sci_history Владимир Порфирьевич Мещеряков Сталин и заговор военных 1941 г.

О заговоре военных 1937 года написано уже немало книг, и теперь нет сомнений, что он был в действительности. Впрочем, удалось ли Сталину очистить армию от всех предателей и заговорщиков в 1937–1938 гг? Автор данного исследования уверен, что нет Почему, спрашивает он, в начальный период войны нам пришлось так тяжело? Что за странные перестановки кадрового состава происходили в Московском военном округе в день нападения Германии на нашу страну?

На эти и многие другие вопросы читатель найдет ответы в книге, представленной его вниманию Позиция автора подтверждена документальными материалами.

ru
oberst_ FictionBook Editor Release 2.5 22 April 2011 DFABE1B0-63C3-473C-9DE1-C0919C1126F7 1.0

1.0 — создание файла

Сталин и заговор военных 1941 г. Эксмо Москва 2010 978-5-699-44952-1

В. П. Мещеряков

Сталин и заговор военных 1941 г.

НЕПОНЯТНОЕ НАПАДЕНИЕ ГИТЛЕРА

Если мы хотим рассмотреть, как происходили события 22 июня 1941 года, то невольно возникает вопрос: «Почему Гитлер решился напасть на нашу страну?» В силу каких обстоятельств он разорвал мирный договор, который сам же и предложил СССР в 1939 году?

То, что Гитлер был убежденным русофобом и антикоммунистом, еще ни о чем не говорит. Вот, например, Черчилль — тоже обладал этими качествами, но не напал же на нас. Могут возразить, что Черчилль это сделал руками Гитлера, — и будут отчасти правы. Но нас-то интересует: какие аргументы выдвигал Гитлер своим генералам, ставя им задачу о разработке плана агрессии против нашей страны? Ведь Советский Союз — это, извините, не какая-то Польша или Норвегия с Данией в придачу. Огромная территория с гигантскими ресурсами, крупнейшая в Европе страна с самым большим народонаселением (около 190 млн. человек), развитая промышленность и сельское хозяйство. На тот момент Советский Союз вышел на первое место в Европе и второе место в мире (после Америки, а не Германии) по валовому национальному продукту, т. е. имел не просто развитое, а высокоразвитое промышленное производство. И не учитывать этот фактор Гитлер просто не имел права как государственный деятель.

Это Жуков нам врал, что у нас не было, — а если было, то мало, — современной военной техники. А у нас на тот период были самые лучшие танки (Т-34 и KB), артиллерия (знаменитые грабинские пушки плюс реактивные пусковые установки «катюша»), самолеты (Яки, МиГи, ЛАГи и пр.) и стрелковое оружие. Вообще, всего хватало, не стоит даже и перечислять. Главное, не с пустыми руками готовились встретить потенциального врага.

Кстати, не все немецкие генералы рвались в бой с Красной Армией. Приведу отрывок из книги Г. Блюментрита, бывшего начальника оперативного отдела штаба группы армий «Юг». Вот что он написал о своем командире фельдмаршале фон К. Рундштедте:

«Рундштедт с самого начала был категорически против войны с Россией. Он довольно хорошо изучил Восток еще в Первую мировую войну, и полученный опыт позволил ему сделать определенные выводы. Это была, с его точки зрения, непонятная страна с тяжелым климатом, безграничными пространствами и плохими дорогами, а русский солдат был вообще непредсказуем. Именно поэтому Рунштедт поинтересовался у Гитлера, понимает ли тот, какой риск берет на себя, нападая на Россию… Следует заметить, что во время Первой мировой войны Гитлер не был на Восточном фронте.

Рундштедт полагал, что если бы русские хотели напасть на Германию, то они сделали бы это в тот момент, когда все немецкие армии находились на Западном фронте. Следовательно, считал он, надо заняться укреплением границы, и пусть русские решают, стоит им нападать на Германию или нет… Кроме того, отсутствовала ясность, сильнее или слабее советские войска царской армии времен Первой мировой войны. Не оставалось сомнений лишь в том, что советская политическая система более жесткая, чем царский режим. Принцип формирования Красной Армии отличался от принципа организации армии в царской России, и, не в пример царской армии, Красная Армия имела современное оружие».

Разумеется, обо всем этом Гитлер знал и без Рундштедта. Недаром абвер «хлеб жевал». Да и сам Сталин пытался образумить немецкую военщину, показав мощь уральских военных заводов. Но, удивительное дело, в своих «Застольных разговорах» фюрер этот факт воспринимает с точностью наоборот: «Что утвердило меня в решении напасть без промедления (на Советский Союз. — В.М.), так это информация, которую доставила одна германская миссия, только что вернувшаяся из России (с уральских военных заводов, о чем говорилось выше. — В.М.). Мне было сообщено, что один русский завод производит больше танков, чем все наши заводы, вместе взятые. Я понял, что это — предел».

Чем же хотел «удивить» своего противника Адольф Гитлер? Своим блицкригом? Своими фланговыми охватами противника для последующего перемалывания в «котлах»? Да, в количественном составе вермахт был больше Красной Армии на период нападения, но не настолько, чтобы «шапками закидать». Тем более что нами еще не была проведена полная мобилизация. Да, к нашему сожалению, в полосе наступления германских войск была их многократная численность, но при грамотном оборонительном варианте и ее можно было «перемолоть». Еще была «внезапность» германского нападения, но, согласитесь, не может же она быть бесконечной. Ну, считал Гитлер нашу страну «колоссом на глиняных ногах», но это можно отнести к идеологическому штампу, не более того.

Как-то все это мелковато выглядит для нападения на такую крупную державу, как Советский Союз. Вот если бы у немецкой армии было что-то более существенное, типа новейшего вооружения, тогда другое дело. Ведь говорил же Гитлер в дальнейшем, в конце войны, о «чудо-оружие» и прочих военных «прибамбасах», которые, дескать, изменят ход военных действий. Вот если бы в начале 1941 года у Германии было «чудо-оружие», типа атомной бомбы, тогда можно было понять господина Гитлера: «У меня, дескать, есть такое, чего нет у России, и с помощью этой штуки, я хочу ее победить». У США в 1945 году появилось ядерное оружие, и Трумэн тут же начал шантажировать нашу страну и начал готовить планы агрессии против СССР. Было, как говориться, с чем нападать. А у Гитлера? Даже танков было раза в 1,5–2 меньше, чем в Красной Армии. Я уже не говорю о самолетах, артиллерии и прочем. Как же он рискнул напасть? Это ведь не за карточным столом или за шахматной доской сидеть. Единственный козырь, который он бросил на «игровой стол», был превознесенный до небес блицкриг. Гитлер, да и его генералы, считали блицкриг «тузом», но у Сталина оказался против туза джокер и карта Гитлера оказалась битой. А ведь заявляло германское руководство на весь мир, что разобьет Советский Союз за две-три недели. Не получилось! А почему? Наверное, потому что не послушались Рундштедта?..

А может быть, немецкие генералы во главе с Гитлером надеялись на дополнительную помощь, в лице «оппозиции», своеобразной «пятой колонны» в Советском Союзе? А почему бы и нет? Если прочитать у историка Лиддл Гарта, что ему поведал известный немецкий генерал Клейст, то там прямым текстом говорится, что «надежды на победу, в основном, опирались на мнение, что вторжение вызовет политический переворот в России… Очень большие надежды возлагались на то, что Сталин будет свергнут собственным народом, если потерпит на фронте тяжелое поражение. Эту веру лелеяли политические советники фюрера».

Вот это уже теплее. Но раскрыть истинные причины, по которым Гитлер решился напасть на Советский Союз, не рискнул ни один высокопоставленный генерал вермахта. Это есть тайна и по сегодняшний день, хотя все действующие лица того периода истории давно отправились в мир иной.

Конечно, определенная доля лукавства в рассказе Клейста, безусловно, есть. И немецким генералам хочется выглядеть благородными тевтонскими рыцарями, но здесь опять ускользает логика поведения немецкого генерала. Опять «старая песня» — сначала военные действия против России, а затем — ожидание «счастливого» будущего. Думается, что все действия заинтересованных сторон (Германии и российских «оппозиционеров») были заранее скоординированы и существовал общий план действий. В отличие от рассказа Клейста все могло быть гораздо жестче и грубее: очевидно — обязательное убийство Сталина, одновременно военный переворот, свержение советского правительства с ликвидацией сторонников Сталина, и создание «нового правительства» сторонников антикоммунизма и рыночных реформ.

А затем для Гитлера и немецких генералов будет, как они думали, «небо в алмазах». Ожидаемое сворачивание военных действий против Германии со стороны «нового российского правительства» и открываемый им «зеленый свет» на пути немецких войск к Москве. В конце всех «побед» триумфальный праздничный фейерверк на Красной площади и совместный дележ новоиспеченного «пирога» под названием Россия. Наверное, вот такой сценарий и «грел души» немецких генералов с фюрером во главе?

Так что, давайте посмотрим на события первых дней войны именно под таким углом зрения. Готовился ли в советских военных верхах военный переворот, связанный с началом войны с Германией, и где находился в тот момент Сталин? Вот на эти связанные воедино вопросы мы и попытаемся ответить. Но для начала давайте быстренько пробежимся по годам гитлеровской агрессии против стран Европы.

Сначала произошел «аншлюс» Австрии в марте 1938 года. Надо было нарастить мышечное мясо Германии. Две страны — не одна. Людские ресурсы плюс промышленность и сельское хозяйство Австрии стали служить интересам Германского фашизма. Дальше была осень 1938 года — Мюнхенское соглашение. Закулисная игра дипломатов Англии и Франции привела к тому, что Судетская область, западная часть Чехословакии, без единого выстрела отошла к Германии. Весной 1939 года остатки Чехии и Словакии с их огромным военно-промышленным потенциалом были проглочены немецким агрессивным хищником.

В принципе, к агрессии против Советского Союза, своей основной цели, Гитлер готов, но вместо благодарности западным державам за оказание финансовой и всякой другой помощи в деле подготовке к войне он вдруг проявил к ним черную неблагодарность. Сначала неожиданно заключает мирный договор с нашей страной, т. е. со своим потенциальным противником, а затем первого сентября 1939 года вдруг нападает на Польшу и рвет на части этого «маленького шакала». Польша — фактически потенциальный партнер Гитлера по агрессии против Советского Союза, но, с другой стороны, Польша еще и верный союзник ведущих стран Запада. Это очень сложная политическая ситуация с Польшей, своеобразный «гордиев узел», который трудно было развязать, но Гитлер поступает, как Александр Македонский, — разрубает его. И тем самым Гитлер, вопреки всему, еще больше накаляет политическую обстановку в Европе, ввязываясь в военные действия против ряда западных стран. Казалось, трудно понять логику Гитлера, тем боле, что он начинает военные действия и против своих покровителей по Мюнхенскому сговору — Франции и Англии. И лишь «отметелив» своих западных покровителей Гитлер, наконец-то, начинает готовиться к агрессии против нашей страны.

Здесь встает закономерный вопрос: почему Гитлер не напал на нас в 1939 году? Есть предположения, что, дескать, не было общей границы Германии и Советского Союза, и лишь с захватом Польши она появилась. Да, но Польшу ему западные партнеры могли подарить и просто так, без войны. В конце августа того же года велись закулисные переговоры между Германией и Западом — Францией и, особенно, Англией, — с тем, чтобы передать Гитлеру Польшу без боя. Но Гитлер не принял этот дар и решил этот вопрос военным путем.

Надо помнить, что в то время была очень сложная расстановка политических сил, и у нас фактически не было полноценного союза с западными странами, чтобы воспрепятствовать агрессии Гитлера, а уж о мирном договоре с ним никто даже и помышлять не мог. И вдруг последовало предложение германского правительства о союзе, и мы решили пойти на сближение с фашистской Германией. По итогам этого договора наша страна получила без войны Западную Белоруссию, Западную Украину, Бессарабию, всю Прибалтику. После этого, правда, пришлось с боем вырвать у Финляндии Карельский перешеек, но зато после войны мы заключили с ней выгодные для себя соглашения.

А что получил Гитлер в 1939 году? Половину Польши, взятую, пусть и в кратковременной, но все же войне, — и вообще-то это было все! Кстати, Франция и Англия, союзники Польши, после нападения на нее Гитлера так доблестно «выполняли» свои союзнические обязательства, что не сделали по Германии ни единого выстрела, хотя и объявили Гитлеру войну. А СССР в результате договора с Германией получила колоссальную выгоду, приобретя и большие территории, и людские ресурсы, и значительно отодвинула на Запад свои границы, и, что особенно важно, все это было получено без вооруженных столкновений с самой Германией. Более того, Гитлер по условиям договора поставил нашей стране новейшее машиностроительное оборудование, предоставил образцы новейшего вооружения и даже осуществил значительные их поставки — и многое другое.

Мы этой выгоды от договора никогда и не скрывали. И если наши историки-демократы этот мирный договор осуждали, говоря, что Сталин, дескать, сам тиран, и поэтому союзу с западными демократиями предпочел сближение с Гитлером, то историки-патриоты объясняли своим оппонентам всю выгоду данного соглашения с Гитлером, добавляя, что этот договор помог нам, ко всему прочему, лучше подготовиться к войне.

Перенос границы далеко на запад, действительно, существенно помог нам выстоять в том трагическом 1941 году. В отличие от Германии, как бесновались перед войной западные политики по поводу присоединения к нам стран Прибалтики, Западных Белоруссии и Украины, да и Бессарабии тоже. А уж из-за нашего конфликта с Финляндией чуть было не начали против нас военные действия. В своем послании премьер-министру Черчиллю уже в июле 1941 года Сталин все-таки утер нос своему английскому визави по поводу вышесказанного: «Можно представить, что положение немецких войск было бы во много раз выгоднее, если бы советским войскам пришлось принять удар немецких войск не в районе Кишинева, Львова, Бреста, Белостока, Каунаса и Выборга, а в районе Одессы, Каменец-Подольска, Минска и окрестностей Ленинграда»…

Ну, и где же здесь видна логика господина Гитлера? Договор фактически принес в большей степени выгоду нашей стране, чем Германии, однако Гитлер пошел на это. Как это объяснить? Он, дескать, обезопасил свои тылы с Востока, когда начал военные действия на Западе, — пытаются таким образом истолковать его действия некоторые поклонники военного таланта немецкого фюрера. Да, но ведь согласно договору границы Советского Союза продвинулись значительно дальше на запад, чем были ранее. Это так обезопасил себя Гитлер на востоке? Он и без договора прекрасно знал, что СССР не будет вести войны с Германией, поэтому и ознакомил наших представителей со всей своей новейшей военной техникой, да еще и продал нам образцы вооружения, которые даже не поступили еще в массовом порядке в войска своего вермахта. Тут, казалось бы, полный маразм в мозгах фюрера.

Поставить до 22 июня 1941 года в СССР оборудования на общую сумму 409,1 млн. марок (разумеется, все это работало на оборону нашей страны), в том числе на 81,5 млн. марок чисто военной продукции! Сам Штирлиц отдыхает по такому случаю. Желающих более подробно ознакомиться с этим вопросом отсылаю к книге Ю. Мухина «За державу обидно!»

Этот шаг Германии нам надо понимать, видимо, так, что Гитлер хотел «обмануть» коварного Сталина? Или, если посмотреть с другой стороны, то Гитлер что, не понимал того, что делает? Тогда все выходит наоборот, и байки про «доверчивого» Гитлера, которого обманул Сталин, скоро будут, наверное, печататься в учебниках по истории для нашей оболваненной молодежи. Но человек, изучающий историю Второй мировой войны, должен знать и понимать, что в мировой политике глупых людей не бывает. А если их представляют в таком свете, то это говорит лишь об уровне интеллекта историка, описывающего данное историческое лицо, а не о самой исторической личности. И если Гитлер все вышеперечисленное сделал, то нам надо попытаться понять логику его действий. Ведь целью всей его политики, повторим, являлась война с Советским Союзом. И вот, наконец, Гитлер получил вожделенную общую границу с нашей страной в 1939 году — почему же он сразу не напал? Договор же заключил с нами, — подскажут нам «компетентные» историки, как же можно-с нападать? Но в 1941 году не помешал же договор Гитлеру напасть на нас, несмотря на все предпринимаемые с нашей стороны сдерживающие факторы.

Нет, тут дело, думается, в другом. В 1941 году Гитлер и выглядел уже по-иному, больше походил на капризного ребенка. Уперся тупо — хочу, дескать, разорвать с Советским Союзом дипломатические отношения, и все тут! И никакая аргументация с нашей стороны не могла повлиять на его мнение. Все выдвинутые Германией обвинения в адрес нашей страны были смехотворно-надуманными и абсолютно беспочвенными, — тем не менее, Гитлер договор разорвал и напал на нас. Но это случится в 1941 году, а в 1939-м он пытался выглядеть по отношению к нам «белым и пушистым». Ведь это германская дипломатия инициировала подписание мирного договора с нашей страной. Более того, нашей стороной, через Молотова, немцам были предложены довольно жесткие условия по договору, и они их, тем не менее, приняли. Где же здесь, спрашивается, выгода господина Гитлера?

Дальше действия Гитлера не становятся более понятными — он начинает военные действия на Западе. Но эта война на Западе Европы, как «странно» началась в 1939 году, так «странно» и закончилась в 1940 году. Англичан Гитлер не стал добивать у Дюнкерка и позволил им убрались к себе на остров, а французов за две недели боев отделал, как бог черепаху, и они подписали капитуляцию. Все эти военные действия против Запада объяснялись тем, что Гитлер, якобы, опять боялся «получить удар в спину». Конечно, определенный резон в этом есть. Еще неизвестно, как повернулись бы события, если бы Гитлер напал на нас в 1940 году и завяз бы под Москвой? Где могли бы быть в это время Франция и Англия? Но все же версия «удара в спину» для Гитлера со стороны Запада, смотрится как-то мелковато. В 1941 году против нас на стороне Гитлера воевала практически вся «цивилизованная» Европа. А уж из «опасных» для Германии стран, из числа претендентов для «удара в спину», было выставлено в пользу Гитлера на Восточный фронт десятки тысяч добровольцев — к примеру, из Франции около 80 тысяч добровольцев-французов, из которых более 23 тысячи попали к нам в плен. А всего «ударников в спину Германии» воевало на ее стороне против Советского Союза около 1 млн. 800 тысяч.

Кстати, выдвигая претензии к нашей стране в 1941 году, Гитлер, уже расположив вдоль наших границ 170 дивизий, тоже ставил нам в вину, что мы можем нанести ему «удар в спину». Некоторые наши горе-историки, апологеты Гитлера, вполне с этим абсурдным доводом согласны.

НАСЛЕДНИКИ МАРШАЛА ТУХАЧЕВСКОГО

Что же мы видим в итоге всех действий Гитлера в период с 1939-го по 1941 год? Какую-то скрытую от нас логику поведения фюрера Германии. А некоторые действия, — например, с передачей нашей стране новейших образцов своей военной техники накануне войны, — просто поражают своей, на первый взгляд, абсурдностью.

И невольно закрадывается мысль: не в самом ли Советском Союзе была причина всех этих нелогических вывертов немецкого фюрера? Возможно, что нападать в 1939 году на нашу страну Гитлеру было, как говориться, не с руки, не те обстоятельства, вот он и устраивал игры в мирные договоры, да раздаривал нам свои военные секреты. А в 1940 году ситуация в нашей стране стала для Гитлера более привлекательной, и он даже наметил общий план нападения, — сначала «Отто», затем «Фриц», и, наконец, окончательный и более детальный план «Барбаросса».

Что же это были за обстоятельства в нашей стране, от которых так резко менялась внешняя политика фашистской Германии? А наша «пятая колонна» военных заговорщиков не могла ли быть причиной всего того, о чем мы говорили выше? Очень даже могла быть, — и посмотрите, какая интересная картина вырисовывается.

Не так давно, перед войной, в 1937–1938 годах была разгромлена тайная военная оппозиция во главе с маршалом Тухачевским, которая готовила военное поражение Советского Союза в войне именно с Германией. Верхушка заговора практически была уничтожена, но те, кто ускользнул от рук правосудия, разумеется, затаились. Поэтому и рассчитывать на активные действия оппозиции в 1939 году Гитлеру, увы, уже не приходилось. А ломиться в открытую на такого серьезного противника, как Советский Союз, Гитлер не решился. Надо было, видимо, выждать время, пока оппозиция снова не наберет силы и не займет вновь ключевые посты в Красной Армии, а в это время у себя в Европе поднабраться сил, да и обезопасить свои тылы в будущей войне.

Давайте-ка посмотрим на довоенное кадровое перемещение командного состава РККА двух ключевых округов: Белорусского (Западного) и Киевского особого. До 1937 года почти 6 лет Белорусский округ возглавлял И. П. Уборевич, из числа высшего состава заговорщиков. Был расстрелян по решению суда в июне 1937 года. Заменивший его И. П. Белов, командовавший округом в 1937–1938 годах, тоже сгорел в «чистках», которые проводило НКВД. Поэтому в 1939 году округом командовал М. П. Ковалев, который в симпатиях к заговорщикам не был замечен. Вскоре, в 1940 году, в начале апреля, он был заменен С. К. Тимошенко, который это «теплое» место быстро, в мае этого же года, передал Д. Г. Павлову. Таким образом, к 1941 году это важное место контролировал уже «свой» человек.

Рассмотрим Киевский особый военный округ. До 1937 года почти 12 лет округ возглавлял И. Э. Якир, тоже из числа высшего состава заговорщиков. Был расстрелян по решению суда в июне 1937 года. Заменивший его И. Ф. Федько был на этой должности в 1937–1938 годах и тоже не избежал «чистки». После него на пост командующего назначили знакомого нам С. К. Тимошенко. В 1940 году на его место приходит Г. К. Жуков, а сам Тимошенко шагнул в должность уже наркома обороны. Жуков тоже не засиделся на этом месте, и в начале 1941 года был выдвинут на должность аж начальника Генштаба. Командующим же округом был назначен М. П. Кирпонос. Но в отличие от Павлова, Кирпонос не был окружен верными людьми и, видимо, нуждался в определенной «опеке», поэтому Жуков с Хрущевым и рванули в Киевский военный округ сразу после нападения Германии.

Как видите, только к 1941 году потенциальные заговорщики смогли восстановить утраченные после «чисток» свои позиции, — и не только на ключевых постах командующих важными в стратегическом отношении округов, но и в Генштабе, и в Наркомате обороны. Разумеется, они не ограничились лишь занятием вакантных мест, а целенаправленно проводили подрывную деятельность, ослабляя боевую мощь Красной Армии. То, что произошло с нашей армией в приграничных сражениях, нельзя назвать неудачей, т. к. все случаи «бардака» носили системный характер и попадали под определение «саботаж» и «предательство». Полностью приводить бесконечные случаи необъяснимого поведения командиров или должностных лиц высокого положения — в данной небольшой книге не представляется возможным. Это все требует отдельной исследовательской работы. Но продолжаем наш разговор.

Таким образом, думается, лишь в 1941 году Гитлер получил самые благоприятные для себя условия ведения войны против Советского Союза и, как мы знаем, первоначальная дата нападения была запланирована на 15 мая 1941 года, но по каким-то причинам она была перенесена на июнь.

Что же в этот раз помешало ему? Вроде «ударов в спину» неоткуда было ждать, кроме, разумеется, самого Советского Союза, но это было припасено для мотивации нападения на нас, — надо же как-то обосновать перед мировой общественностью свою агрессию.

Думаете, что «странности» Гитлера на этом закончились? Как бы не так! Его особо доверенный человек, фактически, «правая рука в руководстве партией» Рудольф Гесс неожиданно для всех летит на самолете в Англию для ведения каких-то тайных переговоров с правящими кругами этой страны. И все это происходит 10 мая 1941 года — практически за несколько дней до намеченной первоначальной даты нападения на нашу страну. В Англии Гесс представил себя эдакой «оппозицией» существующему в Германии режиму. Гитлер тотчас отмежевался от своего боевого друга по партии, объявив его «сумасшедшим», но вряд ли Гесс был им на самом деле.

С какой же тайной целью Рудольф Гесс летел в Англию? Разумеется, что этот полет был осуществлен по заданию руководства Германии. Одиночек-чудаков и без Гесса хватает на Земле. Обычно историки уверяют нас, что Гесс по поручению Гитлера хотел заключить мир с Англией, но гордый Альбион отверг эти гнусные предложения. Более смелые высказывания по поводу переговоров Гесса были таковы: все-таки было заключено тайное соглашение о том, что Англия не откроет второго фронта против Гитлера как можно дольше по времени. Тоже, как говориться, не плохо. Двойная мораль всегда была присуща деятельности английской дипломатии. Но хочется возразить, — а стоило ли из-за этого столько копий ломать? Как не тянула Англия со вторым фронтом, но все же в 1944 году вместе с Америкой его открыла. И даже приняла участие в капитуляции Германии.

Другое удивляет. Почему материалы по переговорам были строго засекречены после войны на 50 лет? Они, эти годы, уже канули в Лету. Да, но секретность опять продлили, теперь до 2017 года. По какой необъяснимой причине? Насчет второго фронта все ушло в прошлое. Да и как могли знать и Гитлер, и Черчилль в мае 1941 года, как будут проистекать события на Восточном фронте в еще не начавшейся войне Германии против Советского Союза? И о каком тогда втором фронте могла идти речь? Более того, Гитлер, вообще, планировал покончить с нашей страной в течение очень короткого времени.

Если же речь шла о заключении перемирия между Германией и Англией, то тоже много вопросов. По какому поводу мириться, если Гитлер даже не собирался бомбить Англию, та первая начала бомбежки? Более того, Гитлер не вел на территории Англии военных действий. Как, впрочем, и Англия не топтала сапогами своих солдат территорию Третьего рейха. Правда, «бодались» Гитлер и командование Английского экспедиционного корпуса в Греции в апреле месяце, но после того, как этот корпус вместе с правительством Греции Гитлер вытолкал с материка на остров Крит, наступило определенное затишье. Если же рассматривать военные действия этих стран в Северной Африке, то это другая история…

Еще что смущает в полете Гесса, так это гласность. Неужели Гитлер не мог направить своего эмиссара в Англию тайно, хотя бы того же Гесса? Тайно провели бы переговоры, тайно заключили бы свой союз. Почему это было сделано именно так? Или Гитлер хотел все это сделать тайно, но Англия почему-то предала факт перелета Гесса огласке. Но в дальнейшем, на удивленье, эти переговоры «насмерть» засекретила. Более того, после войны Гесса пожизненно засадили в тюрьму как «заклятого» нациста, хотя он был ничуть не хуже того же гросс-адмирала Редера или министра экономики Функа, осужденных пожизненно, но выпущенных на волю в конце 1960-х годов. И вот, когда в конце 1980-х годов Гесса наконец-то собирались выпустить на свободу, кто-то решил воспрепятствовать этому. Приведу отрывок из книги Н. В. Старикова «Кто заставил Гитлера напасть на Сталина?»:

«Зачем же убивать старого человека, и кто совершил это убийство? Сын Гесса Вольф Рюдигер ни минуты не сомневается, что убили его англичане. Страшная тайна британской дипломатии, воодушевившей Гитлера напасть на СССР, не должна была открыться. А непосредственной причиной для убийства стала… безудержная болтовня Михаила Сергеевича Горбачева. Этот безграмотный политик подписал смертный приговор не только своей державе, но и престарелому нацисту. Дело в том, что уже достаточно давно раздавались голоса с призывом отпустить Гесса. Основным противником этого всегда выступал СССР, чья позиция была очень последовательной: нацистам на свободе нет места. Зная, что Советский Союз не даст согласия на выход Гесса из тюрьмы, Великобритания могла поиграть в «доброго следователя» и всегда заявляла, что она против освобождения ничего не имеет. Но вот началась «перестройка», возобладало «новое мышление», и ничего не понимающий в истории и политике Михаил Сергеевич заявил своим западным друзьям, что готов сделать им приятное и согласен отпустить Гесса. Для Горбачева это был жест доброй воли, еще один штрих к портрету «социализма с человеческим лицом», а Лондону сие заявление доставило массу неприятных хлопот. Поскольку никаких поводов держать опасного старика в заключении не оставалось, англичанам пришлось предотвратить утечку информации, убив ее носителя…»

О «пятой колонне» военных заговорщиков в нашей стране мы уже сказали, но как все это было связано с Англией? А ведь неспроста туда полетел именно Гесс, доверенное лицо Гитлера. Кому, как не ему, могла быть известна тайна о наших заговорщиках, и не с этой ли тайной полетел Гесс на Туманный Альбион? Но зачем?

Может быть, какие-то события в нашей стране, произошедшие до 10 мая 1941 года, имели к этому отношение? Вполне возможно, что назначение Сталина главой Советского правительства 6 мая могло вызвать такой переполох в верхушке Третьего рейха. Кстати, у Ф. Гальдера, начальника генерального штаба ОКХ, в его военном дневнике это событие отмечено довольно скромной фразой: «7 мая 1941 года (среда)… Россия. Сталин стал и Председателем Совета Народных Комиссаров. Это означает усиление его личной власти».

Разумеется, в предчувствии надвигающейся войны в руководстве Советского Союза произошли кадровые перестановки, и, в первую очередь, сменился глава правительства. Вместо Молотова Председателем Совнаркома стал Иосиф Виссарионович Сталин, а Вячеслав Михайлович стал заместителем Председателя Совнаркома, сохраняя за собой пост главы наркомата Иностранных дел. Ведь до этого Сталин не занимал ни одной должности в правительстве, фактически же являясь главой государства как вождь правящей партии. Такая же ситуация в нашей стране возникнет позже и с Л. И. Брежневым.

В отношении же Сталина дело осложнялось тем, что это было не мирное время строительства социализма, а ожидание тяжелой и кровопролитной войны. Поэтому, а может и заранее предвидя возможную ситуацию, Политбюро и приняло решение о передаче функций главы правительства Сталину, преобразовав, тем самым, де-факто в де-юре. Таким образом, Сталин взял под личный контроль функции главы правительства, увеличив свои обязанности, а не как нам «воркует» Ф. Гальдер об «усилении личной власти».

Если же исходить из предположения о заговоре высшей военной верхушки РККА, связанной с германским командованием, то заговорщики должны были немедленно отреагировать на смену главы исполнительной власти в Советском Союзе. Ведь, если шли «разработки» по ликвидации первого лица государства, а им в тот момент был Молотов, и все видимо было ориентировано на него, то такой поворот событий вполне мог выбить наших заговорщиков из колеи. Соответственно, менялись планы и немецкого командования. Обратите внимание, что дата нападения после 15 мая все время была «плавающей», вплоть до последнего дня, — все время немцы чего-то выжидали. И только 21 июня в войска поступил долгожданный сигнал «Дортмунт» о начале выдвижения немецких войск в приграничную зону.

Так что, не назначение ли Сталина на пост главы Советского государства заставило Гесса лететь в Англию? Ответ на вопрос «зачем?», думается, лежит на поверхности. Разумеется, за помощью, если мы правильно понимаем действия господина Гитлера. Маховик немецкой военной машины набрал обороты, а планы резко меняются. Надо быстро искать решение в кратчайшие сроки. Заговор нельзя хранить в тайне вечно, да и теплое время для наступления уходит, и урожай в полях России Гитлеру хотелось бы собрать в «свои закрома». А к кому же обратиться за помощью, как не к Англии, вскормившей и выпестовавшей его и, после Мюнхена, давшей его агрессии на восток «зеленый свет»?

И в чем же могла выразиться помощь Англии в данный момент? Думается, в первую очередь, в ее разведке, т. е. должны были быть задействованы ее стратегические каналы, способные помочь в ликвидации первого лица нашего государства. Во-вторых, и это не новость, в стремлении привлечь Англию к прямой агрессии против нашей страны, разумеется, через, хорошо знакомый Черчиллю Северный путь — Мурманск, Архангельск. В-третьих, по всей видимости, предлагался дележ шкуры пока что еще не убитого «русского медведя».

Думается, что из-за возможной утечки информации по заговорщикам из «пятой колонны» Советского Союза, — а фамилии могли быть и не только из верхушки военных РККА, но и крупных политических фигур нашей страны, — Гесса и засадили пожизненно в тюрьму. Обратите внимание, что именно наше, советско-партийное послесталинское руководство не желало выпускать Гесса на свободу. Именно оно было заинтересовано в сохранении этой тайны, а начало этому положил Никита Сергеевич Хрущев, организовавший в 1953 году государственный переворот…

Как же закончились переговоры между Гессом и английским руководством? Думается, что пятьдесят на пятьдесят. По части разведки, видимо, нашли общий язык, т. к. попытка «нейтрализации» Сталина была осуществлена. Ведь не было его в Кремле в первые дни войны. Только эта попытка, как мы понимаем, полностью не удалась. Что же касается участия в прямой агрессии, то здесь правительство Англии решило не искушать судьбу, а действовать, как всегда, чужими руками, — хотя пакостничать в пользу Германии по отношению к нашей стране начало сразу по окончанию переговоров. Что же касается дележа шкуры не убитого «русского медведя», то Англия и здесь осталась не внакладе. После войны она принимала участие в дележе другой шкуры, но уже убитого «серого волка» — Германии. Кроме того, Черчиллю надо было учитывать такой важный фактор, как антигитлеровские настроения в английском обществе. Вряд ли было бы возможным в тот момент заставить английские войска принимать участие в антисоветском походе на стороне Германии, как бы привлекательно это не выглядело для английской буржуазии.

Ну, а в мае 1941 года, после закулисных переговоров Гесса, не получивших должного развития, Гитлер в «отместку» решил полностью «зачистить» свой южный фланг от англичан и провел крупную воздушно-десантную операцию по захвату о. Крит, чем значительно ослабил влияние Англии в восточной части Средиземноморья…

У. Черчилль в своих воспоминаниях, конечно, дистанцировался от каких-либо контактов с Гессом. Он уверяет своих читателей в книге «Вторая мировая война»: «Я никогда не придавал сколько-нибудь серьезного значения этой проделке Гесса. Я знал, что она не имеет никакого отношения к ходу событий».

Подумаешь, прилетел в Англию второе лицо после Гитлера в нацистской Германии. Да таких чудаков, как Гесс, надо полагать, десятками прилетали с материка на остров. Как потеплеет после зимы, так и летят стаями!

Ну, а по поводу интересующих нас фактов У. Черчилль заявил следующее: «Если учесть, что Гесс так близко стоял к Гитлеру, то кажется удивительным, что он не знал или если и знал, то не сообщил нам о предстоящем нападении на Россию, к которому велись такие широкие приготовления».

Чувствуете, как Черчилль «темнит». О каком сроке нападения на Россию не сообщил им Гесс? О 15 мая он им не сообщил, что ли? А о 22 июня как мог Гесс знать, если после 10 мая находился в Англии? Откуда же тогда Черчилль узнает о дате 22 июня? Разумеется, Гесс дал англичанам каналы связи с Гитлером.

Далее Черчилль пишет: «Советское правительство было чрезвычайно заинтриговано эпизодом с Гессом, и оно создало вокруг него много неправильных (?) версий. Три года спустя, когда я вторично приехал в Москву, я убедился, насколько Сталин интересовался этим вопросом. За обедом он спросил меня, что скрывалось за миссией Гесса. Я кратко сообщил ему то, что изложил здесь. (Имеются в виду мемуары Черчилля. — В.М.) У меня создалось впечатление, что, по его мнению, здесь имели место какие-то тайные переговоры или заговор о совместных действиях Англии и Германии при вторжении в Россию, которые закончились провалом… Когда переводчик дал мне понять, что Сталин не верит моим объяснениям, я ответил через своего переводчика: «Когда я излагаю известные мне факты, то ожидаю, что мне поверят». Сталин ответил на мои резковатые слова добродушной улыбкой: «Даже у нас, в России, случается многое, о чем наша разведка не считает необходимым сообщать мне». Я не стал продолжать этот разговор».

Как видите, данная тема, для Черчилля была очень неприятной, и он постарался уйти в сторону от поставленных вопросов. Значит, было что скрывать!

Иван Михайлович Майский, бывший в ту пору послом в Англии, в своих мемуарах так осветил деятельность Черчилля: «Насколько мне известно, в связи с прилетом Гесса за кулисами британской политики началась борьба. Черчилль, Идеи, Бевин, а также все лейбористские министры сразу же высказались решительно против ведения с ним или через него каких-либо переговоров о мире с Германией. Однако нашлись среди министров люди типа Саймона (прогермански настроенный британский политический деятель. — В.М.), которые при поддержке бывших «кливденцев» (группа британских политиков, занимающая прогерманские и, одновременно, антисоветские позиции. — В.М.) считали, что следует использовать столь неожиданно представившийся случай для установления контакта с Гитлером или, по крайней мере, для зондажа о возможных условиях мира. В конечном счете победил Черчилль… Победу Черчилля можно только приветствовать, но остается неясным вопрос, кто же такой Гесс?»

Как явствует из воспоминаний Майского Черчилль одержал победу против сторонников ведения переговоров с Гессом, а сам Черчилль почему-то поскромничал о своей победе в разговоре со Сталиным. Почему? Наверное, есть такие победы, которые лучше всего хранить в тайне ото всех?..

Раз уж затронули туманный Альбион, то давайте поинтересуемся, как же У. Черчилль отреагировал на вторжение Гитлера в нашу страну. Снова обратимся к его мемуарам: «Я знал (!), что нападение Германии на Россию является вопросом дней, а может быть, и часов. Я намеревался выступить в субботу вечером по радио с заявлением по этому вопросу. Разумеется, мое выступление должно быть составлено в осторожных выражениях, тем более что в этот момент Советское правительство, в одно и то же время высокомерное и слепое, рассматривало наше предостережение просто как попытку потерпевших поражение увлечь за собой к гибели и других. Поразмыслив… я отложил свое выступление до вечера воскресенья, когда, как я думал, все станет ясным. Таким образом, суббота прошла в обычных трудах…

Когда я проснулся утром 22 июня, мне сообщили о вторжении Гитлера в Россию. Уверенность стала фактом. У меня не было ни тени сомнения, в чем заключаются наш долг и наша политика. Не сомневался я и в том, что именно мне следует сказать. Оставалось лишь составить заявление. Я попросил немедленно известить, что в 9 часов вечера я выступлю по радио».

Как видите, Черчилль и не думает скрывать факт своей осведомленности о дате нападении Гитлера на нашу страну. Одно только смущает в его рассказе. Почему он не указал источник данной информации о нападении? Ведь если бы эту информацию добыла английская разведка, то вполне можно было бы гордиться ее активностью. Однако Черчилль почему-то старается не упоминать о своей стратегической разведке, выводя ее за рамки своего повествования и стараясь не привлекать к ней особого внимания. Особенно режет слух его напыщенность по поводу понимания им задач британской политики: только что совершено вероломное нападение на нашу страну, а он уже знает что «следует сказать». Кроме прочего, импонирует его фраза об «осторожных выражениях». Его выжидательная позиция — та же ложь. Недаром, Сталин называл Черчилля «наш подлый друг»…

Оставим на время английское и немецкое руководство и вернемся к событиям в нашей стране в тот трагический день 22 июня 1941 года.

Что нам известно о первом дне войны по работе Наркомата обороны, Генерального штаба и советского правительства? К сожалению, сведения об этом дне, да и о последующих начальных днях войны, довольно скудные. События первого дна отражены лишь в воспоминаниях Жукова, Микояна и частично Молотова.

Остальные участники высшего руководства страны о событиях первых дней войны не оставили никаких воспоминаний по ряду весомых причин. Например, Шапошников умер в 1942 году от туберкулеза. Ватутин умер в Киеве в 1944 году от ранения средней тяжести в ногу. Сталин и Берия погибли в 1953 году и не смогли, разумеется, оставить воспоминаний. Мехлис, кстати, тоже умер в начале 1953 года, и о его смерти упоминается глухо. Тимошенко, к глубокому сожалению, отделался молчанием. Ворошилов и Буденный могли бы восполнить данный пробел, но тоже не оставили воспоминаний о начальном периоде войны. Маленков, Поскребышев и Власик тоже много чего могли рассказать, но увы! Каганович, впрочем, как и Молотов страдал «частичной» амнезией памяти. Многое помнил, но события с 22 по 26 июня 1941 года что-то не очень. Кузнецов — нарком ВМФ — тоже не отличился разговорчивостью по данной теме: уж очень скромненько осветил события первого дня войны. Кулик много чего порассказывал, но, к сожалению, только следователю на Лубянке. Эти рассказы, внесенные в подлинные протоколы допросов, нам уже не доступны — уничтожены хрущевцами.

Чуть не забыл о Вышинском. Умер в 1954 году (во времена Хрущева) вдали от Родины на посту постоянного представителя СССР в ООН. Воспоминаний, разумеется, не оставил…

Итак, что мы имеем на данный момент? Мемуары Микояна и Жукова, а также очень скромные воспоминания Молотова, Кагановича и Кузнецова. Недаром, существует афоризм, что историю пишут победители. Кто победил в 1953 году в борьбе за власть? То-то и оно!.. А Микоян и Жуков — хрущевцы, поэтому здесь надо быть внимательным к тому, о чем они писали в своих мемуарах. И Молотов предупреждал Ф. Чуева, записывающего его воспоминания: «На Жукова надо осторожно ссылаться». Мягко сказано: на то, видно, и дипломат.

О мемуарах Жукова можно сказать и так: «Краткий курс Великой Отечественной Войны» под редакцией ЦК КПСС. Военный историк А. Б. Мартиросян приводит данные, что Жукову в ходе чтений его рукописи было дано около 1,5 тысячи (!) поправок и замечаний. Жуков, говорят, был очень огорчен и даже хотел приостановить дальнейшую работу, но потом, все же, продолжил ее и, как мы знаем, даже издал книгу. В дальнейшем в нее были еще внесены всевозможные дополнения и изменения, в том числе и после его смерти. Так что вариантов трактовки отдельных эпизодов его деятельности бывает несколько: выбирай по вкусу, какой тебе нравится!

Микоян тоже издал воспоминания под незамысловатым названием «Так было», но было ли это так, — под большим вопросом.

Вот, собственно говоря, скромный набор воспоминаний участников тех далеких, трагических событий, покрытых искусственным налетом тайны…

Чтобы лучше понять события начального периода войны, давайте перенесемся в поздний временной отрезок — март 1953 года. Смерть Сталина. Проходит немногим более двух месяцев — и смерть Берии. Как обществу эти события были преподнесены? Смерть Сталина произошла, якобы, естественным путем, тем более что смерть в 74 года — это вообще, мол, нормальное явление. А смерть Берии скрыли от общества, умышленно перенеся ее на конец 1953 года, и представили это все как заслуженную кару «врагу народа» — расстрел по решению, вроде бы, состоявшегося суда.

Современные исследования независимых историков доказали насильственную смерть Сталина и Берия, но официальная точка зрения от этого не изменилась. Если и появляются в средствах массой информации материалы по данной теме, то, как правило, негативного характера в отношении погибших. А ведь это все неспроста! Ю. Мухин, изучавший эту тему, выдвинул версию, что Сталина и Берия убил Хрущев за то, что Сталин хотел убрать партийную номенклатуру от власти, а Берия мог бы раскрыть это убийство Сталина: пришлось и его «замочить». Не отрицаю и соглашусь, что и этот аргумент лежал в основе убийства Сталина Хрущевым, но не он, думается, был главным.

А что же было главным, в таком случае? Сначала давайте посмотрим, что последовало за этими убийствами: какая-то звериная жестокость Никиты Сергеевича в расправах с теми людьми, кто даже и не был близок к Сталину и Берия. Ю. Мухин приводит в своей книге фрагмент воспоминаний зятя Хрущева Аджубея: «Ворошилов (дело происходило за праздничным ужином, и Климент Ефремович находился в легкой стадии опьянения. — В.М.) положил руку на плечо Никиты Сергеевича, склонил к нему голову и жалостливым, просительным тоном сказал: «Никита, не надо больше крови…»».

А ведь Ворошилов — это вам не сентиментальный мужчина. Когда надо было расстрелять заговорщиков — у самого рука не дрогнула. В тревожном 1937 году лично, по приговору Верховного суда расстрелял заговорщика Якира во дворе Лефортовской тюрьмы. А сейчас униженно просит «барина Хрущева» прекратить жестокую расправу над своими соратниками по партии. А мы хотели почитать его, Ворошилова, мемуары?! И что бы он там мог нам написать, — правду? И кто бы ему позволил это сделать? В смысле — написать правду! А врать, наверное, Ворошилов, не захотел?..

Но неужели только из-за благ партийной привилегированности Хрущев «мочил» людей? Думаю, что это не совсем так. Маршал Жуков по поводу событий 1953 года вспоминает: «У меня к Берия давняя неприязнь, перешедшая во вражду. У нас еще при Сталине не раз были стычки. Достаточно сказать, что Абакумов и Берия хотели в свое время меня арестовать. Уже подбирали ключи».

Что это значит в переводе с русского на русский? Жуков признается, что его хотели арестовать, но по каким-то причинам этого сделано не было. А насчет «ключей», это надо полагать, что имелся против Жукова компрометирующий материал. Думается, что Жуков и жил при Сталине, как под «дамокловым мечом», все время в страхе. И Хрущев, очевидно, тоже, жил в страхе за свою жизнь. Думается, что такое психологическое состояние этих «героев» — жизнь в постоянном страхе — и объясняет ту их жестокость, и то их «барственное» хамство, которое проявляли как Никита Сергеевич, так и Георгий Константинович по отношению к окружающим их людям.

Ну, это все лирика, скажут мне читатели, ближе к делу. За что же «замочил» Никита Сергеевич Хрущев и Сталина, и Берия? Я склоняюсь все же к мысли, что за войну! За боязнь раскрытия того тайного предательства, которое он, Хрущев, осуществлял на протяжении всей войны. В начальный период войны — больше, на завершающем этапе войны — меньше, но от этого оно, предательство, не стало менее подлым. И Жуков помогал Хрущеву в делах 1953 года, в государственном перевороте, тоже, как «подельник» по предательству на войне, очень большому. Эта «парочка» учинила не одну кровавую «мясорубку» бойцам и командирам Красной Армии, в 1941 и 1942 годах. Да, и в последующих победных годах тоже немало наделала кровавых подлостей.

После войны, как пишет А. Б. Мартиросян, Сталин поручил Военной прокуратуре разобраться по поводу трагических событий 1941 года. Было проведено расследование, и ряд генералов были арестованы. Одни получили сроки, другие были расстреляны. Жуков поясняет, что сам Сталин проводил заседание, где обсуждалось его, Жукова, поведение: «Всего в деле фигурировали 75 человек, из них 74 ко времени этого заседания были уже арестованы и несколько месяцев находились под следствием. Последним из списка был я». Георгий Константинович здесь явно поскромничал, ставя себя в конец списка. Он был первым в этом деле, но по определенным обстоятельствам не был арестован, а был лишь понижен в должности и отправлен в Одесский военный округ. Дело о генералах тоже очень глухо озвучено. Материалов в открытой печати практически нет. А во времена Хрущева и Брежнева об этом даже и не заикались.

За что же были наказаны эти генералы? Очевидно, за предательство. Например, Худяков и Ворожейкин — генералы ВВС, — эти точно, за предательство Их предательство — это 1941 год, особенно в битве под Москвой. И мне думается, что это все-таки «караси», а «налимы» ушли. Л. П. Берия не было в силовых структурах после войны — атомным проектом занимался. А то бы этим «налимам» несдобровать! Но не мог Лаврентий Павлович разорваться на несколько частей: к тому же, атомный проект был куда более важной государственной задачей на тот момент. Не смог Берия заглянуть в свое будущее — в противном случае, этой «сладкой парочке», Хрущеву и Жукову, не поздоровилось бы.

Как видим, тема предательства генералитета все-таки возникла после войны, и что самое главное, была проверка Военной прокуратуры по этой линии в высших эшелонах военной иерархии. Пусть даже только в ВВС Красной Армии. А ведь можно было бы потянуть за ниточку, и клубочек размотался бы больше.

БЫЛА ЛИ ПОМОЩЬ ГИТЛЕРУ ОТ НАШЕЙ «ВОЕННОЙ ОППОЗИЦИИ»?

В связи с этим, хочется задаться вопросом: «А не рассчитывал ли Гитлер при нападении на Советский Союз именно на фактор предательства и измены в высших военных эшелонах Красной Армии и советского правительства?» А почему бы и нет? Заговор Тухачевского тому пример. И не надо думать, что с расстрелом руководителей заговора исчез сам заговор. Как уже говорилось, те, кто избежал ареста, затаились, но сути-то своей не изменили. Они могли прикинуться и верными ленинцами, и стойкими коммунистами, и преданными Родине патриотами. Но тем опаснее они становились!

Рассмотрим пример с Д. Павловым — командующим Западным фронтом. Он «открыл» фронт немцам — за что был 30 июня арестован. Ему были предъявлены обвинения в развале управления вверенных ему военных структур, в чем он признался, — и по решению Военного трибунала Павлов был 22 июля 1941 года расстрелян. Давайте зададимся простым вопросом: «Он что, не понимал того, что делал?». Судя по протоколам его допросов, очень даже понимал. Он кто? Самоубийца? Что-то не очень подходит на эту роль. Любой офицер, а уж генерал в ранге Павлова тем более, знает, что за такие действия, а правильнее сказать, бездействия, в военное время полагается трибунал.

Павлов, что, решил дурковать? Посмотрим, мол, что из этих моих чудачеств выйдет? Конечно же, нет! Все он прекрасно знал — не первый день в Красной Армии. Представим себе, что он состоит в заговоре генералов, и некто из высшего руководства, судя по всему, Мерецков, дает ему указание на противоправные действия при начале военных действий со стороны Германии. Нормальная реакция Павлова в подобной ситуации должна быть такой: «Будет ли успех в данном деле?.. Какова гарантия личной безопасности?». Ведь Особый отдел фронта не для того создан, чтобы «лапу сосать»! Ну, если не особисты, то все равно найдутся «добры молодцы», которые возьмут его «под белы рученьки» и доставят куда надо. Так ведь все и произошло на самом деле. Но это было потом. А до начала войны Павлова, по-видимому, убедили, и убедили основательно, что все сойдет ему с рук, иначе он не совершил бы всего того, из-за чего, в конце концов, попал на скамью подсудимых, и его расстреляли.

Значит, Павлова убедили, что с началом военных действий в верхах, в Кремле, произойдет что-то, и власть будет подконтрольна заговорщикам. И тогда кто же его, Павлова, обидит? Тут тебе и личная безопасность и материальное благополучие в придачу. И Павлов встал на путь предательства, зная, или, во всяком случае, полагая, что «дело выгорит». В противном случае, он этого делать не стал бы.

Что же могло быть весомой гарантией, чтобы Павлов согласился с данным ему предложением? Не надо забывать, что на карту поставлена его собственная жизнь. Тут должен быть точный расчет, с такими вещами не шутят. За примером обратимся к событиям 1944 года. Июльский заговор против Гитлера. Штауффенбергу (активному заговорщику, организатору взрыва в Ставке фюрера) кажется, что покушение на Гитлера прошло успешно, и он стрелой летит в Берлин и просит командующего Резервной армии генерала Фромма примкнуть к заговору, чтобы взять под контроль столицу. Командующий Фромм был как бы «пассивным» заговорщиком и поэтому потребовал гарантий в том, что Гитлер мертв. Убедившись, что попытка убийства Гитлера не удалась, Фромм отказался сотрудничать с руководителями заговора, как те его ни уговаривали. Что и спасло ему в результате жизнь, а заговорщики остались при своих интересах. Как видите, положительный результат в покушении на жизнь первого лица государства играет исключительно важную роль в проведении заговора.

А не был ли такой вариант в нашей истории с генералом Павловым? То есть, его убедили, к примеру, что первое лицо государства 22 июня будет «нейтрализовано», и Павлов дал «добро». Но у заговорщиков в этом деле «не срослось»…

У читателя есть сомнения, что покушения такого уровня готовят не на первых, а на вторых или третьих лиц? У меня, лично, нет! Кто у нас в июне 1941-го был первым лицом в государстве? Сталин. А вторым лицом кто был? Молотов. Разница, сами понимаете, существенная. И кто у нас, по версии Хрущева, «исчез» в первые дни войны из Кремля? Не Молотов же, а Сталин. Если недоверчивый читатель потребует от автора неопровержимых доказательств, то, к сожалению, документов, прямо уличающих заговорщиков, нет и не предвидится. Вряд ли документы такого рода сохранились к настоящему времени. После государственного переворота 1953 года хрущевцы очень сильно почистили архивы, избавляясь от компрометирующих материалов. Есть надежда, что со временем все же будет найден архив Берия: его личные бумаги и различного рода секретные документы, которые пригвоздят к позорному столбу предателей. А сейчас, к сожалению, в расследовании приходится использовать только косвенные улики. Но от этого ведь данная тема не становится менее острой. Сколько же сотен тысяч бойцов Красной Армии было загублено для достижения этой подлой цели — свержения Советской власти в 1941 году!..

Итак, отсутствие Сталина в Кремле с 22 по 25 июня 1941 года по невыясненным обстоятельствам будет играть на версию покушения на Сталина, а значит, и на заговор военных. Конечно, 22 июня взято условно, потому что «нейтрализация» Сталина могла произойти и чуть раньше этого срока.

Давайте же, более пристально рассмотрим события первых дней войны. Тут без «мемуаров» Жукова не обойтись. Ночь перед нападением Германии на Советский Союз. Все спят — один лишь он, Жуков, из лучших генералов, бодрствует! Звонит на дачу Сталина: «Тревога! Тревога! Враг напал на нашу страну! Срочно все просыпайтесь и дайте мне разрешение немцев побить! Что, не хотите отвечать, товарищ Сталин? Да вы хоть понимаете спросонья, что я вам говорю? Ага! Дошло, наконец! То-то же! Сейчас, еду в Кремль, и вас там жду».

Читатель спросит, почему эти события изображены так карикатурно? А как надо относиться ко всему тому, что написано Жуковым о первом дне войны? Все описание происходящего — в лучшем случае, художественная лирика, в худшем — подлое вранье, и не более того. Вспомним еще, что у Жукова было всего 3 класса церковно-приходской школы и 4-й класс городского училища (собственноручная запись в Личном листке по учету кадров), плюс командирские курсы, т. е. довольно скромный литературный багаж. И ведь исхитрился написать мемуары, довольно объемные по содержанию. Разумеется, ему в этом «помогали». Но все равно это его маленький личный «подвиг» — к тому же, хотелось, наверное, выглядеть «беленьким и пушистеньким». Отчасти это удалось. Но, думается, эти мемуары ему написали в Институте истории СССР, и те полторы тысячи замечаний сделали не ему, а он своим «соавторам». Посудите сами. Жуков жил на своей даче, как затворник. У него было ограничено свободное перемещение. К тому же, надо было работать с архивными материалами. Молотову же не дали такой возможности. Просто Жукова «использовали» как имя для написания более-менее приглядной картинки под названием «Великая Отечественная война».

Но вернемся к жуковским мемуарам. Сталину не надо было подходить к телефону, — Жуков, видимо, никогда не был на даче Сталина, поэтому и не знал, что там находится телефонный коммутатор. На коммутаторе сидит оператор связи, а не начальник охраны, как нас пытается уверить товарищ Жуков. Когда абонент звонит на дачу, он попадает на оператора, находящегося на коммутаторе, и представляется ему, называя свою фамилию, должность и, по возможности, цель звонка. Если бы дело происходило днем, то оператор соединился бы по внутренней связи со Сталиным и выяснил бы у него, желает ли тот разговаривать с данным лицом. Получив утвердительный ответ, оператор просто бы соединил абонента со Сталиным, в какой бы комнате тот ни находился в данный момент.

В случае же с Георгием Константиновичем, как он рассказывает нам, дело происходило ночью, и Сталин, разумеется, должен был спать. А по воспоминаниям охранника Сталина Лозгачева, «когда он спит, обычно их (телефоны. — В.М.) переключают на другие комнаты». А мы уточним, что телефон переключают в комнату начальника охраны. Поэтому, когда, якобы, Жуков звонил на дачу Сталина, он сначала должен был попасть на оператора, а тот соединил бы его с начальником охраны. Выяснив, какие важные обстоятельства вынудили Жукова звонить на дачу, начальник охраны пошел бы в спальную комнату и разбудил бы Сталина. После этого оператор переключил бы Жукова на телефонный аппарат спальни Сталина. Но, наверное, для Жукова и всех тех, кто готовил данные «Воспоминания» к публикации, все это было не интересно.

Жуков вспоминает: «Звоню. К телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец слышу сонный голос дежурного генерала управления охраны. Прошу его позвать к телефону И. В. Сталина. Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин. Я доложил обстановку и просил начать ответные боевые действия».

Все вышеизложенное очень напоминает описание заурядной коммунальной квартиры на несколько семей, а не дачи главы государства. Так и видится картина: у наружной двери, на тумбочке, находится общий телефон, возле которого на табуретке примостился спящий генерал, выполняющий обязанности вахтера. Ночной звонок Жукова пробудил его от глубокого сна. Еще бы — «звоню непрерывно». Это как? Вроде электрического звонка в двери, что ли? Наконец, уяснив, кто звонит, генерал топает по общему коридору к комнате Сталина с целью разбудить вождя и убедить его подняться с постели. Наверное, пришлось напугать товарища Сталина, так как «минуты через три», он, видимо, не одетый и в тапочках на босу ногу, подошел к телефону в коридоре.

В более позднем издании «Воспоминаний» уточнены некоторые детали. Все же должны знать, кто у «глупого» Сталина такой «нерадивый» генерал, спящий у телефонного аппарата. И к тому же не ясно, из-за чего этот «нерадивый» генерал пошел будить Сталина:

«Наконец слышу сонный голос генерал Власика (начальника управления охраны).

— Кто говорит?

— Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

— Что? Сейчас?! — изумился начальник охраны. — Товарищ Сталин спит.

— Будите немедля: немцы бомбят наши города, началась война.

Несколько мгновений длится молчание. Наконец в трубке глухо ответили:

— Подождите.

Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин».

Как видите, в другом варианте «Воспоминаний» Жукову пришлось сразу своим сообщением напугать начальника охраны, а то бы тот ни за что не пошел будить Сталина. Ну, а то, что на даче был, судя по всему, всего один (?!) телефон, и, видимо, «на тумбочке у входа», пишущую братию с Жуковым во главе не смущало…

Итак, по Жукову, Сталин жив и здоров. Рано утром 22 июня приехал в Кремль. Рассмотрел предложенные ему проекты документов, внес поправки и дополнения. Но документ о создании Ставки, который доставили Жуков и Тимошенко, Сталин, якобы, не подписал, а отложил, чтобы потом обсудить этот документ на Политбюро.

Здесь Жуков пытается ввести читателя в заблуждение, представляя работу высшего эшелона власти как спонтанную реакцию на агрессию Германии. По Жукову, дело, надо понимать, происходило так, что до 22 июня представители высшего звена Советской власти собирались под руководством Сталина чаи гонять, и только с началом военных действий стали думать, как руководить страной в данной ситуации, а тут сам Жуков подсуетился и «документ о Ставке» в «клювике» Сталину принес…

Зададимся вопросом: как должны были повести себя заговорщики, если нападение Германии на Советский Союз и являлось для них сигналом для государственного переворота внутри нашей страны? Разумеется, во-первых, попытаться взять в свои руки центральную власть, т. е. первое — устранить главу государства (на данный момент это был Сталин). Мы не можем исключить и такой вариант — «нейтрализация» главы нашего государства являлась сигналом к началу агрессии Германии.

Во-вторых, сместить сторонников Сталина с государственных постов (может быть, и путем их физического уничтожения). Вспомните убийство Л. П. Берия в 1953 году и его соратников.

Как устранить Сталина? Выбор средств невелик: стрельба и отравление. Насчет стрельбы: еще в 1937 году эту функцию брал на себя сторонник Тухачевского Аркадий Розенгольц, нарком внешней и внутренней торговли. Предлагаю отрывок из книги В. Лескова «Сталин и заговор Тухачевского». Валентин Александрович скрупулезно изучал данное дело, и вот как он описывает планируемые действия А. Розенгольца:

«Он должен был ранним утром попасть к Сталину на прием под предлогом разоблачения заговора… И вот, явившись в его рабочий кабинет, в присутствии Молотова, Кагановича, Ежова и Поскребышева (а лучше без них), Розенгольц собирался лично произвести покушение на Сталина, а его спутники, тщательно выбранные, с большим боевым опытом, должны были стрелять в других, кто находился бы в кабинете. Важно было вывести из игры Сталина, с остальными, даже если их в кабинете не будет, оппозиция полагала, что легко справится, благодаря их ничтожеству».

В то время, в 1937 году, это не удалось. Видимо, заговорщики повторили попытку покушения во второй раз, в 1941-м. Скорее всего, была использована попытка отравления. Как известно, в 1953 году «операцию по отравлению» осуществить удалось. Как убрать сторонников Сталина, которые находятся в Москве? Желательно установить свой контроль над Московским военным округом и ввести в столицу войска, верные заговорщикам. Затем произвести захват ключевых учреждений государственной власти. В конце июня 1953 года командующего МВО Артемьева заговорщики смогли отправить на маневры под Ярославль, а на его место тут же назначили и.о. командующего Москаленко, своего ставленника. С помощью такой несложной рокировки они смогли парализовать действия противной стороны и привлечь на свою сторону «колеблющихся» военных. В результате путч удался.

А как обстояли дела 22 июня 1941 года в Москве? Был ли Сталин в этот день в Кремле? Вопрос этот далеко не праздный и простым он кажется только на первый взгляд. Руководитель государства, по всей видимости, отсутствовал на своем рабочем месте, в Кремле, в столь важный для страны момент. Прямо об этом никто, почему-то, не говорит. Тема-то весьма «щекотливая». К тому же, нет ни у кого в воспоминаниях сведений о том, что он видел или слышал, что Сталин был в Кремле с 22-го по 25 июня. Что же со Сталиным могло быть? И что же, в таком случае, вообще, происходило в «окрестностях» Кремля?

Автор признается, что здесь он не совсем точен. На самом деле, есть ряд воспоминаний, где упоминается о том, что Сталин был в Кремле 22 июня. Но это или воспоминания тех, кто либо сам причастен к заговору, как, например, Г. Жуков, А. Микоян, тот же Н. Кузнецов, или такие лица, показания которых требуют определенных пояснений, как, например, Молотов или Каганович. Обо всех этих и других воспоминаниях, будет рассказано ниже.

Давайте-ка, рассмотрим эту тему о Сталине в Кремле поближе. При Хрущеве бытовало мнение, что Сталин 22 июня растерялся, утратил самообладание, — короче, от страха сбежал к себе на дачу и не показывался в Кремле несколько дней. Странно, не правда ли, зная твердый и решительный характер Иосифа Виссарионовича? Даже Жуков, на удивление, подчеркивает, что «И. В. Сталин был волевой человек и, как говорится, не из трусливого десятка». Так что очень все сомнительно насчет трусости Сталина.

Но Хрущев все-таки признает факт отсутствия И. В. Сталина в течение нескольких дней: «Вернулся к руководству только тогда, когда к нему пришли некоторые члены Политбюро и сказали, что нужно безотлагательно принимать такие-то меры для того, чтобы поправить положение дел на фронте». В брежневские времена высказывания Хрущева о трусливом бегстве Сталина на дачу несколько смягчили: Сталин, дескать, на даче был, но просто там думал и переживал на тему: «Почему Гитлер его обманул и внезапно напал на Советский Союз?». В дальнейшем власти решили, на всякий случай, «оставить» Сталина в Кремле с первых дней войны. Уже в конце горбачевской перестройки в журнале «Известия ЦК КПСС» были опубликованы страницы якобы из «Журнала записи лиц, принятых И. В. Сталиным в Кремле» в период с 21 июня по 3 июля 1941 года. Это дало повод историкам-патриотам утвердиться в мысли, что Сталин находился все время на своем боевом посту в Кремле и отвести наветы Хрущева о паническом состоянии Сталина.

Казалось бы, вопрос закрыт, но есть определенная неудовлетворенность: почему отсутствуют страницы за 19, 29 и 30 июня? Никакого вразумительного ответа из официального печатного органа ЦК КПСС исследователям начального периода войны предложено не было. Ну, нет, — и все тут! Как сейчас модно говорить: без комментариев. Вообще, все записи лиц при внимательном изучении вызывают сильное сомнение в подлинности данного документа. Во-первых, не факт, что Сталин в эти дни находился в Кремле. В Журнале зафиксированы люди, приходившие в кабинет Сталина, но само-то присутствие Сталина никак и никем не зафиксировано и не отражено. Во-вторых, почему фамилии присутствующих лиц без инициалов, я уже не говорю о полном написании имени и отчества? Особенно умиляют сноски редактора к дням посещений, например, 21 июня: «Видимо, нарком ВМФ СССР Н. Г. Кузнецов». Интересно, как бы объяснял секретарь, ведший «такие» записи, интересующимся лицам, — например, внутренней охране Кремля, — какой именно Кузнецов побывал в кабинете у Сталина? Наверное, данному секретарю надо было бы проконсультироваться у редактора журнала «Известия ЦК КПСС».

В-третьих, можно ли считать фальшивкой данные материалы, например, по приведенной записи от «1 июля 1941 года»? Уже известны члены образованного 30 июня ГКО, но Молотов при записи в журнале не отражен как член ГКО, а Микоян, к удивлению, отражен, как член ГКО, хотя стал им значительно позже. Или запись от «26 июня 1941 года»: прием Тимошенко — 13.00, после записи — Яковлев — 15.15. Что это? Небрежность при подготовке издания данных материалов или брак при «корректировке» в архиве? Кроме того, в одном случае эти документы при публикации называются «Тетрадью…», в другом — «Журналом записи лиц, принятых И. В. Сталиным. Разноголосица явно не способствует истине.

Что же имеем в «сухом» осадке? Сомнения? Да. И можем ли мы теперь, абсолютно точно сказать, что Сталин был в Кремле? То, что предложено публике как «Журнал…», назвать документом можно с большой натяжкой. К тому же, сам «документ» требует пояснений и дополнений. А ведь неспроста все это покрывается дымовой завесой! Я могу понять историков — патриотов, грудью вставших на защиту Сталина и не желающих обращать внимание на отсутствие трех дней в «Журнале», но хотел бы заметить, что отсутствие в Кремле 22 июня и в последующие дни товарища Сталина никак не умаляет достоинство этого великого человека. Даже, скажем, совсем наоборот. Его отсутствие лишний раз подчеркивает, с какой смертельной опасностью ему пришлось столкнуться в те первые, трудные и трагические июньские дни и проявить небывалое по силе мужество и стойкость. К тому же, не явился ли и божий перст судьбы, спасая Сталина для России? Ведь погибни Сталин в начале войны, вряд ли бы мы сейчас дискуссировали на эту тему…

А вот новая трактовка этих событий. На сцену выходит военный историк генерал-писатель В. М. Марков, с литературным псевдонимом В. Жухрай, и плюс ко всему заявляющий о себе как о «внебрачном сыне вождя». Новоявленный «сын лейтенанта Шмидта», в современной аранжировке предлагает новую версию отсутствия Сталина в Кремле — болезнь. Давайте рассмотрим и этот предложенный материал. Он изложен в ряде книг Жухрая под разными названиями. У меня под рукой книга «Роковой просчет Гитлера. Крах блицкрига». Смотрим главу вторую: «21 июня 1941 года. Первые месяцы войны». Некий профессор Преображенский Борис Сергеевич (тоже с литературной фамилией), как выясняется, лечащий врач самого Сталина, находится около часу ночи один (наверное, чтобы не было свидетелей. — В.М.), в своей московской квартире. Раздается звонок в дверь. Открыв, Борис Сергеевич, увидел на пороге сотрудников НКВД. Ему показали удостоверение (хорошо, что не ордер на арест. — В.М.) и приказали собираться. У профессора от страха «отяжелели ноги» и он подумал, что это арест, так его напугало удостоверение капитана госбезопасности. Но, к его удивлению, ему предложили взять не вещи, а врачебные инструменты (как сельскому фельдшеру. — В.М.). На «бешеной скорости» машина привезла профессора на дачу Сталина».

Ну, как вам детектив на кремлевскую тему? И это еще не все перипетии данного жанра. Профессор много лет лечил Сталина и вдруг испугался работников личной охраны вождя. Кстати, они, наверное, сменились, коли он их не признал? Да и ребята тоже хороши, «гуси лапчатые». Прежде надо было позвонить по телефону на квартиру и выяснить: дома ли хозяин? Если нет дома — узнать, где находится? А не врываться ночью в квартиру и тыкать под нос хозяину удостоверение. Все это описание — литературный прием, призванный создать определенную интригу в данном художественном произведении. Дальше — больше.

Профессора провели в комнату, где лежал на диване Сталин. Он осмотрел больного и поставил диагноз: флегмонозная ангина. Заодно померил и температуру. Термометр показывал за сорок (!).

«Не могу вам не сказать, товарищ Сталин, — вы серьезно больны. Вас надо немедленно госпитализировать и вскрывать нарыв в горле. Иначе может быть совсем плохо.

Сталин устремил на Преображенского горящий пристальный взгляд:

— Сейчас это невозможно.

— Тогда, быть может, я побуду возле вас? Может потребоваться экстренная помощь.

Преображенский проговорил это как можно мягче, но профессиональная требовательность все же проявилась в его тоне. И Сталин почувствовал это. Взгляд его сделался жестким.

— Я как-нибудь обойдусь. Не впервой. Поезжайте домой. Будет нужно — позвоню.

Борис Сергеевич еще с минуту стоял, растерянно глядя на Сталина.

— Поезжайте, профессор, — уже мягче произнес Сталин.

Но едва Преображенский сделал несколько шагов к выходу, как Сталин окликнул его. Голос его был тихим, но твердым:

— Профессор!

Борис Сергеевич замер на мгновенье, затем, обернувшись, быстрыми легкими шагами приблизился к больному.

— Профессор, о моей болезни — никому ни слова. О ней знаете только вы и я.

— Да-да, — так же тихо проговорил Преображенский, невольно цепенея под устремленным на него пронизывающим взглядом Сталина. — Я понял, товарищ Сталин. Я буду наготове. Если что — сразу приеду. Спокойной вам ночи, товарищ Сталин.

Та же машина, с той же бешеной скоростью, оглушая спящий город сиреной спецсигнала, доставила профессора Преображенского домой».

Что сказать по поводу приведенного отрывка? Такое ощущение, что в Преображенском Жухрай отобразил себя. У Сталина, как явствует из текста, температура под 40 градусов, его немедленно надо госпитализировать, а наш профессор желает ему «спокойной ночи». Кстати, несколько слов по поводу этой самой «флегмонозной ангины». Медицинская энциклопедия характеризует флегмонозную ангину как болезнь Людвига. Происходит сильный отек подчелюстной области. Требуемое хирургическое вмешательство состоит в рассечении подчелюстной области от подбородка до подъязычной кости для проведения последующих медицинских процедур. Но это, так сказать, вдогонку «профессору Преображенскому». Лечение это длительное и к 26 июня, если болезнь, как таковая, по версии Жухрая, существовала бы, Сталин вряд ли бы смог быть в Кремле. А шрамы, которые должны были остаться после операции? Не рассосались же они за 3 дня?

А как вам сталинская фраза — «как-нибудь обойдусь»? Что с него взять, коммунист, однако. Словом, «гвозди бы делать из этих людей!» А по стилистике все это очень напоминает жуковские мемуары, эпизод с отправкой Жукова в первый день войны на Юго-западный фронт. «Не теряйте времени, мы тут как-нибудь обойдемся». Все это, думается, есть неуклюжая попытка В. Жухрая как-то обосновать отсутствие Сталина в Кремле в первые дни войны, т. е. прикрыть что-то более важное. Ведь, согласитесь, есть же что-то такое, подозрительное, в этой «болезни»…

Снова обратимся к мемуарам Жукова, где он пишет о начале войны. Эта часть мемуаров всегда представляла для исследователей особый интерес. Еще бы! Сам начальник Генштаба рассказывает, как началась война с Германией. Но ряд историков скептически относятся ко всему тому, что написано Георгием Константиновичем или теми лицами, кто «редактировал» данные «мемуары». Конечно, многое из написанного просто-напросто придумано из конъюнктурных соображений и ничего общего с реальными событиями, не имеет. Но для нас это и будет представлять особый интерес. Поясню. Если Жуков искажает какой-либо эпизод, значит, за этим событием стоит что-то очень важное, что Жуков пытается скрыть от читателя и замаскировать нейтральным действием. Рассмотрим более позднее издание жуковских мемуаров. Почему, будет ясно из пояснений, приведенных ниже.

Итак, опять начнем с ночного звонка Сталину. Почему Сталину позвонил Жуков, а не Тимошенко? Почему нарком обороны сообщение Сталину о начале военного конфликта не сделал сам, а перепоручил это сделать начальнику Генштаба? Или это была личная инициатива Георгия Константиновича? А может, его телефонное сообщение было лишь предлогом, чтобы позвонить на дачу Сталина? Во-первых, откуда Жуков узнал о начале войны? Уж не немцы ли сообщили ему об этом? Во-вторых, как быстро Жуков понял, что приграничный конфликт есть начало полномасштабных военных действий Германии против Советского Союза — т. е., война. Давайте, прикинем, приблизительно, сколько прошло времени с начала боевых действий на границе в тот день 22 июня?

Был дан общий сигнал о начале военных действий германской армии. Авиация поднялась в воздух, артиллерия стала «гвоздить» по нашим приграничным районам сосредоточения войск, а танки, сминая проволочные ограждения, ринулись расчищать дорогу пехоте, ну и т. д., и т. п. Сколько нужно времени бомбардировочной авиации дальнего действия, чтобы, к примеру, нанести бомбовый удар по городу, расположенному в глубине нашей территории? Пусть даже посты наземного обнаружения зафиксировали вторжение большого количества самолетов со стороны немецкой территории, они, ведь, только сообщат об этом по инстанции более высокому командованию. А те, в свою очередь, еще выше. Довольно длинная цепочка связи, — и на все нужно время. Надо же командованию осмыслить принятое сообщение, принять по нему решение, сообщить о нем по двум каналам связи: вниз и наверх, по подчиненности.

Давайте зададимся вопросом: «Откуда Жуков так быстро узнал, что началась именно война?» Это в воспоминаниях, задним числом, понятно, что есть что. А в то время, 22 июня, да около четырех утра, — маловероятно за столь короткое время оценить сообщение и сделать вывод именно о «начале войны». Не успела, наверное, еще телефонная трубка остыть от сообщений командующих округами об интенсивном обстреле приграничных районов, как Жуков сразу, как в колокол бухнул, — война!

В первом издании мемуаров Жукова фразы о войне не было. Думается, ее редактора изъяли и правильно сделали. Не жуковский это уровень решать: началась война или нет. В то время, в смысле написания мемуаров, в конце 1960-х годов, не глупые редактора сидели. Понимали, что к чему, да и главное, что еще живы были участники происходивших событий. А в более позднее, горбачевское время, уже поредели ряды бывших защитников Отечества, и когда стали славить «гениального полководца всех времен и народов», то, думается, достали рукописи мемуаров Жукова, и убрали былые редакторские правки, чтобы придать, видимо, большую значимость этим «Воспоминаниям».

Итак, как начиналась война? Немного повторимся. Немецкие войска были стянуты к границе и ждали приказа о начале военных действий. Но верховное немецкое командование чего-то выжидало, и имелся даже запасной вариант по переносу даты нападения. А чего ждали? Говорят, что летной погоды. А может, ждали откуда-то своего, только им понятного сигнала? Наконец, приказ о начале военных действий с Советским Союзом в войска был доставлен, и 22 июня в 3 часа 30 минут начались приграничные военные действия, а немецкая авиация нанесла бомбовые удары по нашим крупным городам. Никакой значимости, с военной точки зрения, эти бомбардировки не имели, а преследовали лишь две, на мой взгляд, важные цели. Первая — постараться сделать военный конфликт необратимым, т. е. лишить советскую сторону возможности мирного урегулирования военных действий на границе; и вторая — бомбардировка есть самый эффективный и действенный сигнал для заговорщиков. Давайте почитаем в мемуарах Жукова о том, как он узнал о войне.

«Под утро 22 июня Н. Ф. Ватутин и я находились у наркома обороны С. К. Тимошенко в его служебном кабинете.

В 3 часа 07 минут мне позвонил по ВЧ командующий Черноморским флотом адмирал Ф. С. Октябрьский и сообщил: «Система ВНОС флота докладывает о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолетов; флот находится в полной боевой готовности. Прошу указаний».

Я спросил адмирала:

— Ваше решение?

— Решение одно: встретить самолеты огнем противовоздушной обороны флота.

Переговорив с С. К. Тимошенко, я ответил адмиралу Ф. С. Октябрьскому:

— Действуйте и доложите своему наркому.

(Опускаем изложение других событий. — В.М.)

…В 4 часа я вновь разговаривал с Ф. С. Октябрьским. Он спокойным тоном доложил:

— Вражеский налет отбит. Попытка удара по нашим кораблям сорвана. Но в городе есть разрушения.

Я хотел бы отметить, что Черноморский флот во главе с адмиралом Ф. С. Октябрьским был одним из первых наших объединений, организованно встретивших вражеское нападение».

Можно ли из всего приведенного выше текста сделать вывод, что на нас напала Германия? Очень затруднительно, даже Октябрьский не решился сделать такой вывод. Как, по Жукову, тот сообщает об инциденте? Сначала «неизвестные самолеты», а затем — «вражеский налет отбит», — и о немцах ни слова. Рассмотрим еще раз, внимательно, приведенный отрывок. По Жукову, он вместе со своим заместителем Ватутиным находится в кабинете у наркома обороны Тимошенко. А что, своего кабинета нет? Или же собрались вместе и ждали сообщения? И вдруг раздается нужный телефонный звонок. Жуков же, а не хозяин кабинета, берет телефонную трубку (сам же говорит: «мне позвонил») и ведет разговор с абонентом. Странно, не правда ли? В реальной жизни можете ли вы, придя в кабинет к своему начальнику и в его присутствии, брать телефонную трубку и отвечать на раздающиеся звонки? В нашем же случае такое, как видите, возможно. Но это при условии, что присутствующие в кабинете люди есть определенное сообщество, где действующие роли, начальника и подчиненного, распределены не так, как в реальной жизни. Например, в любом тайном обществе его руководитель не есть обязательно человек, занимающий высокий пост или чин в реальной жизни, т. к. тайное общество живет и подчиняется своим, отличным от действительной жизни законам и правилам. Жуков, по всей видимости, являлся, «активным» заговорщиком и поэтому вполне мог чувствовать себя хозяином даже в кабинете наркома. Это один из вероятных мотивов, объясняющих эту «странность».

Далее о звонке командующего Черноморским флотом. В чьем же оперативном подчинении находился данный флот, что его командующий сначала напрямую позвонил не наркому ВМФ, под чьим прямым руководством состоял, а самому наркому обороны, да к тому же телефонную трубку в его кабинете почему-то взял начальник Генштаба Георгий Константинович?

Не с этой ли целью Одесский военный округ находился в подвешенном состоянии, чтобы командующему Черноморским флотом было удобно напрямую звонить в Москву? Для чего позвонил Октябрьский? Думаете, для того чтобы получить разрешение на открытие зенитного огня по самолетам? Скорее, целью звонка могло быть сообщение о начале акции со стороны немцев, сигнал «наверх», не более того. Ведь никакого существенного противодействия «неизвестным самолетам» сделано же не было. А ведь это были не просто «неизвестные самолеты». Любой гражданский человек только по звуку моторов определит, что это летят бомбардировщики. И ведь не пришла же в голову командующего флотом мысль, чтобы поднять в воздух самолеты истребительной авиации Черноморского флота, которые смогли бы, наверное, определить не только опознавательные знаки этих «неизвестных» самолетов. Возможно, и не допустили бы бомбежки города Севастополя и разбрасывания плавучих мин в акватории военно-морской базы. А если бы не было бомбежки Севастополя, то какая же без этого война?

Кроме того, командующий флотом спрашивает об указаниях у вышестоящего начальства, что в переводе с языка военных надо понимать так: можно ли открывать огонь по этим «неизвестным» самолетам? И что ему ответил Жуков? Если вы, например, не желаете войны, в данном случае с Германией, что бы вы сделали на месте начальника Генштаба Жукова? Неплохо было бы установить, для начала, чьи это самолеты? И, во-вторых, сделать то, что мы пожелали сделать командующему Черноморским флотом. Но, это при условии, что вы не желаете войны с Германией и лишь пресекаете попытки спровоцировать ее. Удивительно, что Жуков все время ругает Сталина за чрезмерную осторожность в отношении провокаций на границе, а тут сам впадает в другую крайность. Чрезмерная агрессивность, особенно в отношении к неизвестной стороне. Так и рвется в бой. Смотрите, как поступает наш уважаемый военачальник. «Переговорив с Тимошенко», Георгий Константинович изрек вполне убедительно для Октябрьского: «Действуйте…». Это звучит, если и не как явный приказ, то уж, во всяком случае, как одобрение действий подчиненного лица. Умеет, кстати, Жуков выкрутиться из сложной ситуации, снимая с себя ответственность. Но ведь есть же и приказная форма в его ответе: «Доложите своему наркому». О чем? О том, что тот уже доложил более высокому начальству? Получается какая-то глупость. Однако через какое-то время у Жукова, как он вспоминает, снова состоялся разговор с адмиралом Октябрьским. Непонятно только, кто кому первый позвонил? «Спокойным тоном доложил» — так резюмирует Жуков свой второй разговор с командующим Черноморским флотом. А чего тому волноваться-то? Подумаешь, налетели «неизвестные самолеты», побомбили немножко город Севастополь, всего дел-то? Хотя бы поинтересовались оба: Жуков, и, конечно же, Октябрьский, чьи же, все-таки, самолеты бомбили вверенные ему для обороны объекты, и по каким самолетам вела огонь корабельная артиллерия и вела ли она этот огонь?

Вот, собственно, и все, что сообщил нам Георгий Константинович, восхищаясь Октябрьским как одним из первых, «организованно встретивших вражеское нападение». А был ли сбит хотя бы один «неизвестный» самолет? А если и сбит, то чей же это, все-таки, был самолет? Такие вопросы, судя по всему, в головах наших военных даже и не возникали. Жуков-то, наверное, сразу «догадался», чьи это были «неизвестные» самолеты. Не зря же сидел в кабинете наркома обороны. Вот такие у нас «миротворцы» были в военных верхах.

«Интересный» случай произошел в это время в Западном военном округе. Когда «неизвестные» самолеты-бомбардировщики утром 22 июня пересекли нашу границу, то командующий ВВС Западного округа генерал-майор авиации И. И. Копец, в отличие от Ф. С. Октябрьского, поднял в воздух истребительную авиацию, чтобы препятствовать проникновению вражеских самолетов в глубь советской территории. Последовал категорический приказ из Москвы: «Отставить!» Самолеты вернулись на исходные позиции, чтобы затем попасть под удар бомбардировочной авиации врага. А командующий ВВС И. И. Копец через несколько часов после отдачи приказа почему-то покончил жизнь «самоубийством»…

Далее в своих мемуарах Жуков сообщает о звонках командующих округами, где те докладывали о нарушениях государственной границы. Отсюда, видно, и следует жуковский вывод о начале войны.

Между тем, Жуков не хуже нашего понимал, как начинается война. Получив все сведения через Генеральный штаб о событиях в приграничных районах, а они носили характер массовых военных действий, а не провокаций местного масштаба, он, а скорее всего нарком обороны, обязан был дать условный сигнал командующим округов о вскрытии мобилизационных пакетов. Округов-то, подверженных агрессии, было всего три: Прибалтийский, Западный и Киевский. Сигнал мог состоять из одного ключевого слова, понятного всем командующим округов. В этих мобилизационных пакетах должно было быть разъяснение, как вести себя в данном случае, т. е. там, в пакетах, должна была быть та самая многократно упоминаемая Директива. А на основании этой Директивы были расписаны боевые действия войск каждого из округов, и данные предписания должны были быть вложены в мобилизационные пакеты командующих воинских подразделений. Из штаба округа в войска тоже должен был последовать, но уже свой, сигнал. По многочисленной мемуарной литературе, описывающей события тех дней, можно сделать вывод, что по требованиям Директивы предписывалось нанести вторгшемуся противнику ответный удар и вышвырнуть его с советской территории. Это был, можно сказать, первый план обороны. Ну, не могли же наши военные сидеть, сложа руки и молча взирать на то, как противник безнаказанно засыпал их бомбами и молотил снарядами!.. Представьте себе, такое было во многих воинских частях различных родов войск. Именно такую установку давал Тимошенко, прикрываясь именем Сталина.

Теперь наступает второй этап. Обобщенные данные о событиях на границе нарком обороны и начальник Генерального штаба обязаны представить главе государства, который являлся, на тот момент, к тому же, и главой правительства. Ознакомившись с полученными данными и убедившись в абсолютной точности представленных материалов, глава государства поручает министру иностранных дел связаться с послом страны-агрессора (если между странами существовали дипломатические отношения) и потребовать объяснений о случившемся. А в нашем случае, как нас уверяют, сам посол Шуленбург стучался в дверь к Молотову… Далее готовится дипломатическая нота с содержанием претензий, соответствующих текущему моменту. Если же одна из сторон не желает развязывания военных действий, могущих привести к полномасштабной войне, то она стремиться к урегулированию отношений, невзирая ни на какие потери, произошедшие в начальный период конфликта на границе. После, как говориться, разберемся с возмещениями убытков сторон.

Если же противная сторона упирается и не хочет идти на попятную, а сует под нос ноту о разрыве дипломатических отношений, то здесь сложнее. Все равно надо дать послу стакан с простой водой, чтобы попил и успокоился. Выслушать претензии и еще раз попытаться предотвратить свершаемую им глупость. Это главная и основная обязанность министра иностранных дел, — в нашем случае Молотова. Если же и это не помогает, то с достоинством принять бумагу и пригрозить, что «наше дело правое, враг будет разбит и победа будет за нами!»

А как же наши войска на границе? О них не забыли за разговорами? Что им-то прикажите делать? В зависимости от ситуации. Если боевые действия происходят на участке границы одного из округов, то сигнал должен последовать только ему, если же стрельба идет по всей границе, то сигнал идет во все округа, которые прикрывают эту часть нашей территории. Речь идет об отражении агрессии, а не о войне с последующей мобилизацией населения. Надо же сначала определиться с масштабом развернувшихся боевых действий…

После аудиенции с послом «страны агрессора» возвратиться в Кремль и доложить товарищам, что Германия, по сообщению своего посла, разрывает с нами дипломатические отношения и вступает в фазу открытого военного противостояния. Товарищи коллегиально решают, что предпринять. Или, во-первых, еще раз воздействовать на Германию через дипломатические каналы — у нас же есть свой посол в Германии Деканозов. Надо же убедиться в правомочности действий посла Шуленбурга, вручившего документ о разрыве дипломатических отношений. Может, тот является заговорщиком, желающим спровоцировать вооруженное столкновение сторон. Или, во-вторых, если уж так хочется повоевать, послать ее (Германию) к чертовой матери и начать ответные полномасштабные военные действия с всеобщей мобилизацией. Если товарищи в Кремле убедятся, что первый вариант не проходит — немцы не идут на попятную, то принятие второго решения и будет, по всей видимости, означать войну.

Однако и в этом деле есть одна тонкость. А что было бы, если бы в приграничных сражениях не случилось всего того, что случилось с Красной Армией в первые часы и дни немецкой агрессии? Если бы немцы не захватили целыми и невредимыми, к примеру, все мосты через Неман и Западный Буг, а наши истребители встретили их бомбардировщики в воздухе, а не сгорели бы на земле? Если бы, к примеру, б-я и 42-я стрелковые дивизии не оказались «запертыми» в Брестской крепости, а вся наша полевая артиллерия оказалась бы не на полигонах, а в войсках? И еще многого того, что не произошло бы на границе с Красной Армией, а как раз наоборот, усилило бы ее мощь… Думается, что исходя из вышеперечисленного, немецкая армия в приграничных сражениях не смогла бы полностью развернуться и получила бы так крепко «по зубам», что эти сражения дальше приграничных инцидентов могли бы и не развиться. И, таким образом, никакой войны с Германией не было бы.

Тут вот какая штука. Существует якобы «письмо» Гитлера Сталину, где тот говорит, что на совместной границе могут возникнуть военные конфликты, и просит Сталина не придавать им особого внимания.

«Чтобы организовать войска вдали от английских глаз и в связи с недавними операциями на Балканах, значительное число моих войск, около 80 дивизий, расположены у границ Советского Союза (на 14 мая 1941 года. — В.М.). Возможно, это порождает слухи о возможности военного конфликта между нами.

Хочу заверить Вас — и даю слово чести, — что это неправда…

В этой ситуации невозможно исключить случайные эпизоды военных столкновений. Ввиду значительной концентрации войск, эти эпизоды могут достичь значительных размеров, делая трудным определение, кто начал первым.

Я хочу быть с Вами абсолютно честным (это Гитлер-то? — В.М.). Я боюсь, что некоторые из моих генералов могут сознательно начать конфликт, чтобы спасти Англию от ее грядущей судьбы и разрушить мои планы. Речь идет о времени более месяца. Начиная, примерно, с 15–20 июня я планирую начать массовый перевод войск от Ваших границ на Запад. В соответствии с этим я убедительно прошу Вас, насколько возможно, не поддаваться провокациям, которые могут стать делом рук тех из моих генералов, которые забыли о своем долге. И, само собой, не придавать им особого значения. Стало почти невозможно избежать провокации моих генералов. Я прошу о сдержанности, не отвечать на провокации и связываться со мной немедленно по известным Вам каналам. Только таким образом мы можем достичь общих целей, которые, как я полагаю, согласованы…

Ожидаю встречи в июле.

Искренне Ваш Адольф Гитлер».

Очередная фальшивка, на этот раз западных спецслужб, предназначенная для прикрытия «внезапного нападения». Снова избитая тема о доверчивости нашего вождя. Но что здесь привлекает наше внимание, так это то, что обыгрывают тему подготовки Гитлером, видимо, запасного варианта на случай непредвиденных обстоятельств на границе. А вдруг, действительно, советская граница оказалась бы «на замке». Ведь Гитлер не мог же полностью знать возможности заговорщиков. Видимо, решил подстраховаться на всякий случай. И ведь, если немцы на границе, действительно, получили бы очень здорово «по зубам», то Гитлеру пришлось бы сразу искать «виноватых» генералов. Думаю, что такие «жертвы» имелись, про запас.

Лексика самого письма может вызвать только усмешку. «Дружбан» Гитлер просит Сталина не обращать внимания на его «пацанов» в генеральских погонах, если те начнут «шухарить» на границе. Если че, мол, звони. Он будет принимать меры…

К теме вооруженных конфликтов на границе можно добавить, что с Японией у нас были военные конфликты на границах, но, тем не менее, дальше приграничных сражений дело ведь не пошло…

Недобросовестные историки всегда Сталина стараются выставить в неприглядном виде. Вот и с историей о конфликтах на границе его пытаются представить в виде пугливого идиота, представляющего любую стрельбу на границе как провокацию, способную вызвать ни больше ни меньше как полномасштабную войну. Мы, к большому сожалению, никогда не узнаем, как Сталин распорядился реагировать на массовые военные действия Германии на нашей границе, но вариантов могло быть только два. Или дать возможность самому Наркомату обороны, в лице руководителя Тимошенко, принять решение и дать условный сигнал командующим в округа об ответных действиях, или же доложить о вооруженной агрессии Германии самому Сталину. А он должен был по получении всей информации принять решение и отдать, в свою очередь, распоряжение главе Наркомата обороны.

Скорее всего, в реалиях, существовал второй вариант. Почему и идет речь якобы о телефонном звонке на дачу Сталину, с тем чтобы иметь его реакцию на события: «Мол, тебе сообщили информацию, а ты теперь думай…» Тогда, исходя из рассказа Жукова, получается, что Сталин испугался личной ответственности за принятие решения и переносит ее на членов Политбюро, что явно не только не характерно для Сталина, но и выставляет его явным саботажником решения Политбюро. Жуков сам себе противоречит, выставляя Сталина теперь уже в роли нерешительного трусишки. Зачем, скажите, нужно Сталину собирать членов Политбюро для решения данного вопроса? Для весомости принятия решения, что ли? Так ведь идут приграничные сражения, каждая минута на счету, а сбор членов Политбюро это своего рода тот же саботаж, но уже в коллективном виде. Само по себе это заседание по поводу решения о подаче сигнала командующим округов будет выглядеть глупостью, так как другого решения от Политбюро в данной ситуации трудно ожидать.

Хорошо, предположим, что Сталин все-таки решил перестраховаться и вынес решение на Политбюро. Какое другое решение должен был принять сей главный орган политической власти страны? Понятно, то же самое, если по всей границе идет стрельба. Зачем же тогда нужен этот сбор? Поэтому решение о подаче условного сигнала командующим округов о вскрытии мобилизационных пакетов вполне мог принимать и должен был принимать сам Сталин. А вот наделить его единоначалием в принятии данного решения, очень даже возможно, могло уполномочить именно Политбюро. Разумеется, такое решение было вынесено значительно раньше 22 июня. Готовилась же наша страна к войне, как бы того ни хотелось Жукову.

Как могли происходить события на самом деле, ввиду отсутствия Сталина в Кремле? Сталин — ключевая фигура и об этом, несомненно, знают заговорщики. Недаром, соратников Сталина они считали ничтожествами. Возможное решение Политбюро о наделении Сталина единоличным правом отдать приказ о подаче сигнала командующим округов, как это ни выглядит прискорбно, но играет на руку заговорщикам. Ведь ликвидация Сталина вносила бы (и внесла!) невообразимую сумятицу в ряды того же Политбюро. Теперь им самим, в отличие от Сталина, надо было принимать решение, а оно ведь, это решение, вытекало из предоставленной информации наркома обороны и начальника Генштаба. А какую информацию могли предоставить членам Политбюро Тимошенко и Жуков, являющиеся, видимо, самыми настоящими заговорщиками? Разумеется, такую информацию, какая была выгодна только им. Они спокойно могли водить за нос любое Политбюро вместе с правительством. Что они, впрочем, и сделали в то время. И вместо сигнала они вполне могли убедить всех присутствующих послать некую пояснительную Директиву, с целью «не поддаваться на провокации», вместо того, чтобы обрушить на врага мощный удар. К тому же, могли «затемнить» и направление главного удара врага с целью неоказания помощи воюющим войскам резервами, да и многое другое.

Яркий пример — Западный округ. Правительство уверяют в том, что там не ведутся боевые действия, а руководству округом дают указания не предпринимать никаких ответных действий, ссылаясь на Сталина. Могли ли они действовать так дерзко, если бы в тот момент в Кремле находился Сталин? Правительство и Политбюро, действительно, оказались в довольно «щекотливом» положении: не побежишь же на границу проверять сообщение из Наркомата обороны. В этой связи мы еще будем рассматривать обращение Молотова к стране, где тот «пел под чужую дудку». Обратите, к тому же, внимание на бездействие власти целых четыре дня, т. е. вплоть до того дня, как в Кремле появится Сталин. Но это мы несколько забежали вперед по событиям.

ЧТО МЫ ЗНАЕМ О ПЕРВОМ ДНЕ ВОЙНЫ? ВЕРСИЯ ЖУКОВА, ВЕРСИЯ ХРУЩЕВА

Как описывает Жуков события 22 июня? В начальном варианте мемуаров, 1969 года издания Жуков ведет речь, как говорилось выше, о военном конфликте, — в более поздних изданиях уже о войне. Сценарий событий примерно совпадает. Жуков получает информацию, уже говорилось как, и с наркомом обороны едет в Кремль, предварительно «позвонив» на дачу главе государства. А наши войска на границе в это время немцы безнаказанно «мордуют». В Москве же, как нас уверяет Жуков, члены Политбюро собираются в Кремле, где происходит обсуждение сложившейся ситуации и оформляется протест Германии через министра иностранных дел Молотова. То есть в Кремле, по Жукову, должен находиться Сталин, который как всегда выставляется идиотом: «Надо срочно позвонить в германское посольство». Видно вспомнил, прибыв в Кремль, что такое посольство существует. А ему говорят, что посол Шуленбург сам, дескать, рвется к нам со срочным сообщением.

Все это выглядит, как полное сборище каких-то, недоумков, а не государственных мужей. «Принять посла было поручено В. М. Молотову», — читаем у Жукова. А что, кто-нибудь другой у нас занимался дипломатической деятельностью, а в данный момент почему-то решили поручить это дело Вячеславу Михайловичу? Это была его прямая обязанность как наркома иностранных дел, а не поручение ему, как мальчику на побегушках. Для чего все собрались в Кремле? Выразить свою позицию по инциденту на границе и в сформулированном виде передать через Молотова послу Германии. А по Жукову, военные так и бряцали шпорами: грозились порвать на части ступившего на нашу землю врага. Словом, даешь войну! Тут и Молотов почему-то очень уж быстро возвратился, — не совсем понятно, где же он принимал посла Шуленбурга. Ведь была же, вроде, договоренность со Сталиным, чтобы «поводить за нос» немецкого посла. Принять от него дипломатическую ноту только после начала военных действий на границе. Но это не означало бездействовать в военном отношении, т. е. не оказывать немцам никакого сопротивления. Одно другому не мешает.

Вообще, с нашими архивистами-документалистами не соскучишься. В различных сборниках документов приводятся тексты телеграмм, которыми обменивались германский МИД и посол Шуленбург в Советском Союзе. Во всех телеграммах указывается время приема и передачи. Кроме, разумеется, одной, столь важной телеграммы руководства МИДа послу Шуленбургу от 21 июня 1941 года. Догадайтесь, дескать, сами, когда была отправлена телеграмма и когда получена. А почему? Чтобы не нарушить хронологию рассказа Жукова, или по каким другим причинам?

«Германское правительство объявило нам войну», — такими были, по Жукову, слова Молотова после свидания с немецким послом. После таких слов «И. В. Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался». При внимательном чтении данного текста в мемуарах Жукова можно заметить, что Сталин даже не вставал со своего места. В раннем издании Сталин просто «опустился на стул». Немцы уже рвут в клочья скромные по военным меркам пограничные части, дубасят передовые воинские части Красной Армии, а Сталин, каким его рисует Жуков, «глубоко задумался». Хорошо, что еще не заснул, а то ведь Жуков ранним утром поднял его с постели.

Вот так нам преподносит начало войны с Германией Георгий Константинович. Он еще хочет попасть в русло того сценария, о котором мы говорили выше, поэтому «оживляет» Сталина и одновременно «выдирает» фразу из мобилизационных пакетов командующих округов, вкладывая ее в уста Иосифа Виссарионовича: «Но чтобы наши войска, за исключением авиации, нигде пока не нарушали немецкую границу».

Чтобы Сталин не выглядел все же полным идиотом, писатель В. Жухрай, упомянутый выше, настаивает на своей версии, что Сталин «вопреки строжайшему запрету врача» поехал в Кремль. Этим, видимо, и объясняется вся несуразность Сталина в принятии политических решений.

«Около 13 часов 22 июня 1941 года больной Сталин, у которого температура по-прежнему держалась за сорок, временами впадавший в полузабытье, все еще был в своем кремлевском кабинете. Выступать по радио с обращением к советскому народу в таком состоянии он, понятно, не мог. Поэтому еще утром было принято решение, что в 12 часов 22 июня 1941 года с таким обращением к советскому народу выступит Молотов. Пересиливая недомогание, Сталин пытался решать ряд важнейших и неотложных вопросов, связанных с обороной страны… Лишь вечером 22 июня 1941 года Сталин возвратился в Волынское. Каких сил потребовалось от него, чтобы выдержать прошедшую ночь и день, — никто никогда не узнает. Однако никто не догадался о подлинном состоянии Сталина. Даже проницательный Жуков»,

Ну, Жукову простительно — он же не общался с профессором Преображенским, поэтому так и оставался в неведении о состоянии Сталина, вплоть до издания своих мемуаров. Если бы знал, что Сталин временами впадал в полузабытье, то, может быть, сам утвердил бы документ о Ставке?

А как же Жуков объясняет читателю такое «странное» поведение Сталина в Кремле? В первом издании ничего об этом сказано не было, в дальнейшем редактора подправили «Жукова», видимо, проконсультировались с врачами из «Кремлевки»:

«Говорят, что в первую неделю войны И. В. Сталин якобы так растерялся, что не мог даже выступить по радио с речью и поручил свое выступление В. М. Молотову. Это не соответствует действительности. Конечно, в первые часы И. В. Сталин был растерян. Но вскоре он вошел в норму и работал с большой энергией, правда, проявляя излишнюю нервозность, нередко выводившую нас из рабочего состояния».

Как может судить Жуков о состоянии Сталина в первую неделю, когда сам же пишет, что после обеда 22 июня отбыл на Юго-Западный фронт по указанию «растерявшегося» Сталина, и появился в Москве лишь 26 июня? И что же, по Жукову, не соответствует действительности? Неужели решение о поручении Молотову выступить по радио? И в чем выражалась так называемая «нервозность» Сталина, которая «выводила нас из рабочего состояния». «Нас» — это кого? Всех собравшихся в Кремле? Или только военных с Жуковым во главе? Смотрите, какие тонкие нервные натуры собрались в военном руководстве страны.

Плохо разбирается глава правительства в военном деле, — пытается заставить уверовать нас начальник Генштаба. И дальше сетует, что «трудно было понять И. В. Сталина. Видимо, он все еще надеялся как-то избежать войны. Но она уже стала фактом. Вторжение развивалось на всех стратегических направлениях». А как же ему не развиваться, вторжению, когда практически все мосты немцы целыми захватили?

Вот такая, нарисованная Жуковым картина событий первого дня войны. Для него война уже факт. Бежит, как видите, впереди паровоза.

Но на пальму первенства Жукова, первым объявившем о начале войны, решил посягнуть нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов. Не надо было, наверное, Георгию Константиновичу приказывать Ф. С. Октябрьскому звонить своему наркому ВМФ. Теперь смотрите-ка, что из этого вышло. Нарком ВМФ Кузнецов со своим начальником штаба Алафузовым, тоже, оказывается, были на приеме у наркома обороны Тимошенко, но, видимо, в другое время. Тот почему-то, «по секрету» от начальника штаба Жукова, сказал флотоводцам, что с минуты на минуту на нас готовятся напасть немцы (?), и надо, по всей видимости, ВМФ предпринимать соответствующие меры. Тут же, как говорит Кузнецов, Алафузов «был немедленно послан в штаб, чтобы дать тот самый условный сигнал, к которому мы в течение этих двух лет готовились».

Жукову была присуща нелюбовь к флоту, и на вопрос «почему?», тот отвечал, что в русской истории, когда наступает война, то армия начинает воевать, а флот топит свои корабли. Но в данном случае у Жукова есть еще дополнительный повод обижаться на флотоводцев. Ведь знали же те, что есть «тот самый условный сигнал», который подается на все флота при полной боевой готовности, а вот с военными из Генштаба, в частности с Жуковым, своим секретом не поделились. А ведь, как пишет адмирал, «репетировали» целых два года. Алафузов, между прочим, после войны был арестован по делу военных, заподозренных в предательстве начального периода войны, и получил срок. После смерти Сталина тут же был, как пишет Р. Медведев, по инициативе Жукова освобожден. Это надо понимать так, что Жуков, если и изменил свое мнение о флоте, то только по отношению к флотоводцам, обиженным Сталиным.

Но продолжим читать фантазии адмирала Кузнецова: «Около 12 часов ночи я разговаривал с Черноморским флотом (?), которому был дан… приказ. Есть документы, которые это подтверждают.

Вот журнальная запись в Севастополе: «В 3 часа 07 минут послышался шум моторов и появились фашистские самолеты. Их встретили огнем наших батарей. И противник свою задачу — заблокировать корабли в Севастопольской бухте — выполнить не смог. Под огнем наших батарей он сбросил мины на город и бухту».

И здесь та же песня. Опять неизвестные самолеты. Вряд ли понимают наши военные, для чего созданы армия и флот. Наверное, думают, для того, чтобы там командовали такие «корифеи» военного дела, как Жуков, Кузнецов, Октябрьский и прочие алафузовы. Ведь все знает Кузнецов: и что самолеты фашистские, и какую перед противником поставили задачу, и куда противник сбросил мины. Одного не знает и не понимает, — что задача флота состоит не только в том, чтобы не допустить бомбежки врагом своих кораблей, а еще и в том, чтобы защищать, ко всему прочему, и свой народ, который для этого кормит, поит и содержит свою армию и флот. А здесь и нарком ВМФ, и его подчиненный Октябрьский довольны, что налет на корабли отбит, а что бомбили город Севастополь, т. е. мирное население, их это мало обеспокоило.

Ко всему прочему, эта компания, вместе с Жуковым, ну никак не желает знать — чьи же, все-таки, самолеты бомбили военно-морскую базу Черноморского флота? Почему же так скромничают наши военные, не желающие узнавать, к ВВС какой страны принадлежат «неизвестные», «вражеские», «фашистские» самолеты?..

Однако это не помешало наркому ВМФ, как он пишет, «немедленно взяться за телефонную трубку и доложить Сталину о том, что началась война». Видимо, после такого, неожиданного для Сталина сообщения, тот и «впал в прострацию». Потому что Кузнецову спустя несколько минут после его сообщения якобы позвонил Г. М. Маленков и спросил: «Вы представляете, что Вы доложили Сталину?» На что Кузнецов с чувством собственного достоинства и выполненного долга ответил: «Да, представляю». А чтобы страна на все времена знала своего героя, продолжил: «Я доложил, что началась война».

Но это был, как выяснилось, не последний звонок Кузнецову. Как он сам рассказывает историку Г. Куманеву, ему еще «вслед за этим позвонил Тимошенко. Он не был удивлен. Видимо, был к этому подготовлен». Как подготовлен? Когда сам же, читайте выше, сообщил Кузнецову, что ожидается нападение. Что Тимошенко ему сообщил, вот в чем вопрос? А то, что Тимошенко знал о нападении, так ведь у него для этого в кабинете сидели Жуков с Ватутиным…

Но вернемся к «творениям» Жукова. Он хочет нас уверить, что 22 июня они с Тимошенко готовили Директиву о приведении войск в боевую готовность и даже принесли проект Ставки (!), подготовили документы о проведении всеобщей мобилизации и некоторые другие «хорошие» документы.

Этого в принципе быть не могло! Жукову готовили мемуары специалисты из Института военной истории и прочих учреждений Министерства обороны, советских и партийных организаций высшего звена. Как же они не заметили главного или не хотели заметить? Когда начинается война, что делают командующие всех уровней? Правильно, достают из сейфов мобилизационные пакеты или «красные пакеты», как их еще называли. Вскрывают их в установленном порядке, извлекают документы, в которых прописываются действия на данный момент того должностного лица или той группы лиц, кому эти документы и предназначены.

Поэтому действия Жукова, которые он описывает в своих мемуарах, не более как заурядный треп. А вот то, что не заметили это все те, кому положено было это все заметить, вызывает странное чувство. Еще раз повторю, — при начале военных действий Тимошенко как нарком обороны должен был открыть сейф у себя в кабинете и извлечь свой «красный пакет». А Жуков как начальник Генерального штаба должен был извлечь из сейфа свой «красный пакет». В пакетах уже лежали подготовленные и утвержденные главой государства директивы, которые надлежало привести в «движение» при начале военных действий. Например, в них могло быть указано: подать в соответствующие округа определенный условный сигнал о начале ответных военных действий против агрессора, или прибыть к главе государства в Кремль за получением соответствующих указаний. Между прочим, в архивах лежит «черновик» Директивы с каракулями Жукова, якобы подготовленной, и, разумеется, «согласованной со Сталиным», но, думается, что это очередная фальшивка, призванная отвлечь внимание исследователей от событий начала войны или прикрыть собой что-то более важное, но нежелательное для публикации.

Но продолжим о «красных» пакетах. И члены советского правительства, и руководители партийных органов 22 июня должны были проделать ту же же самую процедуру по вскрытию мобилизационных пакетов, что и военные. Кстати, Жуков в своих мемуарах, в главе десятой «Начало войны» сам же и подтверждает сказанное выше: «Уже 23 июня были введены в действие те мобилизационные планы, которые были разработаны раньше…».

А что же Сталин, спросите вы? И у Сталина в его рабочем кабинете, в сейфе, по-видимому, тоже должен был лежать пакет с соответствующими мобилизационными документами, утвержденными в установленном порядке. Все должно быть подготовлено заранее, на случай войны. И даже при отсутствии Сталина в Кремле Молотов, как его заместитель, обязан был вскрыть сейф и извлечь «красный пакет» Сталина. Повторяю — все готовилось заранее, сам же Жуков подтверждает, и у Молотова сохранилась в памяти деловая атмосфера подготовки документов.

И как бы выглядели Тимошенко с Жуковым, когда они протянули бы Сталину «проект о Ставке». Какая Ставка во главе с Тимошенко, если глава государства Сталин? Разве мог «проект Ставки» попасть в мобилизационный план, минуя Сталина? Конечно, нет! А здесь вдруг сразу «проект Ставки» появился. Значит, он подготовлен без участия Сталина. И всем присутствующим в Кремле сразу становится ясно: Сталина нет, и военные сразу подминают Советское правительство под себя. Это что, как не попытка захвата власти военными?! Наверное, будь Сталин в Кремле, он приказал бы их арестовать, как заговорщиков, — и дело с концом.

Но если Жуков утверждает, что они явились в Кремль с проектом Ставки Главного командования, то это лишний раз подчеркивает факт, что Сталина в тот момент в Кремле не было. Прибавим к этому, что в проекте был поименный состав Ставки, где во главе стоял «свадебный генерал» Тимошенко, а Сталин находился в подчинении у военных.

Нельзя и сбрасывать со счетов такой вариант событий, что наши военные, те же Тимошенко, Жуков и Ватутин могли так запутать дело с нападением Германии, что члены Политбюро и правительства не смогли выработать совместно правильного решения. Военные спокойно могли направить их действия в ложном направлении.

В сталинской биографии, изданной в 1950 году, о Ставке и роли Сталина в ней не сказано ни единого слова. И дело, думается, не в том, что председательствовал в ней Тимошенко, а в том, что только что закончился процесс по делу военных, связанный с началом войны. Поэтому, думается, Сталин и не стал приводить в своей биографии столь сомнительный документ, чтобы не привлекать к нему внимание.

Характерно, что в хрущевской, 6-томной «Истории Великой Отечественной Войны 1941–1945 годов», указано только то, что Ставка образована 23 июня (сами понимаете, что связывать ее с 22 июня нежелательно), и указан только ее председатель — нарком Тимошенко. Поименного состава нет, — видимо, были учтены приведенные выше обстоятельства.

Состав Ставки появится только в брежневской, 12-томной «Истории Второй мировой войны». Сталин там указан, но просто как член Ставки. За давностью лет, думается, острота по этому вопросу несколько притупилась, поэтому данная информация уже не могла вызвать ненужных негативных эмоций.

А еще есть книга «Победы Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне», изданная сразу после смерти Сталина в октябре 1953 года. В книге говорится лишь о том, что 30 июня был образован Государственный Комитет Обороны (ГКО), который объединил в своих руках военное, политическое и хозяйственное руководство страны. А согласитесь, ведь странно, — больше недели идет война, а нет руководящего органа по обороне страны? Куда же руководство подевалось? Хрущев, наверное, еще не решил, как преподнести общественности события начала войны.

Но в книге приведен интересный отрывок из выступления на XIX съезде партии Г. М. Маленкова. Изъять его из книги хрущевцы не решились, — все же Маленков был на тот момент главой Советского правительства. Отрывок из речи Маленкова приведен в подразделе «Мероприятия КПСС и Советского правительства по подготовке страны к активной обороне». Вначале следует текст составителей книги:

«В нашей стране благодаря бдительности партии, правительства и всего советского народа была своевременно выявлена и уничтожена троцкистско-бухаринская банда шпионов, вредителей и убийц, которые состояли на службе иностранных разведок капиталистических государств, ставили своей целью разрушение партии и Советского государства, подрыв обороны страны, облегчение иностранной интервенции, поражение Советской Армии (хитрецы, ведь в ту пору была Красная Армия. — В.М.) и превращение СССР в колонию империалистов. Этим был нанесен тяжелый удар планам империалистов, готовившихся использовать троцкистско-бухаринских выродков в качестве своей «пятой колонны», подобно тому, как это было во Франции и других западноевропейских странах».

Далее следует отрывок из речи Маленкова:

«Разгромив троцкистско-бухаринское подполье, являвшееся центром притяжения всех антисоветских сил в стране, очистив от врагов народа наши партийные и советские организации, партия тем самым своевременно уничтожила всякую возможность появления в СССР «пятой колонны» и политически подготовила страну к активной обороне. Не трудно понять, что если бы это своевременно не было сделано, то в дни войны мы попали бы в положение людей, обстреливаемых и с фронта, и с тыла, и могли проиграть войну».

Этот текст могли оставить и по причине того, что речь о «пятой колонне» идет как бы о не состоявшемся факте, т. е. это надо понимать так, что во время войны такого факта просто не было. Однако в дальнейшем, в хрущевское время, упоминание о «пятой колонне» вообще никогда и нигде не приводилось…

Мы все время говорили о Ставке, но ни разу не обратились к документу о ее создании. Интересно было бы на него взглянуть. До 1990-х годов данный документ нигде не был опубликован, но вот под редакцией А. Н. Яковлева были изданы сборники материалов о войне, где присутствовал сей документ:

«Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б)

«О Ставке Главного Командования Вооруженных сил Союза ССР»

от 23 июня 1941 года.

Совет Народных Комиссаров Союза ССР и Центральный Комитет ВКП(б)

ПОСТАНОВЛЯЮТ:

Создать Ставку Главного Командования Вооруженных Сил Союза ССР в составе тт. Наркома обороны Маршала Тимошенко (председатель), начальника Генштаба Жукова, Сталина, Молотова, Маршала Ворошилова, Маршала Буденного и Наркома Военно-морского Флота адмирала Кузнецова.

При Ставке организовать институт постоянных советников Ставки в составе т.т. Маршала Кулика, Маршала Шапошникова, Мерецкова, начальника Военно-Воздушных Сил Жигарева, Ватутина, начальника ПВО Воронова. Микояна, Кагановича, Берия, Вознесенского, Жданова, Маленкова, Мехлиса.

Председатель Совнаркома СССР Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин».

(АП РФ. Ф.93 Коллекция документов.)

Трудно не выразить недоумение по поводу этого документа. Как отмечалось исследователями, обилие астрономических цифр в регистрации (1724–733сс) уже заставляет усомниться в подлинности документа. Наличие же грифов секретности (совершенно секретно; особая папка; не для опубликования) не делают документ более правдоподобным. Сам же текст поражает вопиющей некомпетентностью и неграмотностью в оформлении. Лица, упомянутые в документе, не только не имеют полного обозначения своего имени и отчества, но и даже инициалов. Далее, одни военные указываются в воинском звании, другие почему-то нет. Гражданским лицам, указанным в тексте, кроме фамилии, вообще, отказано во всем. Удивляет, почему перед этой «Ставкой» не поставлено ни целей, ни задач. Для чего создана Ставка знает, очевидно, только та группа лиц, которая подготовила эту «липу» к публикации.

И как же тогда понимать Георгия Константиновича? Может, принес на подпись Сталину документ «О Ставке», воспользовался моментом, когда Сталин впал в «полузабытье» и засунул этот документ в папку на столе у вождя. Затем убыл из Москвы «рулить» на Юго-Западном фронте, на основании не утвержденного документа. Ведь Сталин уехал к себе на дачу больной и больше, как утверждает В. Жухрай, в Кремль не возвращался. Так кто же, на самом деле, подписал документ?

Все это только утверждает мысль о том, что реальный Сталин к описываемым Жуковым событиям не только не имел никакого отношения, но и вряд ли присутствовал при этом. Хотя все, приведенное выше, должно подтвердить, по мысли публикаторов, тот факт, что Сталин находился в «прострации». Потому что утвердить документ, дабы самому оказаться в роли подчиненного у своих подчиненных — это знаете, надо быть именно «в полузабытье». Так что очень трудно разглядеть между строчек жуковских мемуаров настоящего Сталина.

Далее в своей книге «Трагедия 41 года» историк А. Б. Мартиросян справедливо возмущается по поводу необъяснимого поведения наркома обороны маршала С. К. Тимошенко:

«Дело доходило до идиотизма, ибо последний даже не удосуживался правильно подписывать директивы Ставки. Являясь ее официально утвержденным председателем, Тимошенко ставил такую подпись — «От Ставки Главного Командования Народный комиссар обороны С. Тимошенко». Ну и что же должна была означать такая идиотская подпись на важнейших директивах? Одним только фактом такой несуразной подписи Тимошенко, по сути дела, расслаблял командующих сражавшихся с врагом войск, потому как резко понижал уровень исполнительной дисциплины! Ведь не председатель Ставки Главного Командования требует исполнения директив, а всего лишь какой-то Тимошенко «От Ставки Главного Командования»… Ну и творили некоторые крутозвездные вояки черт знает что, губя людей и страну».

А ларчик-то, думается, просто открывается. Ведь если бы Сталина «нейтрализовали», то кто стоял бы во главе заговора? Правильно, нарком обороны Тимошенко. Для этого и была создана пресловутая Ставка. Он бы и подписывался, как положено начальнику. В нашем же случае, Тимошенко на тот момент уже безусловно знал, что Сталин, в каком бы тяжелом состоянии не находился, тем не менее жив. Более того, с каждым днем, судя по всему, его состояние здоровья улучшалось. Тимошенко занял более благоразумную и осторожную позицию, и не стал корчить из себя полноправного Председателя Ставки; в случае чего, он бы обосновал создание Ставки отсутствием Сталина в первые дни войны. Тоже один из военных хитрованов.

Ну, и еще, что касается событий первых дней войны. Любой человек в состоянии понять практически любые логические действия другого лица. В реальной жизни мы всегда сталкиваемся с планированием своих действий. Например, мы надумали отметить какое-то праздничное событие в ближайшее воскресение. Ведь не приходит же нам в голову мысль за полчаса до намеченного срока начинать приглашать гостей, идти в магазин за продуктами, накрывать на стол? Ведь мы все это планируем заранее. Учитываем разные обстоятельства, устраняем возникающие по этому поводу различные помехи.

Так почему же, при подготовке к такому грандиозному масштабному явлению, как война, наше руководство, якобы, никоим образом даже не предполагало, как это событие могло проистекать? Можно ли в это поверить? Можно, если представить главу правительства советского государства товарища Сталина круглым идиотом или дураком. Ведь Жуков пытается же навязать нам мысль, что только, дескать, с началом агрессии фашистской Германии они с Тимошенко, якобы, уговорили Сталина и Политбюро подготовить Директиву, в которой предписывались ответные боевые действия военных округов. А руководство всеми военными структурами стало осуществляться исключительно по инициативе Наркомата обороны и Генерального штаба и опять только после начала германской агрессии. Более того, Сталин, якобы, сковывал инициативу военных, которые стремились нанести врагу максимальный урон.

И каким же мышлением должен обладать нормальный человек, чтобы поверить Жукову, описывающему все эти действия Сталина — первого лица государства?

ВЫСТУПЛЕНИЕ МОЛОТОВА ПО РАДИО

А давайте поближе ознакомимся с текстом выступления Вячеслава Михайловича Молотова по Всесоюзному радио 22 июня 1941 года. Ведь это же официальный документ, озвученный по радио, и судя по всему, не может быть фальшивкой. Давайте внимательно вчитаемся в текст документа.

«Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское Правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:

Сегодня, в 4 часа утра без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории.

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством.

Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское Правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то, что за все время действия этого договора Германское правительство не смогло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5 часов 30 минут утра сделал мне, как Народному Комиссару Иностранных Дел, заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить с войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы.

В ответ на это мною от имени Советского Правительства было заявлено, что до последней минуты германское правительство не предъявляло претензий Советскому Правительству, что Германия совершила нападения на СССР несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной.

По поручению Правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией.

Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, Советским Правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины.

Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный удар агрессору.

Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия, весь наш народ вновь поведут победоносную Отечественную войну Родину, за честь, за свободу.

Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознаниям к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского Правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина.

Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!

(ЦГАЗ СССР. № П-253).

Итак, я утверждаю, что у Сталина в сейфе в Кремле находился мобилизационный пакет на случай войны, в котором был и документ с текстом для выступления главы правительства по радио в случае нападения Германии. Так как все абсолютно предусмотреть невозможно, и дату нападения тоже, в тексте были, наверное, умышленно сделаны пропуски, в которые без труда можно было внести соответствующие правки и уточнения. Думается, что текст готовился для выступления самого Сталина, т. к., сообщение носит чисто информационный характер и только констатирует сам факт нападения Германии, не привязывая Сталина ни к каким обязательствам. Как видите, этот текст мог озвучить и его заместитель, т. е. Молотов, внеся в текст небольшие дополнения, вытекающие из полученных сообщений от военных о факте нападения Германии.

А теперь разберемся, где вставленный Молотовым текст, а где текст Сталина. Убрав слова «и его глава товарищ Сталин», лишний раз убеждаешься, что текст написан вполне для Сталина. Но, по-видимому, Молотов сделал эту приписку для придания тексту большей весомости. Неужели Сталин, находящийся в Кремле, отделил бы себя от правительства. Сталин никогда не страдал «бонапартизмом».

Далее. Время нападения «4 часа утра» легко подставить. Что же, разве мы не знаем, когда на нас напали? Тот же Жуков из Генштаба сообщил! А вот к перечисленным в тексте городам: Житомир, Киев, Севастополь, Каунас — следует присмотреться. Действительно, а бомбили ли немцы Киев в первые часы агрессии, как нас уверяет товарищ Жуков, или нет? К городу Киеву мы еще с вами вернемся, а сейчас обратите внимание вот на что! Расхождение с жуковскими мемуарами — отсутствует город Минск, но зато присутствует город Житомир. Эта речь озвучена в 1941 году, по горячим следам, а мемуары писаны в 1969 году, в «домашней» обстановке. Было, как говорится, время подумать. А что нам говорит хрущевская «История Великой Отечественной войны» 60-х годов? Она скромно умалчивает о городах подверженных бомбардировке и отделывается общими фразами: «Фашистская авиация подвергла варварской бомбардировке многие города прибалтийских республик, Белоруссии, Украины, Молдавии и Крыма». Как видите по сравнению с «Выступлением по радио…» появилась республика Белоруссия, но в чистом виде, без городов, как и другие, плюс республика Молдавия и Крым, о которых в речи Молотова тоже не было сказано ни слова.

Обратимся за разъяснениями к более поздней по изданию, брежневской «Истории Второй мировой войны», 70-х годов. Та дает новую версию бомбардировок Германией Советского Союза в первые часы войны: «Ее авиация произвела массированные налеты на аэродромы, узлы железных дорог и группировки советских войск, расположенные в приграничной зоне, а также на города Мурманск, Каунас, Минск, Киев, Одесса, Севастополь». Здесь, как и в «Выступлении по радио…» приведены города, подвергшиеся бомбардировке, плюс появились Минск и Мурманск.

Какая разница, скажет иной читатель? Что, разве Молотов мог точно знать, какие города бомбили утром 22 июня, а какие нет? Что ему передали из Генштаба, то он и озвучил. А в последующих «Историях» просто уточняли факты бомбежек, вот и все. На первый взгляд это может и так, но не будем торопиться с таким поспешным выводом. Молотов, может, и не знал, какие именно города бомбили немцы, зато это хорошо должен был знать Жуков! Ведь именно он, как начальник Генштаба, и обязан был доложить правительству и Политбюро о нападении Германии и его последствиях. Вот он и доложил, а Молотов, базируясь на его данных, внес их в текст «Выступления». Почему же не только о Минске нет ни слова, нет ни слова о самой Белоруссии? Согласно версии Жукова (помните его мемуары?), — нет связи с Западным округом. Кстати, когда в Наркомат обороны 29 июня приехал Сталин и члены правительства, по воспоминаниям Микояна, то связи с Западным округом тоже почему-то не было. Правда, Жуков выворачивался, говоря, что связь, дескать, была, да вот перед самым приездом высокого начальства вдруг прервалась. Так что, если «нет информации из Западного округа», то откуда в сообщении Молотова Минску взяться.

Зато Жуков утром 22 июня подбросил Молотову со товарищами город Житомир, чтобы создать в их представлении ложную картину: якобы, главное направление удара немцев — на Украине. Смотрите сами! Получается всего два направления удара немцев: на северо-западе — Каунас и на юго-западе — Украина (Житомир, Киев). Севастополь стоит особняком — военно-морская база Черноморского флота, а другие города Крыма не бомбили. После такой представленной правительству и Политбюро чудовищной лжи, да еще и румыны «границу обстреляли», Жуков и помчался на Юго-западный фронт якобы «помогать» руководству фронтом, а фактически его разваливать. Он же знал ситуацию в Западном округе, но скрыл. А там-то «свой» Павлов фронт открывает, — одним словом, бездействует. Теперь надо немцам помочь здесь, на Украине.

Что там было в Западном округе в первые дни войны, требует отдельного расследования, поэтому ограничимся лишь воспоминаниями заместителя командующего округом генерал-лейтенанта И. В. Болдина. Хочу обратить внимание читателей на тот факт, что все руководство Западного округа было отдано под суд и расстреляно, кроме заместителя Павлова, упомянутого выше И. В. Болдина. Как он избежал карающей руки Военного трибунала, тоже отдельный разговор. Итак, предлагаемый отрывок, с небольшими сокращениями:

«Разведка установила: к 21 июня немецкие войска сосредоточились на восточно-прусском, млавском, варшавском и демблинском направлениях… Пожалуй можно считать, что основная часть немецких войск против Западного Особого военного округа заняла исходное положение для вторжения…

Оперативный дежурный передал приказ командующего немедленно явиться в штаб… Через пятнадцать минут вошел в кабинет командующего…

— Случилось что? — спрашиваю генерала Павлова.

— Сам как следует не разберу. Понимаешь, какая-то чертовщина. Несколько минут назад звонил из третьей армии Кузнецов. Говорит, что немцы нарушили границу на участке от Сопоцкина до Августова, бомбят Гродно, штаб армии. Связь с частями по проводам нарушена, перешли на радио. Две радиостанции прекратили работу — может, уничтожены. Перед твоим приходом звонил из десятой армии Голубев, а из четвертой — начальник штаба полковник Сандалов. Сообщения неприятные. Немцы всюду бомбят…

Наш разговор прервал телефонный звонок из Москвы. Павлова вызывал нарком обороны Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко. Командующий доложил обстановку… Тучи сгущались. По многочисленным каналам в кабинет командующего стекались все новые и новые сведения, одно тревожнее другого: бомбежка, пожары, немцы с воздуха расстреливают мирное население… Оказывается, с рассветом 22 июня против войск Западного фронта перешли в наступление более тридцати немецких пехотных, пять танковых, две моторизованные и одна десантная дивизии, сорок артиллерийских и пять авиационных полков…

Снова звонит маршал С. К. Тимошенко. На сей раз обстановку докладывал я… В моем кабинете один за другим раздаются телефонные звонки. За короткое время в четвертый раз вызывает нарком обороны. Докладываю новые данные. Выслушав меня, С. К. Тимошенко говорит:

— Товарищ Болдин, учтите, никаких действий против немцев без нашего ведома не предпринимать. Ставлю в известность вас и прошу передать Павлову, что товарищ Сталин не разрешает открывать артиллерийский огонь по немцам.

— Как же так? — кричу в трубку. — Ведь наши войска вынуждены отступать. Горят города, гибнут люди!

Я очень взволнован. Мне трудно подобрать слова, которыми можно было бы передать всю трагедию, разыгравшуюся на нашей земле. Но существует приказ не поддаваться на провокации немецких генералов.

— Разведку самолетами вести не далее шестидесяти километров, — говорит нарком.

Докладываю, что фашисты на аэродромах первой линии вывели из строя почти всю нашу авиацию. По всему видно, противник стремиться овладеть районом Лида для обеспечения высадки воздушного десанта в тылу основной группировки западного фронта, а затем концентрическими ударами в сторону Гродно и в северо-восточном направлении на Волковыск перерезать наши основные коммуникации. Настаиваю на немедленном применении механизированных, стрелковых частей и артиллерии, особенно зенитной.

Но нарком повторил прежний приказ: никаких мер не предпринимать, кроме разведки в глубь территории противника на шестьдесят километров».

Мемуары Болдина опубликованы в 1961 году, т. е. задолго до жуковских опусов. Это было время, когда началась кампания по уничтожению имени Сталина. Решения XXII съезда претворялись в жизнь.

Как видите, связь с Павловым была, но «нехороший» Сталин, дескать, запретил по немцам стрелять. Тогда «сыплется» версия «об отсутствии связи с Западным округом». Все же, видимо, при издании жуковских мемуаров решили убрать звонки наркома Тимошенко, а «отсутствие связи» сохранить. Иначе чем объяснить отсутствие информации от командования Западного округа.

Если все, что происходило в первые часы немецкой агрессии в Западном округе, действительно было скрыто от руководства страны, то что оно могло подумать? А может, действительно, там, в Белоруссии, на самом деле нет никаких военных действий? (Сталин-то узнал 28 июня о взятии немцами Минска из сообщений зарубежного радио). Тогда стоит ли командованию ЗапОВО в эти утренние часы давать условный сигнал на ответные военные действия, если на границе тихо? А в других округах все ли так тревожно? Может, послать командующим какую-нибудь Директиву? Хитрый Жуков знал, что делает. Это Сталину трудно «лапшу на уши навесить», а этим «ничтожествам», что ни дай, все проглотят.

А вот еще одна наживка Георгия Константиновича, которую Молотов заглотнул: «Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории». Откуда Молотов это взял? Разумеется, из Генштаба, от Жукова. Кто же другой поставлял военную информацию руководству страны, как не он? А ведь этого не было. И те и другие вступят в войну с Советским Союзом официально 26 июня. Да, но мы бомбили Плоешти значительно раньше этой даты. Ведь это попахивает явной провокацией со стороны наших военных, как оправдание факта нападения Германии. Это все играет на руку лишь только заговорщикам и Гитлеру, чтобы иметь очередной повод объявить о нашей агрессивности. Уж не вложили ли в мобилизационный пакет командующему ВВС КОВО т. Птухину какую-нибудь «провокационную дрянь»? Иначе, чем объяснить его «таинственное» исчезновение с поста командующего ВВС, тайный арест и расстрел с группой военных 22 июля? То, что это были «проделки» Хрущева, лишний раз заставляет быть внимательным к данному вопросу.

Не знаю, как было по отношению к Румынии, но перед финнами наш посол в Хельсинки П. Орлов принес извинения от лица Советского Союза. Финны тоже небось советское радио слушают…

А. Мартиросян в своей книге «Трагедия 22 июня» подробно объяснил читателям, с каким трудом Сталин проводил внешнюю политику по отношению к Западу и Америке, и в том, чтобы не поддаться на гитлеровские провокации и не начать первым военные действия. Он не хотел, чтобы Советский Союз выглядел в глазах стран Запада и Америки агрессором. А здесь одним махом все чуть не пошло прахом. Тимошенко и Жуков «купили» опытного Молотова. Опытного ли? Хорошо быть «под крылом» товарища Сталина. Все учтет, все заметит, не даст свершиться глупости. А здесь Молотов со товарищами из Политбюро явно «лопухнулись», — это факт. Доверился Вячеслав Михайлович военным, тому же Жукову, не перепроверил сведения и запустил «дезу» на весь мир. Поэтому и сказал Ф. Чуеву, что «на Жукова надо ссылаться осторожно». Ну, задним умом мы все сильны!

Тут наши военные из верхов везде хитрили, где могли. Прикрываясь финской «угрозой» с Прибалтийского округа сняли мощный 1-й мехкорпус, ослабляя тем самым оборону на пути немецкой группы «Север», и перебросили его далеко на север. Но и это еще не все. Корпус «распушили»: часть его перебросили на Карельский перешеек, другую часть загнали в леса восточной Карелии, где она затаилась, и, как показало время, надолго…

Следующей вставкой по тексту у нас идет время вручения ноты германского правительства — «5 часов 30 минут утра». Тут Молотов может себе поставить «плюс», хотя, конечно же, не обошлось без подсказки Иосифа Виссарионовича: «Как себя вести с немцами в случае войны?». Узнали через разведку, когда немцы собираются вручить ноту, и сорвали им представление на тему: «Как выглядеть «белыми и пушистыми» при нападении на Советский Союз?». И как немецкий посол Шуленберг ни крутился, чтобы вручить ноту до начала военных действий, ничего не получилось! Сорвали с них маску «миротворцев». Молотов принял посла Германии, когда факт агрессии подтвердился, что и засвидетельствовал в своем выступлении.

Правда, тут может быть и другая трактовка событий, которая может и не украсить нашего уважаемого Вячеслава Михайловича. Итак, начались приграничные военные сражения. Информация, наконец-то, дошла до Кремля и до Молотова. Надо же получить объяснения от германской стороны по поводу случившегося. В конце концов, Гитлеру, судя по всему, было наплевать, что о нем подумает мировая общественность. Подумаешь, признают агрессором. Кстати, в своей речи 22 июня он заявил, что наносит превентивный удар. Он же знал, что победителей не судят! Думал ли он в июне 1941 года, что будет 1945 год?

Поэтому было дано указание Шуленбургу специально затянуть время с вручение ноты, с тем чтобы как можно больше извлечь выгоду из внезапного нападения. Смотрите сами: начало агрессии 3.30, а вручение ноты — 5.30. Так что неизвестно еще, кто кого «перехитрил». То-то наши «затемнили» при публикации со временем получения телеграммы Шуленбургом из Берлина! Молотов поэтому и вставил в текст речи, что нападение произошло в «4 часа утра», чтобы хоть как-то сгладить этот колоссальный разрыв по времени от начала агрессии до получения ноты. А то вырисовывается интересная картина. Нас «утюжат» на границе 2 часа, а руководство страны только через немецкое посольство узнает, что нам объявлена война? Хотелось бы, наоборот, чтобы максимум через полчаса после стрельбы на границе Молотов отрывал ручку от дверей немецкого посольства и требовал объяснений от Шуленбурга. А то у Жукова читаем: «Принять посла поручили В. М. Молотову». Хорошо, что хоть без торжественного завтрака и почетного караула.

Дальше, смотрим текст по поводу «провокаций румын». Видимо, Молотову сообщили об информации, прозвучавшей по румынскому радио, что их бомбили русские, вот он и сделал эту вставку. Надо полагать, что в отличие от румын финны промолчали, иначе Вячеслав Михайлович и их бы «заклеймил позором» в своем выступлении. Обратите внимание, что здесь этот текст является как бы инородным телом, потому что речь в документе в основном идет о Германии. Откуда появились румыны с финнами? Сталин не позволил бы себе такую небрежность в вопросах международных отношений.

Ну, и заключительная фраза: «Сплотить свои ряды… вокруг нашего великого вождя товарища Сталина». У меня нет никаких сомнений в том, что эту фразу вставил в текст лично Вячеслав Михайлович, чтобы придать тексту более сильную эмоциональную окраску. Видя, что Сталин в данный момент отсутствует в Кремле, свое тревожное состояние по поводу неясности ситуации со Сталиным Молотов абсолютно правильно воплотил во фразе о вожде, чтобы консолидировать силы общества в связи с пришедшей бедой, началом войны. Молотов, конечно же, сознавал, что Сталин именно та яркая, незаурядная личность, вокруг которой и могут сплотиться и партия, и правительство, и народ, к которому он обращался в своей речи. Уверен, что будь Сталин в Кремле и даже поручив, предположим, выступать по радио Молотову, он не мог так редактировать текст, чтобы выпячивать свою фигуру. Не такой он человек!

Кстати, редакторы под руководством А. Н. Яковлева, подготовившие текст речи Молотова к публикации в сборнике «1941 год», дали следующее пояснение. Данный текст речи, мол, приведен по изданию в центральной прессе от 23 июня 1941 года. В речи же Молотова по радио 22 июня слова «и его глава товарищ Сталин» и «вокруг нашего вождя товарища Сталина» отсутствуют. Подтекст пояснения таков, что Молотов речь прочитал без слов «…товарищ Сталин», а, дескать, сам Сталин на следующий день, чтобы возвеличить свое имя, приказал в газетах впечатать слова о себе.

Стало быть, Молотов взял и зачеркнул в тексте речи слова «товарищ Сталин». Будет знать, как сбегать из Кремля! А товарищ Берия, наверное, поехал к Сталину на дачу и «настучал» об этом. Иосиф Виссарионович, разумеется, рассердился и приказал во всех газетах напечатать то, что поведали нам доблестные историки под руководством мудрого Александра Николаевича Яковлева. Такие «страшные» сказки этим товарищам надо было своим внукам рассказывать, но только не на ночь, а то могут не заснуть от сильных эмоций!..

Мы закончили исследование речи Молотова от 22 июня. И где же здесь, скажите, хвалиться Вячеславу Михайловичу, которого военные обвели вокруг пальца? Лучше, конечно, тактично «промолчать в тряпочку», сославшись на забывчивость.

Кстати, отвечая на вопросы писателя Ф. Чуева, Молотов пояснил:

«Это официальная речь. Составлял ее я, редактировали все члены Политбюро. Поэтому я не могу сказать, что это только мои слова. Там были и поправки, и добавки, само собой.

— Сталин участвовал?

— Конечно, еще бы! Такую речь просто не могли пропустить без него, чтоб утвердить, а когда утверждают, Сталин очень строгий редактор. Какие слова он внес, первые или последние, я не могу сказать. Но за редакцию этой речи он тоже отвечает.

— А речь третьего июля он готовил или Политбюро?

— Нет, это он. Так не подготовишь. За него не подготовишь. Это без нашей редакции».

Скажите, где здесь Молотов соврал? Ведь кажется все абсолютно верно, от первого до последнего слова. И тем не менее это не вся правда.

Значит, Сталин, по Молотову, участвовал в составлении речи, редактировал ее (упомянув о себе в третьем лице), утвердил ее, и после всего этого закапризничал и послал Молотова на радио. Умеют, однако, выкручиваться дипломаты.

Давайте чуть забежим вперед и обратимся к этой самой речи, знаменитому выступлению Сталина 3 июля 1941 года. Нигде в тексте речи вы не встретите слово «Сталин» кроме словосочетания в названии партии — «Ленина-Сталина». Все очень скромно, деликатно и по делу. Остановлюсь лишь на двух моментах в речи: ее начале и заключительной части, т. к. для нас именно это представляет интерес.

«Товарищи! Граждане! Братья и сестры!» — наполненные тревогой и волнением, прозвучали эти слова.

«Товарищи!». Понятно, что в первую очередь Сталин обращается к членам партийных и советских органов и простым коммунистам, товарищам по партии.

«Граждане!» — ко всему обществу в целом, всем социальным слоям.

«Братья и сестры!» — выделяя из общества людей, верующих в бога, преимущественно православного вероисповедания. Отсюда и обращение, принятое среди верующих.

Далее Сталин особо выделяет армию и флот.

«Бойцы нашей армии и флота!» — акцентирует внимание на рядовых служащих, которые, по мнению Сталина, всегда несут основную нагрузку в войне.

И как бы объединяя все вышеприведенные обращения в единое целое, Сталин неразрывно связывает их с собой и говорит в особо доверительной форме: «К вам обращаюсь я, друзья мои!».

Оцените, как кратко, емко и правдиво прозвучало обращение к стране. Без лишнего пафоса, напыщенности и фамильярности. Лучше не скажешь! Недаром говорится, что краткость — сестра таланта!

И заключительная часть речи Сталина:

«В целях быстрой мобилизации всех сил народов СССР для проведения отпора врагу, вероломно напавшему на нашу Родину, создан Государственный Комитет Обороны, в руках которого теперь сосредоточена вся полнота власти в государстве. Государственный Комитет Обороны приступил к своей работе, и призывает весь народ сплотиться вокруг партии Ленина-Сталина, вокруг Советского правительства для самоотверженной поддержки Красной Армии и Красного Флота, для разгрома врага, для победы».

И далее уже идут предложения-лозунги, определяющие направления действия общества:

«Все наши силы — на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота! Все силы народа — на разгром врага! Вперед, за нашу победу!».

Ну, лозунги, они и есть лозунги. На них не стоит обращать особого внимания, а лучше рассмотрим сам текст.

Сталин дает понять всем, что до образования ГКО власть была как бы рассредоточена или находилась в других руках (уж не кивок ли на «Ставку»?), но теперь она консолидировалась в лице нового органа государственной власти и не просто нового, а обладающего абсолютной властью в государстве! И посмотрите, как Сталин обозначил пирамиду власти: не власть плюс партия, плюс военные или как-нибудь по-другому, а именно: партия плюс Советская власть, которые, надо понимать, и будут над военными. И никак иначе! Поэтому и был возрожден статус комиссаров в Красной Армии. За военными нужен был глаз да глаз!

Тут с этими заговорщиками просто беда: они ведь планировали создать новое правительство. Поэтому Сталин вынужден был написать не просто о сплочении вокруг правительства, — другого-то, ведь в понятии граждан нашей страны не было, — а о сплочении именно вокруг советского правительства. Как бы заранее отметая все будущие происки заговорщиков.

Ну, и возвращаясь к теме: «Был ли Сталин в Кремле 22 июня?» — хочу подтвердить свою мысль, что Сталин мог редактировать с Молотовым текст выступления по радио, но было это значительно раньше 22 июня. А вот дополнения и поправки, о которых мы говорили выше, внесенные в текст воскресного выступления по Всесоюзному радио, Молотов с членами Политбюро и правительства готовили самостоятельно, ввиду отсутствия в Кремле Иосифа Виссарионовича. Потому что из данного «Выступления» вполне просматривается все то, что и определяет степень «ничтожества» сталинского окружения.

НАША «ПЯТАЯ КОЛОННА»

Для тех, кто все еще продолжает сомневаться, предложу рассмотреть следующий факт. В «Журнале записи лиц, принятых Сталиным» за 23 июня, встречается одна фамилия, известная многим, — Власик. Время прибытия в Кремль — 0.50 ночи. Правильно, скажут некоторые читатели, это зашел в кабинет Сталина начальник его личной охраны, что тут удивительного? Наверное, должен был сопровождать его домой, на дачу?

Можно было бы согласиться с этой точкой зрения, но дело в том, что больше генерал Власик никогда в других днях, начиная с 23 июня, не упоминался. Почему? Давайте разбираться. По прибытию в Кремль функции генерала Власика и его подопечных перепоручались охране Кремля. Поэтому Николаю Семеновичу не было необходимости сопровождать Сталина до кабинета, кроме, разумеется, личного распоряжения самого Сталина.

А почему же тогда зафиксирован именно этот визит генерала Власика в кремлевский кабинет? Если мы исходим из предположения, что Сталина не было в Кремле 22 июня, а он находился на своей даче, видимо, в тяжелом состоянии, то неужели члены Политбюро, советского правительства, военные, среди которых были и наши заговорщики, не были заинтересованы в получении информации о состоянии здоровья вождя? Заметьте, прошло 22 июня (а не раньше ли произошло покушение с отравлением?), затем целый день 23 июня. У кого они должны были получить информацию о состоянии здоровья главы государства? Разумеется, у начальника личной охраны товарища Сталина. Поэтому генерал Власик и был приглашен в Кремль, чтобы рассказать о Сталине.

Вы представляете себе то нервное состояние, в котором, думается, пребывали все: и те, кто желал смерти вождю, и те, кто верил в его счастливую звезду? Ведь заговор находился в подвешенном состоянии. Все военные, которые были «пассивными» членами заговора, тоже напряженно ждали, в какую сторону качнутся чаши весов. Поэтому информация о состоянии здоровья Сталина была наиважнейшей. Как видите, не смогли дождаться утра следующего дня.

Видимо, все заинтересованные лица собрались далеко за полночь в его кабинете в Кремле. Посмотрите список лиц. Разобьем его условно, на две группы: первая — Молотов, Ворошилов, Мехлис, Каганович, Берия; и вторая — Вознесенский, Ватутин, Тимошенко, Кузнецов. Две партии. Обратите внимание, с какой скоростью покинули кабинет военные — Тимошенко и Ватутин, — через пять минут после прихода Власика. А что там им еще делать? Главное узнали — Сталин пока жив, поэтому побежали советоваться: как действовать дальше?

Думается, что и сталинская гвардия «в носу не ковыряла». Берия, например, мог удвоить охрану в Кремле, подтянуть к Москве надежные части войск НКВД, усилить охрану правительственных зданий. Климент Ефремович мог усилить контроль над военными со стороны Комитета по обороне, а Лев Захарович, со своей стороны, через политработников.

Важен конечный результат. Заговор-то проваливается! Но облегченно вздыхать еще было очень рано. Надо было ждать, когда Сталин вернется к активной жизни. К тому же, заговорщики явно не бездействовали. Жуков, как упоминалось выше, помчался на Украину воплощать в жизнь решения «новоявленной Ставки». Мерецков рванул по приказу «товарищей» в Ленинградский округ. В Западном же округе Павлов продолжал безнаказанно проводить свою подрывную деятельность. Кстати, как было приведено выше в мемуарах Болдина, с благословения самого наркома обороны Тимошенко.

А как же заговорщики проявили себя в Москве в первые дни войны, спросят читатели? Чем они были заняты? Очень просто. Для них наступает не менее важный второй этап. Мало обозначить себя — все, мол, обязаны теперь подчиняться нам, военным: Ставка-то во главе с Тимошенко образована. Сталин пока «устранен» на неопределенное время. Надо попытаться реально взять власть в свои руки.

Помните, выше мы рассматривали переворот 1953 года, когда убрали из Москвы командующего Московского округа и попытка переворота удалась. А что было в 1941 году? Тоже была попытка захвата контроля над Московским округом. Сначала зададимся вопросом: «А кто командовал Московским военным округом в 1941 году?». Откроем любую энциклопедию и военную тоже. Из нее узнаем, что командующий МВО — Артемьев П. А. Вступил в командование в октябре 1941 года. Резонный вопрос — а кто же был командующим в июне 1941 года? Энциклопедия молчит и, думается, неспроста. Посмотрим, например, список участников совещания высшего руководящего состава РККА от 23–31 декабря 1940 года, т. е. практически всего за полгода до начала войны. Московский военный округ — командующий генерал армии Тюленев Иван Владимирович; член Военного совета корпусной комиссар Богаткин Владимир Николаевич; зам. командующего генерал-лейтенант Захаркин Иван Григорьевич; начальник штаба генерал-лейтенант Соколовский Василий Данилович. Мы видим, что округом на тот момент командовал Иван Владимирович Тюленев. А командовал ли он округом 22 июня 1941 года? Открываем мемуары Тюленева «Через три войны»:

«Уже смеркалось, когда я покинул штаб Московского военного округа. Перед уходом из кабинета перевернул листок настольного календаря. Завтра — 22 июня, воскресенье. Правда, в последние месяцы воскресные дни были для меня нерабочими весьма условно: обстановка, несмотря на существование советско-германского пакта о ненападении, становилась напряженнее с каждым днем, и у меня, как командующего округом, дел было по горло… А Москва была так хороша в этот последний мирный июньский вечер! Невольно вспомнились все события прошедшего дня. В полдень мне позвонил из Кремля Поскребышев:

— С вами будет говорить товарищ Сталин

В трубке я услышал глуховатый голос:

— Товарищ Тюленев, как обстоит дело с противовоздушной обороной Москвы?

Я коротко доложил главе правительства о мерах противовоздушной обороны, принятых на сегодня, 21 июня. В ответ услышал:

— Учтите, положение неспокойное, и вам следует довести боевую готовность войск противовоздушной обороны Москвы до семидесяти пяти процентов.

В результате этого короткого разговора у меня сложилось впечатление, что Сталин получил новые тревожные сведения о планах гитлеровской Германии. Я тут же отдал соответствующие распоряжения своему помощнику по ПВО генерал-майору М. С. Громадину. Вечером был у наркома обороны Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко и начальника Генерального штаба генерала-армии Г. К. Жукова. От них узнал о новых тревожных симптомах надвигающейся войны. Настораживала и подозрительная возня в немецком посольстве: сотрудники всех рангов поспешно уезжали на машинах за город.

Позднее снова зашел к Жукову.

— По донесениям штабов округов, — сказал он, — как будто все спокойно. Тем не менее, я предупредил командующих о возможном нападении со стороны фашистской Германии. Эти предположения подтверждаются данными нашей разведки.

Я поинтересовался, каково сейчас соотношение сил — наших и германских.

— У немцев, насколько мне известно, нет общего превосходства, — коротко ответил Жуков.

Итак, реальная опасность войны возникла совершенно отчетливо».

Что мы поняли из приведенного выше отрывка? На начало войны Тюленев — командующий МВО! С ним говорит, как нас уверяет мемуарист, сам Сталин, — ив разговоре нет и тени намека на те перемены, которые произойдут с Иваном Владимировичем буквально через несколько часов. Что вызывает сомнение в этом отрывке? Как известно, еще 18 июня (!) был отдан приказ о приведении войск в полную боевую готовность при непосредственном участии в этом деле И. В. Сталина. И вдруг Сталин 21 июня (?!) интересуется у Тюленева о состоянии войск ПВО и дает тому указание довести боевую готовность данных войск до семидесяти пяти процентов. Мог ли состояться такой разговор Тюленева со Сталиным? Разумеется, вполне мог, но думается, только до 18 июня. В противном случае, Сталин выглядит полным «невеждой» в военных делах. Решил не «напрягать» Московский военный округ по части приведения его в полную боевую готовность? Не является ли этот эпизод попыткой уверовать нас в том, что Сталин был в Кремле 21 июня? Все-таки смущает отсутствие в «Журнале» 19 июня. У этих хрущевцев ничего просто так не бывает.

Рассматриваем дальше действия наших военных. Жуков, по воспоминаниям Тюленева, предупреждает (!) командующих округов (!) о возможности нападения Германии (!). Более того, ссылается на данные (!) нашей разведки. Кстати, мемуары Тюленева изданы практически в то же время, что и мемуары Жукова. И наконец, жуковское — «у немцев… нет общего превосходства» в силах. Почему же, в таком случае, немцы напали на нас? Наверное, не слышали жуковских слов, а то бы, наверное, раздумали. И еще интересная деталь. Тюленев поехал субботним вечером 21 июня домой отдыхать, планируя, как провести следующий выходной день 22 июня.

Вообще, этот факт с отпусками на выходные дни характерен для командиров всех уровней Красной Армии, что и настораживает. Как же так? На пороге война, 18 июня, как говорилось выше, отдан приказ о приведение войск в полную боевую готовность, — и в то же время всем командирам разрешено покинуть расположение части, а некоторым даже были выданы увольнительные на воскресенье 22 июня. Но, Жуков, как он рассказывает, спать не ложился. И Тимошенко тоже бодрствовал. Дальше, начинается кино!

«В 3 часа ночи 22 июня меня разбудил телефонный звонок. Срочно вызвали в Кремль. По дороге заехал в Генштаб. (Своеобразное понятие у Тюленева приказа «Срочно вызвали». — В.М.). Жуков по ВЧ разговаривал со штабами приграничных военных округов. После телефонных разговоров он информировал меня о том, что немецкая авиация бомбит Ковно, Ровно, Севастополь, Одессу».

Как видите, еще один вариант бомбежки советских городов в первый день войны. Правда, город Ковно — это старое название Каунаса, но появляются Ровно и Одесса, а Минска по-прежнему нет! Промолчал Жуков насчет событий в Белоруссии. А где же немецкие диверсанты, которые всю связь порезали? Или они ее резали избирательно — только в Западном округе? Да, но исчез и Киев. Мы еще вернемся к этому моменту, чуть ниже.

«В Кремле меня встретил комендант и тотчас проводил к Маршалу Советского Союза К. Е. Ворошилову. Климент Ефремович спросил:

— Где подготовлен командный пункт для Главного Командования?

— Такую задачу передо мной никто не ставил, — ответил я. — Штаб Московского военного округа и ПВО города командными пунктами обеспечены. Если будет необходимо, можно передать эти помещения Главному Командованию.

Затем Ворошилов объявил, что я назначен командующим войсками Южного фронта. Отбыть к месту назначения предлагалось сегодня же. (Вот, видимо, для чего была приведена попавшая якобы «под бомбежку» Одесса. — В.М.). Вернувшись из Кремля, я немедленно направился в штаб МВО. Согласно моим указаниям он срочно выделил полевой штаб для Южного фронта и начал подготовку специального железнодорожного состава для отправки штабных работников на фронт… Вечером (уже! так быстро! — В.М.) 22 июня железнодорожный состав с полевым штабом Южного фронта ушел из затемненной, посуровевшей Москвы. В пути мы с исполняющим обязанности начальника штаба фронта генералом-майором Г. Д. Шишениным и членом Военного совета А. В. Запорожцем изучали район предстоящих боевых действий. Допоздна засиделись над оперативными картами, за разговорами о предстоящих боях…».

Что здесь интересного для нас? Ну, кто бы в то время, в 60–70-х годах, дал бы возможность Ивану Владимировичу написать правду? После всех цензурных барьеров нам приходится довольствоваться тем, что есть. И на том, как говорится, спасибо!

Во-первых, поехал Тюленев в Кремль, а заехал в Генштаб. Зачем? Во-вторых, оказывается и Ворошилов не спал! Только куда он потом делся, будучи заместителем Сталина, неизвестно. Жуков о нем в своих мемуарах почему-то и не вспоминает. Вообще, в этом эпизоде Ворошилов выглядит чудаковатым. Маршал не должность, а звание, поэтому непонятно, чем руководствовался Ворошилов, отстраняя Тюленева от командования МВО, и правомочен ли был это делать? А «подготовить командный пункт для Главного Командования» — это не для вновь ли образованной «Ставки»? Если да, то что так поскромничали с ее упоминанием? Ах, да! Она же официально была образована лишь 23 июня! Кстати, мемуары Тюленева вышли уже после смерти Ворошилова. Это так, к слову.

А Ворошилов, между прочим, был отнюдь не глупым человеком, каким его представляют некоторые современные историки, и он неплохо разбирался в вопросах политики и военного дела. Вряд ли Ворошилов не понимал значения ведущей роли командующего Московским военным округом, чтобы вот так, среди ночи, самостоятельно решать этот вопрос. Да и «Ставку» привязывать именно к Ворошилову, верному стороннику Сталина, что-то явно не из той оперы. Очень уж все это выглядит подозрительным. Скорее, это сделано преднамеренно, но кем, не Ворошиловым же? Ведь только что, несколько часов назад, по воспоминаниям Тюленева, сам Сталин, глава государства, звонил ему и интересовался о боевом состоянии ПВО округа. А если звонил не Сталин, то кто? И дальше не совсем понятными становятся действия заместителя Сталина Ворошилова. Вдруг, без объяснения видимых причин, он отправляет его, Тюленева, далеко от Москвы. А если это сделал не Ворошилов, то кому это все выгодно? К тому же Комитет обороны при правительстве — орган коллегиальный, и сразу напрашиваются вопросы: «Когда же все это переиграли? В связи с чем? Когда успели согласовать и утвердить?».

Дальше ясности не становится больше. Вместе с Тюленевым почему-то отправляется только его и.о. начальника штаба Г. Д. Шишенин и член Военного совета А. В. Запорожец. Кто же был начальником штаба МВО на тот момент? Не Соколовский ли? К тому же, Запорожец не являлся членом Военного совета Московского округа. Запорожец был буквально накануне заменен на посту Начальника Главпура РККА Львом Мехлисом и переведен «под крыло» наркомата обороны. Кстати, В. Н. Богаткин был отправлен с поста члена ВС округа на должность гл. редактора «Красной Звезды», — правда у автора нет точных данных по дате.

Представляется следующая картина: поезд стоит под парами, и Тюленеву приказывают срочно убраться из Москвы. Кто отдал такой приказ? Наркомат обороны? Люди Тимошенко? Надо, видимо, чтобы командующий Тюленев «тихо» и «быстро» убрался, не привлекая внимание к смене руководства Московского округа. Обратите внимание на скорость, с какой выпроводили Тюленева из Москвы! Под утро приказ, а к вечеру 22 июня (!) «сборный» штаб уже катил на юг.

Маршал Захаров в своих мемуарах о начальном периоде войны тоже выразил недоумение по поводу приезда на Южный фронт работников именно штаба Московского округа:

«Формирование управления Южным фронтом, — пишет он, — согласно мобилизационному плану (а кто бы думал иначе? — В.М.) предполагалось на базе штаба Одесского военного округа». А «такое решение не отвечало обстановке и было явно неудачным. Личный состав штаба МВО не знал данного театра военных действий и его особенностей, состояния войск, их возможностей и задач. Времени для изучения всего этого не было», — отмечает всю эту нелепость М. В. Захаров в своих мемуарах. Странно, не правда ли?

Еще более странным выглядит так называемый «Черновик Постановления Политбюро ЦКВКП (б) «Об организации фронтов и назначениях командного состава» от 21 июня 1941 года с автографом, как нас уверяют издатели, самого Георгия Максимилиановича Маленкова. В этом черновом варианте Постановления, («подлинник», может быть, «найдется» в архивах?) приводятся сведения о назначении т. Тюленева командующим Южного фронта. А чтобы, видимо, не скучал один, назначается ему в помощники член Военного совета Южфронта (так в тексте. — В.М.) т. Запорожец. Впрочем, желающие могут поближе познакомиться с данным шедевром военно-политической мысли неизвестного автора.

«21 июня 1941 г.

ОСОБАЯ ПАПКА

I

1. Организовать Южный фронт в составе двух армий с местопребыванием Военного совета в Виннице.

2. Командующим Южного фронта назначить т. Тюленева, с оставлением за ним должности командующего МВО.

3. Членом Военного совета Южфронта назначить т. Запорожца.

II

Ввиду откомандирования тов. Запорожца членом Военного совета Южного фронта, назначить т. Мехлиса начальником Главного управления политической пропаганды Красной Армии, с сохранением за ним должности наркома госконтроля.

III

1. Назначить командующим армиями второй линии т. Буденного.

2. Членом Военного совета армий второй линии назначить секретаря ЦК ВКП(б) т. Маленкова.

3. Поручить наркому обороны т. Тимошенко и командующему армиями второй линии т. Буденному сорганизовать штаб, с местопребыванием в Брянске.

IV

Поручить нач. Генштаба т. Жукову общее руководство Юго-Западным и Южным фронтами, с выездом на место.

V

Поручить т. Мерецкову общее руководство Северным фронтом, с выездом на место.

VI

Назначить членом Военного совета Северного фронта секретаря Ленинградского горкома ВКП (б) т. Кузнецова».

По мысли изготовителей данного опуса, все несуразности данного документа можно отнести к некомпетентности в военных делах секретаря ЦК ВКП(б) т. Маленкова, сугубо штатского человека. А тот специалист, который будет перепечатывать этот текст с рукописи, (может быть и простая машинистка), видимо, все расставит по своим местам, как надо.

А вот как вспоминает о Г. М. Маленкове маршал авиации А. Е. Голованов: «Я лично считаю, что это был у Сталина лучший помощник по военным делам и военной промышленности. Незаурядные организаторские способности, умение общаться с людьми и мобилизовать все их силы на выполнение поставленных задач выгодно отличали его…».

Кому же принадлежит «автограф Маленкова» на самом деле, нам остается только гадать. Так как в тексте «документа» не сказано по-военному четко, что т. Тюленев должен убыть к месту назначения в г. Винницу, то не совсем ясно, где же он собирается исполнять возложенные на него данным Постановлением обязанности? И как Иван Владимирович должен был руководить двумя военными округами сразу: Одесским и Московским? В тексте приведенного «черновика» именно так и написано, черным по белому: «С оставлением за ним (Тюленевым. — В.М.) должности командующего МВО». Вот и непонятно: или Иван Владимирович будет находиться в Москве и руководить по совместительству Одесским военным округом, или будет командовать в Виннице и направлять соответствующие приказы в штаб Московского военного округа. «Решили», как видите, по второму варианту.

Ну, понятно, что «Г. М. Маленков» не военный человек, но те-то, кто бумагу марал, слегка поторопились насчет округов. Фронтами-то они становятся в результате военных действий, а как явствует из «черновика», число на календаре было пока еще 21 июня, и война-то еще не наступила. А о прочих глупостях этого «Постановления» пока не будем распространяться.

А вот как обстояло дело с Южным фронтом в реальности. В «Истории Второй мировой войны 1939–1945», т. 4, стр. 500, читаем: «25 июня — Директива наркома обороны о создании Южного фронта». Нескоро еще, видимо, вручат Ивану Владимировичу документ о создании фронта…

Продолжим изучать «необычное путешествие» И. В. Тюленева к месту нового назначения. 23 июня он со своим штабом проездом был в городе Киеве.

«Хотя мы знали, что Киев не пострадал (?) от внезапного налета фашистских самолетов, но взор настороженно скользил по вздымающейся к Печерску террасе крыш, выискивая последствия бомбежки. Нет, все в порядке! Наши зенитчики и летчики не дали врагу совершить свое черное дело. Город лежал перед нами в нарядном кружеве зелени. Внизу, правее моста, красная коробочка трамвая двинулась из Слободки в первый утренний рейс. С Днепра потянуло ключевою прохладой. Даже не верилось, что недавно над городом появились немецкие бомбардировщики».

Как видите, Тюленев все же узнал, — видимо, из сообщения Молотова по радио, — что Киев бомбила немецкая авиация. Вот он и пишет, что «Киев не пострадал от внезапного налета фашистских самолетов», и приписывает эту заслугу нашим зенитчикам и летчикам. Неужели в Киеве в ночь на 22 июня уже находились средства ПВО? Что-то сомнительно? Ну, а летчики истребительной авиации что делали? Сбили они хоть один вражеский самолет? Или просто отгоняли немецкие бомбардировщики от города, как стаю каркающих ворон?

Читаем дальше: «Нас встретил представитель штаба Киевского особого военного округа. Полное лицо его осунулось, под глазами синяки, видно провел ночь без сна. Чуть охрипшим голосом он доложил о том, что нам уже было известно: обстановка на Юго-Западном фронте в результате внезапного вторжения немецко-фашистских войск сложилась тяжелая. Я осведомился о подробностях боевых действий Юго-Западного фронта за предыдущий день. Штабист смущенно развел руками: что делается за чертой Киева, тем более на дальних, приграничных рубежах округа, он не знает. Конечно, его нельзя было обвинять в этом. Немецкая авиация внезапными бомбовыми ударами в первые же минуты войны вывела из строя ряд важнейших линий и узлов связи. Я попытался связаться из города с командующим Юго-Западным фронтом генерал-полковником М. П. Кирпоносом, но телефон ВЧ не работал. Для переговоров по радио требовалось много времени, а я не мог ждать — спешил на командный пункт Южного Фронта в Винницу».

Полное бездействие части штаба КОВО, оставшегося в городе Киеве. А штабист, как видите, разводит руками. Как всегда поражает «точность» немецкой бомбардировочной авиации: с ходу разнесли узел связи штаба фронта. Что удивляет: связи ни с кем нет, но представитель штаба знает (откуда?), что обстановка на фронте «сложилась тяжелая». Командующий Кирпонос недоступен, надо понимать, не только для Тюленева. Вызывает еще большее удивление и тот факт, что для связи по радио со штабом фронта требуется много времени. Видимо, надо посылать курьера на лошади?!

25 июня Тюленев прибыл к месту назначения в город Винницу. А тут и Директива из Наркомата обороны о Южном фронте подоспела.

«Надо сказать, что по сравнению с Юго-Западным наш, Южный фронт, считался относительно «спокойным». В положении войск фронта за время с 22 июня и в течение нескольких последующих дней существенных изменений не произошло. Мы воспользовались этим затишьем, чтобы привести войска в боевую готовность (?), наладить четкую связь, подтянуть в самый кратчайший срок к границе и ввести в бой части прикрытия…

Но спокойствие длилось недолго. Уже в ночь на 26 июня две дивизии противника под прикрытием сильного огня артиллерии и при поддержке авиации атаковали наши части в районе Скулян, что в десяти километрах севернее Ясс. Им удалось форсировать Прут и захватить Скуляны. Контратакой 116-й стрелковой дивизии гитлеровцы были отброшены за реку, при этом они потеряли свыше 700 солдат и офицеров убитыми и ранеными».

Из воспоминаний Тюленева вполне ясно читается, что никаких активных действий на румынской границе не происходило вплоть до 26 июня. А когда противник частью сил все же форсировал реку Прут, то получил «по зубам» и был отброшен на свои исходные позиции за реку. Вот если бы везде так происходило на границе! Но, видимо, не все командующие фронтов похожи на Ивана Владимировича.

И не может не вызвать ироничной улыбки фраза о приведении войск «в боевую готовность». Несколько дней идет война, севернее Одесского округа противник продвинулся на сотни километров в глубь нашей территории, а здесь, что, курорт, и другие вооруженные силы?

Вот как К. С. Грушевой, бывший в ту пору вторым секретарем Днепропетровского обкома партии, описывает начало войны и события в столице Украины Киеве. У него на квартире под утро зазвонил телефон:

«Знакомый голос обкомовской телефонистки звучал виновато:

— Вас вызывает генерал Добросердов.

Генерал командовал размещенным у нас 7-м стрелковым корпусом. Это был опытный военный. Офицером он стал в годы Первой мировой войны, сражался на фронте, а после Великой Октябрьской социалистической революции вступил в ряды Красной Армии. До назначения на должность командира корпуса К. Л. Добросердов почти семь лет командовал дивизией. Человек широкообразованный, обладающий высокой культурой, он неоднократно избирался депутатом облсовета и Верховного Совета УССР, был кандидатом в члены обкома КП(б)У».

И вот этот, обладающий «высокой культурой» военный извиняется за столь ранний звонок и сообщает Грушевому:

«— Германия напала… — услышал я приглушенный голос генерала. — На нас напала, Константин Степанович! Нынче на рассвете…

Война с Германией?! Вызвав машину, я стал торопливо одеваться. С мыслью о войне примириться было невозможно… По пустынным улицам езды до штаба корпуса не более пяти минут. Дежурный по штабу предупрежден о моем приезде, ожидает у входа… В просторном кабинете Добросердова полно людей… Подтянутый, стройный, с едва заметной сединой на висках, генерал Добросердов протягивает телеграмму из Москвы.

Генеральный штаб Красной Армии открытым текстом сообщает, что гитлеровская Германия напала на Советский Союз. Немецко-фашистские войска перешли западную государственную границу нашей Родины на всем ее протяжении. Ряд крупных советских городов впервые же часы нападения подвергся жестокой бомбардировке…

В телеграмме — приказ: привести войска в полную боевую готовность. Пробежав глазами крупный машинописный текст, медленно перечитываю телеграмму еще раз, стараясь осмыслить прочитанное. Все еще не хочется верить случившемуся. Добросердов смотрит выжидающе.

— Из Одессы не звонили? — спрашиваю. (В то время наша область входила в Одесский военный округ.)

Добросердов отрицательно качает головой.

— А из Москвы?

— Не звонили. Только эта телеграмма… Выполняю полученный приказ.

— Поеду в обком. Попробую связаться по ВЧ с Киевом. Потом позвоню…

Вот и пятиэтажное здание обкома партии. Знакомые ступени подъезда… Проходим в кабинет, где установлен аппарат ВЧ. Не тратя времени на объяснения, вызываю по ВЧ Киев. Киев отвечает… Прошу соединить меня со вторым секретарем ЦК КП(б)У М. А. Бурмистренко, но в этот момент киевская телефонистка быстро сказала:

— Нас бомбят, товарищ!

Так вот оно что! Киев бомбят!

Неожиданно в трубке раздалось:

— Соединяю с товарищем Бурмистренко!

Несмотря на бомбежку, незнакомая телефонистка

не покинула пульт, выполняя свой долг. Молодец!

— Кто говорит? — кричит в трубку Бурмистренко.

— Грушевой! — кричу и я, думая, что могут не услышать. — Это я, Грушевой! Из Днепропетровска!

— А! Вы уже в курсе?.. Хорошо. Разберитесь с мобилизационным планом (!), слышите?! Я позвоню позже!»

Далее автор рассказывает, что собрался расширенный состав обкома партии, в который вошли кроме работников обкома и представители НКВД, облпрокуратуры, облвоенкомата, руководства железной дороги.

«Товарищи спрашивали о причине столь срочного вызова. Облвоенком Н. С. Матвеев эту причину уже знал. Он доложил мне, что пакет с мобилизационным планом вскрыт и облвоенкомат дал необходимые указания городским и районным военкоматам. Когда все собрались, я сообщил тяжелую весть о нападении фашистской Германии, рассказал о телефонном разговоре с товарищем Бурмистренко и его обещании позвонить позже… Прибыл генерал Добросердов. Он сообщил о приведении корпуса в полную боевую готовность».

Ну, так бомбили немцы Киев на рассвете 22 июня или нет? Как видите, если и происходила бомбежка, то уж никак не ранним утром, а значительно позднее. Конечно, К. С. Грушевой не являлся непосредственным свидетелем, на которого падали бомбы, но важно то, что это происходило уже после того как в Днепропетровск из Генерального штаба пришла телефонограмма о начале военных действий со стороны Германии. Так что Жуков намеренно лгал Молотову о предутренней бомбардировке Киева, чтобы, видимо, иметь веские основания, чтобы смыться из Москвы.

Хотелось бы отметить еще один момент, на который мы часто ссылались выше.

«Поздним вечером 23 июня мы получили по телеграфу постановление ЦК ВКП(б) и СНКСССР, определявшее задачи партийных и советских органов в условиях военного времени. Этот документ внес необходимую ясность, ответив сразу на множество возникших проблем и вопросов».

После этого следует перерыв до 26 июня. Никаких значимых документов, поступивших из недр высшей власти, в мемуарах К. С. Грушевого не отмечено. Центральная власть «онемела» с 22 по 26 июня, а после, пожалуйста:

«Чрезвычайно важным был Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня об увеличении продолжительности рабочего дня и отмене очередных отпусков на военное время». И еще один полученный документ, видимо, на основании пришедшей из центра директивы: «26 июня ЦККП(б)У и СНКУССР направили партийным и советским органам областей и районов республики директивное распоряжение «Об исключительной организованности в подготовке и проведении уборки урожая 1941 года». Как всегда, не густо на эти дни с 22 по 26 июня с документами из Москвы.

Возвращаясь к упомянутому выше генералу Добросердову, следует заметить, что с конца июля 1941 года, после того как вверенный ему 7-й стрелковый корпус «растворился» в боях, он поступил в распоряжение командующего Юго-Западного фронта. С августа наш генерал «с едва заметной сединой на висках» уже начальник штаба 37-й армии, войска которой обороняли Киев. В дальнейшем судьба была к нему неблагосклонна и 5 октября 1941 года генерал-майор Доброосердов был пленен и до конца войны находился в немецких лагерях. И лишь 3 мая 1945 года вместе с группой советских генералов был освобожден американскими войсками. После этого 22 мая отправлен в Париж в распоряжение Советской военной миссии по делам репатриации. После войны КЛ. Добросердов, пройдя спецпроверку в НКВД, 28 октября 1945 года восстановлен в кадрах Советской Армии. В январе 1947 года окончил ВАК при высшей военной академии им. К. Е. Ворошилова, после чего находился в распоряжении Управления кадров СВ. С июня 1947 по март 1949 года находился на руководящей работе военных кафедр ряда высших учебных заведений. 31 марта 1949 года умер в далеко не преклонных годах, находясь на должности начальника военной кафедры Московского юридического института. Разумеется, мемуаров, которые могли бы прояснить, что же произошло с Юго-Западным фронтов в начале войны, не оставил. А жаль!..

Возвращаемся в оставленную Тюленевым Москву. Генерал-лейтенант Иван Григорьевич Захаркин, заместитель командующего Московским военным округом, почему-то, в отличие от Тюленева, был оставлен в Москве. По какой причине, приходится только догадываться. Если проводить параллели с заговором 20 июля 1944 года против Гитлера, то напрашивается определенное предположение. Может, Захаркин должен был поддержать заговорщиков, при условии, что первое лицо государства будет устранено. Но, как видно, у заговорщиков, не все получилось, и Сталин, по счастью, остался жив. При таких обстоятельствах поддержи Захаркин открыто заговорщиков, т. е. отдай приказ войскам МВО о передвижении к Москве или вводе в Москву с последующими активными действиями, то при живом Сталине ему надо было бы сразу класть голову на плаху. А вот если бы Сталин был мертв, то ситуация была бы совсем другой. Но, Сталин, если и отсутствовал на своем рабочем месте на тот период, но был жив! Думается, что если он и был в тяжелом состоянии, какое бывает характерным при отравлении, но официального-то сообщения о его смерти ведь еще не поступало. Поэтому Захаркин и воздержался от резких телодвижений, и время, чтобы свергнуть сторонников Сталина, было упущено.

Может быть, существовал и другой вариант. Например, был назначен новый и. о. командующего Московского округа. Потом, когда дело «не выгорело», после 25 июня его «тихо» куда-нибудь спихнули. Не поэтому ли был убраны дни 19, 29, 30 июня в «Журнале записи лиц, посещавших кабинет Сталина», что там мелькнула его фамилия? В горячке первого периода захвата власти хрущевцы листы уничтожили, а новые восстанавливать не решились, или по каким-то иным причинам, но то что эти листы отсутствуют — это факт, который не украшает «Журнал» как архивный документ.

Потом это дело с «Журналом», видимо, забылось, а восстанавливать листы в горбачевские времена не решились. Конечно, это только предположения, но как говорится, «дыма, без огня — не бывает». Захаркин, заместитель командующего, разумеется, много знал о событиях первых дней войны. И знаете, как закончился жизненный путь Ивана Григорьевича? Осенью 1944 года, когда немецкие войска были вышвырнуты за пределы нашей Родины, вновь был образован Одесский военный округ, считай глубокий тыл. Захаркина выдернули из действующей армии с поста заместителя командующего фронтом и перевели на должность командующего округом, где он вскоре и погиб при исполнении служебных обязанностей в автомобильной катастрофе. Хрущев, кстати, в это время был первым руководящим лицом на Украине и сидел в Киеве.

А вот что сразу сделал Сталин, когда возвратился в Кремль после «болезни», так тут же назначил нового командующего. Ну и что, скажут скептики? Командующего ведь, на тот момент, не было? Поэтому назначили нового. Почему же не было, хочется возразить? А как же «Черновик Постановления Политбюро», где Тюленев совмещает два поста командующих округами? А вот если этот «Черновик» — «туфта», то что же получается? Что такой важный в политическом отношении округ до 28 июня был «бесхозным»? Этого в принципе не может быть! Командующий, хоть в роли «исполняющего обязанности» обязательно должен был быть. Да, пока мы его не знаем, а только лишь, предполагаем. Но остроты вопроса это не снимает. Может, «черновик Постановления» о Тюленеве и служит эдаким «фиговым листом», чтобы прикрыть сей голый факт с отсутствием командующего Московским военным округом в первые дни войны.

Да, судя по всему, этот факт с командующим не остался без внимания и Сталина, и окружающих его соратников. Да, вскоре назначили (или заменили) командующего Московским округом, но не человеком из Наркомата обороны как сомнительного с точки зрения надежности органа, а из аппарата НКВД Л. П. Берия, к которому доверия со стороны Сталина было больше. Скорее всего, сам Берия и предложил эту кандидатуру. Артемьев в своих воспоминаниях пишет: «Общее руководство комплектованием ополченских дивизий ГКО поручил Военному совету Московского военного округа, командование которым с 28 июня было возложено на меня».

Кстати, заменили и начальника штаба, предложив на этот пост тоже человека из органов. Предположительно, им стал зам. начальника Управления войск НКВД генерал-майор Д. П. Онуприенко. Главное было не потерять контроль над округом. А когда стало чуть спокойнее, то назначили сведущего в штабных делах генерал-майора И. С. Белова. А Захаркина И. Г. перевели командовать 49-й армией Резервного фронта. В первых числах октября, когда под Москвой обстановка сложилась крайне тяжелая, с этой армией тоже произошла очень странная история.

Если же читатель думает, что автор намеренно сгущает краски в отношении действий «заговорщиков» в июне 1941 года, то снова возвращаюсь к книге В. Лескова «Сталин и заговор Тухачевского»:

«С планом военного переворота оппозиция носилась, по крайней мере, с 1934 года. Думали устроить его прямо в период XVII съезда партии. Но тогда дело сорвалось: сами руководители поняли, что благополучный исход сейчас будет сомнителен. Затем переворот планировали на ноябрьские праздники 1936 года, на Новый год, на 23 февраля, на 8 марта и 1 мая 1937 года…

Теперь, однако, в мае 1937 года, больше невозможно было отступать и колебаться — в силу смещения Ягоды с поста главы НКВД и многочисленных арестов, в том числе Путны и Примакова, видных руководителей заговора…

План переворота предусматривал следующие пункты:

1. Серия вооруженных конфликтов на границах — с целью создать напряженную атмосферу в стране и столице.

2. Захват Кремля, с убийством Сталина, Молотова, Ворошилова — ведущих политических фигур режима.

3. Захват здания НКВД на Лубянке, с убийством Ежова.

4. Взятие отрядами оппозиции зданий Наркомата обороны и Московского военного округа.

5. Захват городской телефонной станции и всех телеграфных отделений, чтобы помешать сторонникам Сталина вызвать помощь из соседних городов.

6. Занятие своими людьми всех городских вокзалов и жесткий контроль движения.

…Убийство вождей предполагалось свалить на «акции контрреволюции», под этим предлогом объявить военное положение, запретить всякого рода собрания и митинги, оттеснить сторонников Сталина от власти, сформировать новое Политбюро и Правительство — из троцкистов и «правых», а также сторонников М. Калинина, с которым надеялись поладить. Затем думали вызвать в Москву Тухачевского, объявить его на время диктатором, а позже провозгласить президентом! После этого предполагалось провести чистку партии от сторонников Сталина и наполнить ее элементами вполне буржуазными и послушными. Программа и Устав подлежали быстрой переработке. Намечалось, что после завершения переворота Якир и Уборевич вернутся со своими людьми назад, чтобы в Киеве и Минске также быстро «провернуть» подобную операцию».

И где здесь можно увидеть среди заговорщиков верных ленинцев? Очень серьезные ребята, с определенным чувством долга по отношению к своим собратьям по тайной организации. Без особых угрызений совести, жестокие и расчетливые «бойцы», своеобразного «невидимого фронта».

Правда, в 1941 году уже не было в живых Якира и Уборевича, но зато им была подготовлена неплохая замена. Так что вполне можно сказать напутственные слова участникам новой военной оппозиции: «В долгий путь, господа-товарищи!», — разумеется, без пожелания им творческих удач на этом нелегком пути…

И еще о нашей «пятой колонне». Когда данная книга уже была подготовлена к публикации, в руки автора попалось новое издание мемуаров И. В. Тюленева «Через три войны» (Центрполиграф, 2007). Особенно интригующе выглядела надпись на обложке: «Впервые без купюр». Быстро находим интересующую нас главу о первом дне войны, которую уже разбирали выше. Разумеется, восстановлены изъятые редакторами части текста рукописи автора, но это-то лишний раз и доказывает все то, о чем мы рассуждали в предыдущих частях нашей книги.

Итак, в новом варианте воспоминания Тюленева выглядят следующим образом:

«Позднее снова зашел в Генеральный штаб к Г. К. Жукову.

— По донесениям штабов округов, — сказал он, — на границах как будто бы все спокойно. Тем не менее, я звоню всем командующим приграничных округов и предупреждаю их о возможном нападении со стороны фашистской Германии. Эти предположения подтверждаются данными нашей разведки, о которых вы знаете».

По мысли редакторов следует, что зашел один раз в Генштаб и достаточно. Незачем привлекать внимание читателей к Генштабу. Пусть будет нейтральное, просто «зашел к Жукову».

Вопрос о связи с командующими округов головная боль редакторов. Ведь решили же, что связи, особенно с Западным округом, нет. А здесь, в этом эпизоде, за несколько часов до нападения, как видите, она функционирует исправно.

Вопрос о данных нашей разведки. Если их знает Тюленев, командующий Московским округом, то почему эти данные не могли знать командующие приграничных округов? Значит, командующие округов заблаговременно были предупреждены о сосредоточении у границы немецких войск? Тогда, как понимать внезапное нападение?

«Вместе с наркомом мы докладывали обстановку товарищу Сталину, но он одернул нас, сказав, что мы поднимаем панику, принимая провокации за войну. Осторожность не мешает, поэтому предупреждаю командующих войсками».

Вы чувствуете, как все это не стыкуется с мемуарами Жукова. Первое издание мемуаров Тюленева вышло в 1960 году, практически, как и у Болдина. Цель, как говорилось выше, создать негативный облик вождя, якобы запретившего открывать огонь по врагу, до особого его, Сталина, распоряжения. А для противовеса «нерешительному» и «сверхосторожному» Сталину уже лепится образ «мужественного» Жукова, который крайне озабочен тревожной ситуацией на границе и берет на себя ответственность по предупреждению наших командующих. Не его якобы вина, что там произошло на самом деле.

«…Итак, реальная опасность войны возникла совершенно отчетливо. Надо было немедленно, и впоследствии это стало очевидным, дать командующим приграничных военных округов короткий, четкий оперативный план. К сожалению, этого не было сделано».

Это явная крамола насчет короткого, четкого, оперативного плана. Глядишь, и до упоминаемого нами кодированного сигнала в войска рукой подать. А по поводу срочности передачи информации в округа, так кто же этим озабочен? Автор мемуаров Тюленев — не Жуков же?

«В 3 часа ночи 22 июня меня разбудил телефонный звонок. Срочно вызывали в Кремль… Сразу возникла мысль: «Война!»

Помните, выше говорилось насчет неглупых редакторов, которые убирали из уст высокого военного руководства слово: «Война». Не военным было решать, что началась именно война, это могло быть что-то и другое.

«Климент Ефремович спросил:

— Где подготовлен командный пункт для Верховного командования?

Этот вопрос меня несколько озадачил.

— Такую задачу передо мной никто не ставил, — говорю я Ворошилову. — Штаб Московского военного округа и ПВО города командными пунктами обеспечены. Если будет необходимо, можно передать эти помещения Верховному командованию.

Затем мне было объявлено, что правительство назначило меня на должность командующего войсками Южного фронта. Отбыть к месту назначения предлагалось сегодня же».

Что касается «Верховного» командования, то редактора правы. На тот момент, действительно, оно в таком сочетании не звучало. Интереснее другое.

«Этот вопрос меня несколько озадачил». Немедленно убрать. Получается, что решение правительства было для Ивана Владимировича, как снег на голову! Он ведь вскрыл свой мобилизационный пакет и, судя по всему, такого решения там не было. Отсюда и его недоумение. Теперь о Клименте Ефремовиче. Упоминался ли Ворошилов в первом издании мемуаров? Во всяком случае, решили убрать «правительство» и возложить ответственность на Ворошилова, а чего церемонится — возразить-то с того света он уже не сможет. По сути дела, командный пункт МВО с узлом связи новоявленная Ставка подгребала под себя.

Читаем далее: «Каждая минута была дорога. Штаб МВО согласно моим указаниям срочно выделил полевой штаб для Южного фронта из командиров Московского военного округа и стал готовить специальный железнодорожный состав для отправки штабных работников на фронт.

22 июня в 15 часов я снова был у Г. К. Жукова и хотел получить от него оперативную обстановку и задачу для Южного фронта. Но лично от Жукова никаких указаний не получил, так как он, как и я, спешил в этот день выехать на фронт. После этого я был в Оперативном управлении Генштаба, где мне сказали, что обстановку и задачи я получу на месте».

«Каждая минута была дорога» — выглядит как-то легковесно. Все-таки насчет Кремля весомее, да и надежнее. Пусть назначение Тюленева будет все же ассоциироваться с Кремлем, а значит, и со Сталиным. «Командиров…» убрать, чтобы не подумали, будто, весь штаб МВО «выкорчевали с корнем».

Ну, и на десерт. Смотрим приложение 1: «Из личного дела И. В. Тюленева. Прохождение действительной службы в Советской Армии». Нас, разумеется, будет интересовать время нахождения его в должности командующего Московского военного округа. Находим соответствующую строку. Командующим Московским военным округом И. В. Тюленев стал согласно Приказу НКО СССР № 0094 от 15.08.1940 года. И по какой же срок он исполнял эти обязанности? А вот этого-то и не получите, дорогие товарищи читатели. Месяц есть, а число не указано. Хорошо, но на основании чьего распоряжения он стал командующим Южным фронтом? Пожалуйста, в соответствующей графе лично дела читаем: «Подтверждается приказом НКО СССР № 00801 от 26.08.1941 года». А чье же распоряжение подтверждается приказом НКО за № 00801? И с какого времени вступил Тюленев в должность командующего Южным фронтом? Та же картинка. Месяц есть, число не указано.

Как видите, этот момент в биографии генерала армии И. В. Тюленева стараются тщательно скрыть. Чтобы не бросалось в глаза отсутствие в личном деле столь важных в нашем понимании дат, редактора решили изъять все даты дней. Поэтому их нет ни в первой строке, ни в последней, кроме единственной, абсолютно нейтральной: «С 1. 9. 1941 по 15. 10. 1941 — на излечении по ранению». Данный документ заверен «Зам. Начальника ОКТШ начальник Лебедев. 15 августа 1978 г.»

Вывод один: воспоминания генерала армии были бесцеремонно изрезаны военно-партийной цензурой. Остается удивляться тому, как умели цензоры той поры убирать из текста страницы, ключевые для понимания важнейших событий, деятельности автора и тех, кто его окружал, не говоря уже о моментах острых, по которым до сих пор нет единого мнения у историков.

СТРАННОЕ МОЛЧАНИЕ МОСКВЫ

Продолжим тему нашей книги. В своих воспоминаниях наш посол в Англии И. М. Майский так описывал события накануне войны. В субботу 21 июня ему позвонил посол Англии в Советском Союзе Стаффорд Криппс, который был в то время на своей родине и попросил встретиться. При встрече сообщил важную новость: «У нас есть заслуживающие доверия сведения, что это (германское. — В.М.) нападение состоится завтра, 22 июня, или, в крайнем случае, 29 июня… Гитлер всегда нападает по воскресеньям… Я хотел информировать вас об этом».

После того, как они обменялись краткими репликами по поводу этой новости, Криппс прибавил: «Разумеется, если у вас начнется война, я немедленно же возвращаюсь в Москву».

После встречи Майский отправил шифровку-молнию в Наркомат иностранных дел. На следующий день в 8 часов утра узнал о нападении Гитлера на нашу страну. Около 11 часов по советскому радио было сообщено, что в полдень выступит с заявлением по радио нарком иностранных дел.

«Когда я узнал о предстоящем выступлении, — вспоминал Майский, — первое, что пронеслось у меня в голове, было: «Почему Молотов? Почему не Сталин? По такому случаю нужно было бы выступление главы правительства». Однако я не придал данному обстоятельству особого значения… Выступление наркома иностранных дел произвело на меня хорошее впечатление. Оно вполне соответствовало моему настроению».

Как видно и у Майского возникло чувство недоумения по поводу отсутствия Сталина на Московском радио в полдень 22 июня. Дальше события становятся не менее «интересными». Майский вспоминает: «Я с нетерпением ждал каких-либо руководящих указаний от Советского правительства и прежде всего указаний о том, готовить ли мне в Лондоне почву для заключения формального англо-советского военного союза».

Это высказывание нашего посла надо понимать так, что после начала войны с Германией ему в Лондон не было послано ни одного сообщения о его дальнейшей деятельности. Майский как честный человек, патриот, не мог оставаться безучастным к судьбе своей Родины: «Я считал, что в годину великого бедствия каждый советский гражданин должен что-то сделать для своей страны. Из моих прежних разговоров с товарищами в Москве я знал, что вопрос о втором фронте является одним из важнейших в случае нападения Германии на СССР. Я решил сделать соответственный демарш. Но с кем говорить на такую тему?… По зрелому размышлению я пришел к выводу, что, пожалуй, целесообразнее всего первый демарш сделать перед лордом Бивербруком».

Как видим, и это решение он принимает самостоятельно, без указаний из Москвы. И как долго длилось данное состояние дел? Надеюсь, читатель не забыл, что началась война с Германией и бездействие советского посла в стране, волею обстоятельств ставшей теперь союзником нашей страны, вызывает полное недоумение. И сколько же длилось это безобразие?

«Бивербрук был в то время членом военного кабинета Черчилля и как таковой имел отношение к общим вопросам стратегии и ведения войны. Вдобавок за предшествующие шесть лет у меня сложились с ним хорошие личные отношения… И я решился: на пятый день после начала германо-советской войны я отправился в Черкли (имение лорда. — В.М.) и просил Бивербрука поднять в военном кабинете вопрос об открытии второго фронта во Франции».

Проведя несложное арифметическое действие, мы узнаем, что Иван Михайлович отправился на встречу с лордом Бивербруком 27 июня 1941 года, что также подтверждается его телеграммой на Родину от 30 июня: «В частности, по поводу мыслей Бивербрука, которые он мне высказал 27 июня…». Таким образом, получается, что его «зрелые размышления» по поводу своих решительных действий удивительным образом совпали с возможным отсутствием Сталина в Кремле и закончились как раз с предполагаемым возвращением Сталина к активной работе.

Но может быть, это случайное совпадение? В жизни всякое бывает, но, смотрите, как после этого зашевелился Вячеслав Михайлович Молотов.

«О своем разговоре с Бивербруком, — вспоминает Майский, — я немедленно телеграфировал в Москву. Никаких возражений против моей инициативы не последовало. Напротив, нарком иностранных дел вызвал к себе Криппса и, ссылаясь на сочувственное отношение Бивербрука к идее второго фронта, просил британского посла поставить этот вопрос перед британским правительством».

Чем же занимался наш нарком иностранных дел эти пять дней, если не удосужился послать Майскому хотя бы одну телеграмму? А ведь тот очень тяготился своим неведением относительно дел на Родине.

И тут автору могут возразить товарищи из министерства иностранных дел, подготовившие и издавшие в 1983 году документы и материалы в двух томах «Советско-Английские отношения во время Великой Отечественной войны 1941–1945», где в 1-м томе под номером 3 приведена телеграмма наркома иностранных дел СССР послу СССР в Великобритании:

«22 июня 1941 г.

Если заявление Криппса о присылке военной миссии и экономических экспертов действительно отражает позицию Британского правительства, Советское правительство не возражает, чтобы эти две группы английских представителей были присланы в Москву. Понятно, что Советское правительство не захочет принять помощь Англии без компенсации и оно в свою очередь готово будет оказывать помощь Англии.

Молотов».

Так что же, Майский вводит нас в заблуждение, утверждая что не получал никаких указаний из Москвы? И кто же прав?

Давайте-ка сначала разберемся вот с каким вопросом. Посол Майский послал на Родину срочное сообщение, основанное на информации Криппса, о том, что на 22 июня ожидается нападение на СССР. Почему же это сообщение не включили в данный сборник документов? Это ведь не какое-то рядовое сообщение, а сверхважное. Да ради таких сообщений порой и находятся послы в сопредельных государствах, чтобы первыми ударить в набат и предупредить свою отчизну о планах врага. А здесь, посол Майский шлет экстренную телеграмму о сроках нападения, — кстати, сведения оказались на удивление, достоверными, — и решение не включить такую телеграмму в сборник представляется необоснованным.

Разумеется, всегда можно сделать отговорку, сославшись, дескать, на то, что приведенные в сборнике документы начинаются с 22 июня, начала войны, а послание Майского, о котором мы ведем речь, относится как бы к довоенному времени. Пусть будет так, но Майский 22 июня посылает еще одну телеграмму. Так вот любителям русского языка и литературы автор предлагает поломать голову над вопросом: «Является ли телеграмма Молотова, приведенная выше, ответом на телеграмму Майского от 22 июня?».

Приводить телеграмму Майского (док. № 2) полностью автор не решился из-за ее большого объема, но ключевые предложения раскрывающие суть данного сообщения приведены:

«1. Сегодня в 8 час. 30 мин. утра секретарь Идена позвонил в посольство и просил меня быть у Идена (министр иностранных дел Англии. — В.М.)… В 12 час. я был у Идена. Он начал с расспросов о содержании речи Молотова. Я его подробно информировал. Далее он заявил, что только сегодня утром беседовал с Черчиллем и на основании этой беседы считает нужным заявить, что объявление Германией войны Советскому Союзу ни в какой мере не меняет политику Англии, что ее действия в борьбе с Германией сейчас не только не ослабевают, но, наоборот, усилятся… Далее Британское правительство готово оказать нам содействие во всем, в чем оно может, и просит лишь указать, что именно нам нужно. В частности, военная и экономическая миссии, о которых мне вчера говорил Криппс, могут вылететь в любой момент, если мы того пожелаем. Иден просил меня выяснить также, не нужна ли нам какая-либо помощь в морских делах?.. Вообще, подчеркивал Иден, нам нужно только сообщить, что мы хотим, а Британское правительство постарается, поскольку это в его силах, исполнить всякое наше желание. Я ответил, что по понятным причинам не могу сейчас дать ответ на вопросы Идена, но обещал снестись с Советским правительством и после этого вновь его повидать. Жду от Вас по этому поводу указаний.

2. Иден сообщил мне, что сегодня в 9 час. вечера премьер выступит по радио и выскажется в том же духе, в каком Иден только что сделал мне заявление. Я заметил, что, учитывая слухи и разговоры, которые в последние недели велись вокруг прилета Гесса, «мирной кампании» немцев в США и так далее, было бы хорошо, если бы Черчилль в своей речи ясно и определенно заявил, что Англия тверда в своей решимости вести войну до конца. Иден обещал переговорить об этом с премьером и добавил, что совершенно спокоен за позицию своей страны: ни о каком мире с Гитлером не может быть и речи… Затем я поинтересовался мнением Идена об американской реакции на совершившиеся события… Иден ответил, что только вчера вечером имел длинную беседу с Вайнантом, который вчера прилетел из США на бомбардировщике, и в предчувствии того, что совершилось, как раз поставил перед американским послом аналогичный вопрос… Со своей стороны Иден добавил, что, поскольку нападение Германии на СССР носит характер самой явной и оголтелой агрессии, реакция Америки должна быть более благоприятной для СССР и Англии, чем это имело бы место в других условиях…

3. Затем Иден перешел к вопросу о Криппсе. Он хотел бы, чтобы Криппс как можно скорее вернулся в Москву, однако ввиду инцидента с коммюнике ТАСС и болезненной реакцией на него со стороны Криплса Иден хотел бы знать, является ли Криппс для нас «персона грата»? Иден считал бы нецелесообразным в такой момент менять посла, но он готов это сделать, если бы мы того пожелали. Я заверил Идена, что подозрение Криппса ни на чем не основано, что отношение лично к нему у нас хорошее и что если у Криппса раньше были в Москве известные трудности, то это вытекало совсем из других, хорошо известных Идену причин. Иден был очень доволен моим ответом и заявил, что постарается срочно отправить Криппса в Москву.

4. Иден интересовался поведением Турции и Японии, но я не мог ему сообщить ничего нового. В заключение я поставил Идену прямой вопрос: могу ли я сообщить Советскому правительству, что ни о каком мире между Англией и Германией не может быть и речи, что Англия не только не ослабит, а, наоборот, усилит свою энергию в борьбе с Германией и что Англия твердо будет продолжать войну? Иден ответил: да, можете это сообщить… Когда я прощался, Иден в раздумье произнес: «Это начало конца для Гитлера». Я ответил: «Война делает поворот всемирно-исторического значения».

Майский».

И где же здесь в тексте говориться о заявлении Криппса, дорогие товарищи из министерства иностранных дел? Что же вы так невнимательны к своим же собственным документам? Ведь в послании Майского на Родину 22 июня (док. № 2) тот сообщает, что вел переговоры именно с министром иностранных дел Иденом и ни с кем другим, и одном из пунктов был затронут всего лишь вопрос о Криппсе, точнее, о его возвращении в Москву.

А вот о заявлении Криппса, которое он сделал Майскому, отражено именно в телеграмме последнего от 21 июня. Текст этой телеграммы, как я уже отмечал, почему-то в сборнике не приведен, но в препарированном виде этот текст можно обнаружить в т. 1 в примечании под № 1:

«1. В беседе с Майским 21 июня 1941 г. Криппс заявил, что (и далее следует закавыченный текст, судя по всему этой самой экстренной телеграммы нашего посла от 21 июня. — В.М.) «уже договорился с начальником генштаба Диллом о том, что в случае нападения Германии на СССР из Лондона в Москву в самом срочном порядке будет отправлена военная миссия для передачи нам опыта войны с Германией, причем данная миссия сможет отправиться по воздуху без посадки из Англии в СССР через Швецию… Равным образом Криппс договорился с соответствующими инстанциями о столь же срочной посылке к нам экономических экспертов в целях налаживания хозяйственной координации между обеими странами. Люди, которых в данных условиях послала бы Англия, были бы людьми «первого ранга», могущими решать большинство вопросов на месте. Все это Криппс просил меня передать Советскому правительству немедленно и заверить его, что Британское правительство не допустит никакого промедления в оказании СССР (в случае нападения на него Германии) той помощи, на которую оно будет способно».

Как видим, очень хочется вышеупомянутым товарищам заполнить этот злополучный день 22 июня какими-либо действиями Молотова и правительства. Ну не могла эта телеграмма Молотова быть отправленной в Лондон 22 июня. Понятно, что если очень хочется, то можно! Телеграмму послу от 26 июня перенесли на 22 июня и пытаются таким образом заполнить образовавшийся информационный вакуум. Скажите, ну зачем нужно передергивать даты телеграмм и почему нельзя правдиво изложить данные события? Все это лишний раз доказывает, что события с 22 по 26 июня очень беспокоили определенные круги послесталинского руководства нашей страны.

Снова возвращаемся к мемуарам нашего посла в Англии:

«На двенадцатый день после нападения Германии на СССР, 3 июля, И. В. Сталин впервые выступил по радио. Я слушал его с затаенным дыханием и старался найти в его словах надежду на решительный перелом в военных событиях — и притом в самом ближайшем будущем», — признается в своих чувствах читателям Майский.

Из написанного Иваном Михайловичем вполне ясно читается, что тот лишь 3 июля, наконец-то, услышал самого Сталина и из его уст узнал о происходящем в стране на период гитлеровской агрессии. А до предполагаемого появления Сталина в Кремле с Майским, вообще, никто из нашего МИДа не вел никаких переговоров относительно его действий, как посла.

Майский продолжает: «Сначала июля (разумеется, после речи Сталина 3 июля. — В.М.) стала возобновляться дипломатическая деятельность между СССР и Англией. В Москве был поставлен вопрос об оформлении новых отношений между обеими странами… Черчилль был несколько обижен тем, что Сталин никак не откликнулся на его речь по радио 22 июня, но решил все-таки сделать первый шаг для установления более дружественных отношений с главой Советского государства. 7 июля он направил Сталину письмо, в котором давал понять, что помощь Англии Советскому Союзу выразится главным образом в воздушных бомбардировках Германии».

Смотрите, как проясняется картина. Черчилль, по замечанию Майского, высказал определенное неудовольствие тем, что Сталин никак не отреагировал на его речь, но, тем не менее, первым сделал шаг к сближению наших стран. Да, но кто же мешал Черчиллю послать письмо раньше, хотя бы до 26 июня? Однако не решился послать. Почему? Да потому что доподлинно знал, что Сталина нет в Кремле. Даже если английская разведка и зафиксировала появление Сталина где-либо в правительственных учреждениях после 26 июня, то для Черчилля только прямое выступление Сталина по радио явилось неоспоримым доказательством того, что это настоящий живой Сталин, а не его, скажем, двойник. Поэтому он и написал письмо Сталину именно после 3 июля. А строить из себя обиженного, особенно в глазах советского посла Майского, это была его отличительная черта, как политика-актера, не более того.

Теперь, давайте обратимся к послу Англии в Советском Союзе Стаффорду Криппсу. Как видно из сообщения Майского, министр иностранных дел Англии Иден обеспокоен тем, как отнесутся к возвращению в Советский Союз посла Англии и не будет ли тот «персоной нон грата»? А почему, собственно говоря, возникла данная проблема? Почему Криппс так «болезненно» отреагировал на сообщение ТАСС от 13 июня, которое прозвучало по радио для иностранных слушателей? Приведем отрывок из данного сообщения:

«СООБЩЕНИЕ ТАСС.

Еще до приезда английского посла г-на Криппса в Лондон, особенно же после его приезда, в английской и вообще иностранной печати стали муссироваться слухи о «близости войны между СССР Германией…

Несмотря на очевидную бессмысленность этих слухов, ответственные круги в Москве все же сочли необходимым, ввиду упорного муссирования этих слухов, уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении войны…»

Криппс убыл из нашей страны за три дня до этого сообщения, якобы для консультаций со своим правительством. После же сообщения ТАСС, как пишет в своей книге «Трагедия 1941 года» А. Б. Мартиросян, Криппс срочной телеграммой приказал своей дочери, находящейся в Москве, немедленно выехать в Тегеран. Чего же он так испугался? Думается, не только начала войны, но и тех непредсказуемых событий, которые могли произойти в Москве.

И вот, находясь в Лондоне буквально накануне войны, 21 июня, Криппс напросился на встречу с нашим послом Майским и сообщил ему секретную информацию о нападении Германии на Советский Союз. Более того, выразил желание немедленно возвратиться в Москву для работы в посольстве и предложил направить военную и экономическую миссии для контактов с Советским правительством.

Помните, выше мы разбирали причины, по которым Гесс прилетел в Англию. Пришло время рассказать об одной деликатной помощи, которую, видимо, должна была оказать Англия Третьему рейху. Что должно произойти с германским посольством в Москве при начале военных действий между СССР и Германией? Совершенно верно, оно должно быть интернировано. Таким образом, связь заговорщиков и руководства Германии, осуществляемая, разумеется, главным образом через посольство, будет парализована. И через кого же она будет осуществляться в дальнейшем и как? Ведь без связи нет координации действий заинтересованных сторон: наших заговорщиков и германской стороны. Вот эту функцию, видимо, и должно было взять на себя английское посольство.

Тогда все становится понятным. Прежде всего, необъяснимая ничем дружеская расположенность Криппса к нашему послу. Кто снабдил его секретной информацией о времени нападения Германии? Кто уполномочил его донести эту информацию до нашего посла? Не из английских же газет Криппс вычитал информацию о нападении Германии, чтобы ею поделиться с Майским. А в «дружеские порывы» английского дипломата что-то верится с трудом. Вы посмотрите на уровень его полномочий. Криппс, будучи дипломатическим работником, без труда «договорился с начальником генштаба Диллом» об отправке в Москву военной миссии. Кроме того, Криппс «договорился с соответствующими инстанциями о столь же срочной посылке к нам экономических экспертов», которые тоже должны были войти в контакт с высшим руководством нашей страны. Обратите также внимание на уровень полномочий лиц, составляющих военно-экономическую миссию. Эти лица «первого ранга» будут наделены полномочиями «могущими решать большинство вопросов на месте». Это вам не 1939 год, когда в Москву прибыла английская делегация под руководством адмирала Дракса для ведения переговоров без необходимых на то полномочий.

Надо понимать, что подготовка этой миссии проводилась не за один день. Значит, английское правительство точно знало о начале агрессии Германии против нашей страны.

Хотелось бы отметить и такой факт. Криппс сообщил Майскому дату нападения 21 июня, давая тому возможность как бы заранее сообщить эту информацию своему правительству. Но зная коварство туманного Альбиона, можно уверенно предполагать, что англичане абсолютно были уверены в том, что мы этой информацией не воспользуемся. Так ведь и получилось на самом деле! А Криппс, в глазах Майского, стал выглядеть большим другом Советского Союза.

Как видно из сообщений Майского, Криппс буквально рвался в Советский Союз, и Иден, в свою очередь, тоже подтверждал намерения английской стороны отправить Криппса с военно-экономической миссией как можно скорее. Вопрос был только в согласии нашей стороны. Если верить нашим архивистам и зная намерения англичан, то после телеграммы Молотова от якобы 22 июня нашему послу, где говорится о согласии принять данные миссии, они должны были бы прилететь буквально на следующий день. Однако, как следует из документов, Криппс и компания прилетели в Москву только 27 июня, что никак не соответствует логике жгучих желаний Криппса срочно прибыть в нашу страну.

Скорее всего, эта телеграмма от 26 июня, как уже говорилось выше и, к тому же, ее содержание выглядит намеренно сокращенным, чтобы по тексту трудно было понять, что она послана значительно позже указанной даты. Цель одна — затруднить понимание процессов, происходящих в первые дни войны.

Но вот, наконец, английская миссия во главе с Криппсом 27 июня прибыла в Москву. В составе военной — генерал-лейтенант Мэсон Макфарлан, контр-адмирал Майлс, вице маршал авиации Кольер; экономической — Лоуренс Кадбюри, полковник Эксам, командор Уайбэрит и полковник Дэвис, — все сплошь, надо полагать, джентльмены. Для начала обменялись дипломатическими любезностями, затем Криппс остался один на один с Молотовым. Вячеслав Михайлович попросил Криппса раскрыть карты относительно деятельности представителей обеих миссий. Криппс сразу пошел с козырей: «Члены военной миссии должны войти в контакт с представителями советских военных кругов, причем, английская военная миссия будет независима». А чего церемонится-то, время идет, а цель еще не достигнута. А насчет другой миссии еще конкретнее: «Экономическая миссия должна будет установить контакт с Микояном и будет работать под его руководством».

А что сказать по поводу вот такой информации, приведенной в книге «Трагедия 1941 года» А. Б. Мартиросяна: «До начала 1941 г. у британской разведки, к сожалению, имелся очень сильный, прекрасно информированный агент непосредственно в секретариате члена Политбюро А. И. Микояна. Кстати говоря, он передавал своим британским хозяевам информацию мобилизационного характера». Жаль, что это стало известно так поздно!

Но в то время у Молотова тоже нашлись свои козыри: а ну-ка, любезный друг, расскажи-ка нам про Гесса. С какой такой целью прилетел он к вам на острова? Криппс сразу завял и промямлил, что «Гесс прибыл в Англию не без ведома Гитлера». Скажите, на милость, какая прозорливость! Ну, а конкретнее можно? Тоже ничего вразумительного в ответ. «В настоящий момент Гессом в Англии не интересуются», — попытался успокоить Криппс нашего наркома и клялся, отрицая его предположение о том, что «Гесс предупредил Английское правительство о возможности ближайшего нападения Германии на СССР». Разве этот змий английский проговориться когда-нибудь?

А на тему, нельзя ли немедленно получить ответы на поставленные вопросы, Криппсу указали, как в «12 стульях» Ильфа и Петрова. Днем вопрос — вечером ответ, или вечером вопрос — утром следующего дня ответ.

Теперь Молотову стало значительно легче: у него есть весомый козырь — в Кремле появился Сталин. Молотов так прямо и заявил Криппсу, — обо всем, что говорится на переговорах, он докладывает лично главе правительства И. В. Сталину. Поэтому, видимо, и отделывался молчанием с Майским Вячеслав Михайлович, что до 26 июня не мог он советоваться со Сталиным. А взять на себя ответственность, как видно, не по молодцу шапка.

А английские ребята из военной миссии так насели на Молотова при очередной встрече, что нашему наркому пришлось буквально отбиваться от их настойчивых попыток иметь «детальную и подробную картину всей обстановки, существующей сейчас повсеместно на восточном фронте». Молотов им разъясняет, «что он не собирается вдаваться в подробности существующей сейчас на фронте обстановки и не считает, что это входит в задачи собравшихся здесь. Общее положение на фронтах уже известно. Сведения опубликованы в советских газетах, в сводках Информбюро, из которых совершенно ясно вытекает, что обстановка на фронте весьма серьезная. Речь идет в настоящий момент не о деталях, а о серьезных вопросах, и помощь со стороны Англии весьма ослабила бы это напряженное положение… В этом смысле сейчас и встает вопрос, могут ли военные силы Англии каким-либо образом помочь своими действиями».

А что, разве такая задача стояла у данной английской миссии? Макфарлан с подозрительным упорством снова стал домогаться «получения подробных сведений, без которых, по его мнению, Генеральный штаб не сможет решить вопрос о помощи и не сможет определить пути ее оказания».

Макфарлану и компании нужно официально получить возможность контактировать с верхушкой нашего военного командования, среди которых и будут находиться нужные им люди из числа заговорщиков. Макфарлан делает очередной заход на цель, пытаясь выглядеть при этом невинной птичкой: он, дескать, «не хочет получить конкретные сведения о расположении советских войск и линии фронта на карте, он лишь хочет получить соответствующие необходимые сведения от советского Генерального штаба, которые он мог бы сообщить в Англию». А чтобы отвести от себя подозрения в чрезмерной назойливости в получении информации от наших военных, то взял и перевел стрелки на посла Криппса, — дескать, тот «уже телеграфировал о серьезности положения на фронте и просил Макфарлана выяснить детали этого положения».

Нелегко приходилось Молотову на встречах с «товарищами по оружию». Они из тех, о ком говорят: его гонишь в дверь, а он лезет в окно. Если не допускают до получения чужих сведений, то дайте хотя бы возможность передать свои. И Макфарлан с упорством, заслуживающим одобрения своего начальства, пытается зайти с другой стороны: он, дескать, «весь день хотел передать весьма важные сведения, полученные из Генерального штаба Англии, но, ввиду отсутствия возможности, до сих пор их не передал в Штаб советских войск. Он хотел бы обменяться информацией и сверить имеющиеся у него сведения, чтобы получить точные и полезные для обеих сторон материалы».

Конечно, при желании все эти действия английской стороны можно представить и в другом свете. Дескать, «твердокаменный» Молотов не пускает к нашим военным англичан для передачи их боевого опыта «под Дюнкерком», а недалекий в военных делах Сталин не понимает «свалившегося на него счастья», в виде английских генералов и адмиралов, грудью пытающихся встать на защиту нашего Отечества.

А вот давайте зададимся вопросом: «С помощью чего должны установить связь наши заговорщики с немцами, если немецкого посольства в Москве уже нет и помощь англичан, как видели выше, будет блокироваться?». Радиосвязь очень проблематична, так как ее тут же запеленгуют. Курьеры — это слишком долго и ненадежно. Остается самое быстрое после радио на тот момент — авиация. Наши «активисты из пятой колонны» вполне могли с помощью авиации совершать перелеты линии фронта и сбрасывать вымпела с нужной для немцев информацией. Разумеется, цель полета может быть вполне оправданной. Например, связь с нашими войсками, находящимися в окружении.

Поэтому, смотрите, что предлагает Макфарлан Молотову. Дескать, не у него одного имеется информация для передачи нашим военным. Такой же информацией обладает и вице-маршал авиации Кольер, «который до сих пор не был представлен ни одному из представителей Воздушных Сил Советского Союза». То-то после войны одними из первых, кто получил по загривку от Сталина, были именно наши доблестные ВВС.

Видать крепко не допускали мы англичан до наших военных, что британцы решили изменить тактику: чем больше их представителей будет в Советском Союзе, тем лучше. Кто-нибудь да пробьется к цели. И вот из Англии прибывает дополнительная миссия: «два эксперта по ПВО, три клерка — авиационный, военный, морской; один офицер-техник (специалист подводник), один офицер из разведки, имеющий последнюю информацию о германской армии; один офицер-шифровальщик; один офицер-воздушник, приезжавший с военной делегацией два года тому назад; один сержант стенографист-машинист». Густо они, однако, облепили наш Наркомат иностранных дел, ничего не скажешь.

Пресекая, видимо, попытки контакта с англичанами и принимая во внимание имевшую место негативную оценку деятельности ряда лиц из числа военных высокого уровня, Сталин решил отправить их на фронт. В число явных фигурантов попали сам нарком обороны Тимошенко, представители Генштаба Ватутин, Маландин, и к ним в компанию Соколовский.

ГОВОРЯТ СТАЛИНСКИЕ НАРКОМЫ

Сталинские наркомы — вот кто, казалось бы, должен прояснить интересующую нас проблему. Ведь им, работающим бок о бок со Сталиным в течение большого периода, не составит большого труда ответить на простой вопрос: «Что делал Сталин в первые часы и дни войны?» Историк Г. Куманев посвятил теме «Сталинские наркомы» большое количество времени и взял интервью у многих лиц. Не все интервью удалось опубликовать, на то были разные причины, которые Георгий Александрович не счел нужным приводить. Итак, понятно, что высказывания определенных персоналий не попадали в русло установок ЦК КПСС и Министерства обороны. Но те, которые были опубликованы, вызвали определенный интерес не только у читающей публики, но и привлекли особое внимание историков и публицистов, специализирующихся на исследованиях о Великой Отечественной войне.

Вот так прямо вопрос: «Был ли Сталин в Кремле 22 июня?», — конечно, наркомам не был задан, и понятно, почему. Разговор с ними велся в русле того, как данный человек, занимающий такой высокий правительственный пост, встретил начало Великой Отечественной войны, и какая реакция была в связи с этим. Разумеется, разговор касался и личности Сталина. Конечно, рассматривать все интервью не представляется возможным из-за большого объема информации, поэтому ограничимся некоторыми из них, которые представляют для нас наибольший интерес.

Молотов

Частично мы приводили воспоминания Вячеслава Михайловича. На вопрос о том, почему он не пишет мемуаров, Молотов ответил: «Трижды обращался в ЦК с просьбой допустить меня к кремлевским архивным документам. Дважды получил отказ, на третье письмо ответа вообще не было. А без документов мемуары — это не мемуары».

В этом ответе видна определенная честность Вячеслава Михайловича. Человеческая память, каким бы ни был высокоодаренным человек, все же остается не вполне надежным биоматериалом для сохранения информации. Человек может помнить определенные моменты общения с другими людьми, но чтобы абсолютно точно сказать об определенной дате спустя тридцать с лишним лет, — это очень сложно. Поэтому Молотов и хотел подстраховаться архивными документами, где точно зафиксированы даты важнейших для него, как мемуариста, событий. А так, без документов, описание тех дней будет неопределенным по времени, что значительно снизит качество воспоминаний участника событий. В конце концов, попросил бы дать свое выступление по радио 22 июня 1941 года. Может, в этом не отказали бы? Да прокомментировал бы с позиции тех лет, — глядишь, и нам бы работы было поменьше.

Все же нам, в дальнейшем, при рассмотрении интервью, которые опубликованы Г. Куманевым, нужно будет учитывать и возраст наркомов, и временной интервал. Ведь прошло более тридцати лет со дня начала войны.

Каганович

Г. Куманев спрашивает Л. Кагановича о том, что в «Журнале лиц, принятых Сталиным в Кремле» есть его фамилия от 22 июня 1941 года и просит вспомнить:

«Г. Куманев: Каким Вы нашли Сталина в тот момент?

Л. Каганович: Собранным, спокойным, решительным.

Г. Куманев: Интересно, какие лично Вам он дал указания?

Л. Каганович: Очень много указаний я получил. Они показались мне весьма продуманными, деловыми и своевременными.

Г. Куманев: Вы пришли по своей инициативе или Сталин Вас вызвал?

Л. Каганович. Вызвал Сталин, он всех вызывал. Конечно, основной круг заданий мне был связан с работой железнодорожного транспорта. Эти поручения касались проблем максимального обеспечения перевозок: оперативных, снабженческих, народнохозяйственных, а также и эвакуационных».

Прервем пока интервью с Лазарем Моисеевичем. Выходит, что Сталин был в Кремле, коли давал указания лично Кагановичу и был на тот момент «собранным, спокойным и решительным». Не то, что в воспоминаниях у Жукова, — «проявлял излишнюю нервозность». Это интервью Г. Куманев брал у Л. Кагановича в 1990 году, когда тому исполнилось, можете себе представить, 97 лет. Стоит ли распространяться на тему: «В каком состоянии находится память и умственная деятельность у человека в возрасте приближающимся к сотне лет?». Продолжим прерванное интервью.

«Л. Каганович: Я ведь тогда был министром путей сообщения СССР. Кстати, в дарственной надписи в вашей книге вы меня почему-то называете наркомом?

Г. Куманев: Относительно периода войны?

Л. Каганович: Да.

Г. Куманев: Нет, министры в годы войны еще назывались наркомами, а будущие министерства — народными комиссариатами, т. е. наркоматами.

Л. Каганович: Наркоматами во время войны назывались гражданские министерства.

Г. Куманев: Нет, нет, Лазарь Моисеевич. Нарком путей сообщения — это послевоенный министр путей сообщения. Я Вам напомню, что наркоматы были переименованы в министерства в 1946 г. после первых послевоенных выборов в Верховный Совет СССР.

Л. Каганович: Да, да, вспоминаю. Возможно, возможно».

Грустные чувства вызывает это интервью. Если бы оно состоялось хотя бы лет на тридцать раньше, тогда другое дело. Атак получается, что Каганович просто что-то вспоминает про свою кипучую деятельность в те далекие сороковые годы, когда еще Сталин был «собранным, спокойным и решительным» — и о каком 22 июня с Кагановичем можно говорить. Что можно требовать от человека в возрасте 97 лет?

Пересыпкин

«Г. Куманев: Каким для Вас оказался первый день войны, где Вы ее встретили?

И. Пересыпкин: Накануне вероломного фашистского нападения на нашу страну, 19 июня 1941 г. около 10 часов вечера мне позвонил Поскребышев и сообщил, что меня приглашает к себе товарищ Сталин. По какому вопросу меня вызывают, Поскребышев, как обычно, не сказал. Такие вызовы случались довольно часто. И обычно до встречи со Сталиным было невозможно догадаться, с какой целью ты должен прибыть в Кремль. В кабинете, в котором я бывал уже не раз, Сталин находился один. Он поздоровался со мной, предложил сесть, а сам несколько минут прохаживался, о чем-то размышляя. Сталин показался мне несколько взволнованным. Подойдя потом ко мне, он остановился и сказал:

— У вас не все благополучно, товарищ Пересыпкин, со связью и расстановкой кадров в Прибалтийских республиках. Поезжайте туда, разберитесь и наведите порядок.

После этого Сталин повернулся и направился к своему рабочему столу. Из этого я сделал предположение, что разговор, по-видимому, закончен…

Из Кремля я поехал в Наркомат связи, где со своими заместителями мы наметили ряд сотрудников, которые должны были вместе со мной отправиться в командировку. Но наша поездка задержалась. На следующий день, в пятницу 20 июня, состоялось заседание правительства, на котором был и я. Председательствовал глава СНК СССР Сталин. Входе обсуждения одного из вопросов повестки дня для подготовки проекта решения потребовалось создать комиссию. В ее состав по предложению Сталина был включен и я. Проект решения мы должны были подготовить 21 июня. Отсюда я сделал вывод, что моя поездка в Прибалтику откладывается на два дня.

Во второй половине дня 21 июня комиссия подготовила проект решения и документ был подписан. После этого я побывал в Наркомате связи и часа через два уехал за город. Был субботний вечер, и мне пришла в голову мысль, что выезжать в Прибалтику надо в конце следующего дня, т. к. в воскресенье все там отдыхают. Когда же я приехал к себе на дачу, мне вскоре позвонил Поскребышев и сказал, чтобы я срочно по такому-то телефону связался со Сталиным. Я тут же набрал указанный номер телефона.

— Вы еще не уехали? — спросил меня Сталин.

Я попытался объяснить, что по его же поручению работал в комиссии по проекту решения… Но он меня перебил:

— Когда же вы выезжаете?

Я вынужден был поспешно ответить:

— Сегодня вечером.

Сталин положил трубку, а я стал лихорадочно думать, как нам в названный срок выехать из Москвы»…

Очередное сочинение на тему: «Как я провел день, когда на нас напала Германия». Как всегда, кроссворд повышенной сложности. Такое ощущение, что здесь описаны три Сталина. Один посылает Пересыпкина в Прибалтику, другой заставляет готовить проект решения в Совнаркоме СССР, а третий после всего этого разговаривает с ним по телефону. Из троих самый «тупой» — третий. Зачем спрашивать об отсутствии абонента, когда с ним по телефону разговариваешь? А спросить, «почему не уехал?» — значит признаться в том, что правое полушарие в голове не в ладах с левым. Вопрос в том, какой из них настоящий Сталин, — первый или второй? Если первый, то сомнительно, чтобы после отдания приказа о приведении войск в полную боевую готовность 18 июня, надо было посылать Пересыпкина в Прибалтику разбираться с кадрами и связью. Раньше это надо было делать. Если второй, — то, что же, он не помнит, что накануне посылал Пересыпкина в Прибалтику? К тому же, неясно, кто же пригласил Ивана Терентьевича на заседание Совнаркома? Конечно, эти вопросы лучше всего было бы задать тому, кто редактировал эти мемуары, да где ж его возьмешь теперь за давностью лет?

Но приближаемся к кульминационному моменту, началу войны. Она застала Ивана Терентьевича в пути. Он был в поезде под Оршей, когда узнал, что Германия напала на нашу Родину.

«Я размышлял, как мне поступить дальше: продолжать ли следовать в Вильнюс или возвращаться в Москву. Из кабинета начальника вокзала я позвонил в Наркомат связи своему заместителю Попову и попросил его срочно переговорить с маршалом Ворошиловым, который тогда курировал наш наркомат, и получить ответ, как мне поступить дальше».

Ну, вот туман неопределенности начинает рассеиваться. Значит, командировочка была в Литву, и не задержись в Москве товарищ Пересыпкин, 22 июня он был бы уже в зоне боевых действий с непредсказуемыми для него последствиями. Как всегда, в нужный момент возникает Климент Ефремович, который помогает «рулить» в нужном направлении. Можно суверенностью предположить, что задание «по связи и кадрам» в Прибалтике Пересыпкину было дано в Наркомате обороны. Но на следующий день ему, видимо, позвонил Поскребышев и пригласил на заседание Совнаркома. Как Пересыпкин мог отказаться, если Сталин был его прямой начальник, а Иван Терентьевич был одним из его наркомов. На заседании, где «председательствовал Сталин», он получил задание «подготовить проект решения», поэтому и задержался с выездом из Москвы. «Тупой» телефонный звонок был, видимо, из Наркомата обороны. «Товарищ оттуда» поинтересовался, выехал Пересыпкин в Прибалтику или нет. Отсюда и вопрошающий тон при разговоре. Разве мог настоящий Сталин вести телефонный разговор с Пересыпкиным в таком тоне: почему тот не уехал?

Далее, война застает Пересыпкина в дороге, и тут, надо полагать, не до командировки, а стоит вопрос: «Что делать дальше?». Он позвонил к себе в наркомат и попросил своего заместителя выяснить обстановку в Кремле у Поскребышева, по степени своей подчиненности, разумеется, объясняя причину своей поездки заданием Наркомата обороны.

Если бы Сталин был в Кремле, то зачем привлекать Ворошилова? А вот отсутствие Сталина сразу переложило все его обязанности на заместителей, среди которых был и Климент Ефремович. Так как командировка была по заданию военных, то разобраться с этим делом и было, видимо, предложено Ворошилову, который как раз и возглавлял Комитет по обороне при Совнаркоме СССР. Кому, как не ему, решать военные дела? Поэтому Ворошилов, особенно не вдаваясь в суть дела, просто дал указание Пересыпкину «немедленно возвратиться в Москву» и, разумеется, приступить к своим прямым обязанностям наркома. И неудивительно, как вспоминает Иван Терентьевич, что «в наркомате связи нас ожидало много чрезвычайно важных и сложных дел. Вот так я встретил первый день войны, так она началась для меня. К этому еще добавлю, что днем 24 июня я был вызван к Сталину».

Итак, подводим пока предварительный итог.

О 22 июня и 23 июня, в отношении Сталина, Пересыпкин ничего не сказал, так как не мог видеть вождя, а вот 24 июня якобы был вызван в Кремль к нему лично. Значит, что, можно поверить Ивану Терентьевичу и согласиться, что Сталин мог быть в Кремле и ранее? Перефразируя небезызвестного персонажа из «Кавказской пленницы» товарища Саахова, так и хочется сказать: «Э-э, здесь торопиться не надо. Общество должно получить полноценные сведения. Если, Иван Терентьевич что-либо и подзабыл, наша задача помочь ему. Вах-вах, ведь столько лет прошло!».

Действительно, разве товарищ Пересыпкин не мог просто подзабыть некоторые, ничего не значащие для него даты. Возраст, однако. Да и редактора издательства, вместе с рецензентами из Института истории СССР, что, не могли разве направить мысль нашего дорогого товарища не туда, куда надо?

Давайте обратимся за помощью к товарищу А. И. Микояну. Уж, он-то, все знает. Открываем запись беседы Г. Куманева с Анастасом Ивановичем Микояном

Микоян

Воспоминания Микояна, неспроста стоят в конце нашего исследования, потому что это апофеоз всего того, о чем мы рассуждали, предполагая отсутствие Сталина в первые дни войны в Кремле. Эта такая смесь фантазии, нелепостей и лжи, что порой удивляешься, неужели такой человек занимал руководящий пост в правительстве и Политбюро? Впрочем, он вполне соответствует поговорке: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича». Итак, предлагаем к рассмотрению воспоминания «верного ленинца» Анастаса Ивановича Микояна.

«В субботу, 21 июня 1941 г., поздно вечером мы, члены Политбюро ЦК партии, собрались у Сталина на его кремлевской квартире. Обменивались мнениями по внутренним и международным вопросам. Сталин по-прежнему считал, что в ближайшее время Гитлер не начнет войну против СССР».

Ну, тупой Сталин, что с ним поделаешь! К тому же очень упрямый, никак не переубедишь. Верит, понимаешь, какому-то Гитлеру, а своих боевых товарищей по Политбюро, которые ему правду говорят, не хочет слушать.

«Затем в Кремль приехали нарком обороны СССР Маршал Советского Союза Тимошенко, начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии Жуков и начальник Оперативного управления Генштаба генерал-майор Ватутин. Они сообщили: только что получены сведения от перебежчика — немецкого фельдфебеля, что германские войска выходят в исходные районы для вторжения и утром 22 июня перейдут нашу границу».

Эта неизменная троица так и кочует из одних мемуаров в другие, и что интересно: они всегда втроем. Как персонажи из популярного кинофильма, своеобразные «Трус, Бывалый и Балбес». Что, о немецком перебежчике надо было докладывать обязательно втроем, а то вдруг Нарком обороны забудет? Кстати, «Балбеса» Анастас Иванович понизил в звании, наверное, по делу, потому что редактора, как видим, не подправили.

«Сталин усомнился в правдивости информации, сказав: «А не подбросили ли перебежчика специально, чтобы спровоцировать нас?». Поскольку все мы были крайне встревожены и настаивали на необходимости принять неотложные меры, Сталин согласился «на всякий случай» дать директиву войскам, в которой указать, что 22–23 июня возможно внезапное нападение немецких частей, которое может начаться с их провокационных действий, Советские войска приграничных округов должны были не поддаваться ни на какие провокации и одновременно находиться в состоянии полной боевой готовности». Опять все обеспокоены судьбой государства, один Сталин с трудом поддается уговорам.

Эта фраза — «не поддаваться на провокации» — так бессмысленна в своей неконкретике, что невозможно представить себе, как это будет выглядеть на самом деле? Немцы, что, будут хладнокровно расстреливать наших бойцов, а те еще крепче будут сжимать свои винтовки и с еще большим презрением будут глядеть на беснующегося от безнаказанности врага?

«Мы разошлись около трех часов ночи, а уже через час меня разбудили: война! Сразу же члены Политбюро ЦК собрались в кремлевском кабинете у Сталина. Он выглядел очень подавленным, потрясенным. «Обманул-таки подлец Риббентроп», — несколько раз повторил Сталин».

Все время противопоставление: мы и Сталин. Мы — не верим, Сталин — верит. Мы — верим, Сталин — не верит. Мы — обеспокоены, Сталину — до лампочки. И если здесь, в этом эпизоде, следовать данной логике Микояна, то если Сталин выглядел «подавленным и потрясенным», они-то все, наверное, должны были светиться от счастья!

Кстати, если все они, вместе со Сталиным, были в Кремле, как уверяет Микоян, то взяли бы и убедили Жукова не звонить на дачу Сталина, зачем начальника охраны Власика без нужды беспокоить…

«Все ознакомились с поступившей информацией о том, что вражеские войска атаковали наши границы, бомбили Мурманск, Лиепаю, Ригу, Каунас, Минск, Смоленск, Киев, Житомир, Севастополь и многие другие города. Было решено — немедленно объявить военное положение во всех приграничных республиках и в некоторых центральных областях СССР, ввести в действие мобилизационный план (он был нами пересмотрен еще весной и предусматривал, какую продукцию должны выпускать предприятия после начала войны), объявить с 23 июня мобилизацию военнообязанных и т. д.».

Тут, очередная страшилка для наших граждан. Прямо «ковровое» бомбометание с севера на юг по всей Восточно-Европейской части Советского Союза, — не хватило до кучи только Москвы и Ленинграда. Вот бы эту информацию да Молотову для речи по радио, — глядишь, и сам бы, наверное, догадался бы позвонить в Генштаб насчет Западного округа. Ну, а по поводу мобилизационных планов, то про это мы и без него знали. Лучше бы этой информацией в свое время поделился бы с Институтом истории СССР Академии наук СССР, а конкретнее с сектором истории СССР периода Великой Отечественной войны, и доверил бы эту «тайну» советским историкам. Глядишь, и не выдумывали бы в своих научных трудах о начальном периоде войны всякие глупости.

«Все пришли выводу, что необходимо выступить по радио. Предложили это сделать Сталину. Но он сразу же наотрез отказался, сказав: «Мне нечего сказать народу. Пусть Молотов выступит». Мы все возражали против этого: народ не поймет, почему в такой ответственный исторический момент услышит обращение к народу не Сталина — руководителя партии, председателя правительства, а его заместителя. Нам важно сейчас, чтобы авторитетный голос раздался с призывом к народу — всем подняться на оборону страны. Однако наши уговоры ни к чему не привели. Сталин говорил, что не может выступить сейчас; в другой раз это сделает, а Молотов сейчас выступит. Так как Сталин упорно отказывался, то решили: пусть Молотов выступит. И он выступил в 12 часов дня».

Снова противопоставление: мы и Сталин. Снова унижение Сталина, до тупого непонимания радио как средства массового информирования населения по конкретному вопросу. Вообще, как трудно, уверяет нас Микоян, приходилось Политбюро уломать капризного Сталина сделать что-нибудь хорошее: например, сообщить населению, что наступил «ответственный исторический момент» — началась война. Хорошо, что Молотов покладистым оказался и выступил по радио, а то народ мог и не узнать, что Германия на нас напала.

Но как Микоян не пытался красиво врать Куманеву, а все же проговорился:

«Ведь внушали народу, что войны в ближайшие месяцы не будет. Чего стоит одно сообщение ТАСС от 14 июня 1941 г., уверявшее всех, что слухи о намерении Германии совершить нападение на СССР лишены всякой почвы! Ну, а если война все-таки начнется, то враг сразу же будет разбит на его территории и т. д. И вот теперь надо признать ошибочность такой позиции, признать, что уже в первые часы войны мы терпим поражение. Чтобы как-то сгладить допущенную оплошность и дать понять, что Молотов лишь «озвучил» мысли вождя, 23 июня текст правительственного обращения был опубликован в газетах рядом с большой фотографией Сталина».

Микоян в своем рассказе все время дистанцируется от ранее принятых решений Политбюро. Какая не была бы личная инициатива Сталина по какому-либо вопросу, тот всегда проходил «обряд освящения» во время обсуждения всеми членами высшего партийного органа страны — и Микояном, в том числе. А строить из себя невинную девицу, совращенную Сталиным, — это не красит не только Анастаса Ивановича, но и других подобных ему из числа единомышленников по партии.

А насчет «озвучил мысли вождя» — это в самую точку. Помнил, наверное, под чьей редакцией и, главное, когда готовили проект выступления по радио…

Рассказ Микояна о создании Ставки я решил опустить, так как об этом было рассмотрено ранее, в достаточно большом объеме. Переходим теперь к самому важному моменту, ради чего собственно и рассматриваем данное интервью.

«Вечером 29 июня, у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия. Всех интересовало положение на Западном фронте, в Белоруссии. Но подробных данных о положении на территории этой республики тогда еще не поступило. Известно было только, что связи с войсками Западного фронта нет. Сталин позвонил в Наркомат обороны маршалу Тимошенко. Однако тот ничего конкретного о положении на Западном направлении сказать не смог. Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться с обстановкой».

Значит, из воспоминаний Микояна следует, что члены Политбюро во главе со Сталиным, целую неделю (!), начиная с 22 июня, интересовались положением на Западном фронте, но позвонить в Наркомат обороны догадался только один Сталин. А что же он не догадался позвонить туда в первый день? Так связи не было, — уверял нас в этом сам Жуков. А что же Сталин не позвонил на второй или третий день войны и не поинтересовался положением дел на Западном фронте? В конце концов, у него, что, нервы не выдержали от интереса, и он решил позвонить в Наркомат обороны лишь на седьмой день (!) войны?

Более того, никто другой, а именно он, «встревоженный таким ходом дела», и предложил товарищам по партии поехать туда. А вот такая простая мысль о поездке, почему-то, не посетила головы товарищей Сталина по Политбюро. Почему? Трудно сказать. Да им в голову не пришла еще более «оригинальная» идея: просто взять телефонную трубку и дозвониться до Наркомата обороны. Опять просматривается противостояние: Сталин — Политбюро. Сталин — встревожен положением на Западном фронте, а члены Политбюро с Микояном — только заинтересованы. Только человек с «отмороженными мозгами» может поверить в такую чушь, что Сталин за семь дней ни разу не позвонил из Кремля военным и не захотел узнать о положении дел в одном из важнейших в стратегическом плане округе.

Но вот, наконец, все товарищи из Кремля вместе со Сталиным приехали в Наркомат обороны:

«В кабинете наркома были Тимошенко, Жуков и Ватутин. Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование фронта, какая имеется с ним связь. Жуков докладывал, что связь потеряна и за весь день восстановить ее не удалось. Потом Сталин другие вопросы задавал: почему допустили прорыв немцев, какие меры приняты к налаживанию связи и т. д. Жуков ответил, какие меры приняты, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для восстановления связи, никто не знает. Очевидно, только в этот момент Сталин по-настоящему понял всю серьезность просчетов в оценке возможности, времени и последствий нападения Германии и ее союзников. И все же около получаса поговорили довольно спокойно».

Хочется возразить дорогому Анастасу Ивановичу. У вас концы с концами не сходятся. Сами же утверждаете: знали, что «связи с войсками Западного фронта нет», а Жуков уверяет, что связь как минимум вчера была, но «за весь день восстановить ее не удалось». Сталин сразу понял игру заговорщиков из числа военных, и их явный саботаж вывел его из себя. Он не позволил водить себя за нос, как Молотова!

«…Сталин взорвался: что за Генеральный штаб, что за начальник Генштаба, который так растерялся, что не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует. Раз нет связи, Генштаб бессилен руководить. Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал за состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек не выдержал, разрыдался, как баба, и быстро вышел в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5–10 Молотов привел внешне спокойного, но все еще с влажными глазами Жукова».

Вспоминается «Из записных книжек» Ильфа и Петрова: «В комнату, путаясь в соплях, вошел мальчик».

Смотрите, как Микоян выгораживает Жукова, рисуя того в розовых тонах. Опять мы наблюдаем противостояние: теперь уже Сталин — Жуков. Сталин — взорвался, а Жуков — просто растерялся. Сталин — груб, незаслуженно оскорбил «мужественного человека», а Жуков — сентиментален, разрыдался, правда, как баба, но хорошему человеку это дозволительно. Правда, представить эту картину, — плачущего Жукова, — крайне сложно. Однако Анастас Иванович старается, — ну как не порадеть родному человечку!

Вообще, у антисталинистов, — а Микояна, как следует из его воспоминаний, вполне можно отнести к этой категории лиц, — своеобразное понятие человеческих качеств. У них всегда то, что принято считать положительным качеством, оценивается со знаком минус, и наоборот: отрицательные качества, почему-то, приобретают положительную окраску. Вот и в нашем случае. Что мужественного увидел Микоян в действиях начальника Генштаба Жукова? Отсутствие должностного усердия и должностной подлог, это что ли, считать мужеством? В этом варианте воспоминаний при описании произошедшего инцидента в наркомате Жуков еще выглядит паинькой. В другом варианте Жуков очень грубо разговаривал со Сталиным и вел себя крайне вызывающе. Тем не менее, для Микояна Жуков будет всегда мужественным. Это Сталину отказано во всем.

Продолжим рассмотрение. Чем же закончилось эта поездка в Наркомат обороны? По Микояну следует, что «главное тогда было — восстановить связь». Да вот незадача. Каждый ее, видимо, понимал по-своему. По Микояну — послали на фронт курьеров с большими звездами на погонах, вот и будет связь. Разумеется, если им на плечо еще повесить катушку с полевым проводом. Тогда уж точно будет! Но так ли понимал связь товарищ Сталин? Что ему следовало сделать, согласно логике развития событий? Думаю, что 100 % читателей согласятся со мной. Сталину надо было срочно вызвать к себе на прием наркома связи И. Т. Пересыпкина!

И мы возвращаемся к воспоминаниям Ивана Терентьевича, которые прервали на том, что он вернулся из несостоявшейся командировки к себе в Наркомат связи и был вызван 24 июня днем на прием к Сталину.

«Необычность вызова заключалась в том, что чаще всего мне приходилось являться в Кремль в вечернее время или поздно ночью. Сталин подробно расспросил меня о состоянии связи с фронтами, республиканскими и областными центрами, поинтересовался относительно нужд Наркомата связи».

Тут вот какое дело. Во время беседы со Сталиным Пересыпкин рассказал ему, что твориться в эфире: «На многих частотах лилась страшная антисоветчина, звучали фашистские бравурные марши, слышались крики «Зиг, Хайль!» и «Хайль, Гитлер!». Гитлеровские радиостанции на русском языке выливали на нашу страну, на советских людей потоки злобной и гнусной клеветы. Враг хвастливо сообщал, что Красная Армия разбита и через несколько дней германские войска будут в Москве».

Разумеется, Сталин не мог отнестись к этому равнодушно и заставил подготовить документ. Обратите внимание на оперативность, с которой работал Сталин. Взял в руки подготовленный Пересыпкиным проект документа, «просмотрел и написал резолюцию: «Согласен». Потом сказал, чтобы я отправился к Чадаеву (управляющий делами Совнаркома СССР), и пусть тот выпускает закон». Следовательно, в этот же день и было выпущено Постановление Совнаркома СССР от 25 июня 1941 года «О сдаче населением радиоприемников и передающих устройств». Значит, уточняем, что 25 июня Сталин был в Кремле и вел беседу с наркомом связи Пересыпкиным, и тот, разумеется, дал ему подробный отчет «о состоянии связи с фронтами».

В нашем случае, логика неумолимо подталкивает нас к выбору ответа на вопрос о Сталине, что не мог тот находиться в Кремле ранее 25 июня. В противном случае, это был бы не Сталин, а кто-то другой.

Вот до какого безобразия доведены наши архивы, и какой подлой оказалась партноменклатура хрущевско-брежневского разлива, что невозможно верить документам, которые они представляют для открытой печати. Можно ли абсолютно точно быть уверенным, что дата указанного выше Постановления соответствует действительности?

Проходит четыре дня и у Сталина проявляется, видимо, рецидив старой болезни — «ничего не помню», диагноз которой поставили ему советские историки еще во времена Хрущева. Микоян же уверяет нас, что Сталин интересовался положением дел, но связи не было с Западным фронтом. И вот «под этим соусом» он вместе с товарищами, и Микояном включительно, поехал в Наркомат обороны.

Сталин же знал, что связь есть. А вот то, что побудило его ехать в Наркомат обороны, было известие о взятии немцами Минска. Но что его особенно обеспокоило, так это не «отсутствие связи», как нас пытается уверить в этом Микоян, а то, что это было сообщение английского радио, а не сведения от наших военных из Наркомата обороны. Следовательно, Тимошенко и Жуков намеренно скрывают информацию от руководства страны о ситуации на Западном фронте. Вот с целью разобраться с военными и поехал Сталин 29 июня в Наркомат обороны, но Микоян сглаживает остроту момента. Согласитесь, что сокрытие информации — это уже есть должностное преступление, а вот отсутствие связи можно представить и как объективные обстоятельства: дескать, всякое бывает, идет война; и как субъективные: Наркомат связи, дескать, «не чешется». То-то хитрый Анастас Иванович на связь «стрелки перевел».

Поведение военных сразу показало Сталину, что без полного контроля над Наркоматом обороны, точнее сказать над высшим военным генералитетом, удачи на фронтах не видать. Поэтому Сталин и не стал втягиваться в дальнейшие дискуссии с военными в наркомате, а сразу вернулся к себе в Кремль. И кого он вызывал к себе в тот момент, мы не сможем узнать, так как отсутствуют злополучные страницы «Журнала» за 29 и 30 июня 1941 года. Зато Микояну удобно стало врать. Кто ж его опровергнет?

Дальнейшие события развивались в такой последовательности: образование ГКО с абсолютной полнотой власти, в том числе, — и это главное, — над военными, и последующий приказ об аресте руководства Западного фронта.

Микоян не был бы антисталинистом, если бы не попытался исказить события путем передергивания фактов. Вот и в интервью Г. Куманеву он утверждает, что Сталин после посещения Наркомата обороны вдруг без видимых на то причин взял да и «уехал к себе на «ближнюю» дачу в Кунцево, и всякая связь с ним полностью оборвалась». Тут любого читателя оторопь возьмет. Абсолютно не просматривается мотивация поведения Сталина. На удивление, Микоян не привел ни одного довода, хоть как-то оправдывающего внезапный отъезд Сталина к себе на дачу. Неужели решение восстановить связь с Западным округом так повлияло на Сталина, что он потерял всякий интерес к Наркомату обороны? Микоян много чего пишет, но то, что связь со Сталиным «полностью оборвалась» после его отъезда на дачу, представляет для нас определенный интерес.

За примером обратимся к школе. В начальных классах учеников обучают логически мыслить. Берутся кубики, на которых написаны отдельные слова, и детям дается задание из этих слов составить предложение. Каждому слову соответствует свой кубик. После выполнения задания кубики обычно рассыпают, чтобы вновь использовать для новой задачи.

Так вот, у нас примерно аналогичная задача. Анастас Иванович из «кубиков» составил предложение, но его нельзя предать гласности по ряду причин. Тогда Анастас Иванович расставил эти же кубики, но в такой последовательности, что за счет потери смысла в тексте стало возможным его публикация. Наша задача: попытаться расположить «кубики» в первоначальном виде, чтобы восстановить утраченный смысл.

По Микояну следует, что Сталин в ночь на 22 июня в Кремле. Здесь расхождение с Жуковым, который уверяет, что Сталин в это время был у себя на даче. Дело в том, что хрущевцы и принявшие у них эстафету лжи последующие творцы истории никак не могут найти для Сталина удобное, с их точки зрения, место пребывания вождя в роковой для страны день 22 июня. Поэтому и происходят различные нестыковки по времени, месту и действию. Это правда бывает только одна, а ложь многолика и многогранна.

Последующие дни, по описанию Микояна проходили так: «На второй день войны для руководства военными действиями решили образовать Ставку Главного Командования. В обсуждении этого вопроса Сталин принял живое участие. Договорились, что председателем Ставки станет нарком обороны маршал Тимошенко… Вечером собрались у Сталина. Были тревожные сведения. С некоторыми военными округами не было никакой связи. На Украине же дела шли пока неплохо, там хорошо воевал Конев. Мы разошлись поздно ночью. Немного поспали утром, потом каждый стал проверять свои дела, звонить друг другу, в Генштаб, каждый по своей линии: как идет мобилизация, как промышленность переходит на военный лад, как с горючим, снаряжением, с транспортом и т. д. Так начались наши тяжелые военные будни»

Как «разошлись поздно ночью» 23 июня, так с той поры Анастас Иванович и «потерял» Иосифа Виссарионовича.

«Помню, как на третий или четвертый день войны утром мне позвонил Молотов и пригласил на какое-то важное хозяйственное совещание. В его кабинете собралось более 30 человек: наркомы, их заместители, партийные работники».

А почему же в это время отсутствует Председатель Совнаркома СССР И. В. Сталин, в чьем прямом подчинении находились сидящие здесь наркомы? К тому же, как уверят Микоян, совещание было «важное». Что же Сталина-то не пригласили?

«Последующие четыре дня (25–28 июня) прошли в большой и напряженной работе. Достаточно сказать, что тогда мы рассмотрели и утвердили десятки решений по самым неотложным и очень важным военным и военно-хозяйственным вопросам… Помимо напряженной работы в эти дни в Политбюро ЦК, Совнаркоме и Наркомате внешней торговли, с 28 июня мне пришлось начать переговоры с прибывшей в Москву английской экономической миссией».

Опять о Сталине в эти дни ни слова. Наверное, «растворился» в «напряженной работе»? Если бы было что сказать о нем в эти дни, непременно измазали бы черной краской своего товарища по партии или бросили бы, на худой конец, хотя бы камень в его огород. Кстати, как английские «товарищи» рвались на встречу с Анастасом Ивановичем, мы уже говорили ранее. Желание, видимо, было обоюдное.

И вот только 29 июня Сталин «попал» в поле зрения Микояна. После злополучного разговора с военными в Наркомате обороны Анастас Иванович почему-то отправляет Сталина на дачу с полной потерей с ним всякой связи. Пусть «покапризничает» в одиночестве, а мы без него «станем проверять свои дела, звонить друг другу» и решать важные задачи по народно-хозяйственному плану. Далее следует версия о создании Государственного Комитета Обороны (ГКО).

Что здесь представляется сомнительным? И суток не прошло, как «оборванная с ним связь» была восстановлена. В данный момент Сталина уже нельзя было отправлять далеко в неизвестность, чтобы, как говориться, «дать» ему возможность «залечь на дно», так как произошедшие исторические события неизбежно вытолкнули бы его, как поплавок, на поверхность реальной жизни. Прибывшую из Англии 27 июня военно-экономическую миссию нельзя же выбросить за рамки исторического процесса, так как в протоколах ведения переговоров отражен Сталин, с которым вел консультации нарком иностранных дел Молотов. Сам же Микоян признается, что участвует в данных переговорах, правда, как всегда лукавит, почему-то ограничивая деятельность данной миссии только экономическими вопросами.

Но возвращаемся к теме создания ГКО. По версии Микояна, инициатором этого мероприятия был Л. П. Берия, но разгребая горы лжи Анастаса Ивановича, можно ли с этим согласиться? Разумеется, во время своей незапланированной «болезни» Сталин был ограничен в получении информации, и скорее всего связь с «внешним» миром поддерживал через Лаврентия Павловича. Из посещения Наркомата обороны 29 июня Сталину стало ясно, что военные подмяли всех под себя, отказываясь предоставлять какую-либо информацию о событиях на Западном фронте. Отговорка «об утере связи» — эта сказочка не для Сталина и Берия, а для читателей мемуаров Микояна. Недаром, как говорят очевидцы, Берия на встрече в Наркомате с военными перешел на грузинский язык в разговоре со Сталиным.

Итак, после Наркомата Обороны, как уверяет читателей Микоян, «связь со Сталиным была утеряна». Она была утеряна не только для Анастаса Ивановича, но и для Николая Алексеевича Вознесенского, бывшего в тот момент заместителем Сталина по Совнаркому. Читаем дальше:

«На следующий день (30 июня. — В.М.), около четырех часов, у меня в кабинете был Вознесенский. Вдруг звонят от Молотова и просят нас зайти к нему. Идем. У Молотова уже были Маленков, Ворошилов и Берия. Мы их застали за беседой».

И здесь происходит якобы «ответственный исторический момент», — создание Государственного Комитета Обороны, которому решили «отдать всю полноту власти в стране». Осталось только его «освятить» путем наделения Сталина должностью председателя.

Молотов знакомит их с документом. И тут происходит инцидент, инициатором которого, якобы, становится Вознесенский.

«— Пусть Вячеслав Михайлович скажет, почему нас с Вами, Анастас Иванович, нет в проекте состава Комитета, — перебил Молотова Вознесенский, обращаясь ко мне и рассматривая этот документ.

— Каков же состав предлагается? — спрашиваю.

— Как уже договорились, товарищ Сталин — председатель, затем я — его заместитель и члены Комитета: Маленков, Ворошилов и Берия, — отвечает Молотов.

— А почему же нет в этом списке нас с Николаем Алексеевичем? — задаю новый вопрос Молотову.

— Но кто же тогда останется в правительстве? Нельзя же почти всех членов Бюро Совнаркома вводить в этот Комитет, — было сказано в ответ.

После некоторых споров Молотов предложил ехать к Сталину, чтобы с ним решить все вопросы. Мы считали, что в одном имени Сталина настолько большая сила в сознании, чувствах и вере народа, что это облегчит нам мобилизацию и руководство всеми военными действиями».

Давайте зададимся вопросом: «Почему в первоначальный состав ГКО не были включены Микоян и Вознесенский?» Значит, было за что? Может за активное сотрудничество со Ставкой Тимошенко? И как же Микояну с Вознесенским быть? Ведь они лишаются возможности получения оперативной информации, которая будет стекаться в ГКО. Обратите внимание, с какой настойчивостью они добивались своего включения и добились его, хотя только на правах уполномоченных. И лишь в феврале 1942 года Микоян и Вознесенский будут включены полноправными членами в состав ГКО.

Микоян, как всегда, верен себе, так как проводит очередное противопоставление. На этот раз, на удивление, противопоставляя Сталину — Берия. Во-первых, надо исключить всякие предпосылки личной инициативы Сталина в создании ГКО, пусть лучше это будет исходить от Берия. Во-вторых, подозрение в их неискренности, т. е. лишение их доверия от товарищей по партии, пусть тоже будет исходить от Лаврентия Павловича. Ему по статусу положено всех подозревать. И в — третьих, надо же найти «повод», чтобы поехать к Сталину на дачу и «уговорить» его вернуться в Кремль. Сам же пишет: «Охрана, видя среди нас Берию, сразу же открывает ворота, и мы подъезжаем к дому…».

Приходится переставлять «кубики» Микояна, чтобы события приняли правильные очертания.

Ведь не просто же так говорил Хрущев с трибуны съезда об отсутствии Сталина в Кремле в первые дни войны. Вот Микоян и пытается «поправить» своего «Первого секретаря ЦК КПСС», перенося время «уединения» Сталина на более поздние дни. Речь сейчас пойдет уже не о днях, как таковых, а о самой поездке. Как бы там ни было, а в реальной ситуации, при отсутствии Сталина, должны ли были члены Политбюро и правительства поехать к нему на дачу, чтобы навестить его и справиться о состоянии здоровья? Разумеется, были должны, вот они и поехали.

Предположительно, поездка была утром 25 июня, потому что мы уже зафиксировали появление Сталина в Кремле. Какое было первое впечатление от встречи с вождем?

«Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Увидев нас, буквально окаменел. Голова ушла в плечи, в расширенных глазах явный испуг. (Сталин, конечно, решил, что мы пришли его арестовывать). Он вопросительно смотрит на нас и глухо выдавливает из себя: «Зачем пришли?» Заданный им вопрос был весьма странным. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать».

Вообще, эту буйную фантазию, видимо, все же ошибочно приписали Анастасу Ивановичу. Уж он-то должен был знать и помнить, что за его долгую жизнь, находясь в руководстве партии, он ни разу не участвовал даже в арестах простых секретарей райкомов партии, — ну, а чтобы поднять руку на своего брата по Политбюро, такая идиотская мысль вряд ли могла придти ему в голову.

Если и пришли бы, предположим, с целью ареста Сталина, — ведь по версии «Микояна», тот «Сталин в кресле» решил же, что его пришли арестовывать, — то какое же должно было быть обвинение и в чем, конкретно, оно должно было выражаться? Поэтому, стоит ли удивляться, читая, что Сталин «вопросительно смотрит» на прибывших товарищей, ему ведь тоже не ясно: «За что?» Может за то, что оскорбил в Наркомате обороны «мужественного» Жукова и после этого молчком уехал к себе на дачу? А скорее всего, за то, что «всякая связь с ним оборвалась». А ведь по законам военного времени это действие могло быть приравнено к диверсии.

К тому же кресло, в котором сидел Сталин, что-то плохо вписывается в интерьер столовой. Из жизни кремлевских богов, что ли, — обедать, сидя в кресле? Лучше всего для этой залы подходят стулья или широкие лавки.

Теперь внешний вид вождя. Каким должен был выглядеть человек, перенесший сильное отравление? Это только Никита Сергеевич в вышитой рубашке мог радовать членов Политбюро своим «гопаком». И если человек после болезни еще слаб и требует отдыха, лучше всего ему, конечно, находиться в состоянии полусидя или полулежа.

У наших мемуаристов всегда происходит что-то, необъяснимое: только вчера в Наркомате «Сталин взорвался», т. е. если мягко сказать, был в ярости. Спустя всего сутки от прежнего Сталина не осталось и следа: «голова ушла в плечи, в расширенных глазах явный испуг». Видимо, поэтому так долго прятали историю болезни Сталина, что там мог быть записан диагноз этого странного «заболевания» вождя. Но и без помощи врачей, пообщавшись с членами правительства и Политбюро, прибывшими к нему на дачу, Сталин, видимо, понял, что его промедление с возвращением в Кремль грозит гибелью не только Красной Армии, но и всего Советского Союза.

Поэтому, по возвращению в Кремль после «болезни» Сталину пришлось сразу решать многие накопившиеся вопросы: и по международным отношениям, и по поводу Англии, и по реорганизация Московского военного округа, путем замены командного состава, и по установлению связи с Западным округом, привлекая к решению этой задачи наркома связи, и создание ГКО, с привлечением к руководству грамотных специалистов — и т. д., и т. п. А то, что мемуары участников данных событий часто искажены, а архивные документы либо сфальсифицированы, либо просто уничтожены, лишний раз говорит о том, что в этом деле не все чисто. Честному человеку нечего бояться. А вот подлецу и негодяю во власти всегда хочется скрыть свои делишки, чтобы не предстать перед судом истории.

Но как бы Микояны не переставляли «кубики» фактов, логика происходящих исторических событий все равно выстроит их в ряд закономерной последовательности. Как бы хрущевцы и их последователи не закатывали правду о войне асфальтом лжи и клеветы, все равно она, как росток вечно живой природы, пробьется к свету, преодолевая, казалась бы, непреодолимые препятствия. Более того, с каждым днем она будет набирать силу, укрепляясь и развиваясь. А затем, думается, все же наступит такое время, когда вся ложь, как шелуха, отлетит прочь, и мы увидим то настоящее подлинное «зерно правды», что было десятилетиями скрыто от нас, и по достоинству оценим тот подвиг, который совершил великий человек, имя которому — Сталин.

Тысячу раз оказался он прав, говоря, что «на его могилу нанесут кучу мусора». Но не менее правым оказался он и в оценке действия «ветра истории», утверждая, что тот «безжалостно развеет эту кучу»!

Приложение

ОТ ЗАГОВОРА ВОЕННЫХ 1937 г. К ЗАГОВОРУ ВОЕННЫХ 1941 г.

А. Смирнов. БОЛЬШИЕ МАНЕВРЫ

Вот уже сорок лет в нашей историографии господствует тезис о репрессиях 1937–1938 годов как об одной из главных причин поражений Красной Армии в 1941-м. При этом считается, что репрессированные в 37-м командиры не только владели передовым оперативным и тактическим искусством, но и умели хорошо готовить войска. Большие маневры 1935–1936 годов, пишет, например, в своей последней работе известный военный историк В. А. Анфилов, «показали высокую боевую мощь Красной Армии, хорошую выучку красноармейцев и навыки командного состава»

Проверим тезис о высокой боевой выучке РККА, проанализировав действия ее войск на осенних маневрах 1936 года в Белорусском (БВО) и Киевском (КВО) военных округах. Эти округа являли собой наиболее мощные группировки Красной армии. Они первыми должны были вступить в бой с германским вермахтом. Наконец, возглавляли их командармы 1-го ранга И. П. Уборевич и И. Э. Якир, считающиеся едва ли не самыми талантливыми из военачальников, пострадавших от репрессий.

Замысел Полесских (конец августа 1936-го) и Шепетовских (сентябрь) маневров КВО, больших маневров БВО (сентябрь) и больших тактических учений под Полоцком (начало октября) соответствовал идее передовой по тем временам теории глубокой операции и глубокого боя: добиться решительного успеха за счет массированного применения техники и взаимодействия всех родов войск — пехоты, кавалерии, артиллерии, танков, авиации и воздушного десанта. Все маневры и бои, вытекавшие из замысла учений, войска осуществили и разыграли. Однако какова была бы эффективность их действий, окажись на месте условного противника реальный, германский? Рассмотрим вначале действия танковых соединений — главной ударной силы сухопутных войск РККА.

Эскадрильи легких бомбардировщиков и штурмовиков Р-5, ССС и Р-Зет, которые должны были расчистить путь наступающим танкам, сделать этого, по существу, не смогли. Их взаимодействие с механизированными бригадами и полками «не удавалось» (БВО), «терялось совершенно или осуществлялось эпизодически» (КВО): подводила организация связи между авиационными и танковыми штабами. В КВО хромало и взаимодействие танков с артиллерией. А ведь именно отсутствие авиационной и артиллерийской поддержки послужило одной из причин неудачи контрударов наших мехкорпусов в июне 41-го. Так, 28-я танковая дивизия, наступая 25 июня 1941 года западнее Шяуляя, потеряла от огня немецкой артиллерии до 3/4 своих танков.

Танкисты Якира и Уборевича наступали вслепую — разведка у них была плохо организована, не проявляла активности и (по оценке наблюдавшего за маневрами начальника Управления боевой подготовки (УБП) РККА командарма 2 ранга А. И. Седякина) «была недееспособна». В результате Т-26 из 15-й и 17-й мехбригад КВО неоднократно наносили удар «по пустому месту». БТ-5 и БТ-7 из 5-й и 21-й мехбригад БВО не смогли обнаружить засады (а действия из засад были излюбленным приемом немецких танкистов). Т-28 из 1-й танковой бригады БВО «внезапно» (!) очутились перед полосой танковых ловушек и надолбов и вынуждены были резко отвернуть в сторону — на еще не разведанный участок местности, где и застряли. «В действительности, — заключил комбриг В. Ф. Герасимов из УБП, — они были бы уничтожены». На войне так и случалось. Так, части 8-го мехкорпуса, атакуя 26 июня 1941 года под Бродами без предварительной разведки местности и расположения противника, уткнулись в болота, нарвались на позиции противотанковой артиллерии и задачу выполнить не смогли.

Вслепую танки действовали и непосредственно в «бою» — тут уже сказалась слабая выучка танкистов, не умевших ориентироваться и вести наблюдение из танка. А недостаточная подготовка механиков-водителей приводила к тому, что боевые порядки атакующих танковых частей «быстро расстраивались». В этом, впрочем, были виноваты и командиры взводов, рот и батальонов, не освоившие навыков радиосвязи и поэтому не умевшие наладить управление своими подразделениями. По этой же причине батальоны 15-й мехбригады на Шепетовских маневрах постоянно запаздывали с выполнением приказа на атаку, вступали в бой разрозненно. Несогласованность действий рот и батальонов была характерна и для других танковых соединений. Разрозненно атакуя под Прохоровкой 12 июля 1943 года, они были практически уничтожены танкистами СС…

Но еще большие потери в реальном бою с немцами понесла бы пехота Якира и Уборевича. Во-первых, она «всюду» шла в атаку на пулеметы «противника» не редкими цепями, а густыми «толпами из отделений». «При таких построениях атака была бы сорвана в действительности, захлебнулась в крови, — констатировал А. И. Седякин, сам участвовавший в подобных атаках в 1916-м и пять раз повисавший тогда на немецкой проволоке. — Причина: бойцы одиночные, отделения и взводы недоучены». В наступлении бойцы инстинктивно жались друг к другу, а слабо подготовленные командиры отделений и взводов не умели восстановить уставный боевой порядок.

Таким «толпам» не помогли бы и танки непосредственной поддержки пехоты, тем более что в КВО (даже в его лучших 24-й и 44-й стрелковых дивизиях) ни пехотинцы, ни танкисты взаимодействовать друг с другом не умели. Не спасла бы и артиллерийская поддержка атаки, тем более что в КВО «вопрос взаимодействия артиллерии с пехотой и танками» еще к лету 1937 года являлся «самым слабым», а в БВО артиллерийскую поддержку атаки часто вообще игнорировали.

Что касается пехоты Уборевича, то она вообще не умела вести наступательный ближний бой. На маневрах 1936 года ее «наступление» заключалось в равномерном движении вперед. Отсутствовало «взаимодействие огня и движения», то есть, отделения, взводы и роты шли в атаку, игнорируя огонь обороны, они не подготавливали свою атаку пулеметным огнем, не практиковали залегание и перебежки, самоокапывание, не метали гранат. «Конкретные приемы действий, — заключал А. И. Седякин, — автоматизм во взаимодействии… не освоены еще». Слабо обученной тактике ближнего боя оказалась и пехота КВО, и не только участвовавшие в Полесских маневрах 7, 46 и 60-я стрелковые дивизии, но и 44-я — одна из лучших у Якира.

Впрочем, эффективно подготовить свою атаку огнем пехота БВО и КВО все равно не смогла бы: как и вся Красная Армия накануне 1937 года, бойцы плохо стреляли из ручного пулемета ДП — основного автоматического оружия мелких подразделений. Так, 135-й стрелковый полк КВО на осенних инспекторских стрельбах 1936 года получил за стрельбу из ДП лишь 3,5 балла по 5-балльной системе, а 37-я стрелковая дивизия БВО — 2,511.

Но, даже прорвав оборону вермахта, пехота Якира и Уборевича оказалась бы беспомощной против германских контратак. В БВО прекрасно знали, что отличительной особенностью ведения боевых действий немцами было уничтожение прорвавшегося противника фланговыми контрударами мощных резервов. И тем не менее наступавшая пехота Уборевича совершенно не заботилась об охранении своих флангов — «даже путем наблюдения»! Этим же грешила и пехота КВО на Шепетовских маневрах. В БВО знали, что немцы всегда стремятся к внезапности удара; за столь инициативным, активным и хитрым противником нужен был глаз да глаз, но тем не менее пехота Уборевича сплошь и рядом наступала вслепую, совершенно не заботясь об организации разведки. «Не привилась», по оценке А. И. Седякина, разведка и в стрелковых дивизиях Якира — «у всех сверху донизу»! В 1941–1945 годах немцы многократно убеждались в том, что «русские чувствуют себя неуверенно при атаке во фланг, особенно если эта атака является внезапной», и что «в боях против русских» можно «добиться преимущества искусным маневрированием». Как видим, они могли бы убедиться в этом и в 36-м.

Подводя итог работе войск БВО и КВО на Белорусских и Полесских маневрах, А. И. Седякин вскрыл главный, на наш взгляд, порок РККА эпохи Тухачевского, Якира и Уборевича: «Тактическая выучка войск, особенно бойца, отделения, взвода, машины, танкового взвода, роты, не удовлетворяет меня. А ведь они-то и будут драться, брать в бою победу, успех «за рога». Еще нагляднее выразил эту мысль (уже после расстрела «талантливых военачальников» 21 ноября 1937 года) С. М. Буденный: «Мы подчас витаем в очень больших оперативно-стратегических масштабах, а чем мы будем оперировать, если рота не годится, взвод не годится, отделение не годится?»

Хуже всего было то, что подобная ситуация не обнаруживала никакой тенденции к улучшению. Так, разведку и охранение флангов в БВО игнорировали еще на осенних учениях 1935 года (когда за это поплатились «поражением» части 2, 29 и 43-й стрелковых дивизий). В КВО «слабость организации разведки» проявлялась еще на знаменитых Киевских маневрах 1935 года, где отмечали также и скученность боевых порядков атакующей пехоты. Слабую выучку одиночного бойца, отделения, взвода и роты, неумение командиров управлять огнем и «полное отсутствие взаимодействия огня и движения», когда «основной (и почти единственной) командой является громкое «Вперед», повторяемое всеми от ком[андира] батальона до командира отделения», войска БВО также демонстрировали еще в 35-м.

Может быть, что-либо изменилось в лучшую сторону за месяцы, оставшиеся до начала репрессий? Материалы, позволяющие оценить уровень боевой подготовки войск БВО и КВО в первой половине 1937 года, сохранились лишь по четырем из тридцати стрелковых дивизий — 37-й и 52-й БВО и 24-й и 96-й КВО. Выборка является совершенно случайной, но картина та же, что и осенью 1936-го… Вот, например, как оценивал командир 23-го стрелкового корпуса комдив К. П. Подлас боевую подготовку 111-го стрелкового полка 37-й дивизии в октябре 1936 года: «Хромает увязка взаимодействия всех родов войск… организация разведки… особенно в процессе боя… Взаимодействие огня и движения, боевые порядки, атака не на должной высоте». То же самое он вынужден был констатировать и после учений 111-го и 156-го (52-й дивизии) полков 7–13 мая 1937 года: «Управление огнем при наступлении, подготовка и поддержка атаки огнем, взаимодействие огня и движения являются слабым местом в подготовке командного] состава… Отделение в охранении и разведке отработано слабо. Обязанности бойца в бою большинство бойцов знают слабо». По огневой подготовке 111-й полк с октября 1936 года по май 1937-го «съехал» с «тройки» на «двойку».

В августе 1936 года А. И. Седякин счел, что 24-я дивизия КВО проделала «хорошую работу по тактической подготовке подразделений», что в ней «хорошо поставлено обучение ближнему бою», а «младшие командиры, лейтенанты и даже рядовые бойцы… действуют грамотно». Но на учениях в конце февраля 1937 года в частях 24-й и 96-й дивизий обнаружились многочисленные «недочеты в подготовке бойца и мелких подразделений…» «Строи и боевые порядки подразделений, — отмечал командир 17-го стрелкового корпуса комдив В. Э. Гермониус, — не всегда отвечают условиям обстановки… Управление при наступлении к[оманди]ры рот и бат[альо]нов теряли. Особенно плохо поддерживалась связь артиллерии с пехотой… Слабое внимание уделено вопросам борьбы внутри обороны противника» (то есть отражению неизбежных немецких контратак. — А.С.). Хуже, чем в 1936-м, оказались в марте — апреле 1937 года и результаты огневой подготовки пехоты 24-й и 96-й дивизий. «Плохие показатели в боевой подготовке (стрельба, аварийность)» продемонстрировал весной 1937 года и 45-й механизированный корпус КВО — главный герой Киевских маневров 35-го.

Вообще, бичом РККА накануне 1937 года была низкая требовательность командиров всех степеней и обусловленные ею многочисленные упрощения и условности в боевой подготовке войск. Бойцам позволяли не маскироваться на огневом рубеже, не окапываться при задержке наступления; от пулеметчика не требовали самостоятельно выбирать перед стрельбой позицию для пулемета, связиста не тренировали в беге и переползании с телефонным аппаратом и катушкой кабеля за спиной и т. д. и т. п. Приказы по частям и соединениям округов Якира и Уборевича пестрят фактами упрощения правил курса стрельб — тут и демаскирование окопов «противника» белым песком, и демонстрация движущейся мишени в течение не 5, а 10 секунд, и многое другое.

45-й мехкорпус, так восхитивший иностранных наблюдателей на Киевских маневрах 1935 года, обучался вождению «на плацу танкодрома на ровной местности» и, как выяснилось уже в июле 1937 года, даже небольшие препятствия брал «с большим трудом». Тогда же сменивший Якира командарм 2 ранга И. Ф. Федько обнаружил, что на дивизионных учениях «все необходимые артиллерийские] данные для поддержки пехоты и танков оказываются очковтирательными, показаны лишь на бумаге и не соответствуют реальной обстановке, поставленным задачам и местности».

«Это разгильдяйство, к которому мы привыкли сверху донизу, — признавалось на активе Наркомата обороны 10 июня 1937 года. — Ну, не выполнил и не выполнил». Таким образом, плохая боевая выучка войск во времена Уборевича и Якира была обусловлена не только низкой квалификацией командиров РККА, но и плохим воинским воспитанием. Об уровне последнего можно судить, например, по коллективному портрету комсостава 110-го стрелкового полка БВО, сделанному комдивом К. П. Подласом в октябре 1936 года: «Млад[шие] держатся со старшими фамильярно, распущенно, отставляет ногу, сидя принимает распоряжение, пререкания… Много рваного обмундирования, грязное, небритые, рваные сапоги и т. д.»…

Следует отметить, что пороки войск Уборевича и Якира были типичными и Особой Краснознаменной Дальневосточной армии знаменитого В. К. Блюхера. Таким образом, командиры, репрессированные в 37-м, не сумели (или не захотели) подготовить Красную Армию к войне с Германией.

Ю. Жуков. ЗАГОВОР ВОЕННЫХ 1937 г.

11 мая 1937 года «Правда» опубликовала — вместе с «Известиями», «Красной звездой», рядом других центральных газет — сообщение «В Наркомате обороны». В нем извещалось о создании военных советов при командующих военными округами, а также о важных перемещениях в высшем начсоставе Красной Армии. Командующего войсками Киевского военного округа ИЗ. Якира переместили на ту же должность в Ленинградский, И. Ф. Федько из Приморской группы ОК-ДВА в Киевский, П. Е. Дыбенко из Приволжского в Сибирский. Одновременно был смещен с должности замнаркома М. Н. Тухачевский, направленный командующим войсками Приволжского военного округа, а на его место в НКО назначен Б. М. Шапошников, до того командующий войсками Ленинградского военного округа. В последних двух перемещениях и крылась суть данных кадровых решений: они проводились только с одной целью — понижение Тухачевского в должности, отправка его из столицы в далекий провинциальный город.

Но не менее важной была и первая часть сообщения, по которой восстанавливался жесткий партийный контроль над начсоставом армии. Ведь отныне не только командующие войсками округов должны были все свои решения согласовывать с политработниками. «В отмену существующего порядка», в дополнение к структуре уже действовавших политуправлений и политотделов, подчинявшихся Политическому управлению РККА, на деле являвшемуся отделом ЦКВКП(б), воссоздавался и отмененный в конце декабря 1934 г. институт военных комиссаров — «во всех войсковых частях, начиная с полка и выше, и в учреждениях НКО».

Разумеется, оба эти решения были подготовлены и приняты отнюдь не Ворошиловым единолично, а всем узким руководством СССР. О военных советах и восстановлении института военных комиссаров — 8 мая, когда у Сталина в его кремлевском кабинете присутствовали Молотов, Ворошилов, Каганович, Ежов. О перемещении командующих войсками военных округов и понижении Тухачевского в должности — 10 мая, опять же у Сталина, на заседании с участием Молотова, Ворошилова, Кагановича, Ежова, Чубаря и Микояна. В заседаниях принимали участие члены ПБ и комиссий ПБ, образованных 14 апреля.

Характер решений свидетельствовал о неожиданно появившемся сомнении в безусловной лояльности высшего начсостава армии. Ну а такую настороженность, как можно предполагать с большой долей уверенности, должна была породить некая важная информация Ежова.

Ежов мог напомнить о том, что В. М. Примаков и В. К. Путна еще в августе 1935 г. признали себя участниками боевой группы троцкистско-зиновьевской организации; М. И. Гай, Г. Е. Прокофьев и З. И. Волович дали в апреле 1937 г. показания о связях Ягоды с М. Н. Тухачевским, А. И. Корком, Б. М. Шапошниковым и другими; А. С. Енукидзе и Р.А Петерсон взяли на себя и организацию, и руководство подготовкой переворота. Ежов мог указать и на нечто объединяющее не только арестованных, но и тех подозреваемых из числа высших военачальников, которые пока еще находились на свободе. Таким же общим для них являлась служба в РККА под непосредственным командованием Л. Д. Троцкого.

Так, в 1920 г., когда шла советско-польская война, в прямом подчинении у Троцкого находились командующий Западным фронтом Тухачевский и член реввоенсовета фронта И. Т. Смилга, впоследствии видный сторонник Троцкого. Непосредственно подчинялись Тухачевскому троцкист Г. Л. Пятаков — командующий 15-й армией, сторонники Зиновьева М. М. Лашевич и Г. Е. Евдокимов, последовательно командовавшие 7-й армией, В. К. Путна — командир 27-й стрелковой дивизии.

Кроме того, определенные подозрения Ежова вызвало поведение ряда советских военных, находившихся в Испании во время Каталонского путча. Так, например, в Барселоне в те дни как генеральный консул СССР находился не кто иной, как В. А. Антонов-Овсеенко, который вместе с Троцким возглавлял, по сути, Красную Армию, находясь на должности начальника Политуправления РККА с августа 1922-го по январь 1924 г. Сталин не только вспомнил о нем в заключительном слове на XIII партконференции, но еще и сообщил, что тот «прислал в ЦК и ЦКК совершенно неприличное по тону и абсолютно недопустимое по содержанию письмо с угрозой по адресу ЦК и ЦКК призвать к порядку «зарвавшихся вождей»».

Действительно, письмо, написанное Антоновым-Овсеенко 27 декабря 1923 г. в защиту Троцкого и упоминавшее из «вождей» только Сталина, было откровенно ультимативным. Мало того, оно сохраняло необычайную злободневность даже тринадцать с половиной лет спустя. Ведь в нем, в частности, говорилось: «…Партию и всю страну вместо серьезного разбора серьезных вопросов кормят личными нападками, заподозреваниями, желчной клеветой, и этот метод возводят в систему, как будто в сем и состоит широко возвещенный новый курс. Ясно, к чему это ведет. К глубочайшей деморализации и партии, и армии, и рабочих масс и к подрыву влияния нашей партии в Коминтерне, к ослаблению твердости и выдержанности линии Коминтерна… Знаю, что этот мой предостерегающий голос на тех, кто застыл в сознании своей непогрешимости историей отобранных вождей, не произведет ни малейшего впечатления. Но знайте — этот голос симптоматичен. Он выражает возмущение тех, кто всей своей жизнью доказал свою беззаветную преданность интересам партии, в целом интересам коммунистической революции… и их голос когда-либо призовет к порядку зазнавшихся «вождей», так, что они его услышат, даже несмотря на свою крайнюю фракционную глухоту».

О такой — нет, даже не филиппике, а прямой угрозе — Ежов непременно должен был знать с того самого дня, как возглавил КПК, или в крайнем случае, когда начал писать свой теоретический труд об оппозиции, и прежде всего о троцкистской оппозиции. Ежов вполне мог связать Антонова-Овсеенко и с Каталонским путчем, и с теми показаниями, которые уже имелись у НКВД против Тухачевского и других пребывающих во главе армии военачальников.

Наконец, настораживали Ежова и такие факты биографий высшего начсостава РККА, которые могли свидетельствовать о связях некоторых военных с рейхсвером или даже с германским нацизмом. Ведь для узкого руководства не являлось секретом, что в 1928–1929 гг. командарм 1 ранга, тогда командующий Украинским военным округом ИЗ. Якир, комкоры Ж. Д. Зонберг, Р. Я. Лонгва учились в германской военной академии. Там же курс, но уже в 1931 г., прошли командующие Белорусским военным округом А. И. Егоров, Средне-Азиатским — П. Е. Дыбенко, Северо-Кавказским — И. П. Белов. В 1931–1933 гг. учились в Германии командующий Закавказским военным округом М. К. Левандовский, помощник командующего Украинским военным округом И. Н. Дубовой, начальник штаба Ленинградского военного округа С. П. Урицкий, командир 13-го стрелкового корпуса В. М. Примаков.

И все же как в апреле, так и в первой половине мая 1937 года Ежов не смог еще получить достаточно весомые доказательства существования военно-политического заговора, которые убедили бы узкое руководство. Даже очередной допрос Ягоды не принес желаемого. 13 мая он заявил своим следователям, Когану и Ларнеру, и без того хорошо им известное: летом 1936 г. «в протоколах следствия по делу троцкистской организации уже появились первые данные о наличии военной группы троцкистов в составе Шмидта, Зюка, Примакова и других. Вскоре я вынужден был пойти на аресты. Сначала, кажется, Шмидта, Зюка, а в дальнейшем и самого Примакова». Но такие показания доказывали лишь одно: если заговор в НКО и существовал, Ягода о нем ничего не знал, что весьма сомнительно.

Естественно, эти показания никак не могли удовлетворить Ежова. Потому-то 12 мая был арестован начальник Военной академии имени Фрунзе командарм 2-го ранга А. И. Корк, а 15 мая — временно не имевший должности комкор Б. М. Фельдман. Оба — на основании показаний М. Е. Медведева, арестованного ранее. Ну а тот еще 8 мая признал свое участие в троцкистской военной организации, возглавляемой Фельдманом, а уже через два дня, 10 мая, Медведев назвал и другие фамилии — Тухачевского как «возможного кандидата в диктаторы», Якира, Путну, Примакова и Корка.

19 мая очередные показания дал Ягода: «Корк являлся участником заговора правых, но имел самостоятельную, свою группу среди военных, которая объединяла и троцкистов. Я знаю, что помощник Корка по командованию Московским военным округом Горбачев тоже являлся участником заговора, хотя он и троцкист… Я знаю, что были и другие военные, участники заговора (Примаков, Путна, Шмидт и др.), но это стало мне известно значительно позже, уже по материалам следствия или от Воловича (о Примакове). Я хочу здесь заявить, что в конце 1933 г. Енукидзе в одной из бесед говорил о Тухачевском как о человеке, на которого они ориентируются и который будет с ними».

21 мая были арестованы начальник управления боевой подготовки РККА комкор К. А. Чайковский и начальник управления связи РККА комкор Р. В. Лонгва. 22 мая — маршал, кандидат в члены ЦК М. Н. Тухачевский и председатель Центрального совета ОСОАВИАХИМа комкор Р. П. Эйдеман. 25 мая — начальник военных сообщений РККА комкор Э. Ф. Аппога. 27 мая — начальник артиллерийского управления РККА комкор Н. А. Ефимов. 28 мая — командарм 1-го ранга член ЦК ИЗ. Якир. 29 мая — командарм 1-го ранга, кандидат в члены ЦК И. П. Уборевич. 31 мая у себя дома застрелился, вполне возможно, ожидая ареста, армейский комиссар 1-го ранга, член ЦКЯ.Б. Гамарник. Помимо них было арестовано еще около 50 военнослужащих.

Подобные чистки нуждались в объяснении, и такое объяснение было дано на расширенном заседании Военного совета при наркоме обороны, проходившем с 1 по 4 июня 1937 г. Дано оно было самим Сталиным.

Начал он с объяснения того, что же, по его мнению, представлял собой заговор, названный и в НКВД, и в докладе наркома обороны «военно-политическим». Основное внимание Сталин сосредоточил на второй составляющей названия, сразу же сделав ее главной. Политическими руководителями заговора он назвал прежде всего находившегося в далекой Мексике Троцкого и уже арестованных Бухарина и Рыкова. Только потом он назвал других руководителей: «Ягода, Тухачевский по военной линии, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Гамарник — 13 человек». Заговор, сказал далее Сталин, «они организуют через Енукидзе, через Горбачева, Егорова, который тогда был начальником Школы (имени) ВЦИК, а Школа стояла в Кремле, Петерсона. Им говорят — организуйте группу, которая должна арестовать правительство…» Потом Сталин повторит то же еще несколько раз: «хотят арестовать правительство в Кремле»; они полагали, что «Кремль у нас в руках, так как Петерсон с нами, Московский округ — Корк и Горбачев — тоже у нас… И многие слабые, нестойкие люди думали, что это дело решенное. Этак прозеваешь, за это время арестуют правительство, захватят московский гарнизон и всякая такая штука, а ты останешься на мели. Точно так рассуждает в своих показаниях Петерсон. Он разводит руками и говорит: «Это дело реальное»; «они хотели захватить Кремль… хотели обмануть Школу (имени) ВЦИК…»». Так перед участниками расширенного заседания Военного совета возникла более чем реальная картина подготовленного, но так и не состоявшегося государственного переворота.

Кроме того, Сталин упомянул и о двурушничестве военных — ведь они изменили родине, выдавали врагу важные военные сведения. «Уборевич, особенно Якир, Тухачевский занимались систематической информацией немецкого генерального штаба»; «Якир систематически информировал немецкий штаб»; Тухачевский «оперативный план наш, оперативный план — наше святое святых, передал немецкому рейхсверу».

Говоря о военачальниках, Сталин бросил в зал фразу: «Хотели из СССР сделать вторую Испанию». Для тех дней общий смысл ее был понятен каждому: в самую последнюю минуту был предотвращен военный мятеж. Но мятеж какого рода — франкистского? Вряд ли. Уж скорее всего, ограниченного масштаба, типа барселонского. Ведь большинство тех, кого упомянули и Ворошилов, и Сталин, служили либо в Московском военном округе, либо в Наркомате обороны, то есть опять же в Москве.

И тут приходится вновь вспомнить о старом, 1923 г., письме В. А. Антонова-Овсеенко, о котором Сталин вряд ли когда-либо забывал. В нем содержалась открытая угроза двинуть войска против ПБ и ЦКК, что в новых условиях выглядело бы именно как путч войск Московского военного округа, московского и кремлевского гарнизонов с единственной, уже открыто и однозначно названной целью — ареста узкого руководства во главе со Сталиным.

1 июня 1937 года «Правда» поместила короткое сообщение: «Бывший член ЦК ВКП(б) Я. Б. Гамарник, запутавшись в своих связях с антисоветскими элементами и, видимо, боясь разоблачения, 31 мая покончил жизнь самоубийством». А десять дней спустя появилась главная информация под обычным для таких случаев заголовком «В прокуратуре СССР»: «Дело арестованных органами НКВД в разное время Тухачевского М. Н., Якира И. Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В. М. и Путна В. К. рассмотрением закончено и передано в суд.

Указанные выше арестованные обвиняются в нарушении воинского долга (присяги), измене родине, измене народам СССР, измене Рабоче-крестьянской Красной Армии. Следственным материалом установлено участие обвиняемых, а также покончившего самоубийством Гамарника Я. Б. в антигосударственных связях с руководящими кругами одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР. Находясь на службе у военной разведки этого государства, обвиняемые систематически доставляли военным органам этого государства шпионские сведения о состоянии Красной Армии, вели вредительскую работу по ослаблению мощи Красной Армии, пытались подготовить на случай военного нападения на СССР поражение Красной армии и имели своей целью содействовать восстановлению в СССР власти помещиков и капиталистов.

Все обвиняемые в предъявляемых им обвинениях признали себя виновными полностью. Рассмотрение этого дела будет проходить сегодня, 11 июня, в закрытом судебном заседании Специального судебного присутствия Верховного суда СССР».

На следующий день, но уже под заголовком «В Верховном суде СССР», появилось второе официальное сообщение: «По оглашении обвинительного заключения на вопрос председательствующего тов. Ульриха, признают ли подсудимые себя виновными в предъявленных им обвинениях, все подсудимые признали себя виновными в указанных выше преступлениях полностью… Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР всех подсудимых… признало виновными в нарушении воинского долга (присяги), измене Рабоче-крестьянской Красной Армии, измене родине и постановило: всех подсудимых лишить воинских званий, подсудимого Тухачевского — звания маршала Советского Союза, и приговорить всех к высшей мере уголовного наказания — расстрелу».

Наконец, 13 июня, теперь уже под рубрикой «Хроника», читателей уведомили: «Вчера, 12 июня, приведен в исполнение приговор Специального судебного присутствия в отношении осужденных к высшей мере уголовного наказания — Тухачевского М. Н., Якира ИЗ., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В. М. и Путна В. К.».

М. Свирин. ЗАЧЕМ СТАЛИН УНИЧТОЖИЛ «ЛИНИЮ СТАЛИНА?»

Укрепрайонам (УР) в планах строительства Красной Армии отводилась очень важная роль. Согласно планам они должны были прикрыть важнейшие операционные направления и районы, от удержания которых зависела устойчивость обороны, и явиться опорными рубежами для действия полевых войск как в обороне, так и при переходе к решительному наступлению. В случае прорыва противника на соседних направлениях, УР должны были составить прочную опору для маневра силами и средствами. Согласно этим расчетам при инженерной подготовке вероятных театров военных действий главное внимание уделялось строительству УР.

В 1927–1937 гг. на линии старой западной государственной границы и в непосредственной оперативной глубине было построено 13 укрепрайонов, образовавших так называемую «Линию Сталина».

Укрепления старой госграницы назывались несокрушимыми и сравнивались с французской «Линией Мажино». Я помню рассказы отца, деда и многих других ветеранов, которые в первые дни войны были абсолютно уверены в том, что немцев обязательно остановят на линии старой границы. Эта вера в «линию Сталина» была абсолютной, и поэтому, когда война легко переместилась дальше в глубь нашей территории, народ испытал шок. Многих бойцов и простых советских граждан долгое время волновал вопрос: «Почему так легко преодолели немцы несокрушимые укрепления, если Красная Армия на протяжении трех месяцев с трудом проламывала «линию Маннергейма», считавшуюся более слабой?»

И вот спустя много лет после войны откуда-то сам собой родился ответ на этот вопрос: разоружили, мол, старую границу, перевезли все на новую, а оборонительные сооружения взорвали. И вздохнули все облегченно, удовлетворенные данным объяснением, как назойливую муху отгоняя от себя вопрос-сомнение: «Зачем было взрывать-то?»

Итак, версия, принятая после войны и пересказанная многократно, в том числе и в трудах так называемого «историка» В. Резуна, более известного под псевдонимом Виктора Суворова, основанная на воспоминаниях генерала П. Г. Григоренко (одного из строителей «линии Сталина») с сослуживцами, а также в многочисленных публикациях открытой послевоенной печати. Вот выдержки из «книги жизни» товарища Резуна, который свел воедино все рассказы, прославляющие мощь и оплакивающие судьбу несокрушимых укреплений на старой границе:

«Каждый УР — это воинское формирование, равное бригаде по численности личного состава, но по огневой мощи равное корпусу. Каждый УР включал в свой состав командование и штаб, от двух до восьми пулеметно-артиллерийских батальонов, артиллерийский полк, несколько отдельных батарей тяжелой капонирной артиллерии, танковый батальон, роту или батальон связи, инженерно-саперный батальон и другие подразделения. Каждый УР занимал район 100–180 км по фронту и 30–50 км в глубину… Каждый УР мог самостоятельно вести боевые действия длительное время в условиях изоляции».

Основу УР составляли долговременные огневые сооружения (ДОС), или долговременные огневые точки (ДОТ). Один из так называемых «стандартных» ДОТ «линии Сталина» — ДОТ № 112 53-го Ура в районе Могилев-

Подольский выглядел, по мнению все тех же авторов, следующим образом: «Это было сложное фортификационное подземное сооружение… В нем находились склады оружия, боеприпасов, продовольствия, санчасть, столовая, водопровод (действующий, кстати, поныне), красный уголок, наблюдательный и командный пункты. Вооружение дота — трехамбразурная пулеметная точка, в которой стояли на стационарных турелях три «Максима» и два орудийных полукапонира с 76-мм пушкой в каждом».

««Линия Сталина» строилась не у самых границ, но в глубине советской территории… Однако осенью 1939 года… все строительные работы на «Линии Сталина» были прекращены… Гарнизоны укрепленных районов на «Линии Сталина» были сначала сокращены, а затем полностью расформированы… И накануне самой войны — весной 1941 года — загремели мощные взрывы по всей 1200-километровой линии укреплений. Могучие железобетонные капониры — десятки тысяч долговременных оборонительных сооружений — были подняты в воздух по личному приказу Сталина». (Повторяю — все эти тезисы взяты из «книги жизни» В. Резуна «Ледокол»).

Вот так! Долго строили мощнейшую линию обороны, а потом своими руками ее и ликвидировали. Поэтому, мол, немцы как нож сквозь масло прошли до самой Москвы. Это объяснение устраивало всех, и в первую очередь — наших «выдающихся» военачальников и «талантливых» военных инженеров и строителей. А сегодня за него цепляются и новые «исследователи», пытаясь предложить свои толкования данного факта.

Подобно товарищу Резуну я задался вопросом «зачем было взрывать укрепления?», но в отличие от последнего я не стал искать ответ в воспоминаниях-оправданиях лиц, отвечавших за ее строительство, а потом заниматься научной фантастикой. Просто я попробовал найти ответ на данный вопрос в архивах, доступ в которые, по мнению иных «правдоискателей», перекрыт наглухо. Тем не менее, в архивы меня почему-то пустили и выдали все те документы периода 1936–1941 гг., которые имелись по данному вопросу. И вот тут-то я с удивлением обнаружил, что неприступность «Линии Сталина» в послевоенное время была, мягко говоря, преувеличена, и никакие укрепления на старой госгранице никто и никогда не уничтожал!..

Уже говорилось, что в 1927–1937 гг. на линии старой Западной госграницы и в непосредственной оперативной глубине от нее было построено 13 укрепрайонов. Однако их характеристики были намного более слабыми, чем о том ведали мемуаристы-строители (генерал Григоренко со товарищи). Протяженность по фронту каждого УР составляла в среднем 80–90 км, — правда, были отдельные гиганты, занимавшие до 200 км по фронту, но в глубину ни один не простирался на 50 км, а всего на 1–3, иногда до 5 км. Большинство долговременных сооружений в УР постройки 1931–1937 гг. были возведены из несортового бетона, нередко даже без стальной арматуры. Интересно также и то, что разработка и проектирование Укрепрайонов проводилось Главным Военно-Инженерным управлением по картам 1909–1913 гг., и потому в процессе строительства неоднократно возникали эксцессы, когда интересы военных вплотную сталкивались с интересами народного хозяйства и т. д. Например, согласно планам строительства один из ДОТов Тираспольского УР должен был быть возведен прямо посреди оросительного канала, прорытого в 1931 г. и не учтенного в планах и картах ГВИУ.

Вооружение 90 % построенных ДОТ и ДОС должно было составлять один, реже — два пулемета «Максим». Лишь до 10 % огневых точек (точнее — 9,3 %) имели орудийные полукапониры конструкции генерала Дурляхова обр. 1904 г. для 76-мм пушек обр. 1900 и 1902 гг., но пушек к 1 января 1939 г. было установлено лишь треть от потребного количества и те были изъяты со складов длительного хранения и были большей частью некомплектны.

В 1938–1939 гг. службами Наркомата Внутренних дел была проведена широкая инспекция укреплений старой госграницы, показавшая их практическую небоеспособность. Вот выдержки из некоторых протоколов упомянутой инспекции:

«НКО тов. Ворошилову 5 января 1939 г.

По сообщению Особого отдела БВО строительство Слуцкого УР идет весьма неудовлетворительно… Из 91 объекта, намеченного к строительству по плану 1938 г. построено только 13… Работа была развернута со значительным опозданием, так как чертежи и планы объектов были высланы из Инженерного управления с опозданием в несколько месяцев…

Л. Берия».

«НКО тов. Ворошилову

17 января 1939 г.

По сообщению НКВД Украины, строительство УР КОВО находится в явно неудовлетворительном состоянии. Утвержденный НКО план строительства на 1938 г. не выполнен, также как и планы предыдущих лет… Из 284 намеченных по плану сооружений на 2 декабря было забетонировано 60 сооружений, в том числе 30 ДОТ и 30 командно-наблюдательных пунктов из-за отсутствия чертежей, не представленных отделением инженерных войск КОВО, со строительства совершенно сняты… Присланные Инженерным управлением чертежи внутреннего оборудования сооружений имеют целый ряд серьезных недостатков, вследствие которых нарушается не только нормальная работа в них, но и пользование ими…

В строящемся Шепетовском УР совершенно выпали из плана строительства узлы 7, 8 и 9, в результате чего между Шепетовским и Староконстантиновским УР образовались неперекрытые ворота более 60 км…

В Новоград-Волынском УР в плане строительства не оказалось 19-го сооружения, утвержденного Генеральным штабом РККА… Отсутствуют чертежи внутреннего оборудования многих объектов… Запланированные материалы не соответствуют потребностям строительства…

Практика бетонирования сооружений на ряде объектов проводится вопреки существующим инструкциям НКО…

В Каменец-Подольском УР при бетонировании сооружений (в частности № 53) бетон возле амбразур утрамбован не был, в результате чего после бетонирования пришлось дополнительно заливать образовавшиеся пустые места, чем значительно снижена прочность сооружений…

В Остропольском УР бетонные стены оказались на 15 см тоньше установленного значения… Особенно много дефектов отмечено в строительстве Остропольского и Каменец-Подольского УР…

Л. Берия».

«НКО СССР тов. Ворошилову 13 февраля 1939 г.

Несмотря на долгое строительство и дооборудование Псковского и Островского УР, они не могут считаться в настоящее время боеспособными. Из-за неправильно спроектированного и построенного внутреннего оборудования большинства ДОТ они не могут быть заняты войсками… до половины сооружений на 20–40 см заполнены водой, появившейся из-за неправильной оценки глубины грунтовых вод. В то же время водопровод не работает… Электрооборудование укреп районов отсутствует… В жилых помещениях УР высокая влажность и спертый воздух…

Центры снабжения УР не построены… Продовольственные склады отсутствуют…

Из-за неграмотного планирования УР их огневые сооружения не могут вести огонь на дальность более 50–100 м, так местность имеет бугры, овраги и невырубленные леса. ДОС № 3, установлен на склоне оврага и не может быть замаскирован из-за постоянных оползней, а имеющийся в нем орудийный полукапонир бесполезен, так как располагается ниже уровня окружающей местности… Для расширения секторов обстрела необходимо снять около 120 000 кубометров земли, а также вырубить до 300 га леса и кустарника…

Амбразуры ДОТ рассчитаны на применение пулеметов «Максим», но оборудованы станками неизвестной конструкции, предназначенными, скорее всего, для пулемета Гочкиса, давно снятого с вооружения. Орудийные полукапониры не оборудованы броневыми заслонками и служат источником проникновения в ДОТ талых вод и осадков…

Артиллерийское вооружение УР состоит из 6 устаревших полевых орудий 1877 года, к которым нет снарядов…

Охрана территории УР не ведется. В ходе работы комиссия неоднократно встречала местных жителей, проходящих в непосредственной близости от огневых сооружений для сокращения пути между поселками…

Л. Берия».

«В ЦК КП(б) Украины

О состоянии КиУР

11 января 1939 г.

Киевский укрепрайон на сегодня представляет только лишь скелет предместной позиции, состоящей в основном из пулеметных сооружений… и совершенно не обеспечен положенным оборудованием.

Из 257 сооружений, имеющихся в районе, только 5 готовы к боевому действию… Левый и правый фланги не защищены и имеют свободный проход для противника (левый — 4 км, правый — 7 км).

В центре зоны УР… образован мешок (разрыв в 7 км), через который открыт свободный проход противнику непосредственно к Киеву.

Передний край долговременной полосы удален от центра Киева лишь на 15 км, что дает возможность обстрела противником Киева, не вторгаясь в укрепрайон…

Из 257 сооружений у 175 отсутствует нужный горизонт обстрела из-за рельефа местности (бугры, горы, крупный лес и кустарник).

Планировочные работы по УР, несмотря на указания правительства, оттягиваются выполнением на военное время, тогда как эти работы необходимо проводить немедленно. Только по 3-му участку необходимо для планировочных работ снять более 15 000 кубометров земли, а это не менее 4-х месяцев работы… Всего же… по укрепрайону необходимо снять не менее 300 000 кубометров земли и вырубить до 500 га леса и кустарника.

…140 огневых сооружений оборудованы пулеметными заслонками обр. 1930 г., которые при стрельбе закрываются автоматически и способствуют поражению бойцов из своих же пулеметов рикошетированными пулями.

О небоеспособности КиУР и непринятии мер комендантом КИУР Особый отдел КОВО неоднократно информировал командование КОВО, но, несмотря на это, до сего времени ничего не предпринято…

Зам. народного комиссара внутренних дел УССР

Б. Кобулов».

«В ЦК КП(б) Украины

О состоянии Могилев-Ямпольского

Укрепленного района

…На территории Могилев-Ямпольского укрепленного района имеется 297 огневых сооружений, из коих 279 ДОТов и 18 артиллерийских полукапониров…

Материальная часть огневых сооружений находится в неудовлетворительном состоянии.

На территории 2-го сектора обороны имеется 9 огневых артиллерийских полукапониров. Из них 3 сооружения — «Скала», «Партизан» и «Мюд» не имеют фильтровентилляционного оборудования…

В связи с происходящим переоборудованием огневых сооружений, артиллерийских полукапониров на территории УР в казематах царят хаос и беспорядок…

Электропроводка во многих ОПК перепутана и совершенно не обеспечивает их электроосвещение…

Полукапонирная артиллерия в огневых сооружениях находится в неудовлетворительном состоянии.

Все пушки собраны из некомплектных деталей разных пушек. Формуляров на пушки не имеется.

Пушки, находящиеся в сооружениях 1932 г., только в 1937 г. подверглись разборке и чистке, вследствие чего вся матчасть пушек внутри имеет следы ржавчины.

Пружины накатников пушек большей частью собраны неправильно (вместо левой поставлена головная правая пружина), что при стрельбе приводило к самоотвинчиванию головки цилиндра компрессора и ствол пушки после нескольких выстрелов мог сойти с установки.

В двух пушках вместо веретенного масла была налита олифа, забивающая отверстие маслопровода, что могло привести к разрыву цилиндра компрессора…

УР до сих пор не укомплектован средним комсоставом. Комсостав, приписанный из отдаленных мест и городов (Саратова, Москвы, Ленинграда), сможет прибыть в УР лишь через 5–6 дней после объявления мобилизации…

При существующих штатах рядового состава пульбаты не смогут выполнить возложенных на них задач, так как в роте по штату имеется 21 пулеметчик, а рота должна обслуживать 50 сооружений…

Кадрами артиллеристов пульбаты совершенно не обеспечены… При наличии артиллерии пульбаты по штатам совершенно не имеют артиллерийских мастеров, которые могли бы вести технический надзор за капонирной артиллерией…

Зам. наркома внутренних дел УССР Б. Кобулов».

Таких докладных записок и протоколов было составлено в конце 1938 — начале 1939 гг. великое множество.

Повторная инспекция УР старой границы проводилась в апреле-мае 1941 г. представителями Генерального штаба, Наркомата обороны и ЦК ВКП(б). Она в частности выявила следующее:

«1. Намеченные мероприятия по достройке и модернизации укреплений старой госграницы в настоящее время не проведены вследствие необходимости завершения к 1 июля 1941 г. строительных работ на укреплениях новой госграницы, но будут продолжены после указанного срока…

2. Кадрами гарнизоны УР в настоящее время не обеспечены. Средняя численность гарнизона составляет в настоящее время не более 30 % от штатной (реально — 13–20 %) и не может быть увеличена ввиду отсутствия жилья и тылового обеспечения… Штатная численность пульбатов также не соответствует задачам обороны укреплений, так как может частично прикрыть не более 60 % огневых сооружений.

3. Несмотря на то, что для усиления вооружения УР в 1938–1940 гг. в их распоряжение было передано большое количество артиллерийских средств, большая часть их составляет устаревшие легкие полевые орудия обр. 1877–1895 гг. без специальных станков и боеприпасов. Из сравнительно современных артиллерийских средств гарнизонам УР переданы лишь 26 76-мм орудий обр. 1902 г. и 8 76-мм полевых орудий обр. 1902/30 г. Из 200 заказанных капонирных пушек Л-17 не получено совершенно…

Установленные капонирные орудия укомплектованы неполностью… Состояние механизмов таково, что вести из них огонь нельзя, а часто и опасно для расчета. Формуляров эти орудия не имеют… Комплекты ЗИП утрачены… Должный уход за орудиями отсутствует…

4. Стрелковое вооружение ДОТ наполовину составляют пулеметы устаревшей конструкции и иностранных марок, к которым часто отсутствуют боеприпасы.

5. Танковые батальоны и танковые роты поддержки УР существуют только в отчетах, так как имеют устаревшую матчасть выпуска 1929–33 гг. с полностью выработанным ресурсом, не имеют пулеметного вооружения и могут ограниченно использоваться только в качестве неподвижных огневых точек. Горючего для танковых рот поддержки нигде нет.

6. Несмотря на неоднократные указания о необходимости сооружения скрывающихся орудийных и пулеметных башенных установок… для чего в распоряжение инженерного управления было передано более 300 танков Т-18 и Т-26, ни одной установки в настоящее время в наличии нет, а танковые башни установлены на закопанные в землю танковые корпуса, иногда дополнительно небрежно забетонированные. Системы жизнеобеспечения в таких бронебашенных установках отсутствуют…»

Последний из найденных документов по усилению вооружения укреплений старой госграницы датируется 11 июня 1941 г. Согласно документа в распоряжение Летичевского УР со складов НЗ Артуправления было отгружено: пулеметов «Максим» на станке Соколова — 4 шт.; пулеметов «Виккерса» на треноге — 2 шт.; тяжелых пулеметов Кольта — 6 шт.; 37-мм батальонных орудий Розенберга на железном лафете — 4 шт., 45-мм танковых орудий обр. 1932 г. без башен — 13 шт.; осколочных артиллерийских выстрелов калибра 45-мм — 320; шрапнельных артиллерийских выстрелов калибра 7б,2-мм — 800; 7,62-мм винтовочных патронов — 27 000. Как видно, практика использования УР Красной Армией, как складов устаревшего барахла, ничем не отличалась от практики аналогичного использования крепостей Российской армией в начале века и более современных УР — в конце…

Есть еще одно интересное свидетельство, сделанное на этот раз одним из врагов. 17 июля 1941 г. в штабе 20-й армии был допрошен немецкий сапер лейтенант Бем, взятый в плен в ходе боев под Оршей. Допрос пленного длился более часа и нет нужды приводить его стенограмму полностью. Но в ходе других полезных (и не очень) сведений он рассказал кое-что и об укреплениях нашей старой госграницы.

«Наша рота имела задачу блокировать бетонные укрепления на линии старой границы Советской России и их подрыв… Мы имели очень хорошую подготовку и готовились действовать в составе подвижных групп с танковыми войсками… Но мы не смогли выполнить свою задачу, так как вместо мощных линий укреплений, которые мы ожидали встретить… мы находили только разрозненные заброшенные бетонные сооружения, в некоторых местах недостроенные… Те огневые точки, которые встречали нас пулеметным огнем, мы легко обходили, используя неровности местности… Мы долго не могли поверить, что это та самая неприступная «линия старой границы…»

Впрочем, даже при наличии больших недостатков в огневых сооружениях УР, их планировании и оснащении, будучи занятые полевыми войсками, они иногда оказывали немецким войскам некоторое сопротивление. Так именно Карельский УР (один из представителей самой ранней постройки), занятый войсками 23-й армии сдержал наступление финских войск и преградил им путь в Ленинград. Именно Карельский УР являлся ядром обороны Ленинграда с севера до 1944 г.

Две недели продержался Кингисеппский УР, занятый частями 41-й и 191-й стрелковых дивизий, но укрепления не выдержали бомбардировок и оказались бесполезными против танков.

Чуть больше 10 дней вели бои Остропольский и Летичевский УР, хотя в данном случае помимо пехотного заполнения 8 и 13 ск, а также 173 сд они были усилены артиллерийской бригадой и некоторыми подразделениями 24-го мехкорпуса. Эти районы могли держаться и дольше, но оказались в окружении и были оставлены.

Оказал сопротивление румынам и Могилев-Ямпольский УР, сооружения которого были заняты 130-й сд. Однако поскольку в расположении УРа изначально не были предусмотрены никакие запасы боеприпасов и продовольствия, а также ввиду угрозы обхода его с флангов, укрепрайон был оставлен войсками, причем к моменту оставления ряд укреплений уже были приведены к молчанию.

Таким образом, байка о якобы построенной в 1928–1939 гг. в СССР несокрушимой «Линии Сталина», которая затем по глупому распоряжению «вождя всех народов» перед самой войной была взорвана, что, дескать, послужило одной из причин быстрого отступления РККА, надумана от начала и до конца. И авторами этой байки, появившейся, кстати, после 1955 г. с высочайшего благословления Н. Хрущева, являются многие из тех, кто строил эту линию. А охотно поддержали авторов те, кто проявил свое «стратегическое искусство» летом 1941 г.

Ю. Мухин. ПРЕДАТЕЛЬСТВО ГЕНЕРАЛОВ В 1941 году

Следует напомнить о тех потерях, которые понес советский народ от того, что репрессии 1937 года были проведены не в полном объеме и часть «пятой колонны» уцелела к началу войны с немцами. И особо тяжелой была измена генералов Красной Армии, причем не открытое выступление против Советской власти, а тихая и подлая измена своему народу.

Давайте начнем с генерала К. А. Мерецкова. Его уголовное дело и сегодня засекречено, но по тем отрывкам из этого дела, которые поступили из архивов, можно прийти к выводу, что либо Мерецков с началом войны с немцами явился с повинной, либо каялся в своем предательстве столь искренне, что был прощен. Тем не менее, его предательство повлекло столь тяжелые последствия для народа, что на нем следует остановиться подробнее.

Заговорщики ускоряли военную карьеру членам «пятой колонны» с помощью их командировок для участия в гражданской войне в Испании. После такой командировки предателю делалась реклама как крупному военачальнику с «боевым опытом современной войны», и его быстро поднимали в должностях. Мерецков был на год командирован в Испанию военным советником, после чего его, само собой, начали быстро повышать в должности. На допросе он показал, как сам в Испании способствовал карьере другого предателя — генерала Д. Г. Павлова: «…Уборевич меня информировал о том, что им подготовлена к отправке в Испанию танковая бригада и принято решение командование бригадой поручить Павлову. Уборевич при этом дал Павлову самую лестную характеристику, заявив, что в мою задачу входит позаботиться о том, чтобы в Испании Павлов приобрел себе известность в расчете на то, чтобы через 8 месяцев его можно было сделать, как выразился Уборевич, большим танковым начальником. В декабре 1936 г., по приезде Павлова в Испанию, я установил с ним дружеские отношения и принял все меры, чтобы создать ему боевой авторитет. Он был назначен генералом танковых войск Республиканской армии. Я постарался, чтобы он выделялся среди командиров и постоянно находился на ответственных участках фронта, где мог себя проявить с лучшей стороны…»

И действительно, попав в Испанию в конце 1936 года, полковник Павлов по представлению Мерецкова уже в июне 1937 года становится Героем Советского Союза, возвращается в Москву, и к концу 1937 году его устраивают на должность начальника автобронетанкового Управления Красной Армии. Мерецков, возвратившись из Испании в том же году с двумя орденами, становится заместителем начальника Генштаба, командует Ленинградским ВО, а затем, в 1940 году, становится начальником Генштаба, а в январе 1941 года — генералом армии и заместителем наркома обороны СССР.

На этих должностях Мерецков был допущен, как говорил Сталин, к «святая святых» — к составлению мобилизационного плана — того, как с началом войны создать армию, способную защитить СССР. Перед той войной Советскому Союзу с этим планом не везло: в 1936 году его продал немцам маршал Тухачевский, а перед войной его извратил генерал Мерецков и его пособники. Дело в том, что в этом плане рассчитывается количество оружия, техники, снаряжения и боеприпасов, которые требуются, чтобы в военное время отмобилизовать армию. И промышленность в мирное время начинает производить это имущество, чтобы к началу войны оно находилось на складах в достаточном количестве. Само собой, что если в мобилизационном плане поставить маленькие числа, то промышленность прекратит производство раньше времени, а армия с началом войны испытает катастрофическую нехватку оружия и техники.

Как известно, первые полтора года войны с Германией и почти всей Европой Красная Армия испытала целый ряд горьких поражений, в результате которых шесть союзных республик и множество областей Российской Федерации были оставлены во власть немцев. Причин тому много, и технических, и организационных. Рассмотрим две из них.

В первые годы войны Красная Армия по сравнению с немцами была крайне малоподвижна: соединения немцев быстро передвигались на колесах и лошадях, а соединения Красной Армии испытывали неимоверные трудности с транспортом, пока из США не стали поступать закупленные там автомобили. В чем дело? Положим, автомобилей не хватало из-за недостаточной развитости автозаводов, но почему перестало хватать лошадей, в количестве которых Россия ни одну войну до этого не испытывала недостатка? Более того, всегда гордилась количеством и качеством своей конницы. Чтобы понять истоки проблемы, давайте прочтем показания генерала Павлова на суде, на котором он отвечал на вопросы председателя суда В. В. Ульриха.

«Ульрих. На листе дела 86 тех же показаний от 21 июля 1941 года вы говорите: «Я поддерживал все время с Мерецковым постоянную связь, последний в неоднократных беседах со мной систематически высказывал свои пораженческие настроения, указывая неизбежность поражения Красной Армии в предстоящей войне с немцами. С момента начала военных действий Германии на Западе Мерецков говорил, что сейчас немцам не до нас, но в случае нападения их на Советский Союз и победы германской армии «хуже нам от этого не будет». Такой разговор у вас с Мерецковым был?

Павлов. Да, такой разговор происходил у меня ним в январе месяце 1940 года в Райволе.

Ульрих. Кому это «нам хуже не будет»?

Павлов. Я понял его, что мне и ему.

Ульрих. Вы соглашались с ним?

Павлов. Я не возражал ему, так как этот разговор происходил во время выпивки. В этом я виноват.

Ульрих. Об этом вы докладывали кому-либо?

Павлов. Нет, и в этом я также виноват.

Ульрих. Мерецков вам говорил о том, что Штерн являлся участником заговора?

Павлов. Нет, не говорил. На предварительном следствии я назвал Штерна участником заговора лишь потому, что он во время гвадалахарского сражения отдал преступное приказание об отходе частей из Гвадалахары. На основании этого я сделал вывод, что он участник заговора.

Ульрих. На предварительном следствии (л.д. 88, том 1) вы дали такие показания:

«Для того чтобы обмануть партию и правительство, мне известно точно, что Генеральным штабом план заказов на военное время по танкам, автомобилям и тракторам был завышен раз в 10. Генеральный штаб обосновывал это завышение наличием мощностей, в то время как фактически мощности, которые могла бы дать промышленность, были значительно ниже… Этим планом Мерецков имел намерение на военное время запутать все расчеты по поставкам в армию танков, тракторов и автомобилей». Эти показания вы подтверждаете?

Павлов. В основном да. Такой план был. В нем была написана такая чушь. На основании этого я и пришел к выводу, что план заказов на военное время был составлен с целью обмана партии и правительства».

Всем ли понятно, что делали Мерецков и Павлов? В мирное время у РККА не было транспорта для перевозки боеприпасов, снаряжения, солдат мотодивизий, раненых. Этот транспорт (лошади и автомобили) в мирное время работал в промышленности и колхозах и передавался в армию с началом войны и мобилизации.

Лошади для армии должны быть крупные, чтобы могли тянуть пушки, а такие лошади не выгодны крестьянам — много едят в период зимнего простоя. Поэтому крупных лошадей для РККА колхозы содержали столько, сколько предписал им в мобилизационном плане Мерецков. А тот их в мобилизационном плане сократил тем, что подло в 10 раз увеличил количество якобы мобилизуемых автомобилей и тех, что сойдут с конвейеров заводов. И в результате при объявлении войны и мобилизации оказалось, что и автомобилей нет, потому что их просто нет, и лошадей, повозок и конской сбруи тоже нет, потому что Генштаб не заказал их вырастить и подготовить.

Вот и начали мы войну с пешими «мехкорпусами», с полными складами боеприпасов, но без снарядов на батареях. Вот и вынуждены были при отступлении оставлять немцам эти склады.

А Павлов, который до командования Западным Особым военным округом был начальником автобронетанковых войск РККА, об этом знал, но молчал.

И как вам нравятся эти невинные жертвы сталинизма? Как вам нравятся их милые разговоры о том, что если фашисты победят, то генералам Мерецкову и Павлову от этого хуже не будет? А как вам нравятся мобилизационные планы, изготовленные Мерецковым? Но и это не все.

Началась война, был введен в действие мобилизационный план, и началось формирование дополнительных дивизий Красной Армии. В эти дивизии со складов должны были поступать артиллерийские орудия. И тут выяснилось, что для вооружения войск катастрофически не хватает пушек. К примеру, 43-я армия начала формироваться через месяц после начала войны, отступала к Москве, в окружении не была. В марте 1942 года ей было приказано деблокировать попавшую в окружение советскую 33-ю армию. Имеется справка о точном наличии артиллерии в 43-й армии, напомню, сформированной в соответствии с мобилизационным планом. В каждой из ее семи стрелковых дивизий по штату должно было быть 144 артиллерийских орудия, то есть всего 1008 стволов. А реально была едва четвертая часть — 264 пушки. И каких!

На вооружении противотанковой артиллерии Красной Армии перед войной состояли только 45-мм и 57-мм противотанковые орудия, причем в каждой дивизии их должно было быть 54 ствола, т. е. в семи дивизиях — 378 стволов. А реально в 43-й армии было 77 стволов, из которых 4 — 57-мм, 47 — 45-мм, 20 — 37-мм, 2 — 25-мм, 4 — 20-мм. При этом 7 орудий были трофейные немецкие, а остальные, надо думать, являлись либо устаревшими, либо экспериментальными образцами, не принятыми на вооружение. Неудивительно, что на военном параде 7 ноября 1941 года по Красной площади прокатили пушки, взятые из музеев. Так что же это был за мобилизационный план?

В отношении этого мобилизационного плана, подло составленного Мерецковым с участием других лиц, есть и независимый свидетель. Наш выдающийся конструктор и технолог Василий Гаврилович Грабин по заданию ГАУ РККА создал дивизионную пушку Ф-22, и она была принята на вооружение в армии. Но только освоили ее производство, как втайне от Грабина генералы вдруг приняли решение, что эта пушка плохая и ее нужно заменить новой. Грабин лишь через год узнал об этом, включился в конкурс и создал новую дивизионную пушку Ф-22УСВ. Эта пушка вновь победила своих конкурентов, но производство (станки, инструмент, модели, штампы) пришлось перенастраивать под производство нового орудия.

Грабин в своих, долго не издаваемых воспоминаниях пишет: «Недолго пушка УСВ шла в производстве — один только 1940 г. В 1941 г. заказчик — Главное артиллерийское управление — не заключил договора с заводом о продолжении поставок УСВ. Почему? Это было нам непонятно. Возникали разные предположения. Только одной мысли мы не допускали, что дивизионных пушек уже сделано столько, сколько потребуется во время войны. Желая внести ясность, мы обратились в высшие инстанции с просьбой указать причины прекращения производства пушек Ф-22 УСВ. Нам ответили, что мобилизационный план выполнен полностью.

Что ж, военным виднее — они сами определяют потребность армии в пушках. И раз они говорят, что мобилизационный план выполнен, значит, так оно и есть. Но правильно ли был составлен мобилизационный план?

Начало Великой Отечественной войны показало, что это было далеко не так: нехватка дивизионных пушек была очень острой. Поэтому, хотя к 1941 г. выпуск пушек УСВ был прекращен, в начале войны они вновь были поставлены на валовое производство».

А чуть дальше Грабин констатирует: «Самый приблизительный подсчет показывал, что на вооружении Красной Армии к началу 1941 г. было все-таки меньше дивизионных орудий, чем на вооружении русской армии перед Первой мировой войной».

То есть Мерецков накануне войны, составляя мобилизационный план, не только умышленно лишил РККА тягачей и автомобилей, но он лишил ее и самых массовых артиллерийских орудий — дивизионных. Но если Мерецков за подобную измену был прощен, то что же совершили те, которых расстреляли?

Помянутый выше генерал армии Павлов, командующий Западным особым военным округом, а с начала войны — Западным фронтом, его начальник штаба генерал Климовских, начальник связи этого фронта генерал Григорьев и командующий 4-й армией Западного фронта генерал Коробков были вскоре после начала войны арестованы и ровно через месяц после ее начала осуждены и приговорены к расстрелу. За что?

На следствии Павлов показал: «Так, например, мною был дан приказ о выводе частей из Бреста в лагерь еще в начале июня текущего года, и было приказано к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста.

Я этого приказа не проверял, а командующий 4-й армией Коробков не выполнил его, и в результате 22-я танковая дивизия, 6-я и 42-я стрелковые дивизии были застигнуты огнем противника при выходе из города, понесли большие потери и более, по сути дела, как соединения не существовали. Я доверил Оборину — командир мехкорпуса — приведение в порядок мехкорпуса, сам лично не проверил его, в результате даже патроны заранее в машины не были заложены.

22-я танковая дивизия, не выполнив моих указаний о заблаговременном выходе из Бреста, понесла огромные потери от артиллерийского огня противника».

Сначала, что означают эти цифры. Две стрелковые дивизии предвоенного штата — 34 тыс. человек, танковая дивизия — 11 тыс., итого 45 тыс. советских солдат. Они 22 июня 1941 года спали в зданиях казарм, построенных царем и поляками, всего в нескольких километрах от границы. Немцам расположение этих казарм было известно с точностью до сантиметра. И их артиллерия с той стороны Буга послала уже первые свои снаряды точно в гущу спящих тел. Результат вы прочли — три дивизии Красной Армии перестали существовать, а немцы не потеряли ни единого человека. Подавляющее число артиллерии, техники и все склады этих дивизий достались немцам в Бресте в качестве трофеев.

Но поразительно другое, ведь Павлов говорит не о подготовке войск к войне, а о плановом их выходе в лагеря в связи с наступлением летнего периода обучения войск. И при царе, и в Красной Армии до войны никогда и никакие войска летом в казармах не оставались — они обязательно выходили в лагеря и жили либо на обывательских квартирах, либо в палатках. Подчеркиваю, вывод войск из Бреста до 15 июня — это плановое мероприятие.

Если бы эти три дивизии, как и каждый год, переместились к 15 июня в лагеря (подальше от границы), то немецкая артиллерия их бы просто не достала, а авиация вынуждена была бы бомбить рассредоточенные по лесам и полянам части. То есть войска сохранились бы, если бы Павлов просто сделал то, что делалось каждый год. Но он подставил войска в Бресте под удар немцев, и о том, что давал приказ об их выводе, он врет.

На суде его уличил генерал Коробков.

«Коробков. Приказ о выводе частей из Бреста никем не отдавался. Я лично такого приказа не видел.

Павлов. В июне месяце по моему приказу был направлен командир 28-го стрелкового корпуса Попов с заданием к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста в лагеря.

Коробков. Я об этом не знал».

Как видите, после отпора Коробкова Павлов уже говорит не о приказе и даже не о распоряжении, а о некоем «задании», как в колхозе. Но о выводе войск из Бреста в таком количестве мог быть только приказ по округу с учетом всех обстоятельств — зачем, куда, что с собой брать, чем на новом месте заниматься. Более того, это мифическое «задание» якобы «дается» Павловым в обход непосредственного подчиненного — Коробкова. В армии так тоже не бывает. Ни это, ни то, что десятки офицеров в штабе округа не заволновались уже 15-го вечером от того, что войска, вопреки «заданию» Павлова, еще в Бресте, и не завалили Павлова и Климовских докладами о невыполнении «задания», не подтверждает, что Павлов хотел вывести войска из Бреста. Срывал плановую учебу, но не выводил!

И это не все. Начальник связи округа генерал Григорьев показал, что Павлов и Климовских прямо не исполнили приказ Генштаба о приведении войск в боевую готовность, данный за четыре дня до начала войны — 18 июня 1941 г.

Григорьев сказал: «Выезжая из Минска, мне командир полка связи доложил, что отдел химвойск не разрешил ему взять боевые противогазы из НЗ. Артотдел округа не разрешил ему взять патроны из НЗ, и полк имеет только караульную норму по 15 штук патронов на бойца, а обозно-вещевой отдел не разрешил взять из НЗ полевые кухни. Таким образом, даже днем 18 июня довольствующие отделы штаба не были ориентированы, что война близка… И после телеграммы начальника Генерального штаба от 18 июня войска не были приведены в боевую готовность».

Это показание прямо опровергает хрущевско-жуковскую брехню о том, что Сталин якобы не поднял войска по тревоге, и это подтверждает, что Павлов отдал немцам на избиение 3 дивизии в Бресте осмысленно, вопреки прямому приказу Москвы.

Правда, Григорьев не смеет так сказать и называет поведение Павлова и Климовских «благодушием»: «Только этим благодушием можно объяснить тот факт, что авиация была немецким налетом застигнута на земле. Штабы армии находились на зимних квартирах и были разгромлены, и, наконец, часть войск (Брестский гарнизон) подверглась бомбардировке на своих зимних квартирах».

Это не благодушие, это измена!

Не веря в то, что они способны будут противостоять немцам в бою, генеральская сволочь Красной Армии предавала свой народ в надежде, что после немецкой победы они получат жирные кормушки на службе у немцев в той туземной армии, которую немцы разрешат России иметь. Генералы Павлов и Мерецков убеждали друг друга, что им после гибели СССР от немцев «хуже не будет». Действительно, после гибели СССР в 1991 году мало кому из маршалов и генералов Советской Армии, изменивших присяге на верность Советскому Союзу, стало хуже.

Но давайте немного о том, что повлекло за собой генеральское предательство в том далеком 1941 году.

Как известно, для разгрома Красной Армии и победы над СССР немцы разработали план «Барбаросса». По этому плану их войска вместе с войсками союзников наносили 22 июня 1941 года три удара — два вспомогательных и один главный. На севере немецкие войска, имея в качестве ударной силы 4-ю танковую группу, наносили удар в направлении Риги и Таллина, с задачей прижать к морю, окружить и уничтожить войска советского Северо-Западного фронта. На юге одним ударом на Киев и Одессу соединениями пехотных дивизий и 1-й танковой группы и вторым ударом на Одессу румынско-немецких войск предполагалось окружить и уничтожить основную часть советских Южного и Юго-Западного фронтов. Этим удар наносился в Белоруссии двумя сходящимися у Минска и далее у Смоленска направлениями, на острие которых были 2-я и 3-я немецкие танковые группы. Главным ударом немцы планировали уничтожить советский Западный фронт, возглавлявшийся предателем Павловым, и этим открыть себе дорогу для стремительного броска на Москву.

Военным специалистам замысел немцев был понятен. Британский военный теоретик Джон Фуллер объяснял в своих работах, что для победы над СССР «…прежде всего надо занять или осадить Москву. Как Париж — центральный узел железных дорог Франции, так и Москва — центральный узел русских железных дорог. В 1914 г. из-за того, что немцы не заняли Парижа, произошла катастрофа на Марне. В 1942 г., как мы увидим ниже, неудача под Москвой привела к катастрофе на Волге. Если бы Москва находилась в руках немцев, тогда постоянными стратегическими бомбардировками Вологды, Буя, Горького, Арзамаса и Пензы, находящихся на расстоянии 250–300 миль от Москвы и, следовательно, легко досягаемых для бомбардировщиков, удалось бы не только прекратить подвоз запасов из Архангельска и резервов из азиатской части России, но и привести в хаотическое состояние движение по железным дорогам в центральной части России, а может быть, и остановить все движение».

Но план «Барбаросса» у немцев не получился, и это была их первая неудачная операция за первых два года Второй мировой войны. Причина в том, что Советское правительство и Сталин прекрасно видели подготовку немцев к войне и готовили к ней Красную Армию. Была проведена скрытая частичная мобилизация, с востока к западным границам подводились новые армии, а за неделю до начала войны Генштаб РККА начал давать распоряжение войскам у западных границ выводить дивизии в полосы обороны, отрывать окопы и укрепления, ставить минные поля, рассредоточивать авиацию по полевым аэродромам. Эти распоряжения исполнялись войсками Красной Армии на северных и южных участках границ, но в центре изменник Павлов, как вы видели из его допроса, не привел войска в готовность к отражению немецкого удара и отдал им советских солдат на истребление…

Когда после XX съезда КПСС в 1956 году к клевете на Сталина подключился маршал Г. К. Жуков, то он обвинил его в том, что Сталин якобы не давал привести в боевую готовность войска Красной Армии у западных границ до ночи на 22 июня 1941 года, т. е. до дня нападения Германии на СССР. Об этом Жуков написал в своих воспоминаниях, а затем строго следил, чтобы и в воспоминаниях других военачальников эта ложь присутствовала. Но в начале 50-х годов Генштаб Советской Армии запросил оставшихся в живых генералов о том, когда они получили приказ на приведение войск в готовность отражения немецкого удара и о выводе своих соединений на рубеж обороны.

Больше всего осталось в живых генералов, начавших войну на севере, в войсках Прибалтийского особого военного округа (Северо-Западного фронта), которым на этот момент командовал генерал-полковник Ф. И. Кузнецов. Они ответили так.

Генерал-полковник танковых войск П. П. Полубояров (бывший начальник автобронетанковых войск ПрибОВО): «16 июня в 23 часа командование 12-го механизированного корпуса получило директиву о приведении соединения в боевую готовность. Командиру корпуса генерал-майору Н. М. Шестопалову сообщили об этом в 23 часа 17 июня по его прибытии из 202-й моторизованной дивизии, где он проводил проверку мобилизационной готовности. 18 июня командир корпуса поднял соединения и части по боевой тревоге и приказал вывести их в запланированные районы. В течение 19 и 20 июня это было сделано.

16 июня распоряжением штаба округа приводился в боевую готовность и 3-й механизированный корпус (командир генерал-майор танковых войск А. В. Куркин), который в такие же сроки сосредоточился в указаном районе».

Генерал-лейтенант П. П. Собенников (бывший командующий 8-й армией): «Утром 18 июня 1941 года я с начальником штаба армии выехал в приграничную полосу для проверки хода оборонительных работ в Шяуляйском укрепленном районе. Близ Шяуляя меня обогнала легковая машина, которая вскоре остановилась. Из нее вышел генерал-полковник Ф. И. Кузнецов. Я также вылез из машины и подошел к нему…Он приказал мне немедленно вывести соединения на границу, а штаб армии к утру 19 июня разместить на командном пункте в 12 км юго-западнее Шяуляя.

Командующий войсками округа решил ехать в Таураге и привести там в боевую готовность 11-й стрелковый корпус генерал-майора М. С. Шумилова, а мне велел убыть на правый фланг армии. Начальника штаба армии генерал-майора Г. А. Ларионова мы направили обратно в Елгаву. Он получил задачу вывести штаб на командный пункт.

К концу дня были отданы устные распоряжения о сосредоточии войск на границе. Утром 19 июня я лично проверил ход выполнения приказа. Части 10, 90 и 125-й стрелковых дивизий занимали траншеи и дерево-земляные огневые точки, хотя многие сооружения не были еще окончательно готовы. Части 12-го механизированного корпуса в ночь на 19 июня выводились в район Шяуляя, одновременно на командный пункт прибыл и штаб армии».

Генерал-полковник М. С. Шумилов (бывший командир 11-го стрелкового корпуса 8-й армии): «Войска корпуса начали занимать оборону по приказу командующего армией с 18 июня. Я отдал приказ только командиру 125-й стрелковой дивизии и корпусным частям. Другие соединения также получили устные распоряжения через офицеров связи армии. Об этом штаб корпуса был извещен…»

Генерал-майор И. И. Фадеев (бывший командир 10-й стрелковой дивизии 8-й армии): «19 июня 1941 года было получено распоряжение от командира 10-го стрелкового корпуса генерал-майора И. Ф. Николаева о приведении дивизии в боевую готовность. Все части были немедленно выведены в район обороны, заняли ДЗОТы и огневые позиции артиллерии. С рассветом командиры полков, батальонов и рот на местности уточнили боевые задачи согласно разработанному плану и довели их до командиров взводов и отделений.

В целях сокрытия проводимых на границе мероприятий производились обычные оборонные работы, а часть личного состава маскировалась внутри оборонительных сооружений, находясь в полной боевой готовности…».

На юге советско-германской границы, в полосе Киевского особого военного округа (Юго-Западного фронта), которым командовал генерал-полковник М. П. Кирпонос, живых генералов, вступивших в бои с немцами 22 июня, осталось меньше. Тем не менее, и они вспомнили, когда получили приказ на приведение войск в готовность к отражению немецкого удара.

Генерал армии М. А. Пуркаев (бывший начальник штаба КОВО): «13 или 14 июня я внес предложение вывести стрелковые дивизии на рубеж Владимир-Волынского укрепрайона, не имеющего в оборонительных сооружениях вооружения. Военный совет округа принял эти соображения и дал соответствующие указания командующему 5-й армией.

Однако на следующее утро генерал-полковник М. П. Кирпонос в присутствии члена военного совета обвинил меня в том, что я хочу спровоцировать войну. Тут же из кабинета я позвонил начальнику Генерального штаба и доложил принятое решение. Г. К. Жуков приказал выводить войска на рубеж Ура, соблюдая меры маскировки…».

Генерал армии И. Х. Баграмян (бывший начальник оперативного отдела штаба КОВО): «…Оперативные резервы осуществляли выдвижение из районов дислокации: стрелковые корпуса — за пять дней до начала войны, но выйти не успели; механизированные корпуса — 22 июня…».

Генерал-майор П. И. Абрамидзе (бывший командир 72-й горно-стрелковой дивизии 2б-й армии): «…20 июня 1941 года я получил такую шифровку Генерального штаба: «Все подразделения и части Вашего соединения, расположенные на самой границе, отвести назад на несколько километров, то есть на рубеж подготовленных позиций. Ни на какие провокации со стороны немецких частей не отвечать, пока таковые не нарушат государственную границу. Все части дивизии должны быть приведены в боевую готовность. Исполнение донести к 24 часам 21 июня 1941 года».

Точно в указанный срок я по телеграфу доложил о выполнении. При докладе присутствовал командующий 26-й армией генерал-лейтенант Ф. Я. Костенко, которому поручалась проверка исполнения…»

Полковник П. А. Новичков (бывший начальник штаба 62-й стрелковой дивизии 5-й армии): «Части дивизии на основании распоряжения штаба армии в ночь с 16 на 17 июня выступили из лагеря Киверцы. Совершив два ночных перехода, они к утру 18 июня вышли в полосу обороны…»

А вот что написали оставшиеся в живых генералы Западного (Белорусского) особого военного округа (Западный фронт), которым командовал изменник Д. Г. Павлов.

Генерал-лейтенант Г. В. Ревуненков (бывший начальник штаба 37-й стрелковой дивизии 3-й армии): «17 июня 1941 года я, командир 1-го стрелкового корпуса генерал-майор Ф. Д. Рубцов и командир дивизии полковник А. Е. Чехарин были вызваны в штаб округа. Нам объявили, что 37-я сд должна убыть в полевой лагерь под Лиду, хотя было ясно, что передислокация совершалась в плане развертывания войск на государственной границе. Приказывалось иметь с собой все для жизни в лагере.

Два полка выступили из Лепеля походным порядком, а части Витебского гарнизона были отправлены железной дорогой. Эшелоны составляли по принципу удобства перевозки, поэтому штаб дивизии следовал без батальона связи, а боеприпасы находились в заключительном эшелоне.

О начале войны узнали в 12 часов 22 июня на станции Богданув из речи В. М. Молотова. В то время части дивизии еще продолжали путь, связи с ними не было, обстановку ни командир, ни штаб не знали…».

Генерал-майор Б. А. Фомин (бывший заместитель начальника оперативного отдела штаба ЗапОВО): «…До начала боевых действий войскам запрещалось занимать оборону в своих полосах вдоль госграницы.

К началу авиационного удара (в 3 ч. 50 мин. 22 июня) и артподготовки (в 4 ч. 22 июня) противника успели развернуться и занять оборону госграницы: в 3-й армии — управление 4 ск, 27 и 56 сд; в 10-й — управление 1 и 5 сд, 2, 8, 13 и 86 сд; в 4-й — 6 и 75 сд. В процессе выдвижения подверглись нападению: в 3-й армии — 85 сд, в 4-й — 42 сд».

Генерал-майор П. И. Ляпин (бывший начальник штаба 10-й армии): «Судя по тому, что за несколько дней до начала войны штаб округа начал организовывать командный пункт, командующий войсками ЗапОВО был ориентирован о сроках возможного начала войны. Однако от нас никаких действий почему-то не потребовал…».

В связи с этими фактами возникает вопрос: почему Генштаб РККА и его начальник Г. К. Жуков не проверили исполнения своего распоряжения о приведении войск в готовность к отражению немецкого удара в военном округе изменника Павлова? Почему не сделали того, что делали в Киевском и Прибалтийском военных округах, — не проверили занятие дивизиями своих полос обороны в Западном ОВО? Что это — оплошность или тоже измена? В любом случае становится понятно, почему Жуков с таким рвением клеветал, доказывая, что на 22 июня 1941 года в Белоруссии войска не заняли обороны по вине Сталина…

Из-за измены Павлова и, мягко скажем, непонятной нераспорядительности Генштаба РККА и Жукова план «Барбаросса» у немцев получился в Белоруссии только в полосе Западного фронта. Только здесь, проведя последовательно два стремительных окружения советских армий, немцы смогли меньше чем за месяц, 16 июля 1941 года, ворваться в Смоленск.

А на Юго-Западном направлении, которым командовал маршал Буденный, немцы к этому времени не смогли окружить не только ни единой советской дивизии, но и оттеснили войска Красной Армии только до старой границы СССР. На Северо-Западном направлении, которым командовал маршал Ворошилов, у немцев тоже не получилось окружений — советские войска отходили, ведя жестокие оборонительные бои и контратаки. К примеру, 18 июля 1941 года в районе города Сольцы был разгромлен и отброшен более чем на 40 км немецкий 56-й танковый корпус, которым командовал Э. Манштейн, будущий фельдмаршал, считавшийся лучшим оперативным умом немецкого Генштаба. Выдающийся немецкий ас Германии Г. Рудель вспоминал, что когда они, наконец, перелетали на аэродромы, с которых могли бомбить Ленинград, то в двух авиагруппах их 2-й бомбардировочной эскадры из 80 летчиков, начавших войну, осталось в живых всего 30.

Но в Белоруссии, с ее обилием лесов, болот и рек, местность для обороны была намного выгоднее, нежели в Прибалтике или на Украине. И если бы не предательство Павлова, немцы бы здесь никогда не прорвались и не вышли бы на оперативный простор, позволивший им чуть позже окружить часть войск Юго-Западного фронта под Киевом и занять Украину.

В 1941 году Красная Армия потеряла убитыми, умершими от ран и пропавшими без вести почти 3,2 млн. человек. И большая часть их крови лежит на генеральских уродах «пятой колонны» в Красной Армии.

Вот и спросите себя — эта кровь стоит того, чтобы сожалеть не о репрессиях 1937 года, а о том, что они были проведены недостаточно полно? Или этих солдат нам не жалко, а жалко подонков, пролезших на генеральские должности?..

И в заключение мы публикуем документы Прибалтийского особого военного округа, полученные его командованием накануне войны и свидетельствующие о том, что войска этого округа начали немедленно готовиться к отражению немецкого удара.

Напомню, что изменник, командующий Белорусским особым военным округом генерал Павлов не только не выполнил этот приказ, но даже не вывел дивизии в лагеря, подставив их на зимних квартирах под первый немецкий артиллерийско-авиационный удар. Именно здесь и нанесли главный удар немцы, именно здесь войска РККА понесли тяжелейшие потери, надолго определившие события на советско-германском фронте в 1941 г.

«ВЫПИСКА ИЗ ПРИКАЗА ШТАБА ПРИБАЛТИЙСКОГО ОСОБОГО ВОЕННОГО ОКРУГА

19 июня 1941 г.

1. Руководить оборудованием полосы обороны. Упор на подготовку позиций на основной полосе УР, работу на которой усилить.

2. В предполье закончить работы. Но позиции предполья занимать только в случае нарушения противником госграницы.

Для обеспечения быстрого занятия позиций как в предполье, так и [в] основной оборонительной полосе соответствующие части должны быть совершенно в боевой готовности.

В районе позади своих позиций проверить надежность и быстроту связи с погранчастями.

3. Особое внимание обратить, чтобы не было провокации и паники в наших частях, усилить контроль боевой готовности. Все делать без шума, твердо, спокойно. Каждому командиру и политработнику трезво понимать обстановку.

4. Минные поля установить по плану командующего армией там, где и должны стоять по плану оборонительного строительства. Обратить внимание на полную секретность для противника и безопасность для своих частей. Завалы и другие противотанковые и противопехотные препятствия создавать по плану командующего армией — тоже по плану оборонительного строительства.

5. Штабам армии, корпусу и дивизии — на своих КП, которые обеспечить ПТО по решению соответствующего командира.

6. Выдвигающиеся наши части должны выйти в свои районы укрытия. Учитывать участившиеся случаи перелета госграницы немецкими самолетами.

7. Продолжать настойчиво пополнять части огневыми припасами и другими видами снабжения.

Настойчиво сколачивать подразделения на марше и на месте.

Командующий войсками ПрибОВО

генерал-полковник Кузнецов

Начальник управления политпропаганды Рябчий

Начальник штаба генерал-лейтенант Кленов».

(ЦАМО, ф. 344, оп. 5564, д. 1, лл. 34–35. Подлинник).

«ДИРЕКТИВА ШТАБА

ПРИБАЛТИЙСКОГО ОСОБОГО ВОЕННОГО ОКРУГА

18 июня 1941 г.

С целью быстрейшего приведения в боевую готовность театра военных действий округа ПРИКАЗЫВАЮ:

4. Командующим 8-й и 11-й армиями:

а) определить на участке каждой армии пункты организации полевых складов, ПТ мин, ВВ и противопехотных заграждений на предмет устройства определенных, предусмотренных планом заграждений. Указанное имущество сосредоточить в организованных складах к 21.6.41;

б) для постановки минных заграждений определить состав команд, откуда их выделять, и план работы их. Все это через начинжов пограничных дивизий;

в) приступить к заготовке подручных материалов (плоты, баржи и т. д.) для устройства переправ через реки Вилия, Невяжа, Дубисса. Пункты переправ установить совместно с оперативным отделом штаба округа.

30-й и 4-й понтонные полки подчинить военному совету 11-й армии. Полки иметь в полной готовности для наводки мостов через р. Неман. Рядом учений проверить условие наводки мостов этими полками, добившись минимальных сроков выполнения;

е) командующим войсками 8-й и 11-й армий — с целью разрушения наиболее ответственных мостов в полосе: госграница и тыловая линия Шяуляй, Каунас, р. Неман прорекогносцировать эти мосты, определить для каждого из них количество ВВ, команды подрывников и в ближайших пунктах от них сосредоточить все средства для подрывания. План разрушения мостов утвердить военному совету армии.

Срок выполнения 21.6.41.

7. Командующим войсками армий и начальнику АБТВ округа.

Создать за счет каждого автобата отдельные взводы цистерн, применив для этой цели установку контейнеров на грузовых машинах, количество создаваемых отдельных взводов — 4. Срок выполнения — 23.6.41 г. Эти отдельные взводы в количестве подвижного резерва держать: Тельшай, Шяуляй, Кейданы, Ионова в распоряжении командующих армиями.

д) Отобрать из числа частей округа (кроме механизированных и авиационных) бензоцистерны и передать их по 50 проц. в 3 и 12 мк. Срок выполнения 21.6.41 г.;

е) Принять все меры обеспечения каждой машины и трактора запасными частями, а через начальника ОСТ принадлежностями для заправки машин (воронки, ведра).

Командующий войсками ПрибОВО

генерал-полковник Кузнецов

Член военного совета корпусной комиссар Дибров

Начальник штаба генерал-лейтенант Кленов»

(ЦАМО, ф. 344, оп. 5564, д. 1, лл. 12–13. Подлинник)

«РАСПОРЯЖЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА ШТАБА 8-Й АРМИИ ПРИБАЛТИЙСКОГО ОСОБОГО ВОЕННОГО ОКРУГА

18 июня 1941 г.

Оперативную группу штаба армии перебросить на КП Бубяй к утру 19 июня.

Немедленно готовить место нового КП.

Выезд произвести скрытно, отдельными машинами.

С нового КП организовать связь с корпусами в течение первой половины дня 19 июня.

Начальник штаба 8-й армии

генерал-майор Ларионов».

(ЦАМО, ф. 344, оп. 5564, д. 1,л. 16. Подлинник.)

«ДОНЕСЕНИЕ КОМАНДУЮЩЕГО КРАСНОЗНАМЕННЫМ БАЛТИЙСКИМ ФЛОТОМ КОМАНДУЮЩИМ ЛЕНИНГРАДСКИМ И ПРИБАЛТИЙСКИМ ОСОБЫМИ ВОЕННЫМИ ОКРУГАМИ, НАЧАЛЬНИКУ ПОГРАНВОЙСК

20 июня 1941 г.

Части КБФ с 19.6.41 года приведены в боевую готовность по плану № 2, развернуты КП, усилена патрульная служба в устье Финского залива и Ирбенского пролива.

Командующий КБФ

вице-адмирал Трибуц».

(ЦАМО, ф. 221, оп. 1394, д. 2, л. 59. Подлинник.)