем 2 декабря «Новая жизнь» опубликовала «Финансовый манифест» Петербургского Совета рабочих депутатов, содержавший призыв к борьбе с правительством. В тот же день последовало решение о ее закрытии. 3 декабря почти в полном составе оказался за решеткой Совет рабочих депутатов.

В сложившейся обстановке Организационный комитет принял решение о переносе съезда из Петербурга в небольшой финский городок Таммерфорс.

Видимо, уже после этого местные организации получили новую явку. «Для писем, телеграмм и для приезда, — доносил один из секретных сотрудников царской охранки, — дана явка: Загородный проспект, д. 9, кв. 8[37]. Явка дана для всех делегатов»{10}.

Чтобы успеть к назначенному времени, Иосиф Джугашвили, Петр Монтин и Георгий Телия должны были уехать из Тифлиса не позднее 4 декабря.

О прекращении издания «Новой жизни» и аресте Петербургского Совета рабочих депутатов И. В. Джугашвили, вероятнее всего, узнал уже в пути. Поэтому, прибыв в Петербург и посетив редакцию «Новой жизни», он оказался у закрытых дверей.

Выйдя на Невский проспект, И. В. Джугашвили неожиданно встретил своего знакомого Ивлиана Куколаву. И хотя на квартире последнего хранилось оружие и по правилам конспирации сюда никого нельзя было приводить, он дал приют своему земляку. «Два с половиной дня, — вспоминал И. Куколава, — он прожил у меня и, возобновив явку», уехал в Таммерфорс{11}.

Делясь своими воспоминаниями, П. Ф. Куделли писала: «Прежде всего нужно было приехать на явку в Петербург на Колпинскую улицу, где приезжих делегатов принимали Надежда Константиновна Крупская и Лидия Михайловна Книпович. Они обменивали удостоверения от местных комитетов на делегатские мандаты и снабжали, кто нуждался, небольшой суммой денег на дорогу»{12}.

Из Петербурга делегаты тремя группами выехали на станцию Райвола. Здесь они собрались вместе и отправились в город Таммерфорс. Многие организации по разным причинам не прислали своих делегатов, поэтому вместо съезда было решено провести общепартийную конференцию, которая по своему составу оказалась большевистской. Она проходила с 12 по 17 декабря 1905 г.{13} Среди участников конференции оказался провокатор, по сведениям которого на конференции присутствовал 41 делегат{14}.

В 1930 г. Г. Крамольниковым была опубликована специальная статья, в которой он сделал попытку определить круг участников Таммерфорсской конференции. «Пока, — писал он, — удалось из 41 участника установить точно фамилии 36 товарищей (25–27 из них здравствуют и теперь)». Но почему-то к статье был приложен список, включавший только 35 человек:

1. Горев (Леонтьев) — Петербург. 2. Цыцарин — Петербург. 3. Радус-Зенькович — Николаев. 4. Сафронов — Николаев. 5. Старцев К. Н. — Таганрог. 6. Куделли П. Ф. (Тетенька) — Тула. 7. Фролов А. — Тула. 8. Квиткин О. О. (не приехал). 9. Сталин (Иванович) — Тифлис. 10. Телия Георгий — Тифлис. П. Буланов А. И. — Тверь. 12. Мостовенко П. Н. — Тверь. 13. КибардинА. В. — Уфа. 14. Мельситов П. М. (Воронов) — Саратов. 15. Сережников В. К. — Саратов. 16. Бородин (Кирилл) — Рига. 17. Васильев Н. С. — Тамбов. 18. Лозовский — Казань. 19. Алуф (Адашев) — Казань. 20. Рейснер М. А. — Нарва. 21. Муггу М. — Нарва. 22. Сибуль (Иван Народный) — Нарва. 23. Ярославский (Емельянов-Медведев) — Ярославль. 24. Горбачев В. А. — Вятка. 25. Невский В. И. — Воронеж. 26. Большаков Д. Г. — Воронеж. 27. Баранский Н. Н. — Сибирь. 28. Агарев (Павел) (опоздал) — Самара. 29. Мостаев (Коночкин) (опоздал) — Самара. 30. Ленин. 31. Крупская Н. К. 32. Красин Л. Б. 33. Румянцев П. П. 34. Книпович А. М. (Дяденька). 35. Фридолин (Варенька){15}.

Кроме того, имеются сведения, что в конференции участвовали: 36. Багаев М. А. 37. Павлов Д. 38. Мартов Ю. О. 39. Гуревич Э. Л. (Смирнов, Даневич). 40. Свердлов Я. М. — Пермь и 41. Правдина[38] — Пермь{16}.

На конференции И. В. Джугашвили (здесь он выступал под фамилией Иванович) обратил на себя внимание уже тогда, когда ему было предоставлено слово для сообщения о положении дел на Кавказе. После этого конференцией, по предложению В. И. Ленина была принята резолюция «По поводу событий на Кавказе», в которой содержалась высокая оценка деятельности Кавказского союза РСДРП{17}.

И. В. Джугашвили привлек к себе внимание и при обсуждении вопроса об отношении к Государственной Думе. Как вспоминала П. Ф. Куделли, его обсуждение началось с рассмотрения плана избирательной кампании, предложенного президиумом конференции. В соответствии с этим планом, авторство которого принадлежало меньшевикам, предполагалось участие РСДРП на двух первых этапах выборов и бойкот последнего, заключительного этапа. Меньшевики считали необходимым использовать губернские коллегии выборщиков не для выборов депутатов Государственной Думы, а для избрания членов Учредительного собрания, которое, по их замыслу, должно было собраться явочным порядком и объявить себя высшим органом власти в стране{18}.

Этот план уже был подвергнут критике в большевистской печати, в том числе и со стороны В. И. Ленина. Но организаторы Таммерфорсской конференции вынесли его на обсуждение, по всей видимости, в качестве компромисса с меньшевиками. Когда начались прения по данному вопросу, И. В. Джугашвили резко выступил против предложенного плана избирательной кампании. После его выступления в зале воцарилась тишина. Все взоры устремились на В. И. Ленина. Неожиданно для многих он поддержал Ивановича{19}. В результате этого И. В. Джугашвили вместе с Л. Б. Красиным, В. И. Лениным и Е. Ярославским был избран в комиссию для выработки резолюции конференции по данному вопросу. А принятая резолюция обосновывала необходимость бойкота выборов в Государственную Думу на всех этапах{20}.

Оба эти факта свидетельствуют, что, появившись на общепартийном форуме, И. В. Джугашвили не только сразу же обратил на себя внимание его участников, но и получил возможность лично познакомиться с В. И. Лениным.

22 декабря, по окончании конференции, в Петербурге (Загородный проспект, д. 9, квартира Ивана Григорьевича Симонова) состоялось узкое совещание, на котором присутствовали делегаты от Воронежа, Казани, Перми, Петербурга, Риги, Тамбова, Твери и Тифлиса. Совещание было посвящено вопросу об объединении с меньшевиками и отношению к Государственной Думе{21}. Персональный состав участников этого совещания неизвестен, а поэтому неизвестно, присутствовал ли на нем И. В. Джугашвили.

Таммерфорсская конференция началась под звуки баррикадных боев, которые произошли во многих городах России. Кто именно был организатором вооруженного выступления рабочих, исходила ли в данном случае инициатива от революционных партий или же все произошло стихийно, в ответ на провокационные действия правительства, мы до сих пор не знаем.

18–24 декабря бои развернулись и на улицах Тифлиса{22}. Позднее двоюродный брат Е. С. Сванидзе К. Т. Двали утверждал, что 24 декабря 1905 г., когда в Тифлисе в районе железнодорожного вокзала еще шла стрельба, Сосо уже находился на квартире Сванидзе. «На четвертый день, — отмечал К. Т. Двали, — тов. Коба уехал в Баку»{23}.

Если 24 декабря И. В. Джугашвили уже находился в Тифлисе, то он не мог участвовать в Петербурге 22-го на совещании в квартире И. Г. Симонова, если же он участвовал в этом совещании, то мог добраться до Тифлиса не ранее 26 декабря. Как именно обстояло дело в действительности, исследователям еще предстоит выяснить.

Требует объяснения и опубликованное в 1925 г. на страницах «Зари Востока» письмо начальника Тифлисского охранного отделения ротмистра Карпова, в котором об И. В. Джугашвили говорилось: «В 1905 г. был арестован, но бежал из-под стражи».

Ранее уже упоминалось о фотографии И. В. Джугашвили, на которой он запечатлен в клетчатом шарфе. Она была датирована 1900 г. и помещена в его «Краткой биографии». Первоначально утверждалось, что ее удалось обнаружить в архиве Тифлисского ГЖУ. Но когда она впервые появилась в печати 22 декабря 1929 г. на страницах «Бакинского рабочего», под нею значилось: «В центре: товарищ Сталин, снятый в 1905 г. в Бакинском губернском жандармском управлении».

Чему же верить?

Как явствует из письма начальника Тифлисского ГЖУ начальнику Бакинского ГЖУ 1908 г., в это время в Тифлисском ГЖУ не имелось ни одной фотографии И. В. Джугашвили{24}. Можно было бы допустить, что фотография 1900 г. была передана в 1902 г. из Тифлисского ГЖУ в Тифлисское розыскное отделение, переименованное позднее в охранное отделение. Однако это допущение опровергается тем, что в 1904 г. Тифлисское охранное отделение тоже не имело ни одной фотографии И. В. Джугашвили. Из этого вытекают два возможных вывода: или данная фотография действительно была извлечена из дел Тифлисского ГЖУ, но относится к периоду после 1908 г., и, следовательно, после 1908 г. в Тифлисе имел место неизвестный нам арест И. В. Джугашвили, или же фотография была сделана в 1905 г. Бакинским ГЖУ и арест имел место не в Тифлисе, а в Баку.

В архиве бывшего Грузинского филиала ИМЛ хранится рукопись «Даты жизни и деятельности И. В. Сталина». В ней мы можем прочесть: «1906 г., первые числа января, г. Тбилиси. И. В. Сталину, З. Чодришвили и М. Бочаридзе удается скрыться от полиции, явившейся с обыском на квартиру Михаила Бочаришвили (по бывшему Михайловскому проспекту)». При этом дана ссылка на воспоминания М. Чодришвили, изданные в Тифлисе в 1927 г. на грузинском языке{25}.

В это время Тифлисская организация РСДРП вынесла смертный приговор начальнику штаба Кавказского военного округа генерал-майору Федору Федоровичу Грязнову, под руководством которого в декабре 1905 г. были разгромлены тифлисские баррикады. Покушение готовилось одновременно и меньшевиками, и большевиками{26}. Одним из тех, кто участвовал в подготовке покушения, являлся зять Камо — Котэ Цинцадзе{27}. Из его воспоминаний следует, что к организации покушения имел отношение И. В. Джугашвили{28}. 16 января 1906 г. генерал Ф. Ф. Грязнов был убит меньшевиками{29}.

Примерно тогда же в жизни Кобы произошло событие, о котором до нас дошли только неясные отголоски. По одной версии, спасаясь от преследования, он пытался вскочить на ходу в конку, но упал и до крови разбил лицо{30}. По другой версии, он пострадал, когда «садился в вагон конки у Воронцовского моста», но не потому, что очень спешил, а потому, что «конка столкнулась с повозкой»{31}. Ранение было настолько серьезным, что Кобу доставили в Михайловскую больницу{32} и уже оттуда после перевязки М. Цхакая отвел его на квартиру М. Бочаридзе{33}.

Обе версии вызывают сомнения. Действительно, по сообщениям газет, 13 января 1906 г. у Воронцовского моста произошло столкновение конки с повозкой, но при этом никто не пострадал{34}. Что же касается простого падения при посадке, то трудно представить, чтобы в результате этого можно было получить такое тяжелое повреждение. А у И. В. Джугашвили были раны не только на лице, но и на голове{35}.

Когда его с паспортом Георгия Бердзеношвили устроили на квартире Б. Лошадзе (Гончарная улица), здесь под фамилией Костава скрывался Г. Телия. По свидетельству Б. Лошадзе, через некоторое время к ней на квартиру нагрянула полиция и едва не арестовала И. В. Джугашвили{36}. В этом свидетельстве содержится маленькая неточность. 28 января 1906 г. на квартире Б. Лошадзе появилась не полиция — сюда нагрянул военный патруль.

Из рапорта капитана Квиквидзе:

«В момент обыска Георгий Бердзенов лежал в постели с повязкой на голове, под этой повязкой при осмотре видны были ссадины и кровоподтеки, а правый глаз был совершенно закрыт повязкой. Переплетчик Костава препровожден мною в комендантское управление вместе с найденными книгами, а Георгий Бердзенов в виду его болезненного состояния поручен присутствовавшему околоточному надзирателю 8-го полицейского участка [Войцвеху], которому и передан паспорт Бердзенова»{37}.

По свидетельству Бебе Лошадзе, после того как солдаты удалились, И. В. Джугашвили, ссылаясь на болезнь, отказался идти в полицейский участок, поэтому околоточный надзиратель ушел за подводой, а когда вернулся, больного уже не было{38}.

По всей видимости, от М. Бочаридзе И. В. Джугашвили перебрался на квартиру учителя Н. Г. Ахметели (Ахметелишвили) (Тумановская улица){39}. В пользу такого предположения говорит тот факт, что на квартире Н. Г. Ахметели он появился с пораненным лицом и перевязанной головой{40}.

Здесь И. В. Джугашвили пробыл недолго. Об этом свидетельствует то, что в другое место он был переведен все еще с перевязанной головой. Новое убежище он нашел на Давидовой горе у Александра Микаберидзе, с которым Н. Г. Ахметели работал в одной школе{41}. «Но было одно обстоятельство, которое затрудняло наше невольное путешествие с Тумановской на Давидовскую, — вспоминал Н. Г. Ахметели. — Дело было вот в чем. Сосо как-то упал с конки, и лицо у него было разбито, а потому голова и лицо были завязаны башлыком», между тем действовало «распоряжение властей обыскивать на улице всех сомнительных»{42}.

Как позднее вспоминал Н. Г. Ахметели, «будучи сторонником вооруженного восстания, он (И. В. Джугашвили. — А.О.) все время мечтал о взятии Тифлиса. Я помню это хорошо, как он раздобыл где-то карту Тифлиса и лелеял мысль взять его вооруженными силами»{43}.

Об этом свидетельствуют и воспоминания Александра Микаберидзе. Однажды его сын прибежал к нему и сообщил, что живущий У них «дядя» «играет в солдатики». А. Микаберидзе не поверил этому. Но, придя в комнату, в которой находился И. В. Джугашвили, обнаружил того на полу склоненным над картой Тифлиса и передвигающим по ней оловянных солдатиков. На вопрос хозяина он ответил, что Тифлисская организация РСДРП готовит вооруженное выступление. Для этого создан штаб. «Я, — признался он хозяину квартиры, — назначен начальником штаба». И далее И. В. Джугашвили сообщил, что он «разрабатывает план» восстания и определяет места «на тифлисских улицах», где предполагается «строить баррикады»{44}.

Факт подготовки И. В. Джугашвили плана вооруженного восстания в Тифлисе подтверждается и другими источниками. В частности, это касается воспоминаний Рубена Даштаяна: «В первой половине 1906 г. на меня была возложена обязанность по подготовке рабочих боевых дружин… Нас было пять человек: я, Карапетян, бывший сапер, и три юнкера, уволенные из юнкерского училища за революционную работу. Фамилия одного из юнкеров Мачавариани, он был из Гори… Нами руководил тов. Сосо. В течение 1906 г. у нас было два или три собрания вместе с тов. Сосо. Собирались мы на Фрейлинской улице… Мы обсуждали военные вопросы, намечали пункты на плане города Тифлиса»{45}.

К середине февраля раны на лице и голове должны были зажить, и И. В. Джугашвили снова получил возможность свободно перемещаться по улицам города. Об этом свидетельствует агентурная информация, которая была получена Тифлисским охранным отделением: «26 февраля [И. В. Джугашвили] должен был быть на собрании социал-демократов, предназначенном в доме [Лебедева] в конце Логинского переулка и в начале Лысогорской улицы, на коем также должны были быть С. Джибладзе, Н. Жордания, Хунхуз, М. Бочаришвили и другие», всего до 30 человек{46}.

Через несколько дней охранка получила новое сообщение: «3 марта [И. В. Джугашвили] должен был быть опять на таком же собрании в том же доме [Лебедева], но таковое не состоялось»{47}.

Находясь в марте 1906 г. в Тифлисе, И. Джугашвили под псевдонимом И. Бесошвили (т. е. сын Бесо) начал сотрудничать в газетах «Гантиади» («Рассвет») и «Элва» («Молния»){48}, издававшихся объединенной организацией РСДРП. 8 марта в № 3 «Гантиади» была опубликована его статья «Государственная Дума и тактика большевиков». 10 марта здесь же, в № 5, появилась статья «Партия независимцев и социал-демократия». 15 марта в газете «Элва» (№ 3) увидела свет статья «Политические хамелеоны», 17 марта в № 5 статья «Еще раз о хамелеонах». Одновременно с этим в № 5, 9 и 10 (17, 22 и 23 марта) была опубликована статья «Аграрный вопрос». 29 марта в № 14 появилось ее продолжение «К аграрному вопросу». В первой статье И. В. Джугашвили обосновывал идею бойкота Думы и необходимость использования непарламентских форм борьбы, в последней — идею раздела помещичьих земель между крестьянами{49}.

Все эти вопросы обсуждались на партийной конференции, которая была созвана в марте 1906 г. Началась она в Тифлисе, а была завершена в Баку{50}.

По всей видимости, именно в этот приезд И. В. Джугашвили выступил в Баку на одном из собраний, посвященном предстоявшим выборам в Государственную Думу. «Ясно помню его фигуру, — вспоминала Раиса Моисеевна Окиншевич, — помню, как он был одет: длинное пальто, не совсем бритая борода, характерное острое лицо, весь он острый такой, и пестрый шарф с поперечными полосками, похожий на еврейскую тору, и какой-то котелок на голове»{51}.

Некоторые детали этого описания («пестрый шарф с поперечными полосками, похожий на еврейскую тору») совпадают с изображением И. В. Джугашвили на фотографии, которую принято датировать 1900 г. (фото 18 и 19).

На этой же конференции, по всей видимости, были избраны делегаты на IV объединительный съезд партии. Поскольку в организации полностью преобладали меньшевики, то именно они в основном и были делегированы на съезд.

8 апреля 1906 г. временно исполнявший должность заведующего полицией на Кавказе М. И. Гурович доносил в Департамент полиции: «По агентурным указаниям, на общий социал-демократический съезд делегатами от Тифлиса выехали: от группы меньшинства — интеллигенты Ной Жордания, Георгий Ерадзе, Калистрат Гогуа, рабочие — Степан Паркосадзе, он же Корпусадзе, Лев Золотарев, Калистрат Долидзе и Чубинашвили; от фракции большинства — Михаил Бочаридзе и некий Сосо-интеллигент»{52}.

Обращает на себя внимание то, что почти все делегаты съезда от Тифлиса были названы по фамилиям и только один И. В. Джугашвили обозначен кличкой. Может быть, тифлисская охранка не догадывалась, кто именно скрывается под этой кличкой?

Нет, догадывалась. В одном из документов Тифлисского охранного отделения того времени мы читаем: «Камо — Цинцадзе Ясе Филиппович, бежал из Батумской тюрьмы и 26 декабря 1904 г. прибыл в Тифлис, где работал вместе с Иосифом Джугашвили (он же, должно быть, Сосо)»{53}.

Догадывалось охранное отделение и о той роли, которую играл Сосо Джугашвили в деятельности местной организации РСДРП. Об этом свидетельствует «Обзор» наблюдения по городу Тифлису с 1 января 1906 г., представленный заведующему полицией на Кавказе 14 марта 1906 г. начальником Тифлисского охранного отделения Ф. А. Засыпкиным. В «Обзоре» отмечалось, что с помощью агентуры удалось установить фамилии «некоторых главарей» Тифлисской организации РСДРП, и далее шел список из 13 человек: Миха Бочаридзе, Евгений Вацадзе, Сильвестр Джибладзе, Иосиф Джугашвили, Ной Жордания, Константин Александрович Знаменский[39], Георгий Караджев, Кирилл Нинидзе, Нестор Тетрадзе, Ирадион Хаситашвили, Миха Цхакая, Степан Георгиевич Шаумян, Эрадзе{54}.

Существует мнение, будто бы вскоре после избрания на съезд И. В. Джугашвили был арестован, находясь под стражей, выдал Авлабарскую типографию, после чего охранка инспирировала его побег, и он сразу же уехал на съезд{55}.

«Закончу, — писал Р. Арсенидзе, — рассказом об аресте Сосо Засыпкиным, который предложил ему стать агентом охранки. Это событие, т. е. арест Сталина, действительно было, и я могу категорически заверить, что Сосо был отпущен из жандармского управления и в Метехском замке не появлялся. Отправка его в Метехский замок, выстрелы на улице, чуть ли не стоившие ему жизни, и торжественная встреча в тюрьме с аплодисментами — все, о чем Сталин рассказывал в ссылке, — это приятная фантазия самовлюбленного рассказчика. Я в то время сидел в Метехи… Если бы Сосо появился среди нас, мы, безусловно, встретили бы и его аплодисментами, как встречали и других. Но его не было. Его туда не приводили»{56}.

Первоначально этот арест датировался 15 апреля{57}, т. е. тем днем, когда тифлисскими жандармами была обнаружена Авлабарская типография{58}. Однако 10 апреля И. В. Джугашвили уже находился в Стокгольме и присутствовал на открытии IV Объединенного съезда партии{59}. Имеются сведения, что из Тифлиса он выехал 6 апреля{60}. Но для того чтобы к 10 апреля добраться до Стокгольма, из Тифлиса необходимо было выехать не позднее 3–4 апреля. С учетом этого дата ареста И. В. Джугашвили произвольно была сдвинута на 2 апреля по старому стилю, что соответствовало 15 апреля по новому стилю{61}. Но и эта поправка не придает убедительности версии о том, что Авлабарская типография была выдана И. В. Джугашвили, так как сведения о ее местонахождении тифлисская охранка получила из агентурного источника 29 марта{62}. Поэтому факт ареста И. В. Джугашвили весной 1906 г. и его причастность к провалу Авлабарской типографии следует признать не доказанными{63}.

Если, по данным охранки, от Тифлисской губернии на съезд было делегировано 9 человек, то в опубликованных материалах съезда фигурирует одиннадцать. Из них публикаторам протоколов съезда удалось расшифровать фамилии семи: Костров (Н. Н. Жордания), Давидов (К. Г. Гогуа), Брадин (Г. Эрадзе), Гришин (Уротадзе), Триадзе (В. Д. Мгеладзе), Бериев (И. И. Рамишвили), Иванович (И. В. Джугашвили). Кроме того, Тифлис на съезде представляли Бачидзе, Гарин, Иванов, Соломонов. Все они, за исключением И. В. Джугашвили, были меньшевиками{64}.

В списке делегатов, приложенном к опубликованным протоколам IVсъезда РСДРП, значатся 153 человека{65}. По окончании съезда Департаменту полиции удалось получить сведения о 140 делегатах{66}. Среди них фигурировал делегат от Тифлиса журналист Иван Иванович Виссарионович: «Журналист Иван Иванович Виссарионович родился 12 декабря 1879 г. в Тифлисе, сын сапожника Ивана Виссарионовича и его жены Екатерины. Служит при тифлисской газете „Демократическая конституция“, рост ниже среднего, полный, волосы и борода черные, глаза карие, нос большой, лицо корявое»{67}. Если отбросить характеристику «полный» и сделать поправку на рост, перед нами описание И. В. Джугашвили.

Сопоставление опубликованного списка делегатов съезда и списка, полученного Департаментом полиции, обнаруживает почти полное расхождение между ними. Так, если в опубликованном списке И. В. Джугашвили фигурирует как Иванович, то в департаментском списке он значится как Виссарионович. Объяснение этого заключается в том, что опубликованный список содержит те псевдонимы, под которыми делегаты участвовали в работе съезда, а департаментский список дает представление о тех фамилиях, под которыми они жили в Стокгольме.

Здесь И. В. Джугашвили прежде всего встретился с теми, с кем мог познакомиться в Таммерфорсе. Это были М. М. Бородин, О. А. Квиткин, Л. М. Книпович, Л. Б. Красин, Н. К. Крупская, В. И. Ленин, П. П. Румянцев, Е. М. Ярославский{68}. Здесь через 8 лет он снова увидел Сеида Девдориани, который к этому времени стал одним из лидеров грузинских меньшевиков и на этом съезде представлял Баку, а также Коцию Канделаки, избранного депутатом Государственной Думы{69}. В Стокгольме И. В. Джугашвили впервые услышал Г. В. Плеханова и П. Б. Аксельрода. На съезде присутствовали А. С. Бубнов, В. В. Воровский, К. Е. Ворошилов, Я. С. Ганецкий, Ф. Э. Дзержинский, О. А. Ерманский (Коган), М. И. Калинин, А. В. Луначарский, А. И. Рыков, Ф. А. Сергеев (Артем), А. П. Смирнов, И. А. Теодорович, М. В. Фрунзе и некоторые другие{70}. С К. Е. Ворошиловым И. В. Джугашвили оказался в гостинице в одной комнате{71}.

На съезде И. В. Джугашвили обратил на себя внимание тем, что в борьбе между большевиками и меньшевиками по аграрному вопросу занял особую позицию. Если большевики выступали за национализацию конфискованных помещичьих земель, а меньшевики за их муниципализацию, то И. В. Джугашвили и еще несколько делегатов обосновывали необходимость ее раздела и передачи крестьянам в частную собственность{72}.

Съезд закончил свою работу 25 апреля (8 мая) 1906 г.{73} Когда именно И. В. Джугашвили покинул Стокгольм и каким образом отправился в обратный путь, выяснить пока не удалось. Известно лишь, что 21 апреля (4 мая) из Стокгольма он послал в Тифлис на имя М. Монаселидзе открытку, в которой сообщал о своем намерении заехать в Германию и повидать там Александра Сванидзе{74}.

От Стокгольма до Лондона

Согласно воспоминаниям Александры Монаселидзе, в Тифлис И. В. Джугашвили вернулся примерно «через два месяца» после своего отъезда, т. е. в начале июня 1906 г.{1} Вспоминая о его возвращении, она отмечала: «Когда Сосо вернулся, его нельзя было узнать. В Стокгольме товарищи заставили его купить костюм, фетровую шляпу и трубку, он был похож на настоящего европейца. Мы впервые видели Сосо так хорошо одетым»{2}.

«После убийства генерала Грязнова, — вспоминал М. Монаселидзе, — большевики задумали издание в городе Тифлисе легальной газеты. Деньги для газеты достал Сосо. Была заарендована сперва типография Таварткиладзе, а потом типография Гр[игория] Чарквиани, которая находилась на Плехановском проспекте»{3}. Официальным издателем стал Н. Ахметели, заведующим типографией, редактором и корректором — М. М. Монаселидзе{4}. Первый номер этой газеты, называвшейся «Ахале цховреба», что означает «Новая жизнь», вышел в свет после возвращения И. В. Джугашвили с партийного съезда — 20 июня. Газета просуществовала менее месяца. 14 июля, сразу же после разгона I Государственной Думы, она была закрыта{5}.

В № 1 И. В. Джугашвили опубликовал статью «Что делать?» За ней последовали другие его статьи: «Пресса» (№ 4, 24 июня), «Реорганизация в Тифлисе» (№ 5, 25 июня), «Социалистический пролетариат и революционное правительство» (№ 6, 27 июня), «Улица заговорила» (№ 8, 29 июня), «В чем ошибка т. Бродяги» (№ 10, 2 июля), «Гегемония пролетариата в нынешней революции» (№ 11, 4 июля), «Профессиональные союзы в Тифлисе» (№ 12, 5 июля), «Наши разногласия» (№ 14 и 16, 7 и 8 июля), «Реакция свирепствует — теснее сомкнем наши ряды» (№ 17, 11 июля), «Распущенная Дума и объединенная улица» (№ 18, 12 июля), «Маркс и Энгельс о восстании» (№ 19, 13 июля), «Международная контрреволюция» (№ 20, 14 июля). Большая часть статей была подписана псевдонимом Коба. Одновременно им была написана брошюра «Текущий момент и объединительный съезд рабочей партии» и начата серия статей «Анархизм и марксизм», которые публиковались на страницах названной газеты. Они представляли собой главы из задуманной им книги, которая печаталась по мере ее написания. Однако закончить работу над ней летом 1906 г. И. В. Джугашвили не удалось{6}.

Через день после закрытия газеты в его личной жизни произошло важное событие. Он женился на Като Сванидзе (фото 20 и 21). Об их отношениях до лета 1906 г. почти ничего не известно. Был ли Сосо действительно безумно влюблен в Като, как писал об этом И. Иремашвили и что вполне было возможно, или же они просто не смогли устоять перед минутным взаимным увлечением, мы, наверное, никогда не узнаем. Как бы там ни было, к середине июля 1906 г. стало очевидно, что у них будет ребенок. Возникла необходимость официально оформить отношения.

Сделать это оказалось непросто, так как И. В. Джугашвили находился в розыске и в Тифлисе проживал нелегально. «Несмотря на мои старания, — вспоминал М. Монаселидзе, — ни один священник не соглашался венчать их в церкви, так как Сосо не имел собственных документов и жил нелегально по паспорту какого-то Галиашвили. Спустя несколько дней я встретился на улице со священником церкви Святого Давида Кита Тхинвалели, однокурсником Сосо по семинарии. Я ему сообщил про наше дело, и он дал согласие, но с условием, что об этом ничего не должен был знать первый священник церкви, ввиду чего в церковь надо было подняться в один или два часа пополуночи и в небольшом количестве»{7}.

Так и было сделано. Венчание в церкви Святого Давида состоялось в ночь с 15 на 16 июля 1906 г. Из метрической книги этой церкви следует, что обряд венчания был совершен священником Христисием Тхинвалели, а свидетелями при венчании были «по женихе: тифлисский гражданин Давид Мотосович Монаселидзе, Георгий Иванович Елисабедашвили, по невесте: Михаил Николаевич Давидов и Михаил Григорьевич Цхакая»{8}. Обвенчавшись, Екатерина Сванидзе не только сохранила свою девичью фамилию, но и не стала делать отметку о браке в паспорте{9}.

В эту же ночь на улице Крузенштерна состоялась свадьба, на которой присутствовали немногим более десяти человек. Кроме жениха и невесты, а также их свидетелей это были Васо и Георгий Бердзеношвили, Арчил Долидзе, Александра и Михаил Монаселидзе, С. А. Тер-Петросян{10}.

Чем на протяжении почти полутора месяцев после этого события занимался И. В. Джугашвили, мы не знаем. Известно лишь, что в конце лета 1906 г. он принял участие в подготовке партийной конференции закавказских организаций РСДРП{11}. Об этой конференции стало известно охранке, и 23 августа 1906 г. начальник Тифлисского охранного отделения поставил генерал-губернатора в известность о том, что ее проведение под руководством Н. Жордании планируется в Тифлисе 25 или 26 августа{12}. Судя по всему, созвать ее в намеченные сроки не удалось. Началась она в Тифлисе не позднее 9 сентября, а завершилась 14 сентября в Баку на Красноводской улице в гостинице «Дворцовые номера»{13}. На конференции присутствовали 42 человека. Из них только шестеро были большевиками{14}.

Где находился И. В. Джугашвили по окончании этой конференции, установить пока не удалось. Можно лишь предполагать, что по возвращении в Тифлис он принял участии в организации новой большевистской газеты «Ахале дроеба» («Новое время») и написал для первого ее номера статью, затем снова отправился в Баку{15}.

А пока он отсутствовал, его жена оказалась за решеткой.

«В 1906 г., — вспоминал М. Монаселидзе, — когда Сосо на короткое время был в отъезде в Баку по партийным делам, товарищ Камо[40] к нам привел одного товарища и заявил: этот товарищ — член Московского ЦК, из-за болезни он приехал лечиться в Грузию и должен остаться у вас, пока не найдет себе подходящую квартиру. Этому товарищу мы всячески помогали питанием, стараясь улучшить его здоровье. У нас он пробыл до двух недель, затем вернулся в Россию. Не прошло и нескольких дней после его отъезда, как на нас нагрянули жандармы»{16}.

М. Монаселидзе не знал причины этого визита, но связал его с проживанием «московского гостя» не случайно. Дело в том, что 20 октября во время ликвидации конференции Областного бюро Центрального района РСДРП[41]{17} «у задержанной в Москве на квартире Зверева Мечниковой был обнаружен следующий адрес: „Фрейлинская 3, швейка Сванидзе, спросить Сосо“»{18}. В связи с этим 23 октября начальник Московского охранного отделения обратился в Тифлисское ГЖУ с просьбой о производстве обыска на квартире Сванидзе{19}.

Здесь жандармы появились 13 ноября. Как писала А. С. Монаселидзе, они «спросили Екатерину Сванидзе и ее мужа Сосо»{20}. «Мы… — вспоминал М. М. Монаселидзе, — заявили, что у нас такой не проживает… Като, которую жандармы обвинили в том, что она жена Сосо, явила им свой девичий паспорт, а мы предъявили домовую книгу». Произведя обыск, жандармы арестовали Като и забрали с собой «два пятипудовых мешка книг» и архив «Ахале цховреба»{21}.

Незадолго перед тем был арестован двоюродный брат Като по матери Спиридон Двали, который жил на Вильяминовской улице и хранил оружие{22}.

«Я, — вспоминала Александра Монаселидзе, — отправилась к жене жандармского полковника Речицкого (которой шила платье) с просьбой, чтобы казнь через повешение, присужденная Двали, была заменена каторгой, а Като освободили как невинно арестованную. Она обещала помочь Като, а насчет Двали ответила: „Это очень тяжелое дело, нужно обратиться к главному начальнику, а мы по возможности поможем“. Я просила других влиятельных дам о помощи. Вследствие этого Спиридона Двали вместо повешения присудили к четырем годам каторги… А Като после двухмесячного ареста освободили»{23}.

«После многих страданий и с помощью знакомых, — вспоминал М. М. Монаселидзе, — мы сумели уберечь Като от тюрьмы по причине беременности, но взамен тюрьмы ее присудили к 2-месячному аресту в полицейской части. Жена пристава, начальника полицейской части, шила платья у нас и хорошо знала Като и мою жену. Когда Като привезли в полицейскую часть, она навестила ее и не разрешила своему мужу держать ее в отведенной для нее комнате полицейской части, а перевезла ее сейчас же на свою квартиру»{24}.

Когда «Сосо вернулся из Баку, — читаем мы далее в воспоминаниях М. М. Монаселидзе, — он был сильно удручен случившимся. Настаивал на том, что должен повидать Като. Нечего было делать, моя жена отправилась к жене пристава и заявила ей, что из деревни приехал наш двоюродный брат, который желает повидать Като, если будет дано разрешение. Пристав дал это разрешение по настоянию своей жены. Мы взяли Сосо на квартиру пристава ночью и устроили ему свидание с Като. На наше счастье, ни пристав, ни его жена не знали Сосо в лицо. Затем в результате нашей настойчивой просьбы жена пристава добилась для Като ежедневного отпуска на два часа по вечерам на нашу квартиру, где Сосо и Като виделись друг с другом»{25}.

Е. С. Сванидзе пробыла под арестом полтора месяца.

29 декабря 1906 г. начальник Тифлисского ГЖУ полковник Михаил Тимофеевич Заушкевич обратился к приставу 5-го участка с письмом:

«Прошу с получением сего содержащуюся под стражей во вверенном вам участке Екатерину Семеновну Сванидзе из-под стражи освободить и о последующем меня уведомить»{26}. Однако Е. С. Сванидзе содержалась под стражей не в 5-м, а в 4-м полицейском участке, куда 31 декабря и было препровождено распоряжение М. Т. Заушкевича{27}.

Удалось ли ей встретить Новый 1907 г. в кругу родных или же она провела его в квартире полицейского пристава, мы не знаем. 2 января «по исполнении» распоряжение М. Т. Заушкевича было возвращено в Тифлисское ГЖУ{28}.

Пока Е. С. Сванидзе томилась в квартире полицейского пристава, И. В. Джугашвили интенсивно занимался литературной работой. 14 ноября в первом номере газеты «Ахале дроеба» появилась его статья «Классовая борьба», затем последовали статьи «Местный центр рабочих профессиональных союзов» (№ 2, 20 ноября), «Рабочее движение и профессиональные союзы» (№ 3, 27 ноября), «Фабричное законодательство и пролетарская борьба» (№ 4, 4 декабря){29}.

С пятого номера «Ахале дроеба» приступила к печатанию его книги «Анархизм и социализм» (№ 5, 6, 7, 8 за 11, 18, 25 декабря

1906 г. и 1 января 1907 г.). Ее печатание началось с уже опубликованных глав, но они были подвергнуты значительной переработке{30}.

8 января 1907 г. «Ахале дроеба» прекратила свое существование. В связи с этим печатание книги было продолжено на страницах газеты «Чвени цховреба» («Наша жизнь»), которая издавалась с 18 февраля по 6 марта 1907 г.{31} В № 3, 5, 8, 9 за 21, 23, 27, 28 февраля

1907 г. появилось еще четыре фрагмента книги «Анархизм и социализм». Завершающие ее главы увидели свет на страницах газеты «Дро» («Время»), которая выходила с 11 марта по 15 апреля (№ 21, 22, 23, 26 за 4, 5, 6, 10 апреля 1907 г.){32}.

Характеризуя литературную работу И. В. Джугашвили, следует обратить внимание на то, что публикация книги «Анархизм и социализм» была приостановлена за неделю до закрытия газеты «Ахале дроеба» и возобновлена через три дня после начала издания газеты «Чвени цховреба». Это дает основание предполагать, что между 1 января и 21 февраля 1907 г. И. В. Джугашвили не было в Тифлисе, или же если он находился здесь, то был занят какими-то другими делами, не позволявшими ему продолжить работу над книгой.

В связи с этим заслуживают внимания воспоминания Ашота Хумаряна, который утверждал, что когда в феврале 1907 г. возникла идея издания газеты «Бакинский пролетарий» и были сделаны первые практические шаги по ее реализации, И. В. Джугашвили вместе с П. А. Джапаридзе, С. Г. Шаумяном и С. С. Спандаряном находился в Баку{33}.

18 марта 1907 г. в жизни И. В. Джугашвили произошло важное событие. Родился сын, которого назвали Яковом. Поскольку брак И. В. Джугашвили и Е. Сванидзе был совершен тайно, крестить сына удалось значительно позже{34}.

Об отношении И. В. Джугашвили к сыну мы можем судить на основании воспоминаний М. Монаселидзе: «Если ребенок начинал плакать в то время, когда он работал, Сосо нервничал и жаловался, что ребенок мешает ему работать; но когда накормят, бывало, ребенка и он успокоится, Сосо целовал его, играл с ним и щелкал его по носику. Лаская ребенка, он называл его „пацаном“, и это имя осталось за ним до сегодняшнего дня»{35}.

В марте 1907 г. состоялись выборы на V съезд РСДРП, проведение которого планировалось в столице Дании Копенгагене, а поскольку в Тифлисе преобладание меньшевиков было абсолютным, они избрали делегатов только из своей среды. В связи с этим 28 марта Бюро большевиков опубликовало на страницах газеты «Дро» призыв к рабочим-большевикам объединиться и послать на съезд своего представителя. К 8 апреля им удалось собрать 572 голоса. Делегатом был избран И. В. Джугашвили{36}.

На съезд из Тифлиса И. В. Джугашвили выехал не позднее 16 апреля. До Петербурга он добирался вместе с Асатуром Кахояном. Поскольку дорога от Тифлиса до Петербурга через Баку требовала, как минимум 4 дня, в столицу они могли приехать не позднее 20 апреля. «В тот же день, — писал А. Кахоян, — мы должны были пересесть в другой поезд, который отходил с Финляндского вокзала»{37}.

Вспоминая свою дорогу на этот съезд РСДРП, К. Е. Ворошилов отмечал: «Первоначально все мы, делегаты V съезда РСДРП, различными путями „накапливались“ в Финляндии и оттуда на пароходе переправлялись в Швецию. Из Стокгольма на поезде поехали в Мальме, где нас прямо в вагонах поместили на паром и таким образом доставили в Копенгаген — столицу Дании, где и должна была начаться работа нашего партийного съезда»{38}.

Здесь, в Копенгагене, депутаты могли собраться около 23 апреля. Однако под давлением русского правительства правительство Дании пересмотрело свое первоначальное решение и отказалось разрешить съезд. «Сев на пароход, — вспоминал К. Е. Ворошилов, — мы вновь направились в шведский город Мальме… Но и тут нас ожидала неудача: договориться со шведским правительством о проведении съезда в Швеции не удалось. Отказало нам в гостеприимстве и норвежское правительство… И вот мы в третий раз пересекли горловину Балтийского моря — пролив Эресунн (Зунд), на этот раз, как и в первый, в железнодорожных вагонах на пароме, чтобы проследовать транзитом через территорию Дании до Эсбьерга, оттуда на пароходе мы должны были выехать в Лондон»{39}.

28 апреля (11 мая) на страницах английской газеты «Morning Post» появилось сообщение о прибытии в Лондон делегатов V съезда РСДРП{40}. Это значит, что в Лондоне они были не позднее 27 апреля (10 мая).

В биографии И. В. Сталина, написанной А. Барбюсом, который с этой целью интервьюировал самого героя своей книги, после упоминания IV съезда РСДРП говорится: «На следующий год Сталин ненадолго едет в Берлин поговорить с Лениным»{41}. Данный Факт давно привлек к себе внимание историков, но его датировка До сих пор отсутствует{42}, а поскольку в нашем распоряжении нет никаких сведений о поездке И. В. Джугашвили за границу между IV и V съездами РСДРП, то трудно не согласиться с Л. Д. Троцким, который писал, имея в виду упомянутую А. Барбюсом встречу: «Свидание могло произойти либо непосредственно перед, либо, вернее, сейчас же после [V] съезда»{43}.

Когда Л. Д. Троцкий писал эти слова, ему не была известна «Биографическая хроника» В. И. Ленина, из которой явствует, что в 1907 г. В. И. Ленин был в Берлине дважды: между 24 и 28 апреля и 22–24 декабря{44}. В архиве бывшего Грузинского филиала ИМЛ хранится рукопись под названием «Даты жизни и деятельности И. В. Сталина», в которой отмечается, что И. В. Сталин посетил Берлин во время поездки на V съезд РСДРП{45}. Исходя из этого, его встречу с В. И. Лениным в Берлине можно датировать временем между 24 и 28 апреля.

Существует предположение, которое представляется вполне вероятным, что по крайней мере одним из вопросов, который обсуждали во время встречи И. В. Джугашвили и В. И. Ленин, мог быть вопрос о подготавливаемой грузинскими большевиками именно в это время экспроприации. Свидание, писал Л. Д. Троцкий, «несомненно, посвящено было предстоящей экспроприации, способам доставки денег и пр.»{46}.

В Лондоне И. В. Джугашвили поселился в квартире Артура Р. Д. Бэкона, воспоминания которого о своем, ставшем позднее всемирно известном квартиранте были опубликованы 5 января 1950 г. на страницах «Дейли экспресс»{47}.

Съезд открылся 30 апреля и продолжался до 19 мая. Он рассмотрел широкий круг вопросов, среди которых был и вопрос о партизанских действиях. Подавляющим большинством голосов съезд констатировал спад революционного движения и в этих условиях признал необходимым роспуск боевых дружин. За эту резолюцию голосовало 170 делегатов, против — 35, воздержалось — 52. Среди голосовавших против был и В. И. Ленин{48}.

Сразу же после окончания съезда (не ранее 20 мая) состоялось новое заседание большевистской фракции, которая приняла решении о необходимости укрепления Бакинской организации{49}. Можно было двигаться обратно, но И. В. Джугашвили и С. Г. Шаумян задержались у постели заболевшего Михи Цхакаи.

«На другой день после закрытия съезда и конференции нашей фракции (большевиков с участием поляков), — вспоминал М. Цхакая, — я слег в постель с температурой и зубной болью. За мной ухаживали т. Степан и Коба, ибо в одной комнате жили во время съезда»{50}.

Не дождавшись выздоровления своего товарища, И. В. Джугашвили и С. Г. Шаумян должны были отправиться в обратный путь. М. Цхакая собирался последовать за ними сразу же по выздоровлении, однако на родину он вернулся только через 10 лет вместе с В. И. Лениным в знаменитом «пломбированном вагоне»{51}.

Выехав из Лондона не ранее 22 мая (4 июня), И. В. Джугашвили направился в Париж. «В начале июня 1907 г., — вспоминал бывший студент Русской высшей школы общественных наук Григорий Иванович Чочиа, по всей видимости имея в виду новый стиль, — ко мне на квартиру на улицу Rue Michelet, 7, через 2–3 дома от Ecole de Chime appliquce, зашла моя знакомая Евгения Согорова (Согорошвили), участница батумской демонстрации 1902 г.

Она проживала в Париже в качестве политической эмигрантки. Вместе с нею пришел товарищ, которого она отрекомендовала Кобой Джугашвили. Она обратилась ко мне с просьбой дать возможность тов. Кобе провести у меня некоторое время до его отъезда в Россию, объяснив при этом, что он заехал в Париж, возвращаясь с V съезда РСДРП <…>. Товарищ Сталин прожил у меня около недели»{52}.

Незадолго до его появления умер друг автора воспоминаний Симон Дзвелая, и И. В. Джугашвили попросил передать ему паспорт умершего. С этим паспортом не ранее 29 мая/11 июня он выехал из Парижа{53}. Независимо от того, лежал ли его путь на родину через Берлин или же через Марсель, он требовал не менее 5–6 дней, поэтому в Тифлисе И. В. Джугашвили мог появиться не ранее 3–4 июня.

12 июня заведующий полицией на Кавказе полковник В. А. Бабушкин сообщил в Департамент полиции, что в Баку из Тифлиса прибыли два видных социал-демократа, грузины: один по кличке Михо, о другом известно, что он участвовал в Лондонском съезде РСДРП{54}. Не исключено, что Миха — это Михаил Давиташвили, а делегат съезда — И. В. Джугашвили.

В бакинском подполье

«Вернувшись с V (Лондонского) съезда РСДРП, — читаем мы в „Краткой биографии“ вождя, — Сталин оставляет Тифлис и по воле партии обосновывается в Баку — самом крупном промышленном районе Закавказья и важнейшем центре рабочего движения в России»{1}. Этому факту в своей биографии И. В. Сталин придавал особое значение, подчеркивая, что именно в Баку завершился период его революционного «ученичества», именно здесь он стал «подмастерьем» революции.

В некоторых публикациях можно встретить утверждение, будто бы переезд И. В. Джугашвили из Тифлиса в Баку был связан с упоминавшимся ранее решением большевистской фракции V съезда РСДРП о необходимости укрепления местной большевистской организации. Однако нельзя не учитывать, что И. В. Джугашвили перебрался из Тифлиса в Баку не сразу же после съезда, а после того, как произошло еще одно очень важное событие.

13 июня 1907 г. среди бела дня в самом центре Тифлиса на Эриванской площади было совершено дерзкое нападение на почту и похищено 250 тыс. руб. Непосредственным руководителем и участником этой экспроприации был С. М. Тер-Петросян (Камо){2}.

Существует мнение, будто бы И. В. Джугашвили тоже принимал в ней участие и даже бросал бомбу «с крыши дома князя Сумбатова»{3}. Никаких доказательств в пользу подобной версии до сих пор не приведено. И никаких оснований для ее существования нет. Более того, не следует забывать, что И. В. Джугашвили занимал такое положение в большевистской организации, которое исключало возможность его непосредственного участия в событиях на Эриванской площади.

Но, занимая в большевистской организации руководящее положение, он не мог не быть посвящен в подготовку самого «экса». Имеющиеся в нашем распоряжении данные свидетельствуют о том, что он не только знал о подготовке, но и имел к нему самое непосредственное отношение, а 13 июня находился в Тифлисе и полностью был в курсе происходящего{4}.

Тифлисская экспроприация являлась пощечиной только что закончившемуся V съезду РСДРП, который принял решение о прекращении партизанских действий и роспуске боевых дружин. По данным Департамента полиции, «меньшевики, не получившие ни копейки из этих денег», потребовали «на основании резолюций последнего съезда в Лондоне исключения этих тифлисских экспроприаторов из партии»{5}. «Бюро Закавказской организации социал-демократической партии, — вспоминал Р. Арсенидзе, — поручило специальной комиссии во главе с С. Джибладзе расследование этого дела»{6}.

Данный факт подтверждается и некоторыми другими мемуарными свидетельствами, из которых в данном случае особое значение имеют воспоминания горийца Григория Касрадзе, служившего в почтово-телеграфном ведомстве. Именно с ним через М. Бочаридзе И. В. Джугашвили познакомил Камо, и именно с его помощью последний смог получить точные данные о транспортировке денег 13 июня 1907 г. в Тифлисе. По воспоминаниям Г. Касрадзе, вскоре после тифлисской экспроприации его пригласил к себе Ной Жордания и устроил ему допрос, в ходе которого Касрадзе не только признался в том, что был соучастником экспроприации, но и в том, что на Камо вывел его И. В. Джугашвили{7}.

«После расследования, по докладу Комиссии, участники и организаторы ограбления во главе с Коба, — утверждал Р. Арсенидзе, — были исключены из партии. Постановление это вместе с документами было переслано в ЦК партии за границу. Дальнейшая судьба дела мне неизвестна. Передавали, что ЦК, в большинстве состоявший из большевиков (после Лондонского съезда), не дал хода делу»{8}.

Об этом же писал Л. Мартов в брошюре «Спасители или упразднители? (Кто и как разрушал РСДРП)», изданной в 1911 г. В ней говорилось: «Центральный комитет, находившийся тогда в пределах России, постановил произвести строгое расследование Тифлисского и Берлинского дел и дела о размене. Расследование за границей было поручено тогдашнему Заграничному бюро. На Кав-. казе расследование произвел Кавказский областной комитет. Областной комитет установил целый ряд лиц, принимавших участие в акте экспроприации. Все эти лица незадолго перед последней заявили о своем выходе из состава местной партийной организации. Областной комитет постановил и опубликовал исключение этих лиц из пределов РСДРП, т. е., принимая во внимание, что они уже вышли из состава местной организации, объявил недопустимым их принятие в какую-либо другую организацию партии»{9}.

Таким образом, летом 1907 г. И. В. Джугашвили оказался примерно в таком же положении, как и в первой половине 1904 г. после побега из сибирской ссылки, когда его полгода тоже не допускали к партийной работе, с той лишь разницей, что тогда он мог апеллировать к Совету Кавказского союза РСДРП. Теперь он был исключен из партии Закавказским областным комитетом РСДРП, и ему оставалось рассчитывать только на поддержку ЦК партии.

А поскольку И. В. Джугашвили был профессиональным революционером и находился на партийном содержании, решение, принятое Областным комитетом, делало невозможным дальнейшее его пребывание в Тифлисе, где преобладание меньшевиков было безраздельным. Вспомним, что для посылки своего делегата на V съезд партии большевики смогли получить поддержку лишь около 500 рабочих. И хотя Бакинский комитет РСДРП тоже находился в руках меньшевиков, однако здесь позиции большевиков были более прочными, чем в Тифлисе, и они пользовались значительным влиянием среди рабочих. В этих условиях поставленная после съезда задача усиления этого влияния приобретала для И. В. Джугашвили особое значение.

Из Тифлиса в Баку он уехал, забрав с собой жену и сына{10}, не позднее 17 июля, так как в этот день уже находился в Баку и выступал на митинге у Волчьих ворот{11}.

В Баку И. В. Джугашвили поселился с семьей на 1-й Баиловской улице в доме Максимова на квартире рабочего Каспийского нефтепромышленного товарищества Алексеенко, куда его привел рабочий Кирочкин{12}.

Перебравшись в Баку, И. В. Джугашвили сконцентрировал свою деятельность на Биби-Эйбате. Здесь крупнейшими нефтепромышленными фирмами были Биби-Эйбатское АО и АО.Шибаев и Ko. «Самая большая группа профессионалов, — писала Н. Н. Колесникова, — работала в Балаханах: это были Алеша Джапаридзе, Серго Орджоникидзе, Ваня Фиолетов; на Биби-Эйбате работали Сталин, Вепринцев (Петербуржец) и рабочие Вацек, Тронов, Боков…»{13}.

Показательно, что во второй половине 1907 — начале 1908 г. Баку становится пристанищем для многих кавказских большевиков из Батума, Кутаиса, Тифлиса, Чиатур, в том числе для участников тифлисской экспроприации. Сюда полностью переносят свою Деятельность М. Н. Давиташвили, П. А. Джапаридзе, К. Г. Орджоникидзе, С. С. Спандарян, С. Г. Шаумян. Здесь мы видим бежавших из ссылки руководителей Петербургского Совета рабочих депутатов С. Л. Вайнштейна и Б. М. Кнунянца, а также таких видных большевиков, как К. Е. Ворошилов, Р. З. Землячка, Ю. Ларин (Лурье), М. С. Ольминский, Е. Д. Стасова, М. И. Фрумкин и некоторые другие{14}.

Особое положение в Баку занял Моисей Ильич Фрумкин. Родившийся в 1878 г. в Гомеле, он был членом РСДРП с 1898 г., работал в Гомеле, Тамбове, Москве, Петербурге (являлся членом группы «Рабочее знамя», был знаком с Т. А. Словатинской и Э. А. Сольц), в первой половине 1905 г. исполнял обязанности агента ЦК РСДРП, в 1905–1906 гг. вместе с В. Р. Менжинским входил в Военную организацию ПК РСДРП. В июле 1906 г. был арестован, в мае 1907 г. после освобождения из тюрьмы приехал в Баку{15}.

«В Баку, — вспоминал он, — я работал вторым секретарем Союза нефтепромышленных рабочих (первым секретарем был Ал. Джапаридзе), издавал со Сталиным „Гудок“». «В Баку в то время, в отличие от других мест, почти вся работа велась легально» и «полиция знала всех в лицо»{16}.

Летом 1907 г. в Баку стали издаваться сразу две рабочие газеты: 20 июня вышел в свет «Бакинский пролетарий»{17}, 12 августа 1907 г. — «Гудок»{18}.

На страницах первого номера «Бакинского пролетария» были опубликованы сразу две статьи И. В. Джугашвили: «Разгон Думы и задачи пролетариата» и начало статьи «Лондонский съезд Российской социал-демократической партии (записки делегата)». «Записки делегата» были подписаны псевдонимом Коба Иванович. 10 июля во втором номере «Бакинского пролетария» появилось продолжение статьи о Лондонском съезде{19}, но окончание ее так и не увидело свет. В ночь с 24 на 25 июля полицией был совершен налет на типографию «Арамазд» и конфискован «почти готовый к печати набор третьего номера» «Бакинского пролетария»{20}.

Через две с половиной недели вышел первый номер газеты «Гудок». Однако, несмотря на то что когда-то утверждалось, что она была «создана по инициативе И. В. Сталина»{21}, первая его статья появилась здесь только 29 сентября («Надо бойкотировать совещание»), а следующая («Перед выборами») еще позже — 13 января 1908 г. И лишь затем последовала целая серия статей: «Еще о совещании с гарантиями» (№ 17, 3 февраля), «Что говорят наши забастовки последнего времени?» (№ 21,2 марта), «Поворот в тактике нефтепромышленников» (№ 22, 9 марта), «Надо готовиться» (№ 23, 16 марта), «Экономический террор и рабочее движение» (№ 25, 30 марта), «Нефтепромышленники об экономическом терроре» (№ 28, 30, 32 от 21 апреля, 4 и 18 мая){22}.

Это наводит на мысль о том, что, устроив жену с ребенком в Баку, И. В. Джугашвили на некоторое время исчез из города.

Где же он мог находиться?

В 1931 г. в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом И. В. Сталин поделился следующими воспоминаниями: «Когда-то в Германии… очень уважали законы. В 1907 г., когда мне пришлось прожить в Берлине 2–3 месяца, мы, русские большевики, нередко смеялись над некоторыми немецкими друзьями по поводу этого уважения к законам. Ходил, например, анекдот о том, что когда берлинский социал-демократический форштанд назначил на определенный день и час какую-то манифестацию, на которую должны были прибыть члены организаций со всех пригородов, то группа в 200 человек из одного пригорода хотя и прибыла своевременно в назначенный час в город, но на демонстрацию не попала, так как в течение двух часов стояла на перроне вокзала и не решалась его покинуть: отсутствовал контролер, отбирающий билеты при выходе, и некому было сдать билеты. Рассказывали, шутя, что понадобился русский товарищ, который указал немцам простой выход из положения: выйти с перрона, не сдав билетов…»{23}.

Так как местонахождение И. В. Джугашвили в первой половине 1907 г. известно, его слова о сравнительно длительном проживании в Германии могут относиться только ко второй половине этого года.

В связи с этим обращает на себя внимание то, что своими германскими впечатлениями 1907 г. И. В. Сталин поделился не только с немецким писателем Эмилем Людвигом, но и с британским премьером Уинстоном Черчиллем.

«Сталин <…>, — отмечал У. Черчилль, — вспомнил о своем пребывании в Германии в 1907 г. и рассказал, как 200 немцев не попали на собрание коммунистов, потому что на железнодорожном вокзале некому было проверить их билеты»{24}. И в другом месте: «Далее в разговоре Сталин упомянул о „непомерной дисциплине в кайзеровской Германии“ и рассказал случай, который произошел с ним, когда он, будучи молодым человеком, находился в Лейпциге. Он приехал вместе с 200 немецкими коммунистами на международную конференцию. Поезд прибыл на станцию точно по расписанию, однако не было контролера, который должен был отобрать у пассажиров билеты, поэтому все немецкие коммунисты послушно прождали два часа, прежде чем сошли с платформы. Из-за этого они не попали на заседание, ради которого приехали издалека»{25}.

Поскольку и в одном (беседа с Э. Людвигом), и в другом (беседа с У. Черчиллем) случае рассказ о пребывании И. В. Джугашвили в Германии в 1907 г. связан с разными вариантами истории о германской законопослушности, подобное расхождение или результат неточной передачи рассказа И. В. Сталина У. Черчиллем, или же следствие «конспирации» И. В. Сталина в беседе с Э. Людвигом. Если принять последнее допущение и учесть, что в 1907 г. на территории Германии проходила только одна международная социалистическая конференция — Штутгартский конгресс II Интернационала, работавший с 5 по 11 (18–24) августа{26}, правомерно поставить вопрос: а не относилось ли упоминаемое И. В. Сталиным пребывание в Германии к августу 1907 г.?

Как бы там ни было, оно не могло быть продолжительным, так как уже во второй половине августа мы снова видим И. В. Джугашвили в Баку. Именно в это время он стал одним из инициаторов кампании за переизбрание Бакинского комитета РСДРП, который находился под влиянием меньшевиков. 24 августа состоялось собрание представителей пяти районных организаций РСДРП и мусульманской социал-демократической группы «Гуммет». Оно приняло решение о создании организационной комиссии по созыву городской конференции и избрало И. В. Джугашвили одним из ее членов{27}.

«В межрайонную организационную комиссию, — доносил 15 сентября 1907 г. в Департамент полиции полковник В. А. Бабушкин, — избрано 9 представителей, по одному от района, в том числе от Биби-Эйбатского района избран „профессионал“ Коба, который участвовал в „Бакинском пролетарии“, подписывая свои статьи псевдонимом Коба Иванович»{28}.

Одновременно с кампанией, направленной на переизбрание Бакинского комитета РСДРП, И. В. Джугашвили, вопреки решениям V съезда РСДРП, постановившего распустить боевые отряды и отказаться от партизанских действий, выступил с инициативой о создании боевой дружины. Боевая дружина у Бакинской организации РСДРП была по крайней мере с 1905 г., но поскольку до осени 1907 г. руководство организацией принадлежало меньшевикам, в соответствии с решением V съезда РСДРП она была распущена ими. Поэтому предложение И. В. Джугашвили, по сути дела, заключалось в возрождении боевой дружины, но теперь уже под руководством большевиков.

«Товарищ Коба, — вспоминал бакинский рабочий И. Боков, — внес предложение организовать большевистскую боевую дружину. Это было сделано в 1907 г. Присутствовали на этом заседании восемь человек: Яков Кочетков, Боков Иван, Георгий Георгибиани, Шенгелая и другие». Среди присутствовавших был и меньшевик А. Я. Вышинский, который не только поддерживал выдвинутую И. В. Джугашвили идею, но предложил «достать» оружие у полиции и жандармерии{29}.

Поданным, которыми располагала бакинская охранка, к 15 сентября большевиками уже было израсходовано на вооружение около 80 тыс. руб.{30} Важную роль в снабжении оружием играли А. Я. Вышинский и Д. Л. Зейлидзон{31}.

19 сентября 1907 г. в Баку черносотенцами был убит рабочий Ханлар. В знак протеста против этого 24–25 сентября на ряде предприятий города прошли забастовки, а 29-го состоялись многолюдные похороны, превратившиеся в демонстрацию. Полиция запретила исполнение во время похорон музыки и песен. Но когда похоронная процессия вышла на улицы города, по условному знаку завыли сирены заводских гудков. Под их вой гроб с прахом Ханлара был доставлен на кладбище. Здесь перед собравшимися были произнесены прощальные речи. Выступал и Коба{32}.

25 октября наконец состоялась городская конференция, на которой большевики получили полное преобладание. Это позволило им обеспечить преобладание и в новом составе Бакинского комитета РСДРП. Одним из его членов стал И. В. Джугашвили{33}.

Примерно тогда же на И. Джугашвили обрушилось личное горе. «В Баку, — вспоминал М. Монаселидзе, — Като тяжело заболела. В октябре 1907 г. больную Като Сталин привез в Тбилиси, а затем опять вернулся в Баку». Через «две-три недели болезни Е. С. Сванидзе скончалась»{34}.

«22 ноября, — писал М. Монаселидзе, — Като скончалась. Сталин в это время был в Тбилиси. Като скончалась у него на руках. У гроба Като была снята фотография членов семьи и близких, среди которых был и товарищ Сталин» (фото 22){35}.

Сообщение о смерти Като было опубликовано в № 22, 23 и 24 газеты «Цкаро». Оно гласило: «С сердечной скорбью извещают товарищей, знакомых и родных о смерти Екатерины Семеновны Сванидзе Джугашвили Иосиф — своей жены, Семен и Сефора — дочери, Александра, Александр и Марико — своей сестры. Вынос тела в Колоубанскую церковь 25 ноября в 9 часов утра, Фрейлинская, 3»{36}.

Похоронена была Е. С. Сванидзе на Кукийском кладбище Святой Нины{37}.

После похорон жены И. В. Джугашвили опять на некоторое время исчезает из поля нашего зрения. Во всяком случае при подготовке этой книги не удалось найти ни мемуарных, ни документальных данных о его пребывании на Кавказе с конца ноября до конца декабря 1907 г.

И снова обращает на себя внимание книга А. Барбюса об И. В. Сталине, в которой говорится, что после V съезда РСДРП «Сталин еще раз едет за границу повидаться с Лениным»{38}. А. Авторханов предполагал, что на этот раз поездка И. В. Джугашвили за границу была связана с арестом С. А. Тер-Петросяна и во время встречи обсуждался вопрос о судьбе Камо, в частности о возможности организации ему побега{39}. Камо был арестован в Берлине 27 октября (9 ноября) 1907 г.{40}, а «окно» в биографии И. В. Джугашвили относится ко времени после 25 ноября этого года, поэтому высказанное А. Авторхановым предположение заслуживает внимания.

В конце декабря 1907 г. мы снова видим И. В. Джугашвили в Баку. По воспоминаниям А. П. Геворкянца, 31-го числа он присутствовал на спектакле в Народном доме, а затем вместе с автором, С. Спандаряном и В. И. Колесниковым поехал в город. Последний пригласил всех к себе домой. Но И. В. Джугашвили отказался от этого, и компания отправилась встречать Новый год в ресторан{41}.

После встречи Нового 1908 г. с 13 января по 3 февраля в биографии И. В. Джугашвили — очередная «дыра»{42}.

И на этот раз обращает на себя внимание его «Беседа с немецким писателем Эмилем Людвигом», опубликованная в 1932 г. на страницах журнала «Большевик». Вспоминая свои встречи с В. И. Лениным, И. В. Сталин отмечал: «Всегда, когда я к нему приезжал за границу, — в 1907, 1908, 1912 гг., я видел у него груды писем от практиков из России»{43}.

В 1951 г., когда текст этой «Беседы» был включен в сочинения вождя, приведенные выше слова были подвергнуты правке, в результате которой первые две его поездки за границу для встреч с В. И. Лениным были сдвинуты на 1906 и 1907 гг.{44}, а в комментариях отмечено: «Имеются в виду встречи И. В. Сталина с В. И. Лениным в Стокгольме на IV съезде РСДРП (1906 год)» и «в Лондоне во время V съезда РСДРП (1907 год)»{45}.

Подобное объяснение представляется неубедительным.

Во-первых, если бы И. В. Сталин имел в виду свои встречи с В. И. Лениным на партийных форумах, он должен был бы назвать и 1905 г. (Таммерфорсская конференция). Во-вторых, И. В. Сталин специально подчеркивал, что он ездил за границу не на партийные форумы, а для встреч с В. И. Лениным. Наконец, нельзя не учитывать, что, сообщая об этих встречах, И. В. Сталин, повторим, отмечал: «Всегда, когда я к нему приезжал за границу… я видел у него груды писем от практиков из России». Разумеется, В. И. Ленин не возил с собой «груды писем» на партийные съезды и конференции, а поэтому И. В. Сталин мог видеть их у него только там, где он жил.

В связи с этим правка первоначального текста «Беседы с немецким писателем Эмилем Людвигом» представляется необоснованной, и текст этой беседы следует рассматривать как свидетельство того, что в начале 1908 г. И. В. Джугашвили совершил еще одну поездку за границу для встречи с В. И. Лениным.

Чем же она могла быть вызвана?

Спад революционных настроений привел к сокращению денежных поступлений в партийные кассы, поэтому в начале 1908 г. «было решено еще раз добыть деньги для партии»{46}.

Для того чтобы решиться на такой шаг, особенно после истории с тифлисской экспроприацией, страсти вокруг которой в верхах партии еще не улеглись, бакинские большевики должны были получить согласие большевистского центра. С необходимостью решения данного вопроса и могла быть связана поездка И. В. Джугашвили в начале 1908 г. за границу. Для поездки в Швейцарию, где в это время находился В. И. Ленин, достаточно было двух недель.

По всей видимости, разрешение было получено, и подготовка «экса» началась.

«Мы, — вспоминал С. И. Кавтарадзе, который появился в Баку после тифлисской экспроприации, — узнали, что из центра в Баку по Каспийскому морю везут четыре миллиона рублей для Туркестанского края. Поэтому мы стали собираться в Баку, приехали Тома Чубинидзе, Степко (Вано) Инцкирвели (на него было возложено заведование складом Военно-боевой организации РСДРП, он приехал в начале 1908 г.), Чумбуридзе и другие»[42]{47}.

Одновременно с подготовкой к новой экспроприации продолжалось укрепление боевой дружины Бакинского комитета РСДРП. Наряду с покупкой оружия комитет использовал и другие способы его добывания.

Рабочий И. Боков вспоминал: «Сталин внес предложение: у нас есть флотский арсенал, у нас есть связи с моряками, и <…> взял инициативу <…> он нас связал с моряками. Мы организовались и группой товарищей <…> сделали налет на арсенал»{48}.

Для руководства боевой дружиной Бакинской организации РСДРП не позднее февраля 1908 г. был создан Штаб самообороны{49}. В марте Бакинский комитет РСДРП выступил со специальным воззванием, в котором было открыто заявлено о его существовании{50}.

Вскоре жандармам стала известна причастность И. В. Джугашвили к налету на арсенал. «Я, — отмечал И. Боков, — помню, когда были арестованы четыре человека по поводу убийства охранников на Святом острове, тот жандарм, который меня допрашивал, сказал: что из себя представляет Сталин, какую, собственно, роль он играл в нападении на арсенал»{51}.

Активность И. В. Джугашвили привлекла к себе внимание бакинской охранки, и она распорядилась о его аресте. Когда организации стало известно об этом, И. В. Джугашвили срочно покинул Баку. Однако через некоторое время он снова появился в городе. Его приезд был связан с тем, что на 15 марта 1908 г. в Баку была назначена городская партийная конференция.

«15 марта 1908 г. Бакинский комитет собрал здесь (в Народном доме. — А.О.) межрайонную конференцию РСДРП, на которой присутствовали 60–65 человек. В их числе были товарищи Сталин, Шаумян, Спандарян, Азизбеков, Джапаридзе, Мамедьяров. Еще накануне — 14 марта — через провокатора жандармерия узнала о предстоящей конференции. Власти рассчитывали одним ударом разгромить большевистскую организацию, захватив весь состав партийной конференции, и тем самым обезглавить бакинский пролетариат. Когда делегаты узнали об окружении дома полицией, они выломали забитую дверь, ведущую в зрительный зал, проникли туда и перемешались с присутствующим на спектакле народом, воспользовались общей суматохой и, избежав ареста, ушли из Народного дома»{52}.

Этот эпизод получил отражение в газетах, которые объяснили вторжение в зал желанием безбилетных зрителей попасть на спектакль{53}.

15 марта И. В. Джугашвили удалось ускользнуть из рук жандармов, но дни его пребывания на воле были сочтены.

ПРИМЕЧАНИЯ

На пути к объединительному съезду

1 Лейберов И. П. Цебельдинская находка. С. 234–235.

2 Манифест в Баку // Каспий. 1905. 26 окт.; Бадриашвши Н. Тифлис в 1905 г. Тифлис, 1926. С. 85–102.

3 Биографическая хроника // Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. М., 1946. С. 423.

4 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 13–14, 32 (Мамедьяров); Бакинский рабочий. 1929. 20 дек. (Мамедьяров).

5 Талаквадзе С. К истории Коммунистической партии Грузии. Ч. 1: Два периода. Тифлис. 1925. С. 143.

6 ГФИМЛ.Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 50. Л. 163–167; Заря Востока. 1936.21 апр. (А. Хумарян).

7 Русская периодическая печать. 1895–1917: Справочник. М., 1957. С. 71–72; Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 193–195.

8 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 185 (Г. Паркадзе).

9 Новая жизнь. 1905. 10 нояб.; Русская периодическая печать. С. 76–79.

10 Красный архив. 1934. № 1 (62). С. 187.

11 Гори. Д. 222. Л. 2–4 (И. Куколава).

12 ЦГАИПД Ф. 4000. Оп. 5. Д. 890. Л. 1 (П. Ф. Куделли).

13 Ярославский Е. Таммерфорсская конференция большевиков 1905 г. М., 1940. С. 23.

14 Однако в списке участников конференции, сохранившемся в архиве Департамента полиции, значатся только 40 человек (ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906–2. Д. 145. Л. 2. См. также: Красный архив. 1934. № 1. С. 185–188).

15 Труды Первой Всесоюзной конференции историков-марксистов. Т. 1. М., 1930. С. 210–247. См. также: Ярославский Е. Таммерфорсская конференция большевиков 1905 г. С. 23, 25, 28, 31.

16 Багаев М. А. Моя жизнь. Иваново, 1949. С. 258–259.

17 Радус-Зенькович В. К 45-летию Первой конференции РСДРП // РГАСПИ. Ф. 147. Оп. 1. Д. 150. Л. 46.

18 ЦГАИПД. 4000. Оп. 5. Д. 890. Л. 3 (П. Ф. Куделли).

19 Там же.

20 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906–2. Д. 145. Л. 7–8.

21 Там же. Л. 3 об.

22 Бадриашвши Н. Тифлис в 1905 г.

23 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 12. Л. 122.

24 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 627. Л. 33.

25 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 6. Д. 465. Л. 110.

26 Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. М., 1990. С. 147.

27 Там же. С. 147–148.

28 Там же.

29 Там же; Дневник // Тифлисский листок. 1906. 18 янв.

30 Гегешидзе З. Георгий Телия: биографический очерк. Тбилиси, 1958. С. 33.

31 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 5. Л. 91 (Г. Ф. Бердзеношвили).

32 Там же.

33 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 222–223 (Б. Лошадзе-Бочаридзе).

34 Дневник // Тифлисский листок. 1906. 14 янв.

35 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 764. Л. 181–182.

36 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 222–223 (Б. Лошадзе)

37 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1.Д.764.Л. 181–182; Гегеишдзе З. Георгий Телия… С. 33.

38 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 222–223 (Б. Лошадзе).

39 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 3. Л. 293–295 (Н. Ахметели). Н. Г. Ахметели был учителем Тифлисской дворянской частной гимназии, директором которой являлся писатель, бывший народник, один из лидеров партии социалистов-федералистов Шио Алексеевич Читадзе (Кавказский календарь на 1906 г. С. 274).

40 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 3. Л. 294–295 (Н. Ахметели).

41 Там же. Л. 294 (Н. Ахметели).

42 Там же. Л. 294–295.

43 Там же. Л. 298.

44 Гори. Д. 278. Л. 6 (автор воспоминаний датировал пребывание И. В. Джугашвили у него на квартире серединой ноября 1905 г.). Микаберидзе А. Н. тоже был преподавателем Тифлисской дворянской частной гимназии (Кавказский календарь на 1906 г. С. 274).

45 Гори. Д. 118. Л. 1 (Рубен Даштоян).

46 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 320. Л. 2 об.

47 Там же.

48 Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 406–408.

49 Там же. С. 206–235; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 169. Л. 19–64.

50 Там же. Д. 266. Л. 87.

51 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 37. Л. 200 (Раиса Моисеевна Окиншевич).

52 ГАРФ. Ф. 102.1906. Д. 150. Л. 25. 8 апреля подобное донесение было направлено в Департамент полиции Тифлисским охранным отделением (ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 268. Л. 147).

53 Там же. Д. 206. Л. 255.

54 Там же. Л. 153–169.

55 Был ли Сталин агентом охранки? М., 1999. С. 303–308.

56 Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине // Новый журнал. Нью-Йорк, 1963. Кн. 72. С. 222.

57 Был ли Сталин агентом охранки? С. 303–308.

58 Авлабарская нелегальная типография: Сборник материалов и документов. Тбилиси, 1954. С. 68 (протокол обыска в ночь с 14 на 15 февраля).

59 Четвертый (объединительный) съезд РСДРП: Протоколы. М., 1959. С. 10.

60 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 266. Л. 87.

61 Был ли Сталин агентом охранки? С. 368.

62 РФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Д. 206. Л. 213; Авлабарская нелегальная типография. С. 65 (донесение начальника Тифлисского охранного отделения А. Ф. Засыпкина № 716 от 1 апреля 1906 г.).

63 По одним данным, ее выдал меньшевик Татузов (Талаквадзе С. К истории Коммунистической партии Грузии. С. 155), по другим — меньшевик Гурджиев, проводивший занятия по военному делу (Заря Востока. 1937.20 авг.).

64 Четвертый (объединительный) съезд РСДРП. С. 540.

65 Там же. С. 537–542.

66 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906–1. Д. 25–10. Л. 83–105.

67 Там же. Л. 102.

68 Четвертый (объединительный) съезд РСДРП. С. 10.

69 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 20. Л. 277.

70 Четвертый (объединительный) съезд РСДРП. С. 537–542.

71 Ворошилов К. Е. Рассказы о жизни (воспоминания). Кн. 1. М., 1968. С. 247.

72 Четвертый (объединительный) съезд РСДРП. С. 78–80.

73 Там же. С. XI.

74 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5095. Л. 1.

От Стокгольма до Лондона

1 ГФИМЛ.Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 154 (А. С. Сванидзе-Монаселидзе).

2 Там же.

3 Гори. Д. 287/1. Л. 10 (М. М. Монаселидзе).

4 Там же.

5 Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 409.

6 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 193. Л. 69–145. Частично эти статьи были перепечатаны: Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 241–293, 373–392.

7 Гори. Д. 287/1. Л. 14 (М. М. Монаселидзе).

8 ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 39. Л. 36–37; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 213. Л. 43–44; РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 1. Д. 275. Л. 31.

9 ГФИМЛ.Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1.Д.43.Л. 155 (А. С. Сванидзе-Монаселидзе).

10 Гори. Д. 39/2. Л. 49–50 (Г. Ф. Бердзеношвили); Д. 146/2. Л. 61 (Г. Елисабедашвили); Д. 287/1. Л. 14 (М. М. Монаселидзе).

11 Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине. С. 233.

12 ИПП. Ф. 276. Оп. 8. Д. 211. Л. 1.

13 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906–1. Д. 25. Ч. 56. Л. 4–4 об.

14 Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине. С. 233–234.

15 Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 277–285.

16 Гори. Д. 287/1. Л. 14–15. (М. М. Монаселидзе).

17 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3440. Л. 333.

18 Там же. Л. 324.

19 Там же. Л. 327.

20 Там же. Л. 329; ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 155 (А. С. Сванидзе — Монаселидзе).

21 Гори. Д. 287/1. Л. 15 (М. М. Монаселидзе); опись вещественных доказательств, обнаруженных на квартире Сванидзе, см.: ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3440. Л. 328.

22 ГФИМЛ.Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 156 (А. С. Сванидзе-Монаселидзе).

23 Там же.

24 Гори. Д. 287/1. Л. 15 (М. М. Монаселидзе).

25 Там же. Д. 15–16.

26 ГИАГ. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3440. Л. 303.

27 Там же. Л. 305 об.

28 Там же. Л. 306.

29 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 193. Л. 146–167; Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 277–293.

30 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 195; Сталин И. В. Сочинения. Т. 1.С. 294–372.

31 Там же. С. 411.

32 Там же. С. 294–372.

33 Бакинский рабочий. 1931. 25 апр.; 1936. 21 апр.

34 Гори. Д. 2987/1. Л. 14 (М. М. Монаселидзе).

35 Там же.

36 Людвигов Б. К истории выборов большевистского делегата от Тифлисской организации РСДРП на V съезд // Заря Востока. 1939. 11 марта.

37 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 22. Л. 221–223 (Асатур Кахоян).

38 Ворошилов К. Е. Рассказы о жизни (воспоминания). Кн. 1. С. 336.

39 Там же. С. 337.

40 Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. 2. М., 1971. С. 322.

41 Барбюс А. Сталин: Человек, через которого раскрывается новый мир. 1-е изд. М., 1936. С. 20; 2-е изд. М., 1936. С. 68; 3-е изд. М., 1936. С. 53. См. также: Сталин. К 60-летию со дня рождения. М., 1939. С. 80.

42 Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 156–157; Авторханов А. Коба и Камо (зарождение уголовного течения в большевизме) // Новый журнал. Кн. 110. Нью-Йорк, 1973. С. 271.

43 Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 157.

44 Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. 2. С. 321, 373.

45 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 6. Д. 465. Л. 139.

46 Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 157. См. также: Авторханов А. Коба и Камо. Кн. 110. С. 271.

47 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 649. Л. 44–45.

48 Пятый (Лондонский) съезд РСДРП: Протоколы. М., 1963. С. XII, 582–583.

49 Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. 2. С. 331.

50 РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 18. Л. 6 (М. Цхакая).

51 Там же. Д. 51.

52 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 56. Л. 19, 22 (Г. И. Чочиа).

53 Там же. Л. 24–25.

54 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1907. Д. 5. Ч. 3. Л. 49.

В бакинском подполье

1 Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография. 2-е изд. М., 1947. С. 44.

2 Бибинейшвили Б. Камо. М., 1934. С. 120–122.

3 Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 155 (рассказ Г. Беседовского).

4 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 22. Л. 52,54–55,61–62 (Г. Касрадзе); Д. 43. Л. 157 (А. С. Сванидзе-Монаселидзе).

5 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1907. Д. 637. Л. 41.

6 Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине. С. 232.

7 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 22. Л. 52, 54–55, 61–62 (Г. Касрадзе).

8 Арсенидзе P. Из воспоминаний о Сталине. С. 232.

9 Мартов Ю. Спасители или упразднители? (Кто и как разрушал РСДРП). Париж, 1911. С. 23.

10 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 43. Л. 157 (А. С. Сванидзе-Монаселидзе); Гори. Д. 287/1. Л. 16 (М. М. Монаселидзе).

11 Стригунов И. Исторические места города Баку, связанные с революционной деятельностью И. В. Сталина. Баку, 1949. С. 57.

12 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 3–4.

13 Колесникова Н. Н. По дорогам подполья: Из воспоминаний. Баку, 1973. С. 69.

14 Там же. С. 88, 97; Невский В. И. Материалы для биографического словаря социал-демократов, вступивших в российское рабочее движение от 1880 до 1905 г. Вып. 1. Пг., 1923. С. 118–119; Ворошилов К Е. Автобиография // Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат. 7-е изд. Т. 41. Ч. 1. М., б. г. С. 93–97; Гуляев А. Н. И. П. Вацек в революционном движении в Баку. Баку, 1965. С. 92.

15 РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 2035. Л. 4–5.

16 Там же. Л. 5 об.

17 Сталин И. В. Сочинения. Т. 2. С. 392–393.

18 Там же. С. 386.

19 Там же. С. 41–77.

20 Бакинские известия. 1907. 28 июля.

21 Биографическая хроника // Сталин И. В. Сочинения. Т. 2. С. 409.

22 Там же. Т. 2. С. 81–127.

23 Там же. Т. 13. С. 122.

24 Черчилль У. Вторая мировая война. Т. VI. М., 1955. С. 601.

25 Там же. С. 373.

26 Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. 2. С. 346.

27 Биографическая хроника // Сталин И. В. Сочинения. Т. 2. С. 409.

28 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1907. Д. 5. Ч. 3. Л. 101.

29 Гори. Д. 49. Л. 16 (И. Боков).

30 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1907. Д. 5. Ч. 3. Л. 100.

31 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 24–25 (И. Боков); ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2.4. 1.Д. 6. Л. 199 (И. Боков); Гори. Д. 49. Л. 16–17 (И. Боков); О Давиде Львовиче Зейлидзоне (р. 1878) см.: РГАСПИ. Ф. 1241: Оп. I. Д. 719. Л. 5–7 (автобиография).

32 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 212. (М. Б. Касумов).

33 Биографическая хроника // Сталин И. В. Сочинения. Т. 2. С. 410; ГИАГ. Ф. 113. Оп. 2. Д. 841. Л. 8, 136.

34 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. 264 (А. С. Сванидзе-Монаселидзе); Л. 267 (М. Монаселидзе); Гори. Д. 287/1. Л. 16 (М. Монаселидзе).

35 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 267 (М. Монаселидзе).

36 Там же. Д. 97. Л. 1–2 (переводе грузинского); Д. 651. Л. 265 (X. Тхинвалели).

37 Там же. Л. 267 (М. Монаселидзе).

38 Барбюс А. Сталин. М., 1936. С. 21.

39 Авторханов А. Коба и Камо // Новый журнал. Нью-Йорк, 1973. Кн. 110. С. 271–272.

40 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1907. Д. 637. Л. 29 об.; Бибинейшвили Б. Камо. С. 189.

41 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 8. Л. 265 (А. П. Геворкян).

42 Библиографическая хроника // Сталин И. В. Сочинения. Т. 2. С. 410–411.

43 Большевик. 1932. № 6. С. 40.

44 Сталин И. В. Сочинения. Т. 13. С. 121.

45 Там же. С. 388.

46 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 19. Л. 33 (С. И. Кавтарадзе). С. И. Кавтарадзе ошибочно относил принятие этого решения к весне 1907 г. (Там же. Л. 33).

47 Там же.

48 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 24–25 (И. Боков).

49 Биографическая хроника // Сталин И. В. Сочинения. Т. 2. С. 411.

50 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 5. Д. 69. Л. 28.

51 ГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 24–25 (И. Боков).

52 Бакинский рабочий. 1939. 20 дек.

53 Баку. 1908. 18 марта.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ИЗ «ПОДМАСТЕРЬЕВ» В «МАСТЕРА» (1908–1917)

ГЛАВА 1. БАКУ — СОЛЬВЫЧЕГОДСК

Баиловский узник

Весной 1908 г. в канцелярию бакинского градоначальника генерал-майора М. А. Фольбаума поступил рапорт временно исполнявшего обязанности начальника местной сыскной полиции Азбукина[43], в котором говорилось: «В ночь на 25 сего марта лично мною с чинами сыскной полиции совершен обход разных притонов, посещаемых всякого рода преступными лицами, причем задержано несколько подозреваемых лиц, в числе задержанных оказался житель селения Маквини Кутаисской губернии и уезда Коган Бесович Нижерадзе, при котором найдена нелегальная переписка, и потому Нижерадзе передан мною в распоряжение господина начальника Бакинского жандармского управления»{1}.

Где именно и при каких обстоятельствах был арестован Нижерадзе, в рапорте не говорилось. Не отмечено это и в протоколе № 406 от 25 марта 1908 г. о его задержании, тоже подписанном Азбукиным. В этом протоколе Нижерадзе именуется не Коганом, а Гайосом. В нем зафиксировано, что при обыске у него была обнаружена паспортная книжка, выданная 7 апреля 1906 г., что в Баку он прибыл «с родины» «восемь месяцев» назад, т. е. в июне 1907 г., что вначале жил на Биби-Эйбате, а затем в «Московско-Кавказском товариществе», что был конторщиком в Союзе нефтепромышленных рабочих и являлся корреспондентом газеты «Гудок»{2}.

Был ли одновременно с протоколом о задержании составлен протокол об обыске задержанного и если да, то какова его судьба, неизвестно.

В списке арестованных в ту ночь одновременно с Г. Б. Нижерадзе значится и П. А. Джапаридзе, причем напротив его фамилии отмечено: «водворен по месту звания и жительства»{3}.

25 марта по распоряжению начальника Бакинского ГЖУ полковника Е. М. Козинцева Г. Б. Нижерадзе был заключен в тюрьму{4}, а 26 марта адъютант этого ГЖУ поручик Алексей Никитич Боровков получил распоряжение начать переписку в порядке «Положения о государственной охране» по выяснению политической благонадежности задержанного{5}. 30 марта А. Н. Боровковым было подписано Постановление № 1 о начале переписки{6}, и в этот же день он ознакомился с переданными ему из сыскной полиции «нелегальными» материалами, обнаруженными у Г. Б. Нижерадзе.

Из протокола № 1 об осмотре вещественных доказательств:

«1. Два с половиной листа, озаглавленные „Резолюция представителей Центрального комитета по делу о расколе Бакинской организации РСДРП“. Имеется подпись: представитель Центрального комитета Герман Андрианов. Дата: 15 марта 1908 г. Баку. 2. Шесть клочков бумаги с заметками, касающимися партийной работы. 3. Лист бумаги, печатный, следующего заглавия…». Далее в протоколе шли: 4. Журнал «Гудок». 5. Конверт с прошением. 6. Газета «Промысловый вестник» и 7. Газета «Баку».

Ознакомившись с этими материалами, А. Н. Боровков постановил приобщить к делу «Резолюцию» и «шесть клочков бумаги»{7}.

1 апреля задержанный был допрошен, и сразу же обнаружилось, что под фамилией Нижерадзе скрывался И. В. Джугашвили. На допросе он показал:

«В настоящее время я не принадлежу ни к какой политической противозаконной партии или сообществу. В 1902 г. я привлекался к делам Кутаисского ГЖУ за пропаганду по делу о забастовке. Одновременно с этим привлекался к делам Тифлисского ГЖУ по делу о Тифлисском комитете социал-демократов. В 1904 г., зимой, я скрылся из места ссылки, откуда я поехал в г. Лейпциг, где пробыл около [11 месяцев]. Около восьми месяцев тому назад я приобрел паспорт на имя дворянина Кайоса Нижерадзе, по которому и проживал. Обнаруженный при обыске у меня номер журнала „Гудок“ принадлежит мне. В журнале я состоял сотрудником. Рукопись, обнаруженная у меня при обыске и озаглавленная „Резолюция представителей ЦК по делу о расколе в БК РСДРП“, мне не принадлежит. Рукопись эта была прислана в Союз нефтепромышленных рабочих на имя редакции журнала „Гудок“. Больше я ничего не могу показать» (фото 24){8}.

Отвечая на вопрос «Был ли за границей?», И. В. Джугашвили вначале категорически заявил: «Не был». В протоколе эти слова взяты в скобки, а рядом написано: «В Лейпциге в 1904 году»{9}. Подобная информация содержится и в «литере Б». При ее заполнении на вопрос «Был ли за границей?» И. В. Джугашвили ответил: «В Лейпциге в 1904 г. с целью скрыться от преследования»{10}.

Бросается в глаза еще одна деталь. После слов «больше я ничего не могу показать» дописано: «Из Лейпцига я вернулся после Высочайшего Манифеста 17 октября 1905 г. В Лейпциге я жил более года»{11}. Перед нами явная попытка задним числом расширить время «пребывания» за границей и подтянуть возвращение оттуда к осени 1905 г., когда вслед за Манифестом 17 октября последовал указ 21 октября об амнистии.

Мы знаем, что в 1904 г. И. В. Джугашвили не ездил за границу. Что же заставило его изменить свои первоначальные показания и дать сведения, не соответствующие действительности? Объяснение этому, по всей видимости, следует искать в том, что версия о пребывании за границей означала, что в течение этого времени им не могло быть совершено никаких противозаконных действий в России.

Если бы за границей И. В. Джугашвили пробыл 11 месяцев, то вернуться в Россию он мог в конце 1904 — начале 1905 г. Следует отметить, что в 1903–1905 гг. в Лейпциге находился М. Давиташвили и что на Кавказ он вернулся именно в начале 1905 г. Это дает основание полагать, что, выдвигая версию о поездке за границу, И. В. Джугашвили пытался пустить следствие по ложному следу.

Получив такую информацию, поручик А. Н. Боровков обязан был проверить ее достоверность. Вместе с тем требовалось выяснить, чем занимался задержанный после «возвращения» из-за границы, насколько соответствовала действительности его версия о том, что «Резолюция представителей Центрального комитета» попала к нему из Союза нефтепромышленных рабочих, каково происхождение «шести клочков бумаги с замечаниями, касающимися партийной работы». Однако, если судить по выявленным документам, до конца мая никаких следственных действий по данному делу А. Н. Боровков не производил.

22 мая последовало решение об отстранении его от переписки и передаче ее помощнику начальника Бакинского ГЖУ ротмистру Федору Виссарионовичу Зайцеву{12}.

По существовавшим правилам сразу же после ареста и возбуждения переписки требовалось составление «литеры А», а после первого допроса — «литеры Б». Однако «литера А» появилась на свет только 11 апреля, и только после этого в 7-м делопроизводстве Департамента полиции было заведено дело под № 2329{13}.

Что же касается «литеры Б», то она появилась лишь 23 мая 1908 г., т. е. на следующий день после принятия решения об отстранении А. Н. Боровкова от переписки, а в Департаменте полиции была зарегистрирована еще позже, 4 июня 1908 г. Знакомство с «литерой Б» обнаруживает некоторые расхождения между ней и Другими документами. Прежде всего из нее явствует, будто бы обыск был произведен «25 марта в квартире Джугашвили» и основанием для ареста послужили «агентурные сведения о [его] политической неблагонадежности, а также обнаруженная при обыске переписка, указывающая на принадлежность Джугашвили в качестве члена к Бакинскому комитету РСДРП»{14}.

Передача дела Ф. В. Зайцеву произошла 30 мая, когда А. Н. Боровков подписал последнее постановление:

«1908 г. мая 30 дня в г. Баку. Я отдельного корпуса жандармов поручик Боровков, согласно предписания начальника Бакинского ГЖУ от 22 сего мая за № 2948 постановил: настоящую переписку для дальнейшего производства представить отдельного корпуса жандармов ротмистру Зайцеву»{15}.

Формально последний приступил к производству переписки 6 июня, но уже 31 мая им были направлены необходимые запросы в Кутаисское и Тифлисское ГЖУ, а также в Дидилиловское волостное правление{16}. Подобный же запрос ротмистр Ф. В. Зайцев обязан был направить в Бакинское охранное отделение. Однако то ли он «забыл» это сделать, то ли полученный оттуда ответ до нас не дошел.

Первым на сделанные запросы уже 13 июня ответил Кутаис.

«Вследствие отношения от 31 мин[увшего] мая за № 3092 доношу, — сообщал начальник Кутаисского ГЖУ, — что крестьянин Дидилиловского сельского общества Тифлисской губернии и уезда Иосиф Виссарионов Джугашвили действительно привлекался при вверенном мне пункте в 1902 г. к дознанию в качестве обвиняемого в преступлении, предусмотренном 251 ст. Улож. о наказаниях, причем преступная деятельность его заключалась в том, что он был главным руководителем и учителем батумских рабочих в их рабочем революционном движении, сопровождавшемся разбрасыванием прокламаций с призывом к бунту и к ниспровержению правительства. Опознать же Джугашвили по представляемой при сем фотографической карточке ввиду давности времени никто из чинов вверенного мне пункта и полиции не мог.

К сему считаю нужным присовокупить, что названный Джугашвили, как видно из дел вверенного мне пункта, в том же 1902 г. привлечен был к дознанию в качестве обвиняемого при Тифлисском губернском жандармском управлении по делу о „Тифлисском кружке РСДРП“, по каковому делу являлся одним из главных виновных»{17}.

Тифлисское губернское жандармское управление, прежде чем ответить на письмо из Баку, обратилось с соответствующим запросом в Тифлисское охранное отделение, откуда 17 июня 1908 г. под грифом «Секретно» был направлен следующий ответ:

«С представлением настоящей переписки начальнику Тифлисского ГЖУ имею честь донести его высокоблагородию, что о поименованном здесь Джугашвили в делах охранного отделения имеются следующие сведения.

В 1902 г. Джугашвили привлекался при Тифлисском ГЖУ к дознанию обвиняемым по делу „О тайном кружке РСДРП в городе Тифлисе“, за что на основании Высочайшего повеления, последовавшего в 9-й день июля 1903 г., был выслан административным порядком в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции сроком натри года и водворен в Балаганский уезд Иркутской губернии.

5 января 1904 г. Джугашвили из места водворения скрылся и разыскивался циркуляром Департамента полиции от 1 мая 1904 г. за № 5500, в котором указаны подробные приметы Джугашвили.

По негласным сведениям 1903 г., Джугашвили состоял во главе Батумского комитета с[оциал]-демократической] р[абочей] партии и в организации был известен под кличкой Чопур. По тем же сведениям, в 1904 и 1906 гг. проживал в Тифлисе и занимался нелегальной деятельностью. Приложение: фотографическая карточка.

За начальника Тифлисского охранного отделения губернский секретарь Нарышкин»{18}.

Есть основания утверждать, что тифлисская охранка располагала и другими данными об И. Джугашвили (в частности, это касается вопроса о его аресте и побеге из-под стражи в 1905 г.), но почему-то не сочла необходимым включить их в свое письмо. В любом случае ее ответ перечеркивал версию о том, что до начала 1905 г. И. В. Джугашвили находился за границей и в политической деятельности не участвовал.

Письмо охранного отделения было получено Тифлисским ГЖУ 18 июня и здесь зарегистрировано под № 4959{19}. Ознакомившись с ним, начальник этого управления и одновременно по должности начальник Кавказского районного охранного отделения полковник А. М. Еремин карандашом начертал резолюцию: «Нет ответа о том, действительно ли лицо, изображенное на карточке, есть Джугашвили. Е[ремин]. 18.VI»{20}. По его распоряжению был поднят архив, и снизу на полях письма Тифлисского охранного отделения появилась следующая карандашная запись:

«<…> 2–232–234–290–4/902–102–113–133–138–139–146–148–152–153–155—<…>—201–190/902–74–79–81–89–90–114–163–166–188–228–263–267–271–365—<…>—389–399–417–444–464–486–489–494–515–533–549—[555]—558—[570]—585»{21}.

По всей видимости, это номера дел Тифлисского ГЖУ с указанием листов, на которых упоминалась фамилия И. В. Джугашвили.

24 июня Тифлисское ГЖУ направило своим бакинским коллегам следующий ответ:

«Возвращая фотографическую карточку Иосифа Виссарионова Джугашвили, сообщаю, что по имеющимся в сем управлении сведениям, он в 1902 г. был привлечен при Кутаисском ГЖУ обвиняемым по 251 статье Улож. о наказ., 21 июня того же 1902 г. Джугашвили был привлечен при сем управлении к дознанию о тайном кружке РСДРП по обвинению в преступлении, предусмотренном 1 ч. 251 ст. Улож. о наказ. Дознание это разрешено административным порядком, и Джугашвили по высочайшему повелению от 9 июля 1903 г. был выслан под гласный надзор полиции на 3 года в Восточную Сибирь. 5 января 1904 г. Джугашвили из места ссылки скрылся и разыскивается циркуляром Департамента полиции от 1 мая 1904 г. за № 5500. Установить личность Джугашвили по карточке не представляется возможным, так как [его] фотографической карточки в управлении не имеется, а лицо его никто не помнит. Подполковник (подпись)»{22}.

Что сразу же бросается в глаза в этом ответе? Тифлисское ГЖУ не включило в него сведения охранного отделения о нелегальной деятельности И. В. Джугашвили в Тифлисе в 1904 и 1906 гг. Вопреки фактам, был подписан такой ответ, который вполне согласовывался с версией И. В. Джугашвили о его отсутствии на Кавказе в 1904 г.

Не удалось установить, обращался ли ротмистр Ф. В. Зайцев с запросом в Департамент полиции, но 17 июля 1908 г. здесь была составлена «Справка по Регистрационному отделу», сохранившаяся в 7-м делопроизводстве и содержавшая сведения о наличии в Департаменте полиции документов об И. В. Джугашвили: «О[собый] [отдел]. 1904. Д. 5–11—Б (26165); 1898. Д. 5–59-А (8517); 1902. Д. 825. Ч. 16 (7633/903); 1903. Д. 521. Ч. 7; VII дел-во. 1902. Д. 175 (15134, 16727, 18007); 1902. Д. 214 (12171); 1902. Д. 175. Ч. 4 (11451,6418 В); 1901. Д. 171 (5415,6381); 1902. Д. 630. Ч. 1 (1742 Б); 1902. Д. 2–27 (22145 Г); 1902. Д. 630 (9698,9725,9754, 12436); [Особый отдел]. 1904.Д. 6,ч.313; 1898.Д. 5–52-В (2571–1813/903)»{23}.

Трудно сказать, когда именно это произошло, но, вероятнее всего, после отстранения поручика А. Н. Боровкова из следственного дела исчезла упоминаемая выше «Резолюция представителя Центрального комитета». Вместо нее сейчас в деле находится резолюция конференции Бакинской организации РСДРП по поводу произошедшего в ней раскола, причем не на двух с половиной, а на одном листе{24}. Непонятна и судьба «шести клочков бумаги с заметками, касающимися партийной работы», так как сохранившиеся «заметки» представляют собой выписки из программы РСДРП, причем сделаны явно не рукой И. В. Джугашвили{25}.

Ротмистр Ф. В. Зайцев, удовлетворившись полученными ответами, 1 августа 1908 г. прекратил переписку{26}, и 4 августа начальник Бакинского ГЖУ генерал-майор Е. М. Козинцев подписал подготовленное Ф. В. Зайцевым постановление:

«Постановление № 4287. 1908 г. августа 4-го дня в гор. Баку. Я, начальник Бакинского губернского жандармского управления генерал-майор Козинцев, рассмотрев оконченную производством переписку по собиранию сведений о выяснении степени политической благонадежности назвавшегося Кайосом Нижерадзе и в действительности оказавшегося Иосифом Виссарионовым Джугашвили, нашел следующее: 25 марта сего года чинами бакинской сыскной полиции был задержан неизвестный, назвавшийся жителем села Маклаки Кутаисской губернии и уезда Кайосом Нижерадзе, при обыске которого найдена была переписка партийного содержания.

Произведенной по сему делу перепиской в порядке охраны выяснено, что Нижерадзе — крестьянин Дидилиловского сельского общества Иосиф Виссарионов Джугашвили, привлекавшийся в 1902 г. при Кутаисском губернском жандармском управлении по 251 ст. и при Тифлисском по 1 ч. 251 ст. Уложения о наказаниях. Последнее дознание было разрешено административным порядком, и Джугашвили по высочайшему повелению от 9 июля 1903 г. был выслан в Восточную Сибирь (под надзор полиции на 3 года), откуда скрылся и разыскивался циркуляром Департамента полиции от 1 мая 1904 г. за № 5500. Иосиф Джугашвили с 25 марта сего года содержится под стражей в Бакинской тюрьме. Полагал бы Иосифа Виссарионова Джугашвили водворить под надзор полиции в Восточную же Сибирь сроком на три года. Постановил: настоящую переписку препроводить на распоряжение г. бакинского градоначальника. Подлинное подписал генерал-майор Козинцев»{27}.

Знакомство с постановлением не может не вызвать удивления. Содержавшаяся в нем фраза «разыскивался циркуляром Департамента полиции от 1 мая 1904 г.» создавала иллюзию, будто бы к моменту ареста И. В. Джугашвили розыск был прекращен. Действительно, за четыре года после его побега амнистия объявлялась дважды: 11 августа 1904 г. в связи с рождением наследника престола Алексея и 21 октября 1905 г. по случаю перехода к конституционной форме правления.

Однако в Манифесте 11 августа 1904 г. об административно-ссыльных говорилось: «Лицам, подвергнутым в том же (т. е. административном порядке. — А.О.) порядке тюремному заключению свыше шести месяцев, ограничению в праве избрания места жительства свыше одного года или гласному надзору полиции также свыше одного года, сократить срок взыскания на одну треть по удостоверении в добром поведении отбывающего взыскания»{28}. Очевидно, что на И. В. Джугашвили эта амнистия не распространялась, так как к моменту ее объявления он находился в бегах, что явно не свидетельствовало о его «добром поведении».

Не подпадал он и под действие Указа 21 октября 1905 г. Хотя его 6 ст. предусматривала освобождение лиц, находившихся под гласным надзором полиции, но содержала одно очень важное примечание: «В отношении лиц, подвергнутых административным взысканиям в пределах Кавказского края, в сем пункте указанные меры применяются наместником нашим на Кавказе по мере умиротворения сего края»{29}. Между тем никаких сведений о том, что к весне 1908 г. розыск И. В. Джугашвили был прекращен, обнаружить не удалось.

Обращает на себя внимание и то, что если в рапорте Азбукина говорилось об обнаружении у задержанного К. Нижерадзе «нелегальной переписки», то в постановлении Бакинского ГЖУ она превратилась в «переписку партийного содержания». Атак как после Манифеста 17 октября 1905 г. в России появились легальные партии, «переписка партийного содержания» могла не иметь криминального характера.

Таким образом, Бакинское ГЖУ сделало все возможное, чтобы создать впечатление, будто бы главная вина И. В. Джугашвили заключалась в побеге из ссылки и проживании по чужому паспорту. А поскольку 9 июля 1903 г. он был приговорен к трем годам гласного надзора полиции и после побега 5 января 1904 г. за ним числилось два с половиной года неотбытой ссылки, получается, что Бакинское ГЖУ предлагало увеличить срок наказания всего лишь на полгода.

Подписав 4 августа 1908 г. постановление по итогам переписки, начальник Бакинского ГЖУ Е. М. Козинцев в тот же день направил ее материалы бакинскому градоначальнику М. А. Фольбауму{30}.

М. А. Фольбаум поддержал предложение ГЖУ о высылке И. В. Джугашвили в Сибирь на 3 года{31} и 27 августа (№ 17004) направил его дело вместе с документами еще семи арестантов в Департамент полиции.

«Представляя при сем 8 протоколов, составленных во всем согласно циркуляра Департамента полиции от 30 марта 1906 г. за № 9290, — писал генерал-майор М. А. Фольбаум, — я в интересах обеспечения государственного порядка и общественной безопасности ходатайствую перед Вашим Высокопревосходительством о высылке всех перечисленных лиц в местности и на сроки, указанные в представляемых протоколах»{32}.

В этот же день, 27 августа, градоначальник уведомил Особый отдел по полицейской части Канцелярии наместника на Кавказе о высылке копий названных выше документов в его адрес:

«При этом препровождаю в Особый отдел для сведения копию с представления мною к министру внутренних дел от 27 августа 1908 г. № 17004 и приложением (8 протоколов) о высылке из пределов Бакинского градоначальства поименованных в этих протоколах лиц как вредных для общественного спокойствия и государственной безопасности с подчинением на местах ссылки гласному надзору полиции»{33}.

Существовавшие нормативные документы предписывали, чтобы представляемые в Департамент полиции материалы содержали протокол, в котором бы в лаконичной форме излагались суть дела и обоснование предлагаемого решения. Именно этим требованиям не соответствовал протокол, касавшийся И. В. Джугашвили. Он был предельно краток: «Обвиняется в предосудительных деяниях, изложенных в при сем прилагаемом постановлении начальника Бакинского ГЖУ от 4 августа 1908 г. № 4287»{34}.

Сохранился доклад № 10 Департамента полиции Особому совещанию, образованному согласно 34 ст. «Положения о государственной охране» 26 сентября 1908 г. В докладе фигурировали 29 человек. Шестым в этом списке значился И. В. Джугашвили.

Предложение Департамента полиции было сформулировано следующим образом: «6) Иосифа Джугашвили выслать в Тобольскую губернию на три года под гласный надзор полиции»{35}.

Представленные материалы были рассмотрены Особым совещанием при МВД в тот же день, 26 сентября. В отношении шести человек предлагаемый губернским жандармским управлением срок ссылки Совещание сократило с трех до двух лет, среди них был И. В. Джугашвили. Причем все они вместо Сибири получили возможность отбывать срок гласного надзора полиции в Вологодской губернии{36}.

Несмотря на то что постановление Особого совещания противоречило не только букве закона, но и назначению данного учреждения, 29 сентября оно было утверждено министром внутренних дел П. А. Столыпиным{37}.

Самый долгий этап

8 октября 5-е делопроизводство Департамента полиции сообщило о принятом решении бакинскому градоначальнику[44]:

«Выслать под гласный надзор полиции в Вологодскую губернию на 2 года: крестьян Иосифа Виссарионова Джугашвили, Харитона Яковлева Огурцова, Ивана Сергеева Уварова, Павла Федорова Калинина, Аршака Осипова Казарова, Ивана Иванова Денисова и мещан Захара Андреева Вербицкого, Константина Владимирова Белецкого, Григория Серафимова Тарасова, Годю Янкелева Черняховского, Якова Давидова Зевина, Мейера Самуилова Авербаха, Кеворка Мирзадянова Багианца, Якова Григорьева Ходорова и мещанку Хасю Абрамову Гурарье». Остальные 14 из 29 человек были высланы в другие губернии Российской империи{1}.

В канцелярии бакинского градоначальника это письмо было зарегистрировано 20 октября 1908 г. Получается, что дорога от Петербурга до Баку заняла 12 дней. На письме имеются две пометки: «Получено во 2-м отд. 23 октября 1908 г. Настольный реестр вх. № 12635» и «К исп[олнению]. Скорее. 24/10»{2}.

Однако и после такой резолюции бюрократическая машина продолжала работать на холостом ходу. Только 4 ноября градоначальник дал распоряжение полицмейстеру поставить И. В. Джугашвили в известность о принятом решении и выслать его в Вологодскую губернию с «первым же отходящим этапом»{3}.

Складывается впечатление, что кто-то сознательно задерживал исполнение распоряжения Департамента полиции.

Считается, что из Баку И. В. Джугашвили ушел по этапу 9 ноября 1908 г.[45] Что же касается его прибытия на место ссылки в город Сольвычегодск Вологодской губернии, то, согласно документам, сюда его доставили 27 февраля 1909 г.{4}.

Получается, что путь из Баку в Сольвычегодск занял 110 дней, без малого четыре месяца. Это почти равно продолжительности всех остальных этапов И. В. Джугашвили вместе взятых. Между тем дорога от Баку до Сольвычегодска по железной дороге требовала всего нескольких суток.

Где же произошла задержка и чем она была вызвана?

Отправлению ссыльного на этап предшествовало заполнение так называемого «открытого листа» с краткими сведениями об этапируемом и описанием его примет. Чаще всего это делалось в день отправления этапа. «Открытый лист» И. В. Джугашвили имеет номер 2068 и датирован 9 ноября 1908 г. Нетрудно, правда, заметить, что цифра «9» представляет собой исправленную цифру «6»{5}.

Как правило, арестантов отправляли на этап партиями, и номер «открытого листа» означал номер этапной партии. Пока удалось обнаружить только один «открытый лист» с № 2068. Зато в нашем распоряжении имеется шесть «открытых листов» № 2065, датированных 9 ноября{6}, и четыре «открытых листа» № 2071, датированных 8 ноября{7}. В них значатся фамилии тех же лиц, которые фигуровали в приведенном выше письме 5-го делопроизводства Департамента полиции от 8 октября и подлежали высылке вместе с И. В. Джугашвили из Баку в Вологодскую губернию.

Это значит, что в начале ноября все эти лица были объединены как минимум в три этапные партии и за каждой из них закреплен номер, в соответствии с которым их планировалось отправить из Баку. Однако партия ссыльных № 2068, которую предполагалось отправить на этап 6 ноября, покинула Баку не ранее 9 ноября одновременно с этапной партией № 2065, которая должна была быть сформирована не позднее 6 ноября. В то же время «открытый лист» № 2071 никак не мог иметь дату 8 ноября. Это значит, что с оформлением и отправкой трех указанных этапных партий произошел какой-то сбой.

Сохранились воспоминания Акима Михайловича Семенова, который был арестован в 1908 г. в Дагестане и по свидетельству которого в Ростове-на-Дону в арестантском вагоне, прибывшем из Баку, он встретился с И. В. Джугашвили. Вместе они следовали по маршруту Ростов-на-Дону — Курск — Москва, после чего их пути разошлись{8}. Имеются также воспоминания Василия Тимофеевича Скоморохова, высланного в Вологодскую губернию из Харькова и утверждавшего, что он познакомился с И. В. Джугашвили в Тульском централе{9}. «Здесь, — вспоминал В. Т. Скоморохов, — мы встретились с четырьмя грузинами. В числе их был И. В. Джугашвили. Одет он был в толстовку, полуботинки, брюки навыпуск, в кепке. Из Тульского централа нас вместе с этими четырьмя грузинами направили в Москву (в Бутырскую тюрьму)»{10}.

На сохранившихся «открытых листах» этапов № 2065 и 2071 имеются пометки, сделанные синим карандашом, — «Москва», регистрационный номер (от 5055 до 5069) и дата черными чернилами — 21 ноября{11}. Подобная же пометка («Москва»), но без даты и регистрационного номера видна и на «открытом листе» № 2068{12}. Это позволяет утверждать, что отправленные вместе с И. В. Джугашвили из Баку в Вологодскую губернию ссыльные не позднее 21 ноября уже находились в Москве.

По имеющимся мемуарным свидетельствам, здесь они действительно были помещены в Бутырскую тюрьму{13}. В этой тюрьме И. В. Джугашвили встретил своего земляка, бывшего тифлисского рабочего, участника железнодорожной стачки 1900 г. Лаврентия Захаровича Самчкуашвили[46]{14}, а также познакомился с луганским рабочим Петром Алексеевичем Чижиковым[47]{15}. Оба тоже следовали в Вологду, откуда затем были отправлены в город Тотьму. Л. З. Самчкуашвили прибыл туда 19 января{16}, П. А. Чижиков — 9 февраля 1909 г.{17}.

Описывая свой путь дальше, В. Т. Скоморохов вспоминал: «Здесь (т. е. в Москве. — А.О.) нас продержали четыре дня»{18}. «Из Москвы, — читаем мы в воспоминаниях В. Т. Скоморохова далее, — всех вместе направили в Ярославль (Коровицкая каторжная тюрьма). Здесь нас продержали три дня и из Ярославля отправили в Вологду (Вологодская пересыльная тюрьма). Здесь нас продержали три дня и из Вологодской пересыльной тюрьмы разослали по своим районам. Меня, в частности, выслали в Тотьму… тов. Сталин со своей группой грузин остался в Вологодской пересыльной тюрьме»{19}.

Если исходить из воспоминаний В. Т. Скоморохова, не позднее 28 ноября И. В. Джугашвили уже мог быть в Вологде. Однако если М. С. Авербах и его жена X. А. Гурарье добрались до Вологды через месяц{20}, то все остальные ссыльные, отправленные вместе с И. В. Джугашвили из Баку, были доставлены туда только в конце января 1909 г.{21}.

Как же совместить почти двухмесячную задержку И. В. Джугашвили в Москве с утверждением В. Т. Скоморохова о том, что их этап, в котором находился и И. В. Джугашвили, был отправлен из Москвы далее через четыре дня после прибытия?

Знакомство с «открытыми листами» товарищей И. В. Джугашвили по этапу позволяет обнаружить следующий факт: по их прибытии в Москву здесь была проведена тщательная проверка соответствия содержавшегося в «открытых листах» описания примет действительности, и во многих случаях эти описания подверглись корректировке. В подобной процедуре нет ничего необычного, так как она предусматривалась существовавшими правилами. Однако на практике проверка достоверности сведений, содержащихся в «открытых листах», чаще всего производилась лишь тогда, когда возникали подозрения, что следуемый по этапу арестант является не тем, за кого он себя выдает.

О том, что такие факты могли иметь место, свидетельствует, например, нахождение в этапе № 2065, следовавшем из Баку в Вологду, Якова Григорьевича Ходорова, под именем которого в действительности скрывался Гирш Берович Рысс[48]. По постановлению Ташкентской судебной палаты от 27 октября 1907 г. он должен был отбыть 3 года тюремного заключения, но сумел бежать, перебрался в Баку и отсюда уже по другому делу и под другой фамилией был отправлен в ссылку, о чем жандармам стало известно только по его прибытии в Вологду{22}.

В связи с этим заслуживают внимания воспоминания члена партии «Гнчак» Багдасара Овчияна. Отмечая факт ареста И. В. Джугашвили в 1908 г., он писал: «После бегства из тюрьмы т. Сталин вторично появился на горизонте в Баку в 1910 г.»{23}.

Во время пребывания И. В. Джугашвили в бакинской тюрьме действительно была сделана попытка организации побега всех арестантов камеры № 3, в которой он сидел. Но, как явствует из воспоминаний, этот побег не удался.

«Надо вспомнить о попытках к бегству всей третьей камеры во главе со Сталиным, — писал, например, Б. Бибинейшвили. — Одна из таких попыток была близка к успеху — железные решетки были перепилены (большей частью самим Сталиным), веревка из простыни для спуска была готова. Еще 5–10 минут, и они очутились бы на воле. Но вовремя не был подан сигнал извне, и побег не состоялся»{24}.

Как же тогда объяснить утверждение Багдасара Овчияна? Подвела ли его память или же кроме широко известной, но не удавшейся попытки побега, имела место и другая, оказавшаяся успешной? В этом отношении показательно, что Б. Бибинейшвили писал не о попытке, а о «попытках к бегству». Следовательно, арестантами третьей камеры, в которой сидел И. В. Джугашвили, предпринимались и другие усилия, чтобы вырваться на волю.

И действительно, имеются сведения, что после неудавшегося побега, о котором шла речь ранее, появилась мысль заменить И. В. Джугашвили на кого-либо из находившихся на воле. Первоначально выбор пал на уже упоминавшегося рабочего И. Бокова. Предполагалось, что он явится в тюрьму в день свидания, по его окончании смешается с заключенными и уйдет с ними в тюремную камеру, а И. В. Джугашвили вместо него выйдет из тюрьмы вместе с посетителями. Несмотря на то что за содействие побегу грозило тюремное заключение, И. Боков согласился участвовать в этой операции. Однако в самую последнюю минуту партийная организация отказалась от его услуг{25}.

Почему?

Ответ на этот вопрос мы находим в воспоминаниях Ильи Павловича Надирадзе, который в 1908 г. сидел вместе с И. В. Джугашвили в бакинской тюрьме. Они были не только земляками, но и жили в Гори в соседних домах. Более того, когда Е. Г. Джугашвили, узнав об аресте сына, приехала весной 1908 г. в Баку, именно И. П. Надирадзе и его жена устраивали ей свидание с ним{26}.

«В 1908 г. (не помню какого числа), — вспоминал И. П. Надирадзе, — привели в Баиловскую тюрьму товарища Сталина, которого я знал еще в детстве по Гори… привели в нашу камеру… В камере № 3 помещались товарищ Серго Орджоникидзе, Павел Сакварелидзе, Григорий Сакварелидзе, я и другие. Старостами политического корпуса были избраны заключенными я, тт. Андрей Вышинский и Юстус… Андрей был прикреплен к кухне, Юстус к пересыльной, а я к административной части»{27}.

Рассказав далее о неудачной попытке побега всей камеры № 3, И. П. Надирадзе отмечал:

«Вскоре после этого в тюрьму прибыл из Кутаисской губернии этап, следуемый в административную ссылку по разным губерниям России… Среди них оказался молодой человек т. Жвания, партийности которого я не помню. Посоветовавшись между собой, старосты, т. е. я и тт. Вышинский и Юстус, решили Сосо проводить „на сменку“. С этой целью был вызван т. Жвания, с которым нам удалось договориться и получить его согласие о том, что при уходе этапа вместо него под его фамилией уйдет И. В. Сталин. <…> Настал день отправки, начали перекликать на этап. Послышался выкрик „Жвания“, тут Сосо расцеловал нас и тихо проговорил: „До свидания, товарищи“ <…>. Было красиво наблюдать, как товарищ Сталин с сумкой, одетый в теплую шубу, шагал своей медленной и твердой походкой. Он не „провалился“ и ушел благополучно. Через месяц по уговору мы получили письмо, что он на воле. По истечении времени был отправлен в этап т. Жвания»{28}.

В 1937 г. И. П. Надирадзе обратился с письмом к А. Я. Вышинскому. Он просил его подтвердить, что сидел в Баиловской тюрьме за политическое убийство и что они вместе принимали участие в организации описанного выше побега И. В. Джугашвили. Эти сведения необходимы были И. П. Надирадзе для получения персональной пенсии. Удалось обнаружить ответ А. Я. Вышинского, датированный 7 июля 1937 г. А. Я. Вышинский подтверждал все, о чем просил его И. П. Надирадзе, за исключением последнего: «Что же касается факта организации товарищу Сталину смены в Сольвычегодск вместо административного ссыльного Жвания, то, к сожалению, этот факт вследствие запамятования, очевидно, удостоверить не могу, хотя и помню, что тогда же в Баилрвской тюрьме находился административно-ссыльный Жвания»{29}.

Маловероятно, чтобы в 1937 г. человек не только решился приписать себе несуществующие заслуги, связанные с И. В. Сталиным, но и на основании этого стал бы хлопотать о пенсии перед столь высоким лицом, каким был в это время генеральный прокурор СССР А. Я. Вышинский, а затем, несмотря на то что тот отказался подтвердить факт его участия в организации побега вождя, оставил свои воспоминания на этот счет и передал их в партийный архив.

В связи с этим заслуживает проверки версия о том, что 9 ноября 1908 г. из Баку с «открытым листом» № 1068 под фамилией И. В. Джугашвили ушел по этапу в Вологду арестант Жвания, а под фамилией Жвания был взят на этап И. В. Джугашвили. Это могло произойти не позднее 24 октября, так как этим днем датирован «открытый лист» Владимира Готфридовича Юстуса (№ 1920){30}, который, по воспоминаниям И. П. Надирадзе, принимал участие в этой замене.

Не исключено, что когда около 21 ноября этапную партию, в которой находился Жвания, доставили в Москву, обнаружилось, что он не тот, за кого выдает себя. Это привело к задержке в Бутырской тюрьме всех арестантов, следовавших из Баку. И только после того как настоящего И. В. Джугашвили удалось задержать, он, а вместе с ним и остальные арестанты, шедшие по этапу в Вологду, получили возможность следовать дальше.

Одним из тех, с кем И. В. Джугашвили оказался в Вологодской пересыльной тюрьме, был рабочий Урочь-ярославских паровозовагоноремонтных мастерских Ф. В. Блинов, отбывавший ссылку в Вологодской губернии.

«…Наш этап прибыл в Вологодскую пересыльную тюрьму, — вспоминал он, относя свое прибытие в Вологду к декабрю 1908 г. — Меня поместили в камеру № 3, где находилось около 20 политических заключенных. В камере было холодно, сыро, и многие заболевали. Ежедневно в тюрьме умирало от тифа несколько человек… Мое внимание привлек молодой человек лет 28… В камере его звали тов. Коба. Он недавно прибыл по этапу, издалека, из Бакинской тюрьмы». Из тех событий, которые запомнились Ф. В. Блинову за время пребывания в Вологде, можно отметить побег из тюрьмы одного арестанта, шедшего по этапу в Сибирь. «Вскоре — писал Ф. В. Блинов, — меня отправили в ссылку в Вельск, а Кобе начальник губернии назначил местом жительства Сольвычегодск». Из других ссыльных, находившихся в вологодской тюрьме, Ф. В. Блинову запомнился товарищ И. В. Джугашвили по нарам — арестант Смирнов[49]{31}.

Когда именно И. В. Джугашвили прибыл в Вологду, остается неизвестным. Единственным источником, дающим некоторое представление на этот счет, являются следующие слова из письма на имя сольвычегодского исправника: «По прибытии названного лица в г. Вологду г. начальник губернии 27 сего января (1909 г. — А.О.) назначил местом жительства ему город Сольвычегодск»{32}.

Сразу же после того как Особое совещание при МВД приняло постановление о высылке И. В. Джугашвили в Вологодскую губернию, 5-е делопроизводство Департамента полиции уведомило об этом вологодского губернатора, и 16 октября 1908 г. в канцелярии губернского правления на И. В. Джугашвили было заведено специальное дело № 1903, которое сейчас хранится в РГАСПИ{33}.

По прибытии И. В. Джугашвили в Вологду губернатор должен был уведомить о его прибытии ГЖУ, и здесь под № 136 появилось дело «О состоящих под гласным надзором полиции Михаиле Иванове Дрожжеве, Иосифе Виссарионове Джугашвили, Филиппе Васильеве Добрине и Фраиме-Хацкеле Ицкове Динзбурге. Началось 6 марта 1909 г. Кончилось 22 июля 1911 г. На 24 л.»{34}.

«Открытый лист», с которым И. В. Джугашвили был отправлен из Вологды в Сольвычегодск, нам неизвестен. По одним данным, он был составлен начальником Вологодского исправительного арестантского отделения 29{35}, по другим — 31 января{36}. Остается неясной и дата отправления И. В. Джугашвили далее по этапу. По всей видимости, он покинул Вологду 1 февраля 1909 г. Этим числом датировано его письмо из Вологодской пересыльной тюрьмы{37}, адресованное грузинскому социал-демократу Льву (Левану) Дмитриевичу Кизирия и подписанное «Коба П»{38}.

Путь из Вологды в Сольвычегодск лежал через Вятку. Здесь фамилия И. В. Джугашвили под № 4 появилась в «Именном попутном списке гражданских арестантов, отправленных из Вятки до Сольвычегодска» 2 февраля. На списке имеется пометка: «Иосиф Джугашвили остался в Вятке, старший конвоя не принял из тюрьмы. Рядовой (подпись)»{39}.

Оставленный в Вятке И. В. Джугашвили был передан в распоряжение местного полицмейстера. Об этом свидетельствует запись № 561 в «Регистрационном журнале Вятского городского полицейского управления прибывших и проезжающих политических ссыльных через г. Вятку за 1908–1909 гг.»: «Время поступления — февраль, 4», «фамилия, имя, отчество — Джугашвили Иосиф Виссарионов», «откуда — из Вологды при открытом листе начальника исправительного арестантского отделения от 31 января за № 527»{40}.

Ответ на вопрос о причине оставления И. В. Джугашвили в Вятке дает выписка из «Журнала Вятской губернской земской больницы на 1908 и 1909 гг.». В этом журнале под № 696 мы читаем: «Время поступления: 8 февраля. Джугашвили Иосиф Виссарионов, арестант Вятской тюрьмы. Название болезни — [Typhus recurxens]». Кроме него с этим же диагнозом в больницу было положено еще четыре арестанта{41}.

Здесь И. В. Джугашвили находился до 20 февраля, после чего его вернули в местную тюрьму и оттуда взяли на этап. В «Регистрационном журнале Вятского городского полицейского управления прибывших и проезжающих политических ссыльных через г. Вятку за 1908–1909 гг.» в графе «Куда выбыл» против фамилии И. В. Джугашвили значится: «26 февраля на Котлас»{42}.

Из Вятки до Котласа можно было добраться только по железной дороге, а из Котласа до Сольвычегодска — санным путем по льду реки Вычегды. Как явствует из рапорта уездного полицейского исправника В. Н. Цивилева, сюда И. В. Джугашвили прибыл 27 февраля 1909 г. «при открытом листе начальника Вологодского исправительного отделения от 29 января за № 415/522»{43}.

Нельзя не обратить внимание на то, что в Вятку И. В. Джугашвили доставили «при открытом листе начальника [вологодского] исправительного арестантского отделения от 31 января за № 527», а из Вятки в Сольвычегодск — «при открытом листе начальника вологодского исправительного отделения от 29 января за № 415/522». Что это? Путаница в оформлении документов? Или же под фамилией И. В. Джугашвили следовали два совершенно разных человека.

В северном захолустье

Уездный город Сольвычегодск располагался на высоком берегу реки Вычегды в 27 км от железнодорожной станции Котлас{1}.

«Первая сольвычегодская ссылка тов. Сталина, — писал один из его биографов, В. Холодовский, — продолжалась 116 дней, и от нее не осталось сколько-нибудь значительных архивных данных и воспоминаний»{2}.

Направив И. В. Джугашвили для отбывания ссылки в Сольвычегодск, губернатор уведомил об этом сольвычегодского уездного исправника В. Н. Цивилева{3}. И здесь в канцелярии уездного полицейского правления 10 февраля 1909 г. появилось дело № 17 «О крестьянине Иосифе Виссарионове Джугашвили»{4}. Оно могло бы дать некоторое представление об этом эпизоде в его биографии, однако, несмотря на то что делу удалось пережить Гражданскую войну{5}, разыскать его не удалось.

По прибытии на место ссылки ссыльные обязаны были давать расписку о том, что они ознакомлены с правилами отбывания гласного надзора полиции. 27 февраля 1909 г. такую расписку «дал» и И. В. Джугашвили. Однако нетрудно заметить, что под ней стоит не его подпись. Это настолько очевидно, что в свое время, когда производилось изъятие из архивов сталинских автографов, данный документ был оставлен без внимания{6}.

Хотя И. В. Джугашвили прибыл в Сольвычегодск 27 февраля, надзор полиции был установлен за ним только 5 марта. В этот день сольвычегодский исправник направил полицейскому надзирателю Сольвычегодска следующее распоряжение: «Предписываю Вашему благородию учредить гласный надзор за прибывшим 27 февраля с. г. в г. Сольвычегодск административно-ссыльным крестьянином села Диди Лило Тифлисской губернии и уезда Иосифом Виссарионовым Джугашвили»{7}.

«Где жил товарищ Сталин в период первой своей ссылки в 1908–1909 гг., выяснить так и не удалось, — констатировал уже после Великой Отечественной войны директор местного сталинского музея. — Никто из местных жителей этого указать не мог, а весь политический архив, в котором, вероятно, были эти сведения, был увезен несколько лет тому назад в г. Великий Устюг»{8}, где оставался неразобранным и фактически недоступным исследователям{9}. Позднее, уже в 1952 г., фонды сольвычегодского уездного полицейского исправника и сольвычегодского уездного полицейского управления передали в Государственный архив Архангельской области{10}.

Одним из первых, кого И. В. Джугашвили мог встретить в Сольвычегодске, был член ЦК РСДРП Иосиф Федорович Дубровинский, доставленный сюда на две недели раньше, 13 февраля. Однако уже 1 марта И. Ф. Дубровинский бежал{11}.

О том, с кем контактировал здесь И. В. Джугашвили и как протекала его жизнь, сохранились лишь отрывочные сведения. Прежде всего это сведения о выдаче ежемесячного пособия в размере 7 руб. 40 коп. за март-июнь 1909 г., в которых фигурирует его фамилия{12}, а также о двух собраниях ссыльных: 25 мая (на мосту) и 12 июня (в лесу){13}.

Из протокола, составленного полицейским надзирателем Колотовым, явствует, что в ночь с 11 на 12 июня за городом у разложенного на берегу Вычегды костра было застигнуто около 15 человек, из числа которых в протоколе фигурируют ссыльные Антон Федорович Богатырев, Петр Филиппович Дементьев, Иосиф Виссарионович Джугашвили, Сергей Поликарпович Курочкин, Варвара Васильевна Полуботок, Исаак Менделевич Свердлов, Минард Петрович Соликвенко, Сергей Семенович Шкарпеткин, а также освобожденные от надзора полиции Попов и Петровская. В этом же протоколе значатся поднадзорные Давид Пинькович Иоффе, Михаил Ильич Оплачко и Николай Семенович Захаров, не признавшие свое участие в этом «сборище»{14}.

Кто кроме перечисленных выше лиц входил в круг общения И. В. Джугашвили во время его первой сольвычегодской ссылки, еще предстоит выяснить{15}.

Что же касается названных лиц, то из их числа особого внимания заслуживает Стефания Леандровна Петровская (р. ок. 1886). Родилась она в Одессе. Ее отец, Леандр Леандрович, католик, потомственный дворянин, служил в земской управе и на улице Степовой имел собственный дом. Мать рано умерла, и детей воспитывала мачеха Наталья Васильевна. В 1902 г. Стефания закончила Первую Мариинскую гимназию и поступила на Высшие женские курсы. В сентябре 1906 г. она оставила родной город и уехала в Москву. Здесь почти сразу же была арестована, но, правда, вскоре (16 декабря) из-за отсутствия улик освобождена. В начале 1907 г. ее привлекли к переписке при Московском ГЖУ по новому делу и летом того же года выслали в Вологодскую губернию сроком на 2 года. Первоначально она отбывала ссылку в Тотьме. 4 января 1908 г. вологодский губернатор распорядился о ее переводе в Сольвычегодск. Здесь она вступила в гражданский брак со ссыльным Павлом Семеновичем Трибулевым, который 14 октября 1908 г. тоже получил разрешение переехать из Вельска, в Сольвычегодск{16}.

И хотя в нашем распоряжении нет сведений об отношениях И. В. Джугашвили и С. Л. Петровской в ссылке, показательно, что, отбыв положенный срок, она отправилась не в Москву, откуда была выслана, и не в Одессу, где находились ее родные, а в совершенно незнакомый ей Баку{17}. Есть основания думать, что сюда она последовала за И. В. Джугашвили.

Оказавшись в ссылке, И. В. Джугашвили сразу же стал готовиться к побегу.

«Весной 1909 г., — вспоминал С. Я. Аллилуев, — я получил от товарища Сталина письмо. Он писал из города Сольвычегодска, куда его сослали осенью 1908 г. Товарищ Сталин просил меня сообщить ему точный адрес моей квартиры и место работы. Я немедленно выполнил эту просьбу»{18}.

1 мая 1909 г. некто, подписавшийся именем Владик, из Тифлиса обратился с письмом в Киев. В нем говорилось: «Сосо (Коба) пишет из ссылки и просит прислать денег на обратное путешествие»{19}. Письмо было адресовано студенту Киевского университета Степану Адамовичу Такуеву, принадлежавшему к партии «Дашнакцутюн». Не позднее 5 мая 1909 г. он был арестован, привлечен при Киевском ГЖУ к дознанию по обвинению в хранении нелегальной литературы и 23 сентября 1909 г. приговорен Киевской судебной палатой к полутора годам заключения{20}, поэтому никакой помощи И. В. Джугашвили оказать не смог. Судя по всему, не получил ее Коба и от Владика, под именем которого скрывался Владимир Тер-Миркуров{21}.

Необходимые для побега деньги были собраны среди ссыльных. По воспоминаниям Т. П. Суховой, их сбором занимались Сергей и Антон{22}, по всей видимости, упоминаемые ранее Антон Богатырев и Сергей Шкарпеткин. Чтобы не дать полиции оснований привлечь жертвователей этих денег к ответственности за соучастие в организации побега, деньги были переданы И. В. Джугашвили в виде карточного выигрыша.

«И вот, — вспоминала М. Крапина, — накануне побега он (И. В. Джугашвили. — А.О.) в клубе сел играть в карты и покрыл кон 70 руб., а за городом в деревне у учительницы был ему приготовлен сарафан, и Иосиф Виссарионович, переодевшись крестьянкой, бежал. Его до берега проводила учительница Мокрецова. Там он на лодке переправился через Вычегду и бежал»{23}.

От Сольвычегодска до Котласа ходил пароход{24}. Однако И. В. Джугашвили не рискнул воспользоваться им и отправился в дальнее путешествие на лодке. Если учесть дефект его левой руки, то станет понятно, что ему одному преодолеть 27 верст, отделявшие Сольвычегодск от Котласа, было непросто, поэтому в путь он отправился не один.

Среди лиц, которые оказались причастны к этому побегу, находилась Т. П. Сухова. «Сергей (Шкарпеткин. — А.О.) и Антон (Богатырев. — А.О.), — вспоминала она, — сообщили мне, что они завтра поедут провожать его (И. В. Джугашвили. — А.О.) до станции на лодке. Я попросила их взять и меня с собой, и на другой день утром мы вчетвером сели в лодку и поехали вниз по Вычегде, Северной Двине… К вечеру мы были в Котласе. Поезд стоял на путях»{25}.

Время побега — среди бела дня — было выбрано не случайно. Обычно полицейские стражники проверяли наличие ссыльных утром, поэтому отсутствие И. В. Джугашвили могло быть обнаружено только на следующий день, утром 25-го, о чем и свидетельствует запись в «Настольном реестре» сольвычегодского уездного исправника{26}. К этому времени сопровождавшие И. В. Джугашвили до Котласа ссыльные имели возможность вернуться обратно. «На другой день рано утром, — вспоминала Т. П. Сухова, — мы были уже дома. Наше отсутствие не было замечено»{27}. А И. В. Джугашвили уже находился вне пределов досягаемости. От Котласа до Вятки раз в сутки ходил один пассажирский поезд, который отправлялся в 17.44{28}. Сев на него днем 24-го, И. В. Джугашвили рано утром 25-го, в 7.52, добрался до Вятки, откуда имел возможность уже в 11.25 отправиться далее, в Петербург{29}.

ПРИМЕЧАНИЯ

Баиловский узник

1 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 523. Л. 1; Д. 627. Л. 2; ГИАА. Ф. 498. Оп. 1. Д. 176. Т. 2. Л. 73 (фотокопия).

2 РГАСПИ. Оп. 1. Д. 5050. Л. 1; Государственный исторический архив Азербайджана (далее — ГИАА). Ф. 498. Оп. 1. Д. 176. Т. 2. Л. 75–76.

3 Там же. Д. 175. Л. 38; Д. 176. Ч. 2. Л. 70.

4 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 627. Л. 21.

5 Там же. Л. 20.

6 Там же. Л. 20 об.

7 Там же. Л. 23–24 об.

8 Там же. Л. 25 об.-26.

9 Там же. Л. 25 об.

10 ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1908. Д. 2329. Л. За.

11 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 627. Л. 26.

12 Там же. Л. 29.

13 ГАРФ. 7Д. 1908. Д. 2329. Л. 1.

14 Там же. Л. 2а-3а; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 98. Л. 3–4.

15 Там же. Д. 627. Л. 29.

16 Там же. Л. 16–26 об., 29 об.

17 Там же. Л. 30–31. Опубликовано: Красный архив. 1941. № (105). С. 3–4.

18 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 100а. Л. 1–1 об.

19 Там же. Л. 1.

20 Там же. Коллекция документов Департамента полиции (далее — КДДП). Папка № 2. Л. 136.

21 Там же. Ф. 558. Оп. 4. Д. 100а. Л. 1.

22 Там же. Д. 627. Л. 33.

23 ГАРФ. 7Д. 1908. Д. 2329. Л. 4.

24 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 627. Л. 13.

25 Там же. Л. 18–19.

26 Там же. Л. 35–35 об.; Д. 98. Л. 6; ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1908. Д. 2329. Л. 5 (литера Г.).

27 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. 627. Л. 7. Опубликовано: Красный архив. 1941. № (105). С. 4.

28 Полное собрание законов. Собрание третье. Т. XXIV. 1904 г. СПб., 1907. Отд. I. С. 869.

29 Там же. Т. XXV. 1905 г. СПб., 1908 г. Отд. I. С. 767.

30 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 627. Л. 6.

31 Там же. Д. 627. Л. 7.

32 Там же. Л. 37.

33 Там же. Л. 38.

34 Там же. Л. 36.

35 Этот документ содержится в деле № 2701. Ч. 1 5-го делопроизводства Департамента полиции за 1908 г. (Л. 55–56), которое продолжает значиться в ГАРФ, но обнаружить его удалось в РГАСПИ. Здесь оно первоначально было включено в состав фонда № 558 (Оп. 4. Д. 101), а затем передано в Коллекцию документов Департамента полиции, где находится и сейчас (Папка № 2).

36 Там же. КДДП. Папка № 2. Л. 56.

37 Там же.

Самый долгий этап

1 ГИАА. Ф. 46. Оп. 3. Д. 90. Л. 430; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 627. Л. 41. Ср.: КДДП. Папка № 2. Л. 56.

2 ГИАА. Ф. 46. Оп. 3. Д. 90. Л. 430.

3 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 627. Л. 42.

4 Биографическая хроника // Сталин И. В. Сочинения. Т. 2. М., 1946. С. 412.

5 Открытый лист 9 ноября 1908 г. // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 628. Л. 2 (открытый лист).

6 ГАВО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 4206 (П. Ф. Калинин), 4210 (Г. Я. Черняховский), 4211 (Я. Д. Зевин), 4212 (М. С. Авербах), Д. 4213 (Я. Г. Ходоров), 4214 (X. А. Гурарье).

7 Там же. Д. 4204 (X. Я. Огурцов), 4205 (И. С. Уваров), 4208 (З. А. Вербицкий, 4209 (К. В. Белецкий).

8 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 339–340 (А. М. Семенов).

9 ПАВО. Ф. 3837. Оп. 5. Д. 26. Л. 4 (В. Т. Скоморохов).

10 Там же.

11 ГАВО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 4204 (X. Я. Огурцов). Л. 3; Д. 4205 (И. С. Уваров). Л. 2; Д. 4206 (К. В. Калинин). Л. 2; Д. 4208 (3. А. Вербицкий). Л. 2; Д. 4209 (К. В. Белецкий). Л. 3; Д. 4210 (Г. Я. Черняховский). Л. 2; Д. 4211 (Л. Д. Зевин). Л. 2; Д. 4212 (М. Е. Авербах). Л. 2; Д. 4213 (Я. Г. Ходоров). Л. 6; Д. 4214 (X. А. Гурарье). Л. 2.

12 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 628. Л. 2.

13 Там же. Д. 631. Л. 21.

14 Запись беседы с земляком Л. З. Самчкуашвили грузинским историком Матиашвили. Тбилиси. 16 июля 1996 // Архив автора.

15 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 631. Л. 21.

16 ГАРФ. Ф. 102. 5Д. 1908. Д. 2503. Ч. 11. Л. 2; ГАВО. Ф. 108. Оп. 1. Д. 4274. Л. 7об.

17 ГАРФ. Ф. 102. 5Д. 1908. Д. 2803. Ч. 5. Л. 2.

18 ПАВО. Ф. 3837. Оп. 5. Д. 26. Л. 4 (В. Т. Скоморохов).

19 Там же.

20 ГАВО. Ф. 108. Оп. 1. Д. 4280. Л. 6 (Х-д. А. Гурарье).

21 Там же. Ф. 18. Оп. 2. Д. 4204 (Огурцов). Л. 26., Д. 4205 (Уваров). Л. 3 об., Д. 4206 (Калинин). Л. 3 об., Д. 4208 (Вербицкий). Л. 3 об., Д. 4209 (Белецкий). Л. 4 об., Д. 4210 (Черняховский). Л. 3 об., 4211 (Зевин). Л. 3 об.

22 Там же. Д. 4213. Л. 1–2, 5, 9.

23 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 37. Л. 122.

24 Заря Востока. 1935. 4 окт. (Б. Бибинейшвили).

25 Гори. 49. Л. 17–18.

26 ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 35. Л. 47–48.

27 Там же. Л. 41.

28 Там же. Л. 43–46.

29 Там же. Д. 13. Л. 195.

30 ГАВО. Ф. 108, Оп. 1. Д. 4197. Л. 2.

31 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647. Л. 33–39 (Ф. В. Блинов).

32 Там же. Д. 628. Л. 3–3 об.

33 Там же. Д. 628. 34 л.

34 Там же. Д. 632. 21 л.; ГАВО. Ф. 108. Оп. 1. Д. 4645. 10 л.; ПААО. Ф. 859. Оп. 10. Д. 1. 19 л.

35 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 276. Л. 27; Д. 628. Л. 4.

36 Там же. Д. 104. Л. 1.

37 Там же. Д. 79. Л. 489–497; Д. 630. Л. 495–498.

38 ПААО. Ф. 859. Оп. 10. Д. 75.

39 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 629. Л. 1.

40 Там же. Д. 104. Л. 1.

41 Там же. Д. 103. Л. 1.

42 Там же. Д. 104. Л. 1.

43 Там же. Д. 628. Л. 4; Ф. 71. Оп. 10. Д. 276. Л. 27.

В северном захолустье

1 Советский музей. 1939. № 12. С. 7.

2 Холодовский В.: 1) Сольвычегодск // Наша страна. 1939. № 12. С. 37; 2) В городе Сольвычегодске // Советская милиция. 1939. № 21–22. С. 38.

3 РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 276. Л. 9.

4 ПААО. Ф. 859. Оп. 10. 63. Конверт 1, 21.

5 ПАВО. Ф. 3837. Оп. 5. Д. 27. Л. 9.

6 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 628. Л. 5.

7 ГААО. Ф. 1462. Оп. 3. Д. 19. Л. 45.

8 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647. Л. 102.

9 Там же. Л. 11.

10 ГААО. Ф. 1187 (Сольвычегодский уездный исправник) и 1455 (Сольвычегодское уездное полицейское управление).

11 ГАВО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 2574. Л. 28–29, 34.

12 ГААО. Ф. 1187. Оп. 1. Д. 942. Л. 22 (март), 28 (апрель), 37 (май) и 43 об. (июнь).

13 ПААО. Ф. 859. Оп. 10. Д. 60. Л. 3, 38, 59; Д. 63. Конверт 15.

14 ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 7. Д. 2083. Л. 15–16.

15 См., например: ПААО. Ф. 859. Оп. 10. 39. Л. 1–2; Д. 45. Л. 4–6 (М. Крапина); ГААО. Ф. 1187. Оп. 1. Д. 710 (С. Л. Петровская); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647. Л. 208 (М. П. Крапина); Л. 265–271 (Т. Сухова); ГАВО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 3992 (Татьяна Петровна Сухова); Ф. 108. Оп. 5. Д. 603. Л. 1–6 (Сергей Шкарпеткин).

16 Там же. Д. 2372 (С. Л. Петровская); Ф. 18. Оп! 2. Д. 2507 (Павел Семенович Трибулев). ГААО. Ф. 1187. Оп. 1. Д. 710. Л. 11 об.

17 Там же. Л. 13.

18 Аллилуев С. Я. Встречи с товарищем Сталиным: отрывки из воспоминаний // Правда. 1939. 22 дек.

19 ГИАГ. Ф. 94. Оп. 1. Д. 222/14. Л. 56.

20 Там же. Л. 74, 80, 97; ГАРФ. Ф. 102. 7Д. 1909. Д. 1815. Л. 1–10.

21 ГААО. Ф. 859. Оп. 10. Д. 67. Л. 26.

22 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647. Л. 270 (Т. П. Сухова).

23 Там же. Л. 208 (М. Крапина).

24 Официальный указатель железнодорожных, пароходных и других пассажирских сообщений. Вып. 30: Летнее движение 1909 г. СПб. 1909. Отд. 5. С. 9–10.

25 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647. Л. 270 (Т. П. Сухова).

26 ГААО. Ф. 1187. Оп. 1. Д. 965. Л. 331 об.

27 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647. Л. 270 (Т. П. Сухова).

28 Официальный указатель железнодорожных, пароходных и других пассажирских сообщений. Летнее движение. С. 108–109.

29 Там же.

ГЛАВА 2. В БАКУ ПОСЛЕ ПОБЕГА

Под фамилией Тотомянц

Дорога от Вятки до Петербурга требовала около полутора суток. В столицу И. В. Джугашвили мог прибыть уже 26 июня в 22.40{1}.

Одним из первых, кого он посетил здесь, был С. Я. Аллилуев. «Как-то вечером, — вспоминал он, — я шел по одной из улиц Литейной части и вдруг увидел, что навстречу мне идет товарищ Сталин. Обрадованный, я бросился к нему. Товарищ Сталин рассказал мне, что он бежал из ссылки, добрался до Питера, пошел по указанному мною адресу, но не застал меня дома <…>. Товарищ Сталин пошел ко мне на работу, но и здесь меня не застал. Пришлось ему долгое время бродить по улицам Петербурга. Я помог устроиться товарищу Сталину на конспиративной квартире у дворника Савченко»{2}.

Дворника Савченко звали Канон Демьянович. Он был братом уже упоминавшегося Мирона Савченко{3}. Канон жил на Воскресенском проспекте и, по свидетельству Е. Д. Стасовой, оказывал большевикам услуги. «Он был на хорошем счету у полиции. Все старшие дворники, как и швейцары, — писала она, — состояли на службе у полиции, и, следовательно, за ними не следили. И когда случалось что-нибудь экстренное, например, нет у меня явки, нет возможности спрятать на ночь приезжего, я спокойно шла к Канону, и он в дворецкой прятал приезжего»{4}.

Но в этот раз И. В. Джугашвили нашел приют не в дворецкой Канона Савченко, а у его брата Кузьмы, который служил в Кавалергардском полку, по одним данным, вахтером, по другим — завхозом (Захарьевская улица, дом 22, угол Потемкинской улицы). Здесь Кузьма Демьянович имел комнату, в которой и жил. Правда, в конце июня 1909 г. он находился в больнице, поэтому у него И. В. Джугашвили приютил не он сам, а брат жены Канона Демьяновича Иван Николаевич Мельников{5}.

Среди тех лиц, с которыми И. В. Джугашвили встречался в Петербурге, нам известны Николай Гурьевич Полетаев и Вера Лазаревна Швейцер.

«Лично я, — вспоминала В. Л. Швейцер, — познакомилась с товарищем Сталиным в 1909 г., работая в Питере, где я была связана с Русской группой большевистского ЦК РСДРП, с Иннокентием (И. Ф. Дубровинским) и Макаром (В. П. Ногиным). Держала связь с фракцией РСДРП 3-й Государственной Думы и рядом подпольных организаций Питера, Москвы, Киева, Ростова-на-Дону, Баку, Тифлиса и с отдельными товарищами — Сталиным, Серго Орджоникидзе, Спандаряном и другими. Это была большевистская центральная техническая группа по связям в России… в конце июня 1909 г.{6} товарищ Сталин бежал из сольвычегодской ссылки и приехал в Питер с целью организовать центральную легальную партийную газету. Рано утром ко мне на явку (на Высшие женские курсы профессора Раева, Гороховая, 20) забежал Сильвестр Тодрия, сообщил мне о приезде товарища Сталина — Кобы и передал задание устроить встречу Сталина с Полетаевым. Сильвестр Тодрия, кавказский рабочий, большевик, в то время работал в Питере вместе со своей женой Соней Цимаковой по связи с конспиративными квартирами и нелегальными типографиями. И в тот же день на квартире члена 3-й Государственной Думы большевика Полетаева было устроено узкое совещание об издании газеты»{7}.

Из Петербурга на Кавказ И. Джугашвили отправился не позднее 7 июля. Первый известный нам документ о его пребывании здесь — это агентурное донесение, полученное Бакинским охранным отделением 12 июля от секретного сотрудника по кличке Фикус:

«Приехавший, скрывшийся из Сибири, сосланный туда из Гори, социал-демократ, известный в организации под кличкой „Коба“ или „Сосо“, работает в настоящее время в Тифлисе (приметы). Завтра из Балаханов приедут вместе с Роруа, Мачарадзе и Джапаридзе, около 9 часов утра можно будет видеть [их] на Балаханском вокзале»{8}.

Это сообщение сопровождают следующие пометки: «Сообщено районному охранному отделению», «Будет установлено наружное наблюдение», «22 июля за № 9804 запрошен горийский уездный начальник, по сообщению коего „Сосо“ и „Коба“ неизвестны (вх. № 6926)», «В район. Запросить о результатах установки и приметах», «Роруа — Чодришвили»{9}.

15 июля под кличкой Молочный И. В. Джугашвили был в Баку взят в наружное наблюдение. В сводке внутреннего агентурного наблюдения за июль 1909 г. он сразу же фигурирует как член Бакинского комитета РСДРП{10}.

17 июля было получена информация из другого источника. Секретный сотрудник по кличке Михаил сообщал: «В Баку приехал „Коба“, известный на Кавказе деятель социал-демократической партии. Приехал он из Сибири, откуда, вероятно, бежал, так как он был выслан в 1909 г. Он был в Областном комитете представителем от Бакинской организации и несколько раз ездил на съезды. Здесь он займет центральное положение и сейчас же приступит к работе»{11}.

Это сообщение тоже сопровождалось резолюцией: «Принять меры к установке, после чего „Коба“ будет взят в постоянное наблюдение». «Запрос в район: установлен ли и какие приняты меры»{12}.

Таким образом, И. Джугашвили почти с самого начала был взят как в наружное, так и внутреннее наблюдение. И охранке стало известно, что она имеет дело с одним из виднейших деятелей социал-демократического движения на Кавказе.

Казалось бы, Бакинское охранное отделение должно было приложить максимум усилий для того, чтобы установить личность Кобы. Однако оно демонстрировало удивительный непрофессионализм. Только в августе ему удалось выяснить, что Коба проживает под именем Оганеза Вартановича Тотомянца{13}. Можно было бы ожидать, что после этого охранка сделает соответствующий запрос в Департамент полиции и получит ответ, что никто с такими именем, отчеством и фамилией не высылался и по этой причине не мог бежать из ссылки{14}. А это позволило бы сделать вывод о том, что Коба проживал по чужому или же по фальшивому паспорту. Почему-то бакинская охранка «не догадалась» сделать подобный запрос.

Это тем более странно, что под кличкой Фикус скрывался бывший тифлисский рабочий Николай Степанович Ериков, который жил в Баку под фамилией Бакрадзе{15} и знал И. В. Джугашвили еще по Тифлису 1901 г., а кличка Михаил, по всей видимости, принадлежала Михаилу Коберидзе, который когда-то учился в Тифлисской семинарии в одном классе с С. Девдориани{16}, затем был в вологодской ссылке{17} и по возвращении заведовал в Баку Народным домом{18}. Он тоже был знаком с И. В. Джугашвили.

Однако шли дни, проходили месяцы, а Бакинское охранное отделение, агентурную работу в котором возглавлял ротмистр Петр Павлович Мартынов, по-прежнему оставалось в неведении: кто же такой Коба? И это несмотря на то, что данная партийная кличка была известна бакинской охранке по крайней мере с 1907 г.

В начале августа, как и было положено, Бакинское охранное отделение представило в Департамент полиции сводку агентурных сведений за июль, и о появлении Кобы в Баку стало известно Особому отделу Департамента полиции{19}. Здесь в картотеке Коба фигурировал с 1904 г., поэтому Особому отделу не представляло труда обратить внимание на то, что Бакинское охранное отделение водит его за нос. На удивление, Особый отдел отнесся к поступившей ему информации Бакинского охранного отделения без всяких сомнений.

Возвращение И. В. Джугашвили из ссылки ознаменовалось активизацией деятельности Бакинской организации РСДРП[50]. Уже в августе после длительного перерыва возобновилось издание подпольной большевистской газеты «Бакинский пролетарий». Пятый номер был издан 20 июля 1908 г. Шестой вышел, по одним данным, 1-го{20}, по другим — 5 августа 1909 г.{21}.

9 августа Фикус сообщил: «Джапаридзе уехал в предположенную поездку. 5 августа вышел № 6 „Бакинского пролетария“, возобновленного после значительного промежутка. Статьи писали Джапаридзе, „Коба“ и „Бочка“. „Тимофей“ работает в типографии. Типография помещается в городе. „Бакинский пролетарий“ вышел в количестве около 600 экземпляров, из которых 500 разошлись в Балаханах»{22}.

Это агентурное донесение, представленное в Департамент полиции, сопровождалось следующим пояснением: «Типография помещается в одном из домов, посещаемых Джапаридзе, Кобой, Бочкой и Тимофеем, наружное наблюдение за которыми продолжается. При получении известий о приступлении к печатанию следующего номера „Пролетария“ означенные лица и дома, отмеченные посещением, будут ликвидированы»{23}.

Вскоре после выхода шестого номера «Бакинского пролетария» хозяин дома, где размещалась типография, потребовал перевода ее в другое место. «„Коба“ говорил, — сообщил Фикус 16 августа, — что квартира с техникой должна ремонтироваться, и хозяин требует ее очищения к 1 сентября. Бакинский комитет озабочен приисканием новой квартиры и выпуском следующего номера „Пролетария“ еще на старой квартире. Хотя не все статьи еще готовы, но к набору имеющегося материала уже приступлено. Коба посещает типографию почти ежедневно»{24}.

Из донесения Михаила 24 августа: «Джапаридзе вернулся в Баку и сообщил, что вскоре по отъезде он обнаружил у себя пропажу чемодана, в котором были изобличающие его документы. Приехал лишь для устройства своих дел по секретарству и должен вскоре уехать, так как опасается ареста»{25}.

Уезжая, П. А. Джапаридзе передал свои секретарские обязанности, а следовательно, и свои связи И. В. Джугашвили, к которому перешли все технические обязанности по руководству Бакинской организацией большевиков{26}.

Несмотря на то что охранка собиралась ликвидировать типографию Бакинского комитета РСДРП в момент печатания седьмого номера «Бакинского пролетария», 27 августа он благополучно вышел в свет{27}.

В № 6 и 7 этой газеты была опубликована статья И. В. Джугашвили «Партийный кризис и наши задачи», в которой он ставил вопрос о необходимости, по примеру «Искры», для возрождения партии приступить к изданию общерусской партийной газеты, но чтобы она выходила не за границей, а в России, и не подпольно, а открыто. По сути дела, поднимался вопрос о перенесении руководящего центра партии из-за границы в Россию. Здесь же была опубликована подготовленная И. В. Джугашвили корреспонденция «Из партии», которая содержала «Резолюцию Бакинского комитета о разногласиях» в расширенной редакции «Пролетария». С одной стороны, Бакинский комитет солидаризировался с позицией В. И. Ленина и его сторонников в борьбе против «отзовизма», с другой — заявлял, что, несмотря на разногласия, «совместная работа обеих частей редакции является возможной и необходимой»{28}.

На следующий день после выхода седьмого номера «Бакинского пролетария», 28 августа, неожиданно для многих был арестован Сурен Спандарян. 8 сентября Михаил сообщил Бакинскому охранному отделению: «Арестом „Тимофея“ очень напуганы; предполагают: многие и техника известны, поговаривают уже, что делать в случае провала техники. Шаумян, опасаясь новых арестов и разгрома социал-демократов, бежал»{29}. Слух о «бегстве» С. Г. Шаумяна не имел под собой никаких оснований, но вопрос о перемещении типографии был решен. Из агентурного донесения 8 сентября: «Новую квартиру для типографии подыскивает сейчас „Коба“… Вероятно, найдут в крепости и переедут в нее те же два работника, что работают и сейчас — один русский и одна девица. Переезд состоится через неделю»{30}.

Показательно, что именно в эти дни И. В. Джугашвили оставил Баку и выехал в Тифлис. 12 сентября 1909 г. секретный сотрудник Уличный сообщил: «Известный с-д работник — большевик Коба („Сосо“) приехал в Тифлис и возобновил работу в партии»{31}. Резолюция: «Выяснить личность „Кобы“». «Приезжал из Баку в сентябре 1909 г. Сталин (Коба), — читаем мы в биографии Е. Д. Стасовой. — Провел несколько заседаний Тифлисского комитета. Интересовался финансами. И в течение двух-трех дней создал комиссию Красного креста»{32}.

Едва И. В. Джугашвили вернулся из Тифлиса, как в Баку начали циркулировать сведения о грозящем провале типографии. Эти сведения нашли отражение в донесении секретного сотрудника Михаила от 24 сентября{33}, который уточнял, что их «передала женщина, работавшая в помещении на Бондарной улице, 66. Женщина эта после своего заявления уехала в Одессу»{34}.

Из донесения Фикуса от 27 сентября: «Недели полторы назад (т. е. около 17 сентября. — А.О.), еще до переноса техники, распространился в организации слух о провале техники. Работавшие в ней женщина и мужчина отказались от работы, и он (ее муж) уехал в Одессу. Женщина также скрылась. Вслед за тем „Бочка“ (Б. Мдивани. — А.О.) рассказал „Роруа“ (З. Чодришвили. — А.О.), что к нему и „Кобе“ явился неизвестный человек и передал, что жандармскому управлению типография известна и что управление собирается арестовать весь Бакинский комитет вместе с типографией, как только в ней будет приступлено к печатанию следующего номера „Пролетария“. После этих слухов типографию постановили переместить, и тогда же ее разобрали ночью и перенесли через крышу в соседний дом. Затем шрифт частями перенесли в разные места, третьего дня, в пятницу. Разобранный станок на арбе из старой квартиры перевезли в Балаханы, где он теперь и находится около промысла Шибаева. По окончании установки техники квартира ее станет известной»{35}.

Как информировал 20 сентября Бакинское охранное отделение Михаил, «из дома № 66 по Бондарной улице типография [была] вывезена ночью 16 сентября и перемещена в доме рядом; машина разобрана; часть ее и часть шрифта осталась в доме № 64 по Бондарной улице, часть увезена в Армянскую слободку. Шрифт был там же, но вчера большая его часть в мешках, в которых он связан по отдельным литерам, помещена в квартире „Петербуржца“ в д. 495 в Крепости, небольшая часть шрифта в Баилове»{36}.

Следовательно, перемещение типографии произошло между 16 и 19 сентября, а сведения об угрозе ее провала появились еще раньше. Одновременно с этим появились и слухи о провокации. Прежде всего они касались названных ранее «мужчины и женщины», которые работали в типографии. Это были супруги Александр Пруссаков и Евдокия Козловская.

По свидетельству А. Хумаряна, события развивались следующим образом. Однажды совершенно неожиданно для всех исчез муж. Через некоторое время на имя жены пришла телеграмма. Ее содержание А. Хумарян по памяти передавал следующим образом: «Я в Одессе. Приехал благополучно. Остановился у такого-то (фамилии не помню). Собери побольше денег и приезжай по известному тебе адресу. Ваня». По случайности эта телеграмма попала в руки А. Хумаряна, который сразу же поставил о ней в известность Вано Стуруа. А на следующий день поинтересовался у Е. Козловской: от кого была телеграмма, на что получил ответ — от матери{37}.

И факт исчезновения А. Пруссакова, и неискренность Е. Козловской вызвали подозрения у их товарищей, в связи с чем последняя была подвергнута допросу. Не сумев дать убедительных объяснений, она сразу же после этого тоже исчезла{38}. По свидетельству В. Стуруа, супруги А. Пруссаков и Е. Козловская совершили какую-то аферу за спиной партийной организации, были пойманы на ней и, опасаясь партийного суда над ними, предпочли скрыться{39}, что было истолковано некоторыми как свидетельство их связи с охранкой{40}.

Тогда же, по свидетельству Якубова, П. А. Джапаридзе получил сведения о связях с охранкой секретаря Союза нефтепромышленных рабочих Николая Леонтьева{41}. На заседании Бакинского комитета РСДРП, на котором с участием П. А. Джапаридзе и И. В. Джугашвили обсуждался данный вопрос, было решено отправить Н. Леонтьева в другое место и там убить. Обвинение в провокации предъявили ему И. В. Джугашвили и Якубов, после чего Н. Леонтьев двое суток находился под домашним арестом. «На третий день» ему «купили билет, но, — вспоминал Якубов, — он не поехал. Потом просился поехать в Питер, откуда привезет оправдание. В это время уезжал Николай Петербуржец, и ему было поручено в Питере узнать подробнее о Леонтьеве. Уехали туда Николай Леонтьев и Николай Петербуржец. А через неделю или полторы получаем письмо от Петербуржца, что установлено, что Николай Леонтьев провокатор. Он провалил экспедицию литературы, которая проходила через Финляндию. Потом он работал в Смоленске под кличкой „Демьян“ — и там была провалена организация»{42}.

Несмотря на то что для обвинения А. Пруссакова, Е. Козловской и Н. Леонтьева у Бакинского комитета РСДРП не имелось уличающих доказательств, было решено выпустить листовку с обвинением их в провокации.

«Ввиду множества распространившихся в последнее время слухов о провале техники, — доносил 28 сентября Михаил, — Бакинский комитет решил выпустить прокламацию, отпечатав ее в частной типографии. Прокламация написана Кобой и содержит в себе изложение мер, принятых Б[акинским] к[омитетом] для спасения техники и объявление о ряде провокаторов, обнаруженных в организации. Таковыми объявляются: бывшие наборщики в типографии Александр Пруссаков, жена его Дуня Козловская, Фирсов Балаханский, Сашка Романинский и Николай Леонтьев — бывший секретарь Союза нефтепромышленных рабочих»{43}.

На следующий день, 29 сентября, такая листовка действительно появилась. Она была издана в типографии «Арамазд»{44}. В ней отмечалось, что охранке удалось установить местонахождение подпольной типографии («техники») и она планировала захватить ее в момент печатания № 8 «Бакинского пролетария», а «для отвода глаз охранка искала „технику“ не там, где она помещалась, а в Балаханах через своих агентов: Фирсова Балаханского и Сашку Романинского», и далее сообщалось: «Бывшие наши „техники“, работавшие в нашей нелегальной типографии уже три года, Александр Пруссаков (слесарь из Петербурга, среднего роста, брюнет, смуглое лицо, лет 30–32) и жена его Дуня Козловская (ткачиха из Петербурга, низенькая, серые глаза, лет 27–29) уже несколько месяцев состоят на службе у охранки», «объявляется также провокатором бывший секретарь Союза нефтепромышленных рабочих Николай Леонтьев, недавно арестованный с мирзоевцами и потом освобожденный. В Москве и за границей известен как провокатор Демьян»{45}.

В сводке агентурных донесений Бакинского охранного отделения за сентябрь 1909 г. в разделе «Меры» по поводу приведенного выше (28 сентября) сообщения Михаила значится: «Фирсов предупреждается; остальные отделению неизвестны»{46}.

Из этого явствует, что из пяти человек, объявленных агентами бакинской охранки, с ней был связан только один человек. А поскольку в это время местное губернское жандармское управление имело лишь одного секретного сотрудника по кличке Эстонец{47}, обвинения в провокации, выдвинутые против остальных лиц, названных в листовке, не имели под собой оснований.

11 октября Фикус сообщил: «Приехал Алеша Джапаридзе, нот чует у своей жены, днем его нигде нельзя видеть, его очень скрывают. Сегодня или завтра „Коба“ едет в Тифлис для переговоров о технике»{48}. В этот же день жандармы нагрянули на квартиру П. Джапаридзе. Вот как вспоминала этот эпизод его жена В. Ходжишвили:

«Октябрь 1909 г. У нас на квартире Иосиф Сталин и Серго Орджоникидзе. Вдруг появляется помощник пристава с двумя городовыми с целью ареста Джапаридзе. Моментально сообразив, что арест одновременно трех, очевидно, большевиков был бы большой удачей, помощник пристава решил предварительно получить такое разрешение и пошел созвониться с начальством. Охранять счастливую находку он оставил городовых: одного у парадного, другого у черного хода. Мы стали раздумывать, каким образом дать возможность уйти Сталину и Серго. Ясно было, что надо спровадить одного из городовых. 10 рублей „на расходы“ спасли положение: один из городовых был послан за папиросами, а Сталин и Орджоникидзе, воспользовавшись этим, быстро ушли. Каково было бешенство помощника пристава, вернувшегося в нашу квартиру и заставшего только А. Джапаридзе»{49}.

В этом эпизоде много странного. Так как арест П. Джапаридзе был произведен по распоряжению Бакинского охранного отделения, почему для этого были выделены простые полицейские, а не жандармы? Почему помощник пристава, который имел право задержать и доставить в участок любых лиц, оказавшихся в квартире арестованного, не сделал этого, а пошел куда-то «звонить»? Почему городовые были оставлены не в квартире, а у парадного и черного хода? И почему вместе с И. В. Джугашвили и Г. К. Орджоникидзе не бежал П. А. Джапаридзе?

Вскоре после этого эпизода И. В. Джугашвили уехал в Тифлис. 18 октября Михаил доносил:

«Скорым поездом № 11 в 6 час. вечера „Коба“ выехал в Тифлис на конференцию. Там будет решаться вопрос об издании общего для Кавказа органа „Кавказский пролетарий“ и другие, связанные с этим вопросы. На этой неделе „Коба“ вернется и сейчас же приступит к постановке техники. Кому перейдет это дело в случае его ареста — неизвестно, почему это крайне нежелательно, так как во всех отношениях повредит делу».

Пометка: «По выяснении того, что назначенный на вокзале пост наружного наблюдения не видел выезда „Молочного“ („Кобы“), срочно телеграфировано начальнику районного [охранного] отделения о встрече „Молочного“ в Тифлисе с указанием цели его поездки»{50}.

19 октября начальник Бакинского охранного отделения Мартынов телеграфировал начальнику Тифлисского охранного отделения:

«Арест „Кобы“ безусловно нежелателен в виду грозящего провала агентуры и потере освещения предстоящей ликвидации местной организации и ее техники»{51}.

Поездка И. В. Джугашвили в Тифлис по времени совпала с одним важным событием. Дело в том, что 21 сентября 1909 г. Германия выдала России арестованного в Берлине два года назад С. А. Тер-Петросяна (Камо), который 12 октября был доставлен в Тифлис и передан в руки местного ГЖУ{52}.

Еще 20 сентября 1909 г. Департамент полиции за подписью М. Е. Броецкого запросил Кавказское районное охранное отделение: «Вследствие представленной 27 августа за № 109982 агентурной отчетности по городу Баку за июль месяц 1909 г. по РСДРП Департамент полиции просит ваше высокоблагородие сообщить о результатах установки бежавшего из Сибири „Сосо“ (кличка „Коба“) <…>, а равным образом уведомить, какие приняты <…> меры»{53}.

Это означало, что Департамент полиции взял данный вопрос на контроль. Начальник Тифлисского ГЖУ А. М. Еремин, по всей видимости, запросил Бакинское охранное отделение и только после этого, через месяц, 24 октября (!) дал ответ, который гласил:

«Вследствие предложения Департамента полиции 30 минувшего сентября за № 136706 Кавказское районное охранное отделение доносит, что, по сообщению начальника Бакинского охранного отделения, бежавший из Сибири „Сосо“, кличка в организации „Коба“, является по установке жителем гор. Тифлис Оганесом Вартановым Тотомянцем, на каковое имя он имеет паспорт, выданный тифлисским полицмейстером с 12 мая сего года за № 982 на один год»{54}.

В Тифлисе И. В. Джугашвили очень быстро попал в поле зрения местного охранного отделения. В сводке агентурных данных по Тифлису за ноябрь 1909 г. мы читаем:

«Коба (Сосо) может проживать у своего шурина, бывшего воспитанника Тифлисской дворянской гимназии Василия Ратиева, живущего где-то в районе первого участка». И далее: «Василий Ратиев оказался дворянином Василием Фаддеевичем Ратиевым, 20 лет. Проживает в д. 17 — Хухуни по Пассанаурскому переулку, за его квартирой учреждено наблюдение»{55}. Шурин — брат жены. Но жена И. В. Джугашвили имела фамилию Сванидзе. Поэтому В. Ф. Ратиев, видимо, был шурином того двойника, под фамилией которого Джугашвили проживал в Тифлисе{56}.

Уже после того как И. В. Джугашвили вернулся из Тифлиса в Баку, 1 декабря 1909 г. Тифлисское охранное отделение информировало Тифлисское ГЖУ: «Сосо (Коба), упомянутый в записке вверенного Вам районного охранного отделения от 9 ноября за № 14536, известен как видный социал-демократ, по установке в Баку он значится как житель г. Тифлиса О. В. Тотомянц. В охранном отделении имеются агентурные сведения, что „Коба“ (Сосо) есть И. В. Джугашвили (выписка агентурных сведений от 25 ноября № 10790). Точно выяснить личность „Кобы“ (Сосо) не представлялось возможным»{57}.

5 ноября секретный сотрудник Бакинского охранного отделения Михаил сообщал: «Коба все еще в Тифлисе… приедет он, вероятно, на следующей неделе»{58}, а 12 ноября он же доносил: «Коба на днях приехал из Тифлиса»{59}. Это дает основание утверждать, что И. В. Джугашвили вернулся в Баку не ранее 5 — не позднее 12 ноября 1909 г.

12 ноября из Тифлиса И. В. Джугашвили направил письмо в редакцию издававшейся за границей газеты «Пролетарий»: «Ваше недавнее письмо с адресами получено. Получено также предыдущее (3 недели назад) тоже с адресами через То[рошелид]зе. По обстоятельствам провокации у нас и некоторым другим мы не могли ответить. Но теперь все улеглось <…>. Ваша приписка к нашей резолюции о разногласиях в расширенной редакции „Пролетария“ (№ 49 „Пр“), а также беседа с петербургскими большевиками еще более убедили нас в неправильной организационной политике редакции»{60}. В письме, по сути дела, осуждалось решение редакции газеты «Пролетарий» об удалении из ее состава сторонников «отзовизма».

30 ноября бакинская почта проштамповала открытку, которая была послана И. В. Джугашвили в Сольвычегодск Татьяне Петровне Суховой: «Вопреки обещаниям, помнится, неоднократным, до сих пор не посылал Вам ни одной открыточки. Это, конечно, свинство, но это факт. И я, если хотите, при-но-шу изви-не-ния. От Ст[ефании] (Петровской. — А.О.) получите письмо. А пока примите привет. Мне живется в общем хорошо, если хотите, даже очень хорошо. Мой адрес: Баку. [Каменистая]. Бюро увечных. Дондарову. Для Осипа. Где Антон и Сергей? Пишите. Осип»{61}.

Вскоре по возвращении И. В. Джугашвили из Тифлиса в Баку в «ноябре или декабре 1909 г., — вспоминала Н. Н. Колесникова, — с явкой к С. Г. Шаумяну от Петербургского комитета прибыл партийный генерал — М. Е. Черномазов, якобы по поручению В. И. Ленина. У него на руках был список актива большевистской организации, собрав его через некоторое время (явилось 20–25 человек), М. Черномазов стал у каждого „спрашивать имя, фамилию, партийную кличку, если таковая есть“ и какую работу и где он ведет». Далее он потребовал у каждого списки членов их кружков, а также заявил, что старые явки в Петербурге провалены, а новые можно получить только у него{62}.

Такое поведение М. Черномазова у многих вызвало отрицательную реакцию. И, если верить воспоминаниям, на одном из собраний И. В. Джугашвили публично назвал его провокатором{63}.

2–23 января 1910 г. в Париже состоялось заседание Пленума ЦК РСДРП, на котором было решено пополнить состав ЦК и создать его Русское бюро{64}.

«Приблизительно в конце февраля 1910 г., — вспоминал об этом М. И. Фрумкин (Германов), — приехал в Москву из-за границы с Пленума ЦК В. П. Ногин (Макар). Основная его задача была организовать часть ЦК, которая должна работать в России. В эту русскую часть, по соглашению с меньшевиками, должны были войти три их представителя. <…>. Но эта тройка категорически отказалась вступать в грешную деловую связь с большевиками». Тогда на «совещании пишущего эти строки с Ногиным было решено предложить ЦК утвердить следующий список пятерки — русской части ЦК: Ногин, Дубровинский — Иннокентий (приезд его из-за границы был решен), Р. В. Малиновский, И. Сталин и Владимир Петрович Милютин <…>. Сталин был нам обоим известен как один из лучших и более активных бакинских работников. В. П. Ногин поехал в Баку договариваться с ним»{65}.

Так в партийных кругах кандидатура И. В. Джугашвили стала рассматриваться на роль одного из лидеров РСДРП.

Воспоминания М. И. Фрумкина подтверждаются другими источниками. «Названный „Макар“, упомянутый в докладе моем № 502 с. г., — сообщал 17 (30) мая 1910 г. в Департамент полиции заведующий Заграничной охраной Красильников, — был командирован для объезда Кавказа и некоторых других областей с целью найти кандидатов в Центральный комитет взамен выбывших Романа, Михаила и Юрия»{66}.

Факт приезда В. П. Ногина на Кавказ подтверждает агентурное донесение секретного сотрудника Бакинского ГЖУ Дубровина. «14 и 15 марта, — сообщал он, — в Балаханах и Баку находился член ЦК РСДРП, интеллигент, работал летом 1906 г. в Бакинской организации под кличкой „Макар“,где был избран делегатом на Лондонский съезд и в Лондоне избран членом ЦК. Цель приезда его заключалась главным образом в том, чтобы объединить работавшие самостоятельно фракции социал-демократов, большевиков и меньшевиков»{67}.

Есть сведения, что из Баку В. П. Ногин «на время выехал в Тифлис, затем опять вернулся в Баку»{68}.

О своей поездке на Кавказ вспоминал и сам В. П. Ногин: «Вторично мне пришлось быть в Баку в начале 1910 г. Это был год запустения. Тяжелые впечатления остались у меня на этот раз от Баку. Я приехал туда в качестве члена ЦК для ознакомления организации с решениями последнего пленума ЦК, бывшего в январе 1910 г. в Париже <…>. Из открытых активных работников прошлого периода я встретил лишь тов. Ст. Шаумяна, который работал в качестве заведующего одним из промыслов. Тут же я встретил тов. Габриеляна, и в глубоком подполье находился тов. Сталин (Коба)…»{69}.

Однако поездка В. П. Ногина оказалась безрезультатной{70}. Не исключено, что свою роль здесь сыграл конфликт, который возник внутри Бакинского комитета РСДРП и в центре которого оказался вопрос о провокации. Как мы уже знаем, когда осенью 1909 г. появилась листовка с обвинением в провокации пяти членов Бакинской организации РСДРП, убедительных данных для этого не существовало. Ситуация еще более обострилась после того, как Н. Леонтьев снова вернулся Баку.

«Николай Леонтьев появился в Балаханах <…>, — сообщил 23 октября 1909 г. Фикус, — 22 октября был в [библиотеке] Совета съезда и говорил Серегину и Толмачеву (безработный, недавно вышедший из тюрьмы), что он требует партийного суда над собой и просит их передать Бакинскому комитету, что он просит вызвать его в определенное место, в определенное время, где он даст комитету свои объяснения, и если после этого комитет его обвинит, он согласен быть немедленно убитым»{71}. Такой шаг с его стороны, по свидетельству Якубова, имел своим следствием то, что у Н. Леонтьева появились сторонники, которые стали требовать его оправдания{72}.

Если учесть, что обвинение против Н. Леонтьева было основано только или же главным образом на основании сведений, полученных Бакинским комитетом из охранки, и никаких доказательств в их подтверждение И. В. Джугашвили как автор листовки привести не мог, ход, сделанный Н. Леонтьевым и явно подсказанный ему в местном ГЖУ, ставил Бакинский комитет РСДРП в сложнейшее положение. Пойти на гласное разбирательство выдвинутого им обвинения он не мог, так как такое разбирательство должно было повести или к раскрытию источника информации, или же к реабилитации Н. Леонтьева. А нежелание И. В. Джугашвили и поддерживавшей его части Бакинского комитета РСДРП идти на суд с Н. Леонтьевым невольно порождало недоверие к ним.

Видимо, тогда же, как вспоминал рабочий И. П. Вацек, долгое время бывший кассиром Бакинского комитета РСДРП, появились сведения о связях с охранкой заведующего Народным домом Михаила Коберидзе, после чего И. В. Джугашвили явился к нему и потребовал, чтобы он назвал тех лиц, которые были им провалены{73}.

Обращает на себя внимание и следующий эпизод, нашедший отражение в воспоминаниях Г. Варшамян: «Еще один интересный момент, — ютмечала она, — товарища Сталина встречает на улице один из работников охранного отделения и говорит ему: „Я знаю, что Вы революционер или социал-демократ (я не знаю, как он сказал), вот, возьмите этот список, сюда включены товарищи, которые в ближайшее время должны быть арестованы“. В списке 35 человек. Этот список получил Сосо от совершенно незнакомого человека, это было очень поразительно. Немедленно был созван Бакинский комитет. Список не был оглашен, кто именно должен был провалиться, но было предложено наметить 11 человек, из которых мы могли бы выбрать новый Бакинский комитет. В числе этих 11 была моя фамилия. Значит, в списке 35 меня не было»{74}.

В этих условиях и возник конфликт внутри Бакинского комитета РСДРП.

15 марта 1910 г. Фикус сообщал: «В Бакинском комитете все еще работа не может наладиться. Вышло осложнение с „Кузьмой“. Он за что-то обиделся на некоторых членов комитета и заявил, что оставляет организацию. Между тем присланные Центральным комитетом 150 руб. на постановку большевистской техники, все еще бездействующей, находятся у него, и [он] пока отказывает[ся] их выдать. „Коба“ несколько раз просил его об этом, но он упорно отказывается, очевидно, выражая „Кобе“ недоверие»{75}.

«16 сего марта, — сообщал секретный сотрудник Бакинского ГЖУ Дубровин, — состоялось заседание Бакинского комитета <…>. Между членами <…> комитета Кузьмой и Кобой на личной почве явилось обвинение друг друга в провокаторстве. Имеется в виду суждение о бывших провокаторах: Козловской, Пруссакове и Леонтьеве, а в отношении новых провокаторов решено предавать их смерти»{76}.

Очевидно, что в данном случае Кузьма и Коба обвиняли друг друга не в связях с охранкой, а в провокационной деятельности. И яблоком раздора было отношение к трем названным выше лицам, которых не все считали провокаторами. Судя по всему, не видел достаточных оснований для обвинения названных лиц в провокации и Кузьма.

Отголоски этого конфликта, по всей видимости, нашли отражение в воспоминаниях меньшевика Р. Арсенидзе. «…В 1908–1909 гг., как передавали мне знакомые большевики, — вспоминал он, — у них сложилось убеждение, что Сталин выдает жандармам посредством анонимных писем адреса неугодных ему товарищей, от которых он хотел отделаться. Товарищи по фракции решили его Допросить и судить (большевики и меньшевики были разделены). Не знаю, из каких источников, но они уверяли меня, что жандармерия, по их сведениям, получила адреса некоторых товарищей большевиков, написанные рукой, но печатными буквами, и по этим адресам были произведены обыски, причем арестованными оказывались всегда те, которые вели в организации борьбу с Сосо по тому или иному вопросу. На одно заседание суда (их состоялось несколько) вместо Кобы явилась охранка и арестовала всех судей. Коба тоже был арестован на улице по дороге в суд. И судьи, и обвиняемые очутились в Бакинской тюрьме»{77}.

Примерно то же, писал другой меньшевик, Г. Уратадзе: «В 1909 г. бакинская большевистская группа обвинила его (И. В. Джугашвили. — А.О.) открыто в доносе на Шаумяна и предала его партийному суду. Состоялся суд, но состав суда был арестован в тот же день, а Сталина арестовали, когда он шел на суд»{78}.

Оставляя в стороне совершенно неверную датировку событий, следует отметить, что приведенные свидетельства вызывают сомнения. Никаких доказательств в пользу этой версии до сих пор не приведено, и обнаружить их не удалось. Более того, утверждения о том, что И. В. Джугашвили, стремясь убрать С. Г. Шаумяна как конкурента, писал на него доносы, не выдерживает никакой критики. За время с 1907 по 1910 г. С. Г. Шаумян был арестован только один раз — 30 апреля 1909 г., когда И. В. Джугашвили находился в Сольвычегодске. Следующий арест С. Г. Шаумяна последовал 30 сентября 1911 г., когда И. В. Джугашвили сам находился в тюрьме, причем не в Баку, а в Петербурге{79}.

К этому следует добавить, что Кузьма — это не С. Г. Шаумян, как считают некоторые авторы, а Сергей Дмитриевич Сильдяков, который до 1909 г. работал в Москве и входил в состав Московского комитета РСДРП, затем уехал в Баку, вошел в состав Балаханского районного и Бакинского городского комитетов и стал секретарем Союза нефтепромышленных рабочих. В 1911 г. он эмигрировал в США{80}.

Не исключено, что в основе приведенных выше слухов о трениях во взаимоотношениях И. В. Джугашвили и С. Г. Шаумяна лежал конфликт И. В. Джугашвили с С. Д. Сильдяковым, который, видимо, сомневался в справедливости обвинений, выдвинутых И. В. Джугашвили в адрес Е. Козловской, А. Пруссакова и Н. Леонтьева, и настаивал на проведении специального партийного расследования на этот счет.

Узел, завязавшийся внутри Бакинского комитета, был разрублен охранкой.

23 марта 1910 г., ровно через неделю после упомянутого ранее заседания комитета, И. В. Джугашвили был арестован{81}.

«Находясь в тюрьме, — читаем мы в воспоминаниях Г. Уратадзе, — члены суда решили закончить суд в тюрьме, но тюремные условия не способствовали этому. Потом Сталина сослали, и дело заглохло»{82}.

«Здесь, — отмечал А. Арсенидзе, — началась снова переписка и организация суда, но дело до конца довести не удалось. Коба заблаговременно был сослан в Вологодскую губернию, а судьи — в другие места. Проверить сообщение знакомого большевика я не имел возможности»{83}.

Опять в тюрьме

Сообщая об аресте И. В. Джугашвили в Департамент полиции, начальник Бакинского охранного отделения ротмистр П. П. Мартынов писал 24 марта 1910 г.:

«Упоминаемый в месячных отчетах (представленных мною от 11 августа минувшего года за № 2681 и от 6 сего марта за № 1014) под кличкой „Молочный“, известный в организации под кличкой „Коба“ — член Бакинского комитета РСДРП, являвшийся самым деятельным партийным работником, занявшим руководящую роль, принадлежавшую ранее Прокофию Джапаридзе (арестован 11 октября минувшего года — донесение мое от 16 того же октября за № 3302), задержан по моему распоряжению чинами наружного наблюдения 23 сего марта. К необходимости задержания „Молочного“ побуждала совершенная невозможность дальнейшего за ним наблюдения, так как все филеры стали ему известны, и даже назначаемые вновь, приезжие из Тифлиса, немедленно проваливались, причем „Молочный“, успевая каждый раз обмануть наблюдение, указывал на него и встречавшимся с ним товарищам, чем, конечно, уже явно вредил делу. Проживая всюду без прописки и часто у своей сожительницы Стефании Леондровой Петровской, „Молочный“ имел в минувшем году паспорт на имя Оганеса Вартанова Тотомянца»{1}.

Сохранился рапорт о задержании И. В. Джугашвили: «1910 г. марта 23 дня, город Баку. Ко мне, дежурному околоточному надзирателю 7-го участка г. Баку Шамриевскому, агентом охранного отделения был доставлен в управление участка неизвестного звания молодой человек, который при допросе показал, что он происходит из жителей селения Диди Лило Тифлисской губернии и уезда, Иосиф Виссарионов Джугашвили, определенного места жительства не имеет. При личном его обыске при нем оказалось: бессрочная паспортная книжка за № 4682, выданная управлением бакинского полицмейстера 16 июля 1907 г. на имя жителя селения [Богаи] Елисаветпольской губернии и уезда Захара Крикоряна Меликянца, одно письмо на русском языке на имя Стефании, два письменных отрывка с разными цифрами и заметками». Далее сообщалось, что задержанный признался в побеге из вологодской ссылки{2}. Обращает на себя внимание, что Бакинское охранное отделение, если верить его донесению, только после задержания Кобы установило, что под этой кличкой скрывался И. В. Джугашвили. «По справкам оказалось, что он разыскивается циркуляром Департамента полиции от 19 августа 1909 г. за № 151385/53»{3}.

В тот же день в 8-м участке г. Баку была задержана С. Л. Петровская{4}. «Названные лица, — сообщал П. П. Мартынов в Департамент полиции, — заключены под стражу и со сведениями и протоколами обысков переданы мною начальнику Бакинского ГЖУ от 23 сего марта за № 1272»{5}. Характеризуя результаты обысков, П. П. Мартынов писал: «У задержанного Джугашвили при личном обыске кроме подложного документа ничего не обнаружено»{6}.

Приняв арестованных, Бакинское ГЖУ 26 марта на основании «Положения об охране» возбудило переписку о выяснении политической благонадежности И. В. Джугашвили и С. Л. Петровской. Так в Бакинском ГЖУ появилось дело № 4228 «По исследованию политической благонадежности крестьянина Тифлисской губернии Иосифа Виссарионова Джугашвили и дворянки Херсонской губернии Стефании Леонардовны Петровской. Начато 24 марта 1910 г. Кончено 25 июня 1910 г. На 41 л.»{7}.

Ведение переписки было поручено поручику Николаю Васильевичу Подольскому.

В тот же день, 26 марта, И. В. Джугашвили и С. Л. Петровская были допрошены. Сохранились протоколы их допросов № 1{8} и 2{9}.

Признав факт побега из ссылки, И. В. Джугашвили заявил: «Принадлежащим себя к каким бы то ни было политическим партиям не считаю. В Баку я проживаю уже около 6 месяцев. Жил я здесь без прописки. Ночевал, где придется. Положение мое было довольно неустойчивое. Искал я себе какое-либо место, но нигде не находил. <…> В Баку я купил у одного неизвестного мне лица бессрочную паспортную книжку, выданную Управлением бакинского полицмейстера на имя Захария Крикорова Меликянца, но по ней я не жил, ибо жил без прописки. Отобранное у меня при обыске письмо на русском языке адресовано Петровской, которое по просьбе одной женщины я еще не успел передать Петровской. Со Стефанией Леандровной Петровской я познакомился находясь в ссылке в г. Сольвычегодске Вологодской губернии. Отобранный у меня по обыску печатный лист — копия „Комиссии промышленной гигиены при Обществе врачей г. Баку“, получена мною от неизвестного мне лица в клубе под названием „Знание — сила“ в Черном городе. Клочок бумаги от бланка для сообщения бюджетных сведений при Комиссии промышленной гигиены при Обществе врачей г. Баку. В крепости в д. № 495 я не проживал и паспорт на имя Оганеса Вартанова Тотомянца никогда не имел. С Петровской я вообще никогда не жил и в сожительстве не состоял»{10}.

С. Л. Петровская тоже отрицала свою причастность к революционному подполью, но признавала свою интимную связь с И. В. Джугашвили{11}.

26 марта 1910 г. была начата переписка, в этот же день составлена «литера А»[51]. 1 апреля ее зарегистрировали в Департаменте полиции, и здесь в 7-м делопроизводстве появилось дело № 737{12}.

На следующий день, 27 марта, поручик Н. В. Подольский направил вологодскому губернатору письмо, в котором ставил его в известность об аресте И. В. Джугашвили и далее спрашивал: «Не встретится ли надобности в названном лице и как следует поступить с задержанным?»{13} Как будто бы он не знал, что на основании розыскного циркуляра губернатор обязан был потребовать возвращения И. В. Джугашвили в Вологду. Так и получилось. 5 апреля вологодский губернатор направил в Бакинское ГЖУ письмо, в котором отмечал, что И. В. Джугашвили «надлежит выслать в Вологодскую губернию для отбывания определенного ему г. министром внутренних дел двухгодичного срока»{14}.

Одновременно 27 марта Бакинское губернское жандармское управление направило запросы в Кутаисское и Тифлисское ГЖУ:

«Прошу распоряжения о высылке из дел вверенного Вам управления справки о политической благонадежности крестьянина Тифлисской губернии и того же уезда селения Диди Лило Иосифа Виссарионова Джугашвили, 30 лет от роду, и не привлекался ли к делам политического характера»{15}.

Письмо Бакинского ГЖУ было составлено таким образом, как будто бы Н. В. Подольский хотел ограничиться только информацией, имевшейся в жандармских управлениях и касавшейся только привлечения И. В. Джугашвили к политическим делам.

Несмотря на это, Тифлисское ГЖУ, как и было положено, прежде чем ответить на письмо своих бакинских коллег, сделало соответствующий запрос в местное охранное отделение.

2 апреля оттуда был направлен следующий ответ:

«Джугашвили Иосиф Виссарионов розыскивается циркуляром Департамента полиции от 19 августа 1909 г. за № 151385/53 ст. 15479 и по обнаружении подлежит обыску и аресту и препровождению в распоряжение вологодского губернатора. Остальные имеющиеся в охранном отделении о названном Иосифе Джугашвили сведения подробно изложены в донесении начальнику Тифлисского ГЖУ от 8 июня 1908 г. за № 2269. Начальник Тифлисского охранного отделения (подпись)»{16}.

Перед нами явная, отписка. С одной стороны, половину письма составляет ссылка на циркуляр о побеге, который не мог быть неизвестен Тифлисскому ГЖУ, а с другой стороны, охранное отделение ни словом не обмолвилось о том, что в 1909 г. И. В. Джугашвили по крайней мере дважды приезжал в Тифлис и занимался там нелегальной деятельностью.

Получив это письмо, Тифлисское ГЖУ, как и в 1908 г., предпочло обойти стороной сведения из биографии И. Джугашвили, относящиеся к периоду после 1904 г. (3 мая 1910 г. № 7735 на № 399):

«Джугашвили Иосиф Виссарионов, крестьянин селения Диди Лило Тифлисского уезда и губернии, 23 л. от роду, в 1902 г. как член революционного комитета был привлечен в числе других лиц при вверенном мне управлении сначала к переписке в порядке Положения о государственной охране „О Тифлисском кружке РСДРП и образованном им тайном Центральном комитете“, а затем и к формальному в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд. — дознанию о том же тайном комитете РСДРП в качестве обвиняемого в преступлении, предусмотренном 250 ст. Ул. о наказ.

Переписка о Джугашвили и других по сообщению Департамента полиции от 17 июля 1903 г. за № 4305 по высочайшему повелению 9 июля 1903 г. разрешена в административном порядке с тем, чтобы выслать под надзор полиции в Восточную Сибирь на 3 г. каждого.

Кроме того, по имеющимся в делах Управления сведениям, Джугашвили в 1902 г. привлекался при Кутаисском ГЖУ в городе Батуме. Дознание о Джугашвили производством было закончено к 1 сентября 1902 г., препровождено прокурору Тифлисской судебной палаты, но чем таковое разрешено в делах управления, сведений нет.

Полковник (подпись)»{17}.

А пока шла эта переписка, товарищами И. В. Джугашвили предпринимались усилия, направленные на то, чтобы облегчить его участь. В мае 1910 г. им удалось добиться его перевода в тюремную больницу.

«Мы, — вспоминала Елизавета Адамовна Есаян, — старались сделать все, чтобы т. Сталина перевели в тюремную больницу, где он был бы в сравнительно лучших условиях, чем в общей камере тюрьмы. Для этого вот что мы сделали. В тюремной больнице тогда сидел некто Горячев, у которого был туберкулез 3-й степени. Мы взяли его мокроту и сдали в городскую больницу на анализ доктору Нестерову. Этот последний был пьяница и большой взяточник. За деньги мы получили от него листок диагноза туберкулеза 3-й степени на имя т. Сталина. Благодаря этому диагнозу удалось т. Сталина перевести в тюремную больницу. Через 3 месяца т. Сталина приговорили к высылке из Баку»{18}.

25 июня ротмистр Федор Иванович Гелимбатовский{19}, который заменил Ф. В. Зайцева на посту помощника начальника Бакинского ГЖУ, постановил переписку прекратить, С. Л. Петровскую освободить, а И. В. Джугашвили подвергнуть новой административной ссылке{20}. 26 июня он как временно исполняющий обязанности начальника Бакинского ГЖУ подписал соответствующее постановление, в котором после изложения результатов переписки говорилось:

«Принимая во внимание все вышеизложенное, я полагал бы: настоящую переписку в отношении Петровской ввиду отсутствия данных, которые указывали бы на ее участие в период проживания ее в г. Баку в деятельности каких-либо противоправительственных сообществ, прекратить без всяких для нее последствий. Что же касается Джугашвили, то ввиду упорного его участия, несмотря на все административного характера взыскания, в деятельности революционных партий, в коих он занимал всегда весьма видное положение и ввиду двухкратного его побега из мест административной высылки, благодаря чему он ни одного из принятых в отношении его административных взысканий не отбыл, я полагал бы принять высшую меру взыскания — высылку в самые отдаленные места Сибири на пять лет»{21}.

Узнав о принятом решении, И. В. Джугашвили 29 июня обратился к градоначальнику с прошением:

«Ввиду имеющегося у меня туберкулеза легких, констатированного тюремным врачом Нестеровым и врачом Совета съезда одновременно в начале мая с. г., после чего я все время лежу в тюремной больнице, — честь имею покорнейше просить Ваше превосходительство назначить комиссию врачей для освидетельствования самочувствия по состоянию своего здоровья, что комиссия подтвердит сказанное выше упомянутыми врачами, и, принимая во внимание, что при аресте ничего предосудительного не найдено у меня, покорнейше прошу Ваше превосходительство применить ко мне возможно меньшую меру пресечения и по возможности ускорить ход дела. Одновременно с этим прошу Ваше превосходительство разрешить мне вступить в законный брак с проживающей в Баку Стефанией Леандровой Петровской. 1910. 29 июня. Проситель Джугашвили»{22}.

На следующий день, 30 июня 1910 г., он направил на имя бакинского градоначальника новое прошение:

«Его превосходительству г. градоначальнику г. Баку содержащегося под стражей в Баиловской тюрьме Иосифа Виссарионовича Джугашвили

ПРОШЕНИЕ

От моей жены, бывшей на днях в жандармском управлении (речь идет о С. Л. Петровской. — А.О.), я узнал, что г. начальник жандармского управления, препровождая мое дело в канцелярию Вашего превосходительства, вместе с тем считает от себя необходимым высылку меня в Якутскую область. Не понимая такой суровой меры по отношению ко мне и полагая, что недостаточная осведомленность в истории моего дела могла породить нежелательные недоразумения, считаю нелишним заявить Вашему превосходительству следующее.

Первый раз я был выслан (в административном порядке) в Иркутскую губернию в 1903 г. на 3 года. В 1904 г. я скрылся из ссылки, в следующем же (1905-м) был амнистирован. Второй раз я был выслан в Вологодскую губернию на 2 года, причем на первом же допросе в конце апреля или начале мая 1908 г. мною чистосердечно было заявлено ротмистру Боровкову и начальнику Зайцеву о бегстве из ссылки в 1904 г., об амнистии и т. д., в чем нетрудно удостовериться, просмотрев соответствующий протокол, снятый вышеупомянутыми чинами жандармского управления. Между прочим, результатом такого моего заявления явилась упомянутая высылка в Вологодскую губернию, ибо ничего предосудительного у меня не было найдено, а других улик кроме проживательства по чужому виду не имелось. В 1909 г. самовольно уехал из Вологодской губернии, о чем при аресте же было заявлено мною чинам жандармского управления. Причем ничего предосудительного не было у меня найдено.

Делая настоящее заявление, покорнейше прошу Ваше Превосходительство принять его во внимание при обсуждении моего дела. Иосиф Джугашвили. 1910 г. 30 июня»{23}.

Оставляя в стороне вопрос о соответствии подобного прошения революционной этике (а то, что оно не делало чести И. Джугашвили как революционеру, очевидно), следует отметить, что оно поражает своей беспомощностью. Автор прошения ссылался на амнистию 1905 г. и в качестве доказательства указывал на протокол допроса 1908 г., однако, во-первых, подобная ссылка сама по себе ничего не значила, а во-вторых, в протоколе допроса 1908 г. вопрос об амнистии даже не затрагивался. Автор утверждал, что ничего предосудительного у него в 1908 г. обнаружено не было, между тем именно обнаружение у него «предосудительных» материалов явилось причиной его ареста. Делая подобные утверждения, И. В. Джугашвили мог рассчитывать только на то, что никто его утверждения проверять не будет.

Однако исполняющий обязанности бакинского градоначальника полковник Мартынов не отреагировал на его прошения. Более того, усмотрев в его просьбе о медицинском освидетельствовании стремление облегчить меру наказания, он дал согласие на это только после окончательного решения данного дела{24} и 29 июля направил материалы переписки исполняющему обязанности наместника на Кавказе, полностью соглашаясь с предложением начальника Бакинского ГЖУ. К письму градоначальника, согласно циркуляра Департамента полиции за № 76010 от 25 февраля 1909 г., было приложено дело № 75 за 1910 г.{25}.

3 августа 1910 г. в Особом отделе канцелярии наместника, который возглавлял Георгий Логгинович Львович{26}, было заведено дело «По ходатайству бакинского градоначальника о высылке под надзор полиции Ивана Сверчкова и Иосифа Джугашвили»{27}.

Из Особого отдела материалы переписки поступили в Судебный отдел этой же канцелярии, во главе которой стоял Николай Федорович Вебер{28}, имевший трех помощников-делопроизводителей: Семена Андреевича Гамкрели, Людвига Михайловича Леоновича и Аркадия Евгеньевича Стрельбицкого{29}. Один из них должен был готовить представление дела И. В. Джугашвили в Особое совещание при наместнике.

К сожалению, текст журнала заседания этого совещания пока неизвестен, но удалось обнаружить выписку из него:

«Журнал № 30 состоявшегося 12 августа 1910 г. заседания Особого совещания, образованного согласно распоряжения наместника е. и. в. на Кавказе под председательством помощника по гражданской части наместника е. и. в. в составе нижеследующих должностных лиц: члена Совета наместника т. с. [Михаила Павловича] Гаккеля, тифлисского губернатора д. с. с. [Михаила Александровича — Любич] — Ярмолович-Лозина-Лозинского, по делам, касающимся Тифлисской губернии, представителя прокурорского надзора Тифлисской судебной палаты д. с. с. [Арсения Антоновича] Скульского, за директора Канцелярии наместника, заведующего Особым отделом по полицейской части канцелярии коллежского советника [Георгия Логгиновича] Львовича и и. д. старшего помощника делопроизводителя поручика [Людвига Михайловича] Леоновича слушало… XV. Представление и. д. бакинского градоначальника от 29 июля 1910 г. за № 3890 об административной высылке в отдаленные места Сибири сроком на пять лет содержащегося в Бакинской тюрьме крестьянина селения Диди Лило Тифлисской губернии и уезда Иосифа Виссарионова Джугашвили как лица вредного для общественного спокойствия.

Резолюция… Ознакомившись с изложенным, совещание полагает: сообщить бакинскому градоначальнику о необходимости отправления Джугашвили в место его прежней высылки для отбытия остающегося срока гласного надзора и вместе с тем ввиду проявленной Джугашвили за время нелегального проживания в г. Баку вредной деятельности воспретить ему жительство в пределах Кавказского края сроком на 5 лет в порядке п. 4 ст. 27 Учр. упр. Кавказского края. Т. II Св. зак., по продолж. 1910 г.»{30}.

Из Особого совещания принятое решение было передано в Особый отдел канцелярии наместника, и оттуда на имя исполняющего обязанности бакинского градоначальника было направлено следующее сообщение:

«Рассмотрев представленную Вашим высокоблагородием от 29 июля с. г. за № 3890 переписку об исследовании политической благонадежности содержащегося в Бакинской тюрьме крестьянина села Диди Лило Тифлисской губернии и уезда Иосифа Виссарионова Джугашвили и принимая во внимание, что он, будучи выслан в Вологодскую губернию в порядке ст. 34 Положения об охране, из места высылки скрылся и разыскивается циркуляром Департамента полиции от 19 августа 1909 г. за № 151385/53 [и. д. начальника Ш. В. на Кавказе поручик Крит] [поручил] указать Вам на необходимость отправления Джугашвили в место его прежней высылки для отбытия остающегося срока гласного надзора полиции. Помимо того, ввиду проявленной Джугашвили за время нелегального проживания в г. Баку вредной деятельности генерал от инфантерии Шатилов признал соответственным воспретить [ему] жительство в пределах Кавказского края сроком на пять лет»{31}.

Только после этого 31 августа бакинский градоначальник направил на имя начальника Бакинского ГЖУ письмо, в котором говорилось: «Содержащийся в бакинской тюрьме административный арестант Иосиф Виссарионович Джугашвили возбудил ходатайство о разрешении ему вступить в законный брак с проживающей в г. Баку Стефанией Леонардовной Петровской»{32}. Градоначальник, видимо, не исключал, что за этим ходатайством могло скрываться какое-то другое намерение, а поэтому запрашивал на этот счет мнение ГЖУ. Ответ был дан 10 сентября. ГЖУ не возражало против заключения данного брака{33}, о чем 23 сентября бакинский градоначальник уведомил заведующего отделением бакинской тюрьмы{34}.

Однако это разрешение уже не застало И. В. Джугашвили в Баку.

7 сентября он был ознакомлен с извещением № 10445 от 27 августа 1910 г. о запрещении ему проживать на Кавказе в течение 5 лет{35}, а 9/10 сентября бакинский градоначальник направил «спешное арестантское предписание» № 18221 на имя полицмейстера с предложением «с первым отходящим этапом отправить названного Джугашвили в распоряжение вологодского губернатора»{36}.

Между тем, пока это распоряжение проходило по ступеням чиновничьей иерархии, в ночь с 14 на 15 сентября 1910 г. бакинская охранка совершила набег на квартиру Михаила Семеновича Васильева и Зелика Соломоновича Розенгауза, которая находилась в крепости в доме Дадашева. Здесь были обнаружены ручная типография и архив Бакинской организации РСДРП. Информируя Департамент полиции о результатах обыска, начальник Бакинского охранного отделения П. П. Мартынов писал: «Означенные рукописи послужат к изобличению арестованных мною ранее Спандаряна, Иосифа Джугашвили (нелегальный Тотомянц)… и других, так как содержат в себе указания на их партийную принадлежность»{37}.

Что же это были за рукописи? В протоколе осмотра вещественных доказательств, изъятых во время обыска 15 сентября 1910 г., значилось:

«33. Записка на узком листке линованной в квадрат бумаги, напи