sci_history Лев Николаевич Лопуховский Борис Константинович Кавалерчик Июнь. 1941. Запрограммированное поражение.

Военная катастрофа 1941 года была настолько чудовищна, разгром Красной Армии настолько неожидан, а потери так велики, что эта рана в народной памяти не зажила до сих пор — по сей день продолжаются ожесточенные споры о причинах и виновниках трагедии. И главный вопрос: можно ли было ее избежать? Имелась ли реальная альтернатива Великой Отечественной катастрофе?

В своей новой книге ведущие военные историки убедительно доказывают: такой альтернативы не существовало. Трагедия 1941 года была неизбежна и запрограммирована,обусловлена объективными причинами — характером государственного строя СССР, состоянием его экономики, уровнем жизни и образования населения, системой принятия важнейших решений, реальным состоянием боевой и мобилизационной готовности Красной Армии.

30.03.2010 ru
MRuslik Book Designer 5.0, FictionBook Editor Release 2.6 22.04.2011 9F34315F-82F5-4295-AF86-FB5140AD8E2B 1.1

Сканирование и обработка — vmakhankov и Vitautus.

v. 1.0 — OCR, Spellcheck, fb2 making — Mruslik

v. 1.1 — уменьшение объема  =) — Mruslik

Лев Лопуховский, Борис Кавалерчик. Июнь. 1941. Запрограммированное поражение OOO «Издательство «Яуза», ООО «Издательство «Эксмо» Москва 2010 978-5-699-38568-3

Лев Лопуховский, Борис Кавалерчик

Июнь. 1941. Запрограммированное поражение

Посвящается солдатам и офицерам 41-го года, погибшим во имя Победы

22 июня 1941 года — день Памяти и Скорби (вместо пролога)

В этот день в 4 часа утра Советский Союз подвергся внезапному и ничем не спровоцированному массированному нападению заранее развернутых и сосредоточенных у советской границы германских войск. На приграничные аэродромы и города обрушились бомбы вражеской авиации. Основные ее усилия были направлены на завоевание господства в воздухе. Первый удар, в котором участвовали 637 бомбардировщиков и 231 истребитель люфтваффе, был нанесен по заранее разведанным советским приграничным аэродромам. Налет осуществлялся наиболее подготовленными экипажами, которые взлетали в полной темноте и пересекали границу на большой высоте, начиная с 3.00 (4.00 московского времени)[1]. На рассвете, до того, как советские истребители смогли взлететь, бомбежке подвергся 31 аэродром. После доразведки намеченных объектов 400 бомбардировщиков нанесли удар по еще 35 аэродромам, расположенным в глубине. Повторные налеты и штурмовки 66 советских аэродромов, на которых находилось 70 % самолетов приграничных округов, продолжались в течение всего дня [1]. Основной удар был нанесен по авиации Западного (26 аэродромов) и Киевского (23) военных округов. В результате в первый же день войны противнику удалось уничтожить, по немецким данным, 1811 советских самолетов, из них на земле — 1489, в воздушных боях — 322. Из числа участвовавших в налетах 1765 бомбардировщиков и 506 истребителей враг потерял всего 35 самолетов [2].

По нашим официальным данным, 22 июня авиация приграничных округов потеряла 1200 самолетов, из них на аэродромах — 800. Западный фронт в первый день потерял 738 самолетов, большую часть на земле[2]. Одной из причин больших потерь ВВС явилась безынициативность и неисполнительность командования ВВС военных округов. Вопреки неоднократным требованиям наркома обороны, в том числе и его последнего приказа от 19.06.1941 г. авиация во всех приграничных военных округах, кроме Одесского, так и не была рассредоточена и продолжала базироваться на постоянных аэродромах, хорошо известных и изученных противником. В ОдВО противник уничтожил 45–50 самолетов [3]. Но надо учитывать, что против него воевала, главным образом, румынская авиация, которая существенно уступала в боеспособности немецкой.

Таким образом, немцам удалось в первый же день завоевать господство в воздухе, что обеспечило германским войскам огромное преимущество в ходе боевых действий на земле. Уничтожение значительного количества наших истребителей позволило немцам применять в дальнейшем свои бомбардировщики без сопровождения, а свои истребители — для выполнения самостоятельных задач. В первый день войны ударам германской авиации подверглись цели и объекты на глубине 300–400 км.

Отметим, что действия соединений всех видов и родов вооруженных сил Германии в операции вторжения были тщательно, по минутам спланированы, чтобы в первый же день добиться максимальных результатов. Продолжительность светлого времени в этот день наибольшая, такая же, как и 21 июня, в день летнего солнцестояния. Например, на широте Бреста полный световой день 22 июня продолжался более 18 часов. На широте г. Рава-Русская (в полосе наступления 1-й танковой группы) рассвет начинался в 3.30 по берлинскому времени, на широте Бреста — в 3.15, а севернее — на широте Сувалки еще раньше — в 3.00. В связи с этим верховное командование вермахта (ОКВ) перенесло ранее намеченное время начала вторжения с 3.30 на 3.00.

Командующие германскими армиями и танковыми группами в зависимости от метеоусловий и обстановки в полосе наступления сами определяли время начала и продолжительность артподготовки, а также время перехода границы, — но не ранее 3.00 по берлинскому времени. Все зависело от времени наступления так называемого «артиллерийского рассвета», при котором можно было наблюдать за результатами огня артиллерии. А это зависело от широты места. Например, на широте Бреста 22 июня 1941 г. время восхода солнца — 04.04, однако рассвет наступал на 49 минут раньше. Поэтому командующий 2-й танковой группой Гудериан приурочил начало артподготовки ко времени нанесения ударов авиации — на 03.15 (в 4.15). На участках, где артподготовка не проводилась, немцы перешли в наступление после коротких огневых налетов. Так, в полосе Северо-Западного фронта у Расейняй немцы, чтобы достичь внезапности, начали переход границы ровно в 03.00. 1-я тд пересекла границу в 03.05. При этом ее атака была поддержана залпом батареи 6-ствольных реактивных минометов. Немецкий участник этих событий позднее признавался, что о подобном они «никогда не слышали прежде и поэтому были столь же испуганы этим, как и враг!» Таким образом, внезапное нападение на Советский Союз 22 июня было осуществлено немцами в период с 3.00 до 3.30 (с 4.00 до 4.30 мск.). Трагедию того воскресного дня, вмиг перевернувшего жизнь советских людей, можно представить по событиям в районе Бреста, единственного большого города, расположенного у самой границы. Здесь на направлении Брест-Минск-Смоленск враг наносил главный удар силами самой мощной группы армий «Центр». Наиболее интенсивный артиллерийский огонь немцы открыли по военным городкам в Бресте и по самой Брестской крепости. Цитадель (центральная часть крепости) была буквально засыпана снарядами и минами. Кроме артиллерии 45-й пехотной дивизии, наступавшей на Брест, и других соединений, в артиллерийской подготовке участвовали приданные 2-й танковой группе Гудериана девять легких и три тяжелые отдельные батареи, три дивизиона 210-мм мортир и батарея особой мощности (две 600-мм мортиры «Карл»). Огонь велся по круговой казарме в центральной части крепости, по мостам и входным воротам, по домам начсостава. Для корректировки огня на участке наступления группы немцы подняли несколько аэростатов наблюдения.

Внезапный артналет вызвал замешательство среди личного состава, располагавшегося в крепости. К тому же многие командиры, уцелевшие во время налета, не смогли проникнуть в казармы из-за сильного заградительного огня. В результате красноармейцы и младшие командиры группами и поодиночке самостоятельно пытались выбраться из крепости. Но на обычное место сбора по тревоге они не могли попасть, так как немцы, зная о нем (установили во время многочисленных учебных тревог русских), вели по этому району сосредоточенный огонь. В первые же часы боя немцам удалось взять в плен многих бойцов и командиров, вырвавшихся из крепости. В последнее время получили широкую известность кадры кинохроники, на которых видно, как немцы гонят взятых в плен полураздетых бойцов и командиров по железнодорожному мосту на другой берег Буга. Некоторым командирам все-таки удалось пробраться к своим частям и подразделениям, но вывести их они не смогли и сами остались в крепости. Потери в людях, вооружении и боевой технике оказались очень большими. Большая часть орудий и автомашин, находившихся в открытых артиллерийских парках, была уничтожена. Погибли у своих коновязей почти все лошади артиллерийских и минометных подразделений. Похожая картина внезапного нападения сложилась и на других участках советско-германской границы. Поэтому нет смысла пересказывать все, что случилось на рассвете 22 июня: это сделано в сотнях воспоминаний и статей непосредственных участников, переживших начало войны.

Немцы не зря назначили вторжение на воскресенье, 22 июня. Это было сделано с расчетом застать наши войска врасплох именно в выходной день. Накануне, 21 июня, в соединениях вермахта на Восточном фронте был принят условный сигнал «Дортмунд». С этого момента германские войска приступили к открытому выполнению ранее отданных приказов по осуществлению операции «Барбаросса». Остановить запущенную военную машину Гитлера уже никто не мог. Танковые дивизии вермахта в ночь на воскресенье начали выдвижение к границе для занятия исходного положения для наступления. К удивлению гитлеровских генералов, все говорило о том, что русские не подозревают о готовящемся нападении. Начальник штаба 4-й немецкой полевой армии генерал Блюментрит позже вспоминал:

«Как мы предполагали, к вечеру 21 июня русские должны были понять, что происходит, но на другом берегу Буга, перед фронтом 4-й армии и 2-й танковой группы, то есть между Брестом и Ломжей, все было тихо. Пограничная охрана русских вела себя как обычно. Вскоре после полуночи международный поезд Москва-Берлин беспрепятственно проследовал через Брест ‹…›» [4].

Ему вторит Гудериан:

«Тщательное наблюдение 21 июня за русскими убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях. Во дворе крепости Бреста, который просматривался с наших наблюдательных пунктов, под звуки оркестра производился развод караулов. Береговые укрепления вдоль Западного Буга не были заняты русскими войсками ‹…› Перспективы сохранения момента внезапности были настолько велики, что возник вопрос, стоит ли при таких обстоятельствах проводить артиллерийскую подготовку в течение часа, как это предусматривалось приказом. Только из осторожности, чтобы избежать излишних потерь в результате неожиданных действий русских в момент форсирования реки, я приказал провести артиллерийскую подготовку в течение установленного времени» [5].

В чем же дело, почему наши войска были застигнуты врасплох? Почему они оказались не готовы к отражению внезапного нападения немцев? Каким образом немцам удалось столь скрытно подготовить и осуществить столь масштабное внезапное вторжение на территорию Советского Союза? Чем занималась советская разведка? О чем думало командование приграничных округов? Неужели там не имели данных о подготовке немцев к нападению? Вопросы, вопросы, на которые до сих пор нет ясных и однозначных ответов. Попробуем вернуться несколько назад.

Обстановка в приграничных районах к середине июня стала особенно тревожной. Командному составу отменили отпуска. Местные жители, имевшие довольно прочные связи со своими родственниками по ту сторону недостаточно обустроенной советско-германской границы, прямо говорили, что скоро начнется война и сюда придет «герман». Они запасались продуктами и предметами первой необходимости, стараясь сбыть советские деньги. Чтобы не поднимать панику, командование запретило отправку в глубину страны семей командиров[3].

В субботний вечер 21 июня бойцы и командиры Красной Армии наконец-то получили возможность отдохнуть после напряженной работы в течение недели. Все надеялись, что хоть в это воскресенье не будет учебных тревог. Поражает поведение командного состава Западного особого военного округа. Там все вдруг стали завзятыми театралами. Создается впечатление, что старший командный состав округа получил указание всячески демонстрировать непоколебимое спокойствие, уверенность и миролюбие в духе сообщения ТАСС от 13 июня 1941 г. Например, многие командиры и политработники из числа командования 4-й армии решили воспользоваться приездом артистов московской эстрады в Брест и посетить театр. Отправились в Дом Красной Армии в Кобрине на представление артистов Белорусского театра оперетты и командующий армией генерал А.А. Коробков с начальником штаба полковником Сандаловым. В Минске, где располагался штаб военного округа, командующий войсками округа генерал-полковник Д.Г. Павлов и его заместитель генерал-лейтенант И.В. Болдин в этот вечер также отправились в Дом офицеров гарнизона на комедию «Свадьба в Малиновке».

По воспоминаниям И.В. Болдина, во время спектакля начальник разведотдела штаба округа полковник СВ. Блохин доложил Павлову о тревожной обстановке на границе, что немецкие войска якобы приведены в полную боевую готовность и даже начали обстрел отдельных участков наших рубежей. Тем не менее оба руководителя все-таки досмотрели комедию [6]. Чем это можно объяснить: завидным спокойствием или преступной беспечностью? Ведь в информации разведотдела штаба округа от 5 июня 1941 г. указывалось, что на границе Белоруссии «сконцентрировалось около 40 немецких дивизий, в том числе на брестском направлении 24 дивизии» [7]. Скорее всего, Павлов решил не покидать свою ложу, чтобы не вызвать беспокойства среди зрителей, большую часть которых составляли командиры и их семьи. Позднее уже арестованный генерал армии Д.Г. Павлов на закрытом судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР 22 июля 1941 г. заявит:

«Я знал, что противник вот-вот выступит, но из Москвы меня уверили, что все в порядке, и мне было приказано быть спокойным и не паниковать. Фамилию, кто мне это говорил, назвать не могу» [8]. Но на этот раз следователи почему-то не стали добиваться фамилии того, на кого ссылался Павлов. Обычно этот человек (И. Сталин) в протоколах допросов многочисленных «предателей» и «врагов народа» проходил под названием — «инстанция».

Директиву наркома обороны о возможном внезапном нападении немцев в течение 22–23.6.41 г. в штабе округа получили в 1.45 22 июня. Сразу после расшифровки штаб округа с 2.25 начал передавать ее содержание армиям для немедленного исполнения. Однако примерно с 2 часов ночи (за два часа до вторжения) на территории Западного военного округа начался массовый выход из строя линий проводной связи. Это действовала вражеская агентура из местных противников советской власти и его диверсионные группы, заранее заброшенные в наш тыл. Они вывели из строя практически всю проводную связь армий с войсками и штабом округа. Например, штаб 4-й армии из-за потери связи директиву сразу принять не смог, а когда принял, то расшифровывать ее пришлось уже под бомбами противника. После восстановления связи с Минском в 3.30 командующий войсками округа по телеграфу (БОДО) открытым текстом сообщил ее командующему генералу А.А. Коробкову, что в эту ночь ожидается провокационный налет немецко-фашистских войск на нашу территорию. При этом категорически предупредил, что на провокацию наши войска не должны поддаваться. Павлов не разрешил командующему поднять одну дивизию по боевой тревоге, хотя тот имел на это право. На вопрос Коробкова, какие же мероприятия разрешается провести, Павлов ответил: «Все части армии привести в боевую готовность. Немедленно начинайте выдвигать 42-ю дивизию для занятия подготовленных позиций. Частями Брестского укрепрайона скрытно занимайте доты. Полки авиадивизии перебазируйте на полевые аэродромы» [9].

Последнее надо было сделать раньше. Предупреждение о возможности внезапного нападения немцев запоздало. Командиры соединений, подвергшихся обстрелу и бомбежке, самостоятельно стали поднимать части по боевой тревоге. При этом наибольшие потери понесли соединения, находившиеся в непосредственной близости от госграницы. С 4 часов утра штаб округа стал получать донесения из армий о бомбежке и артобстрелах. Из 3-й армии доложили, что немцы нарушили границу на участке от Сопоцкина до Августова, бомбят Гродно, штаб армии. Связь с частями по проводам нарушена, на протяжении пятидесяти километров повалены все телеграфные и телефонные столбы. Перешли на радио, но две из трех штабных радиостанций прекратили работу, возможно, были уничтожены.

Вспоминает Болдин:

‹…› За короткое время в четвертый раз вызывает нарком обороны. Докладываю новые данные. Выслушав меня, С.К. Тимошенко говорит:

— Товарищ Болдин, учтите, никаких действий против немцев без нашего ведома не предпринимать. Ставлю в известность вас и прошу передать Павлову, что товарищ Сталин не разрешает открывать артиллерийский огонь по немцам.

— Как же так? — кричу в трубку. — Ведь наши войска вынуждены отступать. Горят города, гибнут люди! ‹…›

— Разведку самолетами вести не далее шестидесяти километров, — говорит нарком [10].

О 22 июня и днях накануне написано столько, что, казалось бы, все уже должно быть ясно. Но при сопоставлении сведений из имеющихся источников невольно возникает множество недоуменных вопросов, ответы на которые сразу и не найдешь. О масштабах сосредоточения германских войск вблизи советской границы поступало немало сведений. Так, на 1 июня советское командование располагало данными о сосредоточении против СССР 120–122 дивизий вермахта, а также 13 дивизий и 3 бригад Румынии [11]. Со второй половины июня из различных источников по всем каналам стали поступать тревожные сообщения, в которых говорилось о неминуемом нападении немцев в самые ближайшие дни. А чем же занималось политическое и военное руководство страной и армией в последние дни и часы перед началом войны, имея такие сведения?

Г. К. Жуков в своих знаменитых воспоминаниях пишет:

«Вечером 21 июня мне позвонил начальник штаба Киевского военного округа генерал-лейтенант М.А. Пуркаев и доложил, что к пограничникам явился перебежчик — немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня.

Я тотчас же доложил наркому и И.В. Сталину то, что передал М. А. Пуркаев.

— Приезжайте с наркомом в Кремль, — сказал И.В. Сталин.

Захватив с собой проект директивы войскам, вместе с наркомом и генерал-лейтенантом Н.Ф. Ватутиным мы поехали в Кремль. По дороге договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность.

И.В. Сталин встретил нас один. Он был явно озабочен.

— А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт? — спросил он.

— Нет, — ответил С.К. Тимошенко. — Считаем, что перебежчик говорит правду.

Тем временем в кабинет И.В. Сталина вошли члены Политбюро. Сталин коротко проинформировал их.

— Что будем делать? — спросил И.В. Сталин. Ответа не последовало.

— Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность (здесь и далее выделено нами. — Авт.), — сказал нарком.

— Читайте! — сказал И.В. Сталин.

Я прочитал проект директивы. И.В. Сталин заметил:

— Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений.

Не теряя времени, мы с Н.Ф. Ватутиным вышли в другую комнату и быстро составили проект директивы наркома. Вернувшись в кабинет, попросили разрешения доложить. И. В. Сталин, прослушав проект директивы и сам еще раз его прочитав, внес некоторые поправки и передал наркому для подписи.

‹…› С этой директивой Н.Ф. Ватутин немедленно выехал в Генеральный штаб, чтобы тотчас же передать ее в округа. Передача в округа была закончена в 00.30 минут 22 июня 1941 года. Копия директивы была передана наркому Военно-Морского Флота.

Что получилось из этого запоздалого распоряжения, мы увидим дальше[4].

Испытывая чувство какой-то сложной раздвоенности, возвращались мы с С.К. Тимошенко от И.В. Сталина.

‹…› немецкие войска завтра могут перейти в наступление, а у нас ряд важнейших мероприятий еще не завершен. И это может серьезно осложнить борьбу с опытным и сильным врагом. Директива, которую в тот момент передавал Генеральный штаб в округа, могла запоздать и даже не дойти до тех, кто завтра утром должен встретиться лицом к лицу с врагом» [12].

Так, по версии Жукова, родилась пресловутая директива войскам приграничных округов, которой историки позднее присвоили № 1.

Просим извинения у читателя за слишком пространную выдержку из мемуаров Жукова, но она необходима нам, чтобы выявить некоторые противоречия в воспоминаниях маршала и в самом тексте директивы, о смысле и обстоятельствах принятия которой исследователи спорят уже несколько десятилетий.

Вот ее текст:

«Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Копия: Народному комиссару Военно-Морского Флота.

1. В течение 22–23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности (здесь и далее выделено нами. — Авт.) встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.

3. Приказываю:

а) в течение ночи на 22.6.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22.6.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

21.6.41 г.» [13]. Тимошенко. Жуков.

Странно, что Жуков, рассказывая об этом эпизоде, нигде не называет время, когда он получил известие о перебежчике и когда он и Тимошенко приехали к Сталину. Это важный вопрос, ведь счет в это время шел уже не на часы, а на минуты. Если судить по «Журналу посещений» кабинета Сталина вечером 21 июня, то Тимошенко, Жуков вошли в кабинет Сталина в 20.50. Там уже находились еще четыре человека: члены Политбюро Молотов, Берия, Маленков и Ворошилов. Через пять минут туда же вошел Мехлис [14]. Тимошенко и Жуков вышли из кабинета в 22.20.

Но передавать директиву в войска почему-то начали только в 0.25 22 июня. Задержка с передачей составила более двух часов (Ватутин уехал раньше 22.20). Поэтому и довести ее до большей части соединений своевременно не удалось. Например, в штабе 4-й армии расшифровывать директиву начали уже под бомбами врага. Если бы войска о возможном внезапном нападении немцев предупредили раньше, то они смогли бы организованно вступить в бой, и жертв внезапного нападения было бы намного меньше.

Возникает естественный вопрос: что помешало дать войскам установленный сигнал (шифрованную телеграмму) на перевод их в боевую готовность? На это даже при последовательном доведении ее до дивизий включительно ушло бы минимальное время — в среднем не более 30 минут. Почему не использовали циркулярный способ оповещения непосредственно из центра — сразу всем, до дивизии включительно? Вместо этого в войска начали передавать документ с перечислением того, что НУЖНО и МОЖНО делать в соответствии с директивой, с многозначительным указанием, что НИКАКИХ других мероприятий без особого распоряжения не проводить[5]. Чем это было вызвано? И какие меры предлагали Тимошенко и Жуков в ответ на явную угрозу нападения немцев, которые Сталин назвал преждевременными? Почему Сталин не согласился с военными и почему так боялся спровоцировать немцев? Противоречив и сам текст директивы: войскам округов быть в полной боевой готовности и в то же время — части привести в боевую готовность. Продолжать вопросы по этому поводу можно до бесконечности. В своих мемуарах Жуков ответов на эти вопросы не дал, да и не мог дать по понятным причинам. В момент первой их публикации многие вещи были скрыты от общественности в закромах советских архивов. Да и сейчас для нас многое все еще скрыто плотной завесой секретности.

Мы оставляем за собой право вернуться к этим вопросам, чтобы ответить на них на основе анализа документов, касающихся прикрытия госграницы. А пока отметим, что в мемуарах маршала, по нашему мнению, явно просматривается желание лишний раз подчеркнуть, что Сталин не дал ему и наркому в полной мере подготовить войска к отражению возможного нападения противника, и тем самым снять с себя ответственность за их неготовность.

Мемуары — вещь ненадежная. Об этом можно судить хотя бы по следующей ошибке, которую пропустили в книге маршала многочисленные редакторы и консультанты. Он пишет (теперь указывая время с точностью до минут):

«В 3 часа 30 минут начальник штаба Западного округа генерал В.Е. Климовских доложил о налете немецкой авиации на города Белоруссии. Минуты через три начальник штаба Киевского округа доложил о налете авиации на города Украины ‹…›» [15].

Утверждение Жукова противоречит документам, в том числе данным первой оперсводки нашего Генерального штаба на 10.00 22.6.1941 г.:

«‹…› в 4.00 немцы без всякого повода совершили налет на наши аэродромы и города и перешли границу наземными войсками.

‹…› на СЗФ в 4.00 открыли артогонь и одновременно бомбили аэродромы и города ‹…›

‹…› на ЗапФ в 4.20 начали бомбить города Гродно и Брест и одновременно открыли артогонь‹…›

‹…› на ЮЗФ с 4.30 началась бомбежка городов Ковель и Луцк‹…›

В 4.35 наземные войска перешли границу и начали наступать в направлении Владимир-Волынский» [16].

Мы не хотим сказать, что Г.К. Жуков не знал, когда началась война. Видимо, смещение по времени на один час вперед в его мемуарах произошло в связи с докладом в 3.17 командующего Черноморским флотом адмирала Ф.С. Октябрьского Жукову о подходе со стороны моря к базе флота в Севастополе большого количества неизвестных самолетов[6]. Действительно, немцы за час до назначенного времени вторжения сбрасыванием неконтактных мин попытались закупорить корабли в Северной бухте[7]. Зенитный огонь помешал немцам выполнить минные постановки. Две мины, сброшенные на парашютах, разорвались в черте города.

К сожалению, и в воспоминаниях других советских военачальников встречается много подобных случайных, а иногда и преднамеренных несоответствий фактам. Не рассчитывали они, что советские архивы когда-нибудь раскроют свои тайны для широкой общественности.

Однако вернемся к событиям на фронте. Лишь около 6 часов 22 июня в штабе Западного фронта получили телеграмму, на которой было проставлено время отправления — 5.25:

«Ввиду обозначившихся со стороны немцев массовых военных действий приказываю поднять войска и действовать по-боевому» [17].

Распоряжение было продублировано армиям. Только тогда дали сигнал на ввод в действие планов прикрытия госграницы и вскрытие пресловутых «красных пакетов», на теме которых не раз спекулировал небезызвестный Резун[8]. Командармы и командиры дивизий в первые часы пытались действовать согласно планам, хотя они уже не соответствовали сложившейся обстановке. Однако попытки уточнения задач из-за отсутствия связи успеха не имели. Для уничтожения телефонно-телеграфных линий связи противник, кроме диверсионных групп, выделял специальные самолеты. Уже в первые сутки военных действий штаб Западного фронта потерял связь с 3-й и 10-й армиями. На вторые сутки войны была прервана телеграфная и проводная связь штаба Северо-Западного фронта со штабами 8-й и 11-й армий. Управление войсками было нарушено. Тем не менее после некоторого замешательства Красная Армия оказала врагу ожесточенное сопротивление.

Соединения и части, за редким исключением, не успели занять подготовленные полевые позиции, и усилить гарнизоны укрепрайонов у границы. Они вступили в бой с превосходящими силами противника в крайне невыгодных для себя условиях, на необорудованной местности без должной артиллерийской поддержки и прикрытия от ударов с воздуха. Попытки же отразить атаки превосходящих сил противника огнем с неподготовленных рубежей успеха не имели.

Вот как оценивало сложившуюся обстановку партийное руководство Брестской области. Выдержки из письма (документ имеет гриф «Сов. секретно. Особая папка») секретаря обкома КП(б)Б М.Н. Тупицына от 25 июня 1941 года, адресованного в ЦК ВКП(б) т. Сталину и в ЦК КП(б) Белоруссии т. Пономаренко:

«Обком КП(б)Б считает, что руководство 4 Армии оказалось неподготовленным организовать и руководить военными действиями ‹…›

Вторжение немецких войск на нашу территорию произошло так легко потому, что ни одна часть и соединение не были готовы принять боя, поэтому вынуждены были или в беспорядке отступать, или погибнуть. В таком положении оказались 6 и 42 стр. дивизии в Бресте и 49 с.д. — в Высоковском районе.

В Брестской крепости на самой границе держали две стр. дивизии, которым даже в мирных условиях требовалось много времени для того, чтобы выйти из этой крепости и развернуться для военных операций. Кроме того, несмотря на сигнал военной опасности, командный состав жил в городе на квартирах. Естественно, при первых выстрелах среди красноармейцев создалась паника, а мощный шквал огня немецкой артиллерии быстро уничтожил обе дивизии ‹…›

В Коссовском районе был расположен отдельный [120-й] полк ЛРГК. 22 июня, когда областное руководство переехало туда, мы застали этот полк в таком состоянии: материальная часть находилась в г. Коссово, бойцы же находились в лагерях под Барановичами (в 150 км от Коссово[9]), а боеприпасы отсутствовали. Чтобы вывезти материальную часть из Коссово, у командира полка не хватало шоферов и трактористов. Обком КП(б)Б помог мобилизовать эти кадры на месте в гражданских организациях. Но пока сумели перебросить часть орудий, было уже поздно — они были разбиты бомбами, и, по существу, все ценные орудия остались у немцев[10].

Много боеприпасов и оружия погибло в складах на Бронной горе (Березовский район), а в воинских частях боеприпасов и оружия не хватало.

‹…› командование 4 Армии ‹…› не подготовилось к военным действиям. Вследствие такого состояния с первого же дня военных действий в частях 4 Армии началась паника. Застигнутые внезапным нападением, командиры растерялись. Можно было наблюдать такую картину, когда тысячи командиров (начиная от майоров и начальников и кончая мл. командирами) и бойцов обращались в бегство. Опасно то, что эта паника и дезертирство не прекращаются до последнего времени, а военное руководство не принимает решительных мер. Работники обкома партии вместе с группой пограничников пробовали задерживать бегущих с фронта. На шоссе около Ивацевичи нам временно удалось приостановить это позорное бегство. Но здесь необходимо принять более серьезные и срочные меры борьбы со стороны военного командования.

Возмутительным фактом явилось и то, что штаб [28-го] корпуса, не установив связь с обкомом, выехал на командный пункт за город [Брест], потеряв связь с частями. Таким образом многие командиры и политработники вместо организации эвакуации в панике бежали из города, в первую очередь спасая свои семьи, а красноармейцы бежали в беспорядке.

Обком и Горком КП(б)Б вместе с обл. управлениями НКВД и НКГБ пытались первое время навести порядок в городе [Брест], но эффективно ничего сделать не смогли, поскольку красноармейские части в панике отступали. Поэтому, не зная обстановки, не имея связи с военным командованием, не рассчитывая на боеспособность военных частей, мы вынуждены были оставить г. Брест.

Обком КП(б)Б считает, что необходимо принять самые срочные и решительные меры по наведению порядка в 4 Армии и укрепить руководство 4 Армии.

Секретарь Брестского обкома КП(б)Б Тупицын» [18].

На документе имеется резолюция И.В. Сталина — «т. Маленкову. И.» и справка Г.К. Жукова: «Командующий 4-й армией снят с работы и отдан под суд. Жуков. 9.У1П-1941 года»[11].

Секретарь обкома нарисовал довольно мрачную картину всеобщего бегства. Обвиняя командование 4-й армии в неготовности к военным действиям, он наверняка знал, что у военных накануне войны были связаны руки, но по понятным причинам об этом не упоминает. Да и бежали далеко не все. Он мог видеть только картину отступления по Варшавскому шоссе, но не знал, какие меры предпринимает командование армии, чтобы задержать противника. Несколько лучше обстояли дела с занятием назначенных позиций в ПрибОВО и ОдВО, где соединения после учений не возвратились в пункты постоянной дислокации и частично заняли свои районы (рубежи) прикрытия.

В 7.15 22 июня 1941 г. в Москве была подписана директива НКО№ 2:

«22 июня 1941 г. в 04 часа утра немецкая авиация без всякого повода совершила налеты на наши аэродромы и города вдоль западной границы и подвергла их бомбардировке.

Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу.

В связи с неслыханным по наглости нападением со стороны Германии на Советский Союз ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу. Впредь до особого распоряжения наземными войсками границу не переходить (выделено нами. — Авт.)».

2. Разведывательной и боевой авиацией установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск.

Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить группировки его наземных войск.

Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100–150 км.

Разбомбить Кенигсберг и Мемель.

На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать» [19].

Командующие фронтами пытались, используя мехкорпуса и свои резервы, действовать в соответствии с полученной директивой, хотя было уже ясно, что в условиях дезорганизации управления войсками переломить обстановку вряд ли удастся. Так, во исполнение директивы НКО № 2 штабом Западного фронта было отдано распоряжение:

«Командующему 4-й армией.

Командующий ЗапОВО приказал: прорвавшиеся и прорывающиеся банды решительно уничтожить, для чего в первую очередь используйте корпус Оборина (14 мк). В отношении действий руководствуйтесь «красным пакетом». Авиацию используйте для совместных атак с мехчастями. Обращаю исключительное внимание на поддержание связи. Используйте радиосвязь, связь постов ВНОС, делегатов на самолетах прямо в штаб округа и до ближайшей переговорной телеграфной или телефонной станции. Информируйте через каждые два часа. Ответственность за это возлагаю на вас» [20].

Предполагалось, что в военное время руководство войсками будет осуществляться Главным командованием, которое возглавит нарком обороны маршал Тимошенко. Но уже первые же часы войны показали, что он со своим аппаратом не в состоянии осуществлять командование действующей армией в создавшейся крайне сложной обстановке. Еще утром 22 июня Тимошенко и Жуков доложили об этом Сталину в присутствии членов Политбюро ЦК ВКП(б) и предложили создать Ставку Главного командования. Однако Сталин тогда решения не принял[12].

Между тем Тимошенко без согласования со Сталиным не мог самостоятельно решить практически ни одного вопроса. Получилось как бы два командующих: Тимошенко — юридический, который без санкции Сталина не имел права отдавать приказы действующей армии, и Сталин — фактический. Необходимость каждый раз при принятии важных решений согласовывать их со Сталиным осложнила управление войсками, зачастую приводила к запаздыванию с принятием решений в стремительно меняющейся обстановке. Для выяснения обстановки и оказания помощи командующим фронтами Сталин в соответствии с ранее принятым решением решил послать туда ответственных лиц Наркомата обороны и Генштаба.

После полудня Жукову позвонил Сталин:

«‹…› Наши командующие фронтами не имеют достаточного опыта в руководстве боевыми действиями и, видимо, несколько растерялись. Политбюро решило послать вас на Юго-Западный фронт в качестве представителя Ставки Главного командования ‹…›.

— А кто же будет осуществлять руководство Генеральным штабом в такой сложной обстановке?

И.В. Сталин ответил:

— Оставьте за себя Ватутина.

Потом несколько раздраженно добавил:

— Не теряйте времени, мы тут как-нибудь обойдемся» [21].

Странное решение: оставить Генштаб в столь ответственный момент без его руководителя. Ведь еще совсем недавно Сталин на расширенном заседании Политбюро утверждал обратное: командующие войсками округов и армий — это на 100 % исключительно опытные в военном отношении генералы — участники Гражданской войны, прослужившие в Красной Армии не менее 20 лет. На другие фронты также решили послать представителей Главного командования: на Западный фронт — заместителей наркома обороны маршалов Шапошникова и Кулика с группой генералов, на Северо-Западный фронт — генерал-полковника Мерецкова.

В 21.15 22 июня Главный военный совет отдал Военным советам Северо-Западного, Западного и Юго-Западного фронтов директиву № 3:

«1. Противник, нанося удары из Сувалковского выступа на Олита и из района Замостье на фронте Владимир-Волынский, Радзехов, вспомогательные удары в направлениях Тильзит, Шауляй и Седлец, Волковыск, в течение 22.6, понеся большие потери, достиг небольших успехов на указанных направлениях.

На остальных участках госграницы с Германией и на всей госгранице с Румынией атаки противника отбиты с большими для него потерями.

2. Ближайшей задачей войск на 23–24.6 ставлю:

а) концентрическими сосредоточенными ударами войск Северо-Западного и Западного фронтов окружить и уничтожить сувалковскую группировку противника и к исходу 24.6 овладеть районом Сувалки:

б) мощными концентрическими ударами механизированных корпусов, всей авиации Юго-Западного фронта и других войск 5 и 6 А окружить и уничтожить группировку противника, наступающую в направлении Владимир-Волынский, Броды. К исходу 24.6 овладеть районом Люблин» [22].

Далее в директиве ставились задачи фронтам, содержание которых совершенно не соответствовало реально складывающейся обстановке. В условиях господства противника в воздухе и потери управления войсками организовать совместные действия мехкорпусов, подчиненных разным инстанциям, не удалось. В результате поспешно подготовленные и не согласованные по месту и времени контрудары войск Северо-Западного (23–24 июня) и Западного фронтов (23–25 июня) практически никак не сказались на действиях ударных группировок противника и привели лишь к значительным своим потерям. К тому же попытки нанести контрудары исключили возможность создания устойчивой обороны. В то же время выдвижение резервов фронтов из глубины с целью восстановления сплошного фронта, по существу, играло на руку немцам, которые больше всего опасались, что главные силы кадровой Красной Армии не дадут разгромить себя у границы, а станут отходить на удобный для обороны рубеж Западная Двина — Днепр. Немецкие танковые клинья продолжали стремительное наступление, стремясь окружить основные силы Западного фронта, расположенные в Белостокском выступе. Своевременно и в полной мере вскрыть этот замысел противника нашему командованию не удалось. Максимум, что допускалось, — попытка немцев замкнуть клещи в районе Волковыска (см. схему 1).

Несколько лучше складывалась обстановка в полосе ЮЗФ, которому было приказано, прочно удерживая госграницу с Венгрией, концентрическими ударами в общем направлении на Люблин силами 5-й и 6-й армий не менее пяти мехкорпусов и всей авиации фронта окружить и уничтожить вражескую группировку. Однако, несмотря на общее превосходство в силах над противником, и здесь выполнить задачу не удалось. 26–29 июня в районе Луцк, Ровно, Броды произошло крупнейшее танковое сражение Второй мировой войны. Нашим войскам частично удалось лишь приостановить продвижение германских войск. При этом огромные потери в танках привели к фактическому прекращению существования большей части мехкорпусов этого фронта.

По существу, основные силы армий первого эшелона трех основных западных приграничных округов (ПрибОВО, ЗапОВО и КОВО) — 30–35 дивизий из 37,5 были разгромлены уже в первые два-три дня военных действий. Позже в результате плохо организованных контрударов, лишенных должной поддержки авиации, в условиях господства авиации противника потерпели поражения и главные силы этих фронтов.

Главное командование Красной Армии вынуждено было дать распоряжение на отход и организацию обороны на западном направлении по линии рек Западная Двина и верхнее течение Днепра. Отвод войск под воздействием воздушного и наземного противника проходил не организованно, иногда превращаясь в бегство. Особенно тяжелое положение сложилось в полосе Западного фронта, где противнику удалось окружить основные силы наших войск. 27 июня Ставка ГК отдала приказ 16-й армии, сосредоточившейся в полосе ЮЗФ, в полном составе сосредоточиться в районе Смоленска в Резерве Главного командования. Предлагалось всеми средствами ускорить погрузку соединений армии и переброску ее в новый район.

На седьмой день войны, 28 июня, фашистские войска заняли Минск. Связь со штабом Западного фронта прервалась. Вечером 29 июня встревоженный Сталин вместе с Молотовым, Маленковым, Микояном и Берия выехали в Наркомат обороны, чтобы на месте разобраться в обстановке.

Из воспоминаний А.И. Микояна:

«‹…› В Наркомате были Тимошенко, Жуков (вызванный Сталиным с ЮЗФ 26 июня. — Авт.), Ватутин. Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование Белорусским военным округом, какая имеется связь.

Жуков докладывал, что связь потеряна и за весь день восстановить ее не смогли.

Потом Сталин другие вопросы задавал: почему допустили прорыв немцев, какие меры приняты к налаживанию связи и т. д. Жуков ответил, какие меры приняты, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для установления связи, никто не знает.

Около получаса поговорили довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: что за Генеральный штаб, что за начальник штаба, который так растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует. Была полная беспомощность в штабе. Раз нет связи, штаб бессилен руководить.

Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек разрыдался как баба и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5-10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него еще были мокрые» [23].

По воспоминаниям Н.С. Хрущева, Сталин после посещения Генштаба заявил своим соратникам: «Ленин нам оставил пролетарское Советское государство, а мы его прос…ли» — и уехал на ближнюю дачу, где и пребывал до 1 июля [24].

Выявив направление главного удара противника, Ставка приняла решение на перенос основных усилий наших войск с юго-западного стратегического направления на западное. Вслед за 16-й армией для переброски в Белоруссию 1 июля приступили к срочной погрузке в эшелоны и соединения 19-й армии. Но осуществлять эту перегруппировку пришлось в условиях острого недостатка времени и под бомбами 2-го воздушного флота люфтваффе. В тот же день приказом Ставки ГК 19, 20, 21-я и 22-я армии были включены в состав войск Западного фронта.

Масштабы поражения. В ходе сражений начального периода войны в течение трех недель потерпели поражение основные силы четырех фронтов действующей армии. Была потеряна основная часть кадровой армии — 100 дивизий из 170, из них 28 были полностью разгромлены, 72 дивизии потеряли от 50 % и более своего состава в людях и боевой технике [25]. Красная Армия понесла большие потери в танках, артиллерии и авиации.

Таким образом, наша армия за 18 дней боевых действий (а на Юго-Западном направлении — за 15 дней) потеряла, по нашим данным, 747 870 человек, при этом только безвозвратные потери в людях составили 588 598 человек, санитарные — 159 272. Потери в танках составили 11 703 единиц, орудий и минометов — 18 794, боевых самолетов — 3985. Наибольшие потери понес Западный фронт. К исходу третьей недели на главном — западном стратегическом направлении — немецкие войска уже стояли у ворот Смоленска, завершив еще одно окружение значительных наших сил. Только на этом направлении в период с 22 июня по 1 августа 1941 года, по немецким данным, было взято в плен около 640 тысяч человек, захвачено свыше 6300 танков и более 4800 орудий [26].

Кроме того, в первые две-три недели войны были утрачены немалые запасы материальных средств, сосредоточенных на территории приграничных округов. В результате противник сразу получил огромное превосходство в средствах вооруженной борьбы. Без их восполнения организовать сопротивление хорошо вооруженному и оснащенному врагу было невозможно. В последующих сражениях вермахту противостояли наскоро сформированные или пополненные недостаточно обученным личным составом соединения и части. Кроме больших потерь в людях, вооружении, боевой техники и запасах материальных средств, армия и народ нашей страны испытали глубокое моральное потрясение, преодолеть которое удалось далеко не сразу. Последствия поражения в начальный период войны продолжали сказываться в течение всего 1941 года.

Гальдер на 12-й день войны записал в своем дневнике, что война с советской Россией выиграна в течение двух недель [27]! Действительно, ни одна армия в мире, поставленная в такие немыслимо тяжелые условия и понесшая громадные потери в первые же дни войны, не смогла бы оправиться. Но в данном случае Гальдер жестоко ошибался. Красная Армия не только оправилась, но, в конечном итоге, сумела переломить ход войны в свою пользу и добиться Победы. Но дорога к ней оказалась долгой и весьма трудной.

История страшной катастрофы, постигшей нашу страну и Красную Армию в начале лета 1941 года, до сих пор хранит множество безответных вопросов о ее причинах и виновниках. Безответных, потому что официальная версия, полная мифов, легенд и явной лжи о тех трагических событиях, никогда не устраивала советский народ, который принес на алтарь Победы неисчислимые жертвы. Легенду о внезапном нападении и подавляющем количественном превосходстве противника в танках и самолетах придумал И. Сталин для самооправдания. Она давно уже опровергнута советскими и немецкими архивными документами.

Почему наша страна и народ, не жалевшие сил и средств для подготовки вооруженных сил, вдруг оказались перед опасностью потери свободы и независимости? Почему многочисленная Красная Армия, имевшая в своем составе больше танков, чем во всех армиях мира, вместе взятых, вчистую проиграла приграничное сражение, а затем потерпела еще целый ряд сокрушительных поражений? Было ли это следствием субъективных ошибок, допущенных руководством страны? Несомненно. Но тогда, в чем они заключались, каковы их причины, наконец, кто виновен в них? Или все-таки такой печальный исход событий был предопределен объективными причинами? Но тогда почему наши армия и народ, несмотря на жестокие поражения в первой половине войны, не только сумели оправиться от их последствий, но и добиться Победы?

Споры о причинах поражения наших армий в приграничном сражении в среде историков и публицистов не прекращаются до сих пор. Выдвигаются различные версии, вплоть до самых невероятных. Чаще всего в числе главных причин поражения наших войск в начальный период войны называют внезапность нападения противника и несвоевременное приведение наших войск в боевую готовность. Это поставило наши войска, остававшиеся на положении мирного времени, в невероятно тяжелые начальные условия. В то же время иногда можно встретить утверждения, что никакая «внезапность нападения» никакими документами, кроме «воспоминаний и размышлений» тех, кто позорно проиграл начало войны, не подтверждается. Мол, какая может быть внезапность, если все знали о скором начале войны и к ней готовились?

Красная Армия была вполне боеспособной. В смысле численности личного состава, оснащения основными видами вооружения и боевой техники, обеспеченности материальными средствами она мало в чем уступала вермахту, а по количеству танков и самолетов намного превосходила его. Однако немцам за счет скрытного выдвижения и развертывания войск первого эшелона в боевые порядки 21 июня удалось в полной мере использовать неготовность наших войск к немедленным действиям по отражению нападения. Вряд ли кто будет отрицать, что для них нападение немцев действительно оказалось неожиданным. Свою отрицательную роль здесь сыграло и печально знаменитое «Заявление ТАСС от 14 июня», которое в известной степени дезориентировало население страны и армию, способствовало ослаблению бдительности личного состава войск.

Но, видимо, дело не только во внезапности нападения немцев. Ведь и потом, в ходе сражений 41-го и 42-го годов, когда немцам уже не удавалось (а если и удавалось, то редко и на отдельных участках) заставать наши войска спящими в казармах и аэродромы, забитые незамаскированными самолетами, они не раз ставили наши войска на грань катастрофы. Скорее всего, неудачный для нас исход приграничных и более поздних сражений упирался, прежде всего, в разную степень подготовки германских и советских войск к современной войне, в разный уровень их умения воевать.

Так, в чем же все-таки дело — во ВНЕЗАПНОСТИ нападения или НЕГОТОВНОСТИ Красной Армии к той войне, которую навязали Советскому Союзу?

Некоторые историки, например, считают, что Красная Армия была готова к наступательным действиям, но не готова к обороне! Они обвиняют Сталина, что он упустил свой шанс нанесением внезапного упреждающего удара по вермахту захватить инициативу и в корне изменить обстановку в свою пользу. Доказывая возможность успеха такого удара, они рисуют аналогичную картину событий 22 июня, но в зеркальном отображении, когда нам удалось бы застать врасплох германские войска. Нам кажется, что при этом они подсознательно проецируют высокое военное искусство и огромные возможности Красной Армии, убедительно продемонстрированные ею в победных 1944–1945 гг., на РККА образца 1941 г. При этом упускается из виду, что для победы недостаточно иметь соответствующие силы и средства. Необходимо было еще умение их применять, нужна современная военная теория, нужны командиры и штабы, обученные в соответствии с этой теорией, способные управлять войсками по-современному, и нужны сами эти войска, умеющие точно и эффективно выполнять приказы своих командиров.

К великому сожалению, высокие потенциальные возможности наших войск в начальный период войны так и не были реализованы. Почему так произошло? Ведь советский народ, жертвуя многим во имя построения светлого будущего, львиную долю усилий тратил на укрепление обороноспособности страны. В условиях враждебного окружения политическое руководство Советского Союза поставило задачу создать мощные вооруженные силы, которые могли «быть в состоянии вести борьбу с любой коалицией мировых капиталистических держав и нанести армиям этих держав решительный и сокрушительный удар и поражение» [28]. Как решалась эта задача, насколько эффективно было использовано время, предоставленное нам историей?

Мы убеждены, что в событиях 1941 года можно разобраться, только рассмотрев хотя бы кратко обстановку, которая сложилась в Европе в предвоенные годы. Во всяком случае, события, предшествующие Великой Отечественной войне, не могли не наложить свой отпечаток на все последующие, в том числе и на начало войны. Кстати, в отечественной историографии почти отсутствуют исследования, посвященные их комплексному анализу с учетом документов, введенных в научный оборот в последние годы. Важно на основе фактов и документов разобраться, почему было принято то или иное решение по строительству вооруженных сил страны, выяснить, что за эти годы успели сделать и чего не успели из того, что должны были успеть. Надо, наконец, понять, почему наш победный марш на Берлин начался от стен Москвы и пролег через Сталинград, Кавказ и Харьков. Ограничиться объяснениями из официальной истории было бы наивно. Цену им наш народ понял еще во время войны, когда наша армия отступала, оставляя на произвол судьбы миллионы советских людей, которых после войны огульно зачислили чуть ли не в пособники врага.

Ответить на многие поставленные здесь вопросы невозможно, не рассмотрев историю развития вооруженных сил Германии и СССР, военно-теоретических взглядов военного руководства этих стран на способы ведения войны. Особенно важно рассмотреть вопросы формирования и применения танковых войск противоборствующих сторон, сыгравших решающую роль в ходе маневренных боевых действий начального периода Отечественной войны.

Только оценив реальную мобилизационную и боевую готовность Красной Армии к той войне, которая была навязана Советскому Союзу, можно ответить на многие поставленные здесь вопросы и сделать обоснованные выводы о действительных причинах ее поражения летом 1941 года.

Глава 1. ПОДГОТОВКА ГЕРМАНИИ К РЕВАНШУ

РЕЙХСВЕР И ЕГО СОТРУДНИЧЕСТВО С КРАСНОЙ АРМИЕЙ

Страны-победители в Первой мировой войне постарались сделать все, чтобы некогда грозная, но в конце концов потерпевшая поражение в результате их объединенных усилий германская армия больше никогда не сумела бы возродиться в качестве инструмента агрессии. Для этого в условиях Версальского договора они предусмотрели целый комплекс мероприятий. Так, с 31 марта 1920 г. размер рейхсвера был ограничен десятью дивизиями, в том числе семь пехотных и три кавалерийских, и двумя штабами армейских корпусов, а его общая численность — 100 тыс. человек. Организационная структура каждого типа дивизий и штаты всех частей и подразделений были расписаны до деталей. В приложениях к договору подробно перечислялось разрешенное немцам вооружение: 84 тыс. винтовок, 18 тыс. карабинов (для кавалеристов), 792 станковых и 1134 ручных пулемета, 63 средних и 189 легких траншейных минометов и бомбометов, 204 77мм пушки и 84 105-мм гаубицы.

Таким образом, один пулемет приходился на полсотни солдат, а одно полевое орудие — на 350. Не густо для регулярной армии: ведь еще со времен Наполеона было установлено, что на 1000 бойцов должно приходиться 4–6 орудий. Рейхсвер не дотягивал и до этой старинной нормы, не говоря уже о том, что все позволенные немцам пушки и гаубицы относились к легким, а противотанковая, зенитная и тяжелая артиллерия была им полностью запрещена. Даже количество боеприпасов не могло превышать установленные союзниками не слишком щедрые пределы. Германии не было позволено иметь наиболее эффективные средства вооруженной борьбы: боевую авиацию, танковые войска и химическое оружие. Такая ограниченная по численности и вооружению армия могла поддерживать порядок внутри страны и обеспечивать пограничную охрану, но не была способна вести сколько-нибудь масштабную современную войну. Собственно, к этому и стремились победители.

Позаботились составители Версальского договора и о том, чтобы на базе рейхсвера было невозможно быстро развернуть многомиллионную армию. С этой целью в Германии отменялась всеобщая воинская повинность, а ее вооруженные силы становились чисто профессиональными. Для солдат устанавливался минимальный 12-летний срок службы, а для офицеров и того больший — 25-летний. Запрещалась служба граждан Германии в любых военных формированиях других стран, за исключением французского Иностранного легиона, и даже отправка военных делегаций за границу. Таким образом, у немцев отняли всякие возможности готовить значительные людские резервы для будущей мобилизации. Не менее болезненными мерами для потенциальных мечтателей о грядущем реванше было установление предельного числа немецких офицеров — всего-навсего четыре тысячи человек — и запрет на воссоздание распущенных германского генерального штаба и его военной академии. Эти ограничения оставляли страну без многочисленных профессиональных командирских кадров, способных в случае необходимости быстро обучить и возглавить массы новобранцев.

Внешнеполитические позиции Германии после Первой мировой войны тоже резко ухудшились. Она лишилась своего прежнего военного союзника: бывшая Австро-Венгерская империя развалилась сразу на несколько независимых государств. При этом Австрия осталась небольшой и сравнительно слабой страной, а основная военная промышленность былой великой державы оказалась в Чехословакии, население которой из-за старых обид относилось к немцам далеко не самым лучшим образом. К Чехословакии отошла и Судетская область, населенная преимущественно немцами, и это сразу создало почву для раздоров между ней и Германией. А на востоке Европы возникло новое независимое государство — Польша. Ей достались некоторые бывшие немецкие территории, и поэтому она изначально стала недругом для Германии и естественным союзником Англии и Франции. Таким образом, Германия оказалась во враждебном окружении, и в случае вступления в общеевропейскую войну была бы вынуждена с самого начала вести ее на два фронта. Еще Бисмарк в свое время предостерегал немцев от такого невыгодного расклада, а печальный для Германии исход Первой мировой войны убедительнейшим образом подтвердил его правоту.

На первый взгляд, версальская система отобрала у Германии все надежды на возрождение самого духа милитаризма и заранее гарантировала провал любых ее возможных попыток силой пересмотреть итоги Первой мировой войны. Но немало немцев имели совсем иное мнение на этот счет. К их числу принадлежал и генерал Ганс фон Сект — главнокомандующий рейхсвером с 1920 до 1926 года. Он был не только боевым генералом и прекрасным организатором, но и на редкость умным, разносторонне образованным и дальновидным человеком. Ему удалось заложить основы стратегии и тактики будущей войны и создать пусть небольшой, но высокопрофессиональный рейхсвер, который впоследствии удалось за короткий срок развернуть в многомиллионный вермахт. Плоды семян, посеянных фон Сектом, буйно взошли на полях сражений Второй мировой войны.

Фон Сект сумел обнаружить в глухом заборе версальских ограничений, казалось бы, совсем небольшую, но очень важную лазейку: там не предусматривалось никакого лимита на число германских унтер-офицеров. И он использовал ее в полной мере, чтобы превратить немногочисленный рейхсвер в «армию командиров», которая могла бы стать надежной базой для стремительного роста будущей армии Германии. В 100-тысячном рейхсвере служили всего 4000 офицеров и 36 500 рядовых, но при этом — 59 500 тыс. унтер-офицеров [29]. В распоряжении фон Секта оказались кадры, отборные в прямом смысле этого слова. Германия давно стала страной всеобщей грамотности, а в результате Первой мировой войны в ней образовался огромный контингент людей с обширным боевым опытом. Послевоенный развал экономики и связанная с ним массовая безработица заставила многих из них попытаться завербоваться в армию, которая гарантировала сравнительно высокий, а главное — стабильный заработок. Из 200 тыс. бывших офицеров кайзеровской армии в рейхсвер были отобраны только 3000 наиболее способных и перспективных. Оставшаяся тысяча офицерских вакансий была заполнена особенно отличившимися в боях унтер-офицерами, пропущенными через соответствующие курсы [30]. Престиж военной службы в Германии неизменно оставался весьма высоким. Даже во вполне благополучном для экономики страны 1928 году на каждую вакансию в армии приходилось целых 15 претендентов. В итоге придирчивого отбора военными становились лучшие из лучших. Должности командиров взводов в рейхсвере в основном занимали не офицеры, а фельдфебели, которые для этого были отлично подготовлены. Когда началась ремилитаризация Германии, многие из прежних унтер-офицеров получили офицерские звания.

Фон Сект сделал все, чтобы сохранить мозг немецкой армии — ее генеральный штаб, который был запрещен Версальским договором. С ним он поступил очень просто: передал некоторые отделы генштаба в другие армейские структуры, а его ядро переименовал в Войсковое управление (Truppenamt) и сам стал его начальником, оставаясь при этом главнокомандующим рейхсвером. Главной задачей свежеиспеченной организации стала разработка стратегии и тактики будущих сражений на основе опыта только что закончившейся войны и собственных идей фон Секта.

В то время страны-победители в минувшей войне уделяли недостаточно внимания осмысливанию ее опыта и созданию новых методов и средств борьбы. Они не видели в этом особой необходимости, ведь они победили, тем самым убедительно доказав правильность и эффективность своей стратегии и тактики. В отличие от победителей, фон Сект и другие военные теоретики Германии упорно пытались проанализировать причины своего поражения и разработать действенные рецепты будущих побед. Для изучения опыта недавней войны в Германии с самого начала было задействовано более 400 офицеров и отставников (свыше 10 % всего офицерского корпуса рейхсвера), а к середине 20-х гг. их число перевалило за 500. Наряду со свежей военной доктриной разрабатывались и новые штаты подразделений, частей, соединений и штабов будущей германской армии, которые, конечно, не вписывались в версальские ограничения. Их потенциальная востребованность ни у кого в рейхсвере не вызывала ни малейших сомнений. Одним из решающих инструментов для достижения победы фон Сект избрал высокую подвижность войск. В 1921 г. он написал в меморандуме с красноречивым названием «Основные соображения по перестройке наших вооруженных сил»:

«‹…› спасение слабого меньше, нем когда бы то ни было, зависит от жесткой обороны. Наоборот, оно заключается в мобильной атаке» [31].

Подвижность была призвана компенсировать очевидную слабость рейхсвера, который из-за версальских ограничений уступал всем своим вероятным противникам и в численности личного состава, и в вооружении. Она основывалась на моторизации войск и оснащении их танками при первой же возможности. В ходе Первой мировой войны немцы слишком поздно оценили громадный потенциал танковых войск, да и ресурсов им тогда остро не хватало. Поэтому до ее окончания они успели изготовить всего-навсего 20 танков. Это было разительным контрастом с ее основными противниками: Англия за это же время произвела 2636 танков, а Франция в полтора раза больше — 3870 [32]. В танковых и моторизованных частях фон Сект разглядел новый совершенно самостоятельный род войск, а заодно и осознал важность и необходимость его поддержки в бою авиацией.

Именно по этой причине самое пристальное внимание фон Сект уделял и военно-воздушным силам. Он добился сохранения на службе в рейхсвере 180 офицеров-летчиков, и это несмотря на то, что самолетов для них не только не имелось, но даже и не предвиделось. Однако фон Сект намеревался сберечь в германской армии фундамент для будущего возрождения полноценных ВВС, и он своего добился. В рейхсвере всесторонне изучалась как тактика боевой авиации, так и методы борьбы с нею. Этим темам посвящались и теоретические занятия, и практические учения. Фон Секту удалось добиться и правительственного субсидирования германской гражданской авиации и планеризма, которые он рассматривал как важное подспорье для воссоздания в Германии военно-воздушных сил, когда для этого придет время. В своем меморандуме он выступал за то, чтобы будущая боевая авиация Германии стала самостоятельным родом войск [33]. Особенностью германского взгляда на использование боевой авиации была постановка перед ней чисто тактических задач. Командование рейхсвера не уделяло особого внимания планированию стратегических бомбардировок и созданию соответствующих тяжелых самолетов для решения этой задачи, которая считалась важнейшей для английской и американской авиации в промежутке между мировыми войнами. Впрочем, немцы, в отличие от англичан и американцев, и не предполагали вести длительную войну на истощение.

Руководство рейхсвера сознавало и насущную необходимость резкого повышения уровня знаний военнослужащих, особенно офицеров. Без этого было невозможно в короткие сроки овладеть новыми сложными видами боевой техники. Поэтому в рейхсвере были установлены чрезвычайно высокие стандарты образования, и прежде всего технического, для всех без исключения офицеров и унтер-офицеров. Необычно жесткими были там и требования к физическим кондициям военнослужащих. Но, безусловно, основное внимание уделялось профессиональной подготовке, причем не только индивидуальной. Тщательно отрабатывалась и доводилась до совершенства сколоченность подразделений, частей и соединений, их взаимодействие между собой и с другими родами войск.

Важнейшей особенностью подготовки как немецких офицеров всех уровней, так и унтер-офицеров было воспитание в них максимальной самостоятельности. Командир получал от своего вышестоящего начальника задачу только в самом общем виде и должен был сам найти наилучшее решение для ее выполнения, а затем и провести его в жизнь. В большинстве других армий мира от командиров требовалось прежде всего беспрекословное выполнение подробных приказов и распоряжений сверху. Немецкий метод вырабатывал в людях инициативу, самостоятельность и стремление брать на себя ответственность как в принятии, так и в осуществлении своих решений. Такие командиры росли в профессиональном смысле гораздо быстрее бездумных исполнителей чужих указаний.

Таким образом, немцы постарались компенсировать ограниченную численность своей армии высочайшим качеством подготовки ее личного состава. Но его нужно было еще оснастить современными видами вооружений, когда наступит час сбросить ненавистные оковы Версаля. А они пока не давали Германии возможности разрабатывать и производить боевые самолеты, танки, химическое оружие, тяжелую артиллерию, подводные лодки и т. п. На импорт и экспорт вооружения и армейского снаряжения тоже был наложен полный запрет. Военное производство оставалось возможным в строго ограниченном объеме и только на предприятиях, известных инспекторам Антанты. Даже в таких условиях фон Сект не мог позволить своей армии безнадежно отстать от потенциальных противников в материальной части. И немцы сделали все возможное, чтобы этого не произошло, целенаправленно и умело обходя версальские ограничения.

Прежде всего они постарались перенести за рубеж ту часть своего военного производства, которую Германии было запрещено иметь странами-победительницами. Так, фирма «Юнкере» создала свои филиалы в Швеции, Турции и СССР, «Фоккер» — в Голландии, «Рорбах» — в Дании, а «Дорнье» — в Швейцарии и Италии. Концерн «Крупп» приобрел контроль над известной шведской фирмой «Бофорс». В ее конструкторских бюро немецкие специалисты участвовали в разработке новейших артиллерийских систем, в том числе и для рейхсвера. Именно оттуда растут корни знаменитого немецкого 88-мм зенитного орудия, которое широко и весьма успешно использовалось на всех фронтах Второй мировой войны, в том числе и против танков. Еще одним филиалом «Круппа» в Швеции стала компания «Ландсверк», производившая бронетанковую технику. Там немцы в начале 30-х годов начали отрабатывать торсионную подвеску, которой в годы Второй мировой войны были оснащены многие их танки. Корпорация «Рейнметалл» приобрела контрольный пакет акций швейцарской компании «Солотурн», и вместо традиционных для себя часов швейцарцы стали производить пулеметы, автоматы и противотанковые ружья.

Фирмы «Вулкан», «Германия» и «Везер» совместно создали конструкторское бюро для разработки новых типов подводных лодок по иностранным заказам и зарегистрировали его в Голландии. Для повышения конкурентоспособности своей продукции это бюро, названное «Ingenierskantoor voor Scheepsbouw» (IvS), получало денежные субсидии из тайного фонда рейхсвера. На базе разработанных в IvS проектов, в числе которых были и советские подводные лодки типа «С», немцы создали свои наиболее многочисленные и успешные во время Второй мировой войны субмарины VII серии. Кроме того, германские конструкторы боевой техники, известные всему миру своей высокой квалификацией, вербовались на работу в другие страны. Так, целое конструкторское бюро под руководством Эдуарда Гроте в период с марта 1930 г. до августа 1931 г. разрабатывало в Ленинграде проект танка ТГ (аббревиатура «танк Гроте»). Работая за границей, немецкие специалисты смогли не только сохранить, но и преумножить свое профессиональное мастерство. Опыт создания новейшей боевой техники как нельзя лучше пригодился им после начала ремилитаризации Германии нацистами.

Все вышеописанное делалось совершенно законно, кроме тайных субсидий, разумеется. Но не брезговали немцы и нелегальными путями. Они были им необходимы, чтобы иметь возможность обучить рейхсвер практическому владению запрещенными видами оружия и выработать тактические приемы его использования. Все это было неосуществимо в самой Германии, поэтому немецкое руководство начало искать зарубежные полигоны. Они должны были располагаться подальше от бдительных глаз инспекторов Антанты, надзиравших за соблюдением немцами условий Версальского договора.

Сотрудничество рейхсвера и Красной Армии.

16 апреля 1922 г. в итальянском курортном городке Рапалло представители РСФСР и Германии подписали соглашение, значение которого для обеих стран трудно переоценить. Оно открыло возможность тесного партнерства между рейхсвером и Красной Армией, которое, безусловно, оказалось взаимовыгодным. Рейхсвер получил возможность создать в глубине территории СССР тайные школы и полигоны, чтобы проводить там обучение личного состава, а также исследования и испытания тех видов боевой техники, которые были запрещены ему Версальским договором. В то же время Красная Армия могла перенимать передовой немецкий опыт и готовить своих курсантов с помощью немецких преподавателей. Кроме того, тесные контакты с рейхсвером были тогда единственной возможностью для руководства РККА непосредственно познакомиться с современной западной армией.

15 апреля 1925 г. было подписано соглашение об организации авиационной школы в Липецке. За годы ее работы там были подготовлены более 120 немецких пилотов-истребителей и около 100 летчиков-наблюдателей, а всего — 450 человек летно-технического состава. Под руководством немецких инструкторов в этой же школе прошло обучение почти такое же число советских летчиков и авиамехаников [34]. Наряду с учебной программой в школе испытывалась и материальная часть: самолеты, авиамоторы, в том числе на тяжелом топливе, герметичные кабины, авиационные приборы, прицелы, радио- и фотоаппаратура (в том числе и фотопулеметы), бомбы, стрелковое оружие и т. п. Отрабатывалась там и тактика применения боевых самолетов, и способы бомбометания, в том числе с больших высот и с пикирования. Среди наиболее знаменитых немецких выпускников Липецкой авиашколы были будущие генерал-полковники Ганс Ешонек, занимавший должность начальника генштаба люфтваффе, и Курт Штудент, командовавший немецкими парашютными войсками. А вот будущий главнокомандующий люфтваффе Герман Геринг, вопреки часто встречающимся домыслам, не только не учился в этой школе, но и никогда не бывал в Липецке.

Договор о создании танковой школы под Казанью под кодовым наименованием «Кама» был заключен 2 октября 1926 г., но функционировать она начала с весны 1929 г. Ее закончили 30 немецких и 65 советских курсантов. Еще более 20 немецких офицеров работали в школе преподавателями и испытателями танков. Среди ее немецких выпускников были шесть будущих командиров дивизий. А один из ее начальников, Йозеф Гарпе, впоследствии дослужился до звания генерал-полковника и командовал группой армий. Слухи о том, что в «Каме» обучался Гейнц Гудериан, никак не соответствуют действительности, он лишь проинспектировал эту школу летом 1932 г. Но и без Гудериана школа сыграла важнейшую роль в становлении германских танковых войск. Половину офицерского состава первой учебной танковой части рейхсвера составили выпускники школы «Кама», а еще один из них — Эрнст Фолькхайм — разрабатывал боевые уставы для немецких танкистов. Не менее важно, что бывшие преподаватели «Камы» и многие из ее выпускников возглавили обучение танкистов в военных школах уже нацистской Германии.

Для обучения в «Каме» СССР предоставил не только место для размещения, но и материальную часть. Кроме немецкой техники, там использовались приобретенные в Англии танкетки «Виккерс-Карден-Ллойд» Mark VI. Они были выделены советской стороной в обмен на немецкое вспомогательное оборудование для Красной Армии. А 21 апреля 1930 г. по приказу Ворошилова 3-й танковый полк РККА, дислоцировавшийся неподалеку от школы, в Казани, передал ей из своего состава отдельный танковый взвод из пяти танков МС-1 [35].

Кроме учебы, на школьном полигоне прошли практическую проверку первые десять немецких танков пяти различных типов, сконструированных в 20-е годы. Их было невозможно испытывать в Германии, поэтому для оценки и последующего совершенствования новейшей техники в Казань были командированы германские инженеры и техники, среди которых был и главный конструктор танков фирмы «Крупп» Вёльферт. По итогам испытаний немцы сделали очень важные выводы и претворили их в жизнь в своей серийной продукции. В результате немецкие танки накануне и в начале Второй мировой войны заметно превосходили боевые машины своих противников, но не в вооружении, броне-защите или подвижности, а главным образом, по следующим особенностям:

— командир танка был освобожден от всех других обязанностей и получил в свое распоряжение командирскую башенку с прекрасными наблюдательными приборами;

— наводчик размещался вблизи центра тяжести танка, поэтому не подвергался большим колебаниям при его движении и имел оптимальные условия для стрельбы;

— заряжающий стоял на подвесном полике башни, а не на дне корпуса, что существенно облегчало его работу;

— все без исключения танки оснащались средствами радиосвязи;

— танки были достаточно просторными и удобными для своих экипажей.

Важность и необходимость всех этих качеств немцы осознали и оценили в результате испытаний своих первых танков на полигоне «Камы» [36].

Еще одним секретным объектом стала химическая школа «Томка», размещенная неподалеку от г. Вольск Саратовской области. Договор о ней был подписан 21 августа 1926 г. Ее главными задачами были испытания новых приборов и методов применения отравляющих веществ с помощью артиллерии, боевых машин и авиации, а также новых средств и способов дегазации. К счастью, сотрудникам и выпускникам этой школы не довелось продемонстрировать на практике свое умение вести химическую войну. Трудно сказать, сколько жизней было сохранено благодаря этому, но можно с уверенностью утверждать, что немало, ведь работу именно этой школы советские технические специалисты считали наиболее ценной и полезной для РККА [37].

Обе стороны старательно поддерживали высокую секретность во всем, связанном с функционированием школ. Курсанты, направленные туда для обучения из Германии, временно исключались из списков рейхсвера и восстанавливались в кадрах только после своего возвращения. В СССР они приезжали в гражданской одежде с паспортами на чужое имя. Гробы с немецкими пилотами, погибшими в Липецке в результате несчастных случаев, отправляли для похорон на родину заколоченными в ящики с надписью «Детали машин».

Немцы очень высоко дорожили предоставленными им в СССР возможностями тайно обходить ограничения Версальского договора. Они потратили немалые средства на строительство, организацию и функционирование Липецкой авиационной школы и школ «Кама» и «Томка». В 1928 г. На эти цели были израсходованы 5,7 млн. марок, или около 8 % из всех германских затрат на вооружение в размере 73,7 млн. Только на авиашколу немцы ежегодно выделяли два миллиона марок [38]. Показательно, что на тайные школы не жалели денег даже в тяжелейший период мирового экономического кризиса 1929–1933 гг. Правда, ассигнования тогда несколько уменьшились, но продолжали оставаться весьма существенными. Так, в 1929 г. немецкие затраты на школу «Кама» составили полтора миллиона марок, а на «Томку» — 780 тыс. В 1930 г. на «Каму» немцы израсходовали 1,24 млн. марок [39].

Значение, которое придавалось школам, хорошо характеризует высокий уровень руководителей, которые приезжали туда с инспекциями. Среди них были даже два главнокомандующих рейхсвером, которые занимали эту должность в разное время — Вернер фон Бломберг и Курт фон Хаммерштайн-Экворд. Работа школ прекратилась во второй половине 1933 г. после прихода к власти Гитлера, который не считал нужным и дальше скрывать нарушения Версальского договора. Да и средства на работу школ за рубежом уходили немалые. Советская сторона тоже полагала, что немецкие школы исчерпали свою практическую ценность, так что желание прекратить их работу было обоюдным.

В благодарность за разрешение организовать и содержать в СССР вышеупомянутые тайные школы немцы предоставили советским командирам возможность обучения на завершающем, четвертом курсе восстановленной Академии генштаба, в которой были сохранены и приумножены традиции кайзеровской военной академии, которую закончили почти все немецкие военачальники. Туда и офицерам рейхсвера попасть было очень нелегко: на каждое место претендовали не менее 6–8 кандидатов. Но поступить — еще не значит закончить. Отсев в процессе напряженной учебы был очень большой: дойти до последнего курса удавалось в среднем только 10 офицерам из 30, ежегодно принимаемых в академию. На этом курсе в Берлине шла интенсивная академическая подготовка, а основными изучаемыми предметами были корпусные и армейские операции, взаимодействие видов и родов войск, а также иностранные армии [40]. После успешного окончания этого курса дальнейшая военная карьера слушателям, как правило, была обеспечена.

Вот в эту святая святых элиты германского офицерства и принимали на обучение слушателей из СССР, начиная с 1926 года, по 2–5 человек в год. Первыми в 1926 г. туда поехали преподаватели Военной академии имени Фрунзе М.С. Свечников и С.Н. Красильников. В ноябре следующего года за ними последовали И.П. Уборевич, Э.Ф. Аппога и Р.П. Эйдеман. Если двое последних пробыли там только 3,5 месяца, то Уборевич обучался целых 13 месяцев [41]. Среди занимавшихся в германской Академии генштаба красных командиров были Э.Я. Админ, Е.П. Белов, М.Н. Драйер, И.Н. Дубовой, П.Е. Дыбенко, А.И. Егоров, Ж.Д. Зомберг, Н.И. Лацис, М.К. Левандовский, Э.Д. Лепин, Р.В. Лонгва, В.М. Примаков, С.П. Урицкий, И.Э. Якир и другие, всего более 20 человек. Не все из них прошли полный последний курс академии, некоторые обучались там только полгода или даже меньше, и не на последнем курсе.

Советские командиры ездили в Германию не только в роли учеников. Так, Якир без отрыва от собственных занятий в германской Академии генштаба прочитал там курс лекций по истории Гражданской войны в России. Его выступления произвели такое сильное впечатление на слушателей, что сам президент Германии, полководец времен Первой мировой войны фельдмаршал Пауль фон Гинденбург вручил ему классический труд фон Шлиффена «Канны» с дарственной надписью: «На память господину Якиру — одному из талантливых военачальников современности» [42]. Краскомы в Германии учились не только в академии. Только в период с 1925 до сентября 1931 г. обучение на различных немецких курсах прошли 156 советских военных [43].

Немецкие специалисты участвовали в обучении красных командиров и в советских учебных заведениях. Так, в период с 1930 по 1933 г. военную историю в советской академии РККА им. Фрунзе преподавал майор Ф. Паулюс, будущий фельдмаршал. Вместе с ним работали майоры К. Бреннеке и Г.-Х. Райнхардт. Все трое были направлены в СССР в качестве военных советников по распоряжению военного министерства Германии. Занятия по тактике там же вели подполковник В. Кейтель и майор В. Модель, тоже дослужившиеся впоследствии до звания фельдмаршала германской армии [44].

Начиная с 1925 г. начались регулярные взаимные визиты наблюдателей на маневры, тактические занятия и штабные учения обеих армий. Как правило, к ним в полном составе привлекались дивизии и корпуса. Особое внимание уделялось тактике маневренных боевых действий и способам тесного взаимодействия различных родов войск. Войска учились наступать максимально быстро, не заботясь о сохранении сплошного фронта и не оглядываясь на фланги. Учения, в том числе и командно-штабные, были прекрасной школой для любого командира. Благодаря особому вниманию, уделяемому в германской армии этому важнейшему виду боевой подготовки, обычный немецкий офицер среднего ранга в начале Второй мировой войны имел больший опыт участия в широкомасштабных маневрах, чем среднестатистический английский или французский генерал [45].

В штабных учениях под руководством главнокомандующего рейхсвером фон Бломберга принял участие Уборевич, завершавший учебу в академии. Крайне любопытна тема этих Учений: отработка совместных военных действий рейхсвера и РККА против союзных армий Франции и Польши [46]. Такой сценарий появился совсем не случайно. Фон Сект был последовательным сторонником развития тесных контактов между рейхсвером и Красной Армией не только ради использования полигонов в СССР. Он считал советскую страну естественным партнером Германии, имевшим с ней общие цели. Поэтому он писал:

«Разрыв версальского диктата может быть достигнут только тесным контактом с сильной Россией. Нравится нам коммунистическая Россия или нет — не играет. никакой роли. Что нам нужно — это сильная Россия с широкими границами — на нашей стороне. Итак, никакой Польши и Литвы между нами… И мы получим наши восточные границы по 1914 г. Для Германии важно посредством Советской России развязать путы Антанты» [47].

Кроме всего прочего, в русских он видел потенциальных союзников немцев в борьбе против ненавистных ему поляков. Ведь Польша была не только прямой угрозой тылу Германии в случае ее конфликта с Францией. В то же самое время она являлась краеугольным камнем «санитарного кордона» вокруг СССР, возведенного творцами Версальской системы. Свое отношение к этой стране фон Сект недвусмысленно сформулировал в меморандуме на имя рейхканцлера Й. Вирта от 11 сентября 1922 г.:

«Существование Польши непереносимо и несовместимо с условиями существования Германии. Польша должна исчезнуть — и исчезнет с нашей помощью — из-за своей внутренней слабости и действий России… Уничтожение Польши должно стать основой политики Германии… Вместе с Польшей падет одна из сильнейших опор Версальского мира, господствующее положение Франции… Это будет достигнуто силами России и при помощи России» [48].

У вражды между поляками и немцами, так же как и между поляками и русскими, были многовековые корни. К тому же по Версальскому договору к Польше отошли земли, которые Германия считала своими. У СССР также имелись территориальные претензии к Польше. Поэтому альянс обеих этих стран против поляков базировался на прочной основе взаимных интересов. Важной областью сотрудничества между рейхсвером и Красной Армией стал обмен развединформацией, и прежде всего о польской армии. 24 декабря 1928 г. начальник IV (разведывательного) управления Штаба РККА Берзин в ответ на предложение немцев написал:

«Полагаю целесообразным: ‹…› предложение об обмене разведывательными данными по Польше и совместном обсуждении вопросов мобилизации и развертывания польской армии принять» [49].

В том же 1928 г. нарком обороны Ворошилов даже предложил главнокомандующему рейхсвером фон Бломбергу совместно выступить против Польши в случае, если СССР или Германия подвергнется ее нападению [50].

В целом немецкое влияние на развитие Красной Армии в период их тесного сотрудничества было обширным и весьма заметным. Это сразу бросилось в глаза военному атташе Германии в СССР полковнику Кестрингу, будущему генералу. Летом 1931 г. он совершил длительную поездку по Советскому Союзу, покрыв свыше 7000 км и проинспектировав многие части и соединения РККА в далеких уголках страны: в Бердичеве, Курске, Оренбурге и Свердловске. В своем отчетном докладе об увиденном Кестринг написал: «Наши взгляды и методы красной нитью проходят через их взгляды и методы» [51].

Надо сказать, что, несмотря на все попытки шире внедрить в Красной Армии немецкие методы обучения и немецкую тактику, результаты получались несколько иными, чем в рейхсвере. Слишком велика была разница между двумя армиями и в человеческом материале, из которого они создавались, и в их оснащении, и в условиях жизни и деятельности. В отчетном докладе о своей учебе в Германии Уборевич написал об этом достаточно откровенно: «Немецкие специалисты, в том числе и военного дела, стоят неизмеримо выше нас» [52]. Тем не менее положительный эффект, полученный РККА от предвоенного советско-германского военного сотрудничества, трудно переоценить.

СОЗДАНИЕ ВЕРМАХТА И РОЖДЕНИЕ ТЕОРИИ «БЛИЦКРИГА»

Фон Сект был уволен со всех своих постов в октябре 1926 г. за приглашение принца Гогенцоллерна посетить осенние маневры рейхсвера. Но к тому времени он уже успел создать и оставил своим преемникам хорошо отлаженную систему обучения войск и штабов, которую в дальнейшем было необходимо только поддерживать, так что его детище отнюдь не остановилось в своем развитии. Новое военное руководство Германии в первую очередь было озабочено созданием предпосылок для резкого увеличения размера рейхсвера в случае необходимости. Непосредственная подготовка к такому мероприятию началась еще в 1930 г. Именно тогда были разработаны планы развернуть на базе каждой из имеющихся пехотных дивизий три новые[13].

После мобилизации рейхсвер должен был состоять из 21 пехотной и 3–4 кавалерийских дивизий, 33 батарей тяжелой артиллерии, 55 зенитных батарей, авиационного отряда и танкового батальона. Каждый артиллерийский полк пехотных дивизий предполагалось пополнить дивизионом орудий среднего калибра, а пехотные полки — вооружить противотанковыми пушками [53]. Штаты вновь создаваемых соединений предполагалось заполнить ветеранами Первой мировой войны. Главной проблемой оказалось оснащение новых соединений и частей: запасов оружия и снаряжения хватало только на 2/3 такой армии. Положение с боеприпасами было еще хуже. Такую ситуацию было необходимо срочно исправить, поэтому в 1932 году в Германии приступили к серьезному исследованию вопросов увеличения возможностей военной промышленности, соответствовавшему предполагаемому росту армии.

30 января 1933 г. канцлером Германии был назначен Гитлер, который давно мечтал уничтожить Версальскую систему и построить на ее обломках «тысячелетний рейх». После прихода к власти он получил, наконец, возможность претворить эти свои ранее беспочвенные фантазии в реальность. Вышколенный и прекрасно подготовленный к немедленному росту рейхсвер оказался лучшим подарком Гитлеру. При нем потенциал, заложенный в германскую армию фон Сектом, был полностью реализован. В первый же год своего пребывания у власти Гитлер решил уже в мирное время осуществить разработанную ранее программу военной мобилизации. По его первоначальному плану численность рейхсвера должна была увеличиться до 300 тыс. человек к 1937 году. Но аппетит приходит во время еды, и в начале 1934 г. Гитлер стал настаивать на переносе этой даты на осень того же года. После смерти президента Гинденбурга 2 августа 1934 г. для Гитлера в Германии исчезли последние ограничения. Он немедленно взял на себя, кроме канцлерских, еще и президентские полномочия, присвоив себе официальные титулы фюрера (вождя народа) и рейхсканцлера. Тем самым Гитлер приобрел фактически абсолютную власть в стране. Должность главнокомандующего вооруженными силами страны, ранее принадлежавшая президенту, тоже перешла к Гитлеру. Больше того, немецкие военнослужащие отныне стали присягать именно ему, а не государству, как это было ранее.

Искусно разжигая растущие в Германии реваншистские настроения, Гитлер ускорил в стране процесс ремилитаризации. К концу 1934 г. численность рейхсвера выросла до 240 тыс. человек, но это было только началом. В следующем году нацисты откровенно наплевали на основополагающие ограничения Версальского договора. 9 марта было объявлено об организации в Германии ВВС, а еще через неделю введена воинская повинность. Тогда же рейхсвер переименовали в вермахт, а его состав начали увеличивать с 10 до 36 дивизий. Рейхсвер прекратил свое существование в 1935 г. Законом от 21 мая 1935 г. для призывников был установлен годичный срок службы. Столь короткий период обучения солдат был вынужденной мерой, ведь армия в период своего бурного роста никак не могла сразу переварить большое количество новобранцев. Слишком сильное разбавление кадровых военнослужащих необученными новичками неизбежно приводило к резкому снижению уровня боеспособности подразделений, поэтому немцы постарались этого избежать. Но уже через 15 месяцев быстрое расширение рядов вермахта позволило увеличить срок службы в нем до двух лет [54].

В вооруженные силы Германии призывалась и проходила там основательную военную подготовку молодежь рождения 1914-го и последующих годов. Большая часть мужчин, рожденных в 1900 году и ранее, в свое время отслужили еще в кайзеровской армии и, как правило, получили боевой опыт во время Первой мировой войны. Неохваченными оставались возраста рожденных в период с 1901 по 1913 г. К ним относились около четырех миллионов потенциальных призывников, подавляющее большинство которых никто и никогда не учил военному делу. Именно поэтому сложившаяся ситуация с кадрами будущих солдат была для нацистских руководителей совершенно неприемлемой, и они постарались ее исправить. Не пропущенных через армию людей начали призывать на краткосрочную двух- или трехмесячную военную службу в специальных учебных подразделениях. После начала войны в случае мобилизации в армию их, как правило, направляли в резервные дивизии, которые старались использовать для обороны спокойных секторов фронта, для охраны оккупированных территорий или выполнения вспомогательных функций. Там они и получали надлежащее обучение, после которого их можно было использовать и на ответственных участках.

Еще одной головной болью кадровиков вермахта было заметное снижение годных для военной службы призывников 1916–1918 гг. рождения, вызванное резким падением рождаемости в период Первой мировой войны. Если в обычные годы в сухопутную армию Германии призывалось ежегодно примерно 300 тыс. человек, то «эхо войны» уменьшало эту цифру до 250 тыс. Несмотря на немалые трудности роста, вермахт, строившийся на прочном фундаменте рейхсвера, прямо на глазах становился все больше и сильнее. В 1935 г. в нем насчитывалось 11 корпусов, в состав которых входили 29 дивизий и две бригады. К 1936 г. число корпусов выросло до 13, а дивизий — до 39, в следующем году к ним прибавился еще один корпус и одна бригада [55].

К октябрю 1937 г. в Германии под ружьем было уже 590 тыс. человек, а из 39 дивизий три были танковыми и четыре — моторизованными. Зато от кавалерии осталась всего одна бригада. Часть кавалерийских полков из расформированных дивизий передали в корпусное подчинение, а личный состав остальных — в танковые войска. Кроме кадровых дивизий, были созданы 29 резервных, которые должны были войти в состав армии после объявления мобилизации. К ним были приписаны недавно отслужившие в армии резервисты, поэтому их число непрерывно увеличивалось по мере роста числа прошедших военную службу людей. В 1938 г. количество корпусов довели до 21, а дивизий — до 51 (из бригад к тому времени сохранилась только одна). В это число после присоединения Австрии были включены ее войска, которые были реорганизованы в одну танковую, одну легкую, две пехотные и две горные дивизии вермахта. С захватом Судетской области Чехословакии еще одна пехотная дивизия была сформирована главным образом из тамошних немцев. В марте 1939 г. число резервных дивизий было доведено до 51. Все они были пехотными, и к ним было приписано 1100 тыс. человек. Интересно, что кадровая армия, в которой кроме точно такого же количества дивизий была еще и кавбригада, насчитывала в своих рядах в полтора раза меньше людей — 730 тыс. Это объясняется тем, что значительная доля резервистов в случае войны должна была служить во вспомогательных, охранных или учебных частях, а не только в полевых войсках [56].

Таким образом, к 1 сентября 1939 г. — дате немецкого нападения на Польшу — еще недавно небольшой по составу рейхсвер превратился в массовую армию — вермахт, численностью 3 737 104 человека, включая учебные части, в которых числились 996 040 человек. Кроме того, 550 тыс. человек служили в военно-воздушных силах [57]. В сухопутной армии имелось только 1310 тыс. кадровых военнослужащих, еще 647 тыс. недавно уволенных в запас относились к хорошо обученным резервистам, 808 тыс. считались необученными резервистами старших возрастов, а остальные были ветеранами Первой мировой, которых тоже было необходимо учить использованию новых образцов вооружения и техники, а также тактике современной войны [58].

Нетрудно увидеть, что немцам далеко не хватало подготовленного личного состава для такого громадного роста армии, зато у них имелся практический опыт мобилизаций в период «аншлюса» и чехословацкого кризиса. Используя его, немцы разворачивали свои соединения в четыре волны. В 1-й из них насчитывалась 51 кадровая дивизия. Все они были полностью укомплектованы, обучены и бое готовы еще в мирное время. 78 % их личного состава были кадровыми военнослужащими, еще 12 % только недавно отслужили в армии. Остальные 10 % нужно были учить с нуля, и им поручались обязанности, не требующие особых знаний и навыков для их выполнения. Основную ударную силу 1-й волны составляли подвижные войска: семь танковых, четыре легкие и четыре моторизованные дивизии. 2-я волна состояла из 16 дивизий, недавно сформированных из резервистов. Вооружены они было несколько хуже и имели численность почти на 2,5 тыс. человек меньше, чем дивизии 1-й волны. Кадровых военнослужащих в них было только 6 %, зато недавно отслуживших резервистов — 83 %. 21 дивизия 3-й волны комплектовались исключительно мобилизованными старших возрастов, кадровых военнослужащих в них практически не было, а в качестве транспорта еще шире использовался гужевой. При этом они имели на вооружении почти на 200 пулеметов больше, чем дивизии 1-й волны, и были предназначены для стационарной обороны. Наконец, 4-ю волну составляли 14 учебных дивизий, 9 % личного состава которых, главным образом, офицеры и унтер-офицеры, были кадровыми [59].

В стремительно выросшей армии особенно обострилась проблема нехватки командных кадров. Чтобы ее уменьшить, 1500 фельдфебелей рейхсвера получили офицерское звание, на действительную службу вернули 1800 отставников и офицеров запаса, а еще 2500 офицеров были переведены в армию из полиции [60]. В 1937 г. 4-летняя программа подготовки армейских офицеров была сокращена вдвое, а количество кандидатов в офицеры резко увеличено. Если до 1933 г. их было 180–200 человек в год, то в 1938 г. это число выросло до двух тысяч [61]. Кроме того, на военную службу начали призывать ветеранов Первой мировой, но офицеров все равно было явно недостаточно. Именно поэтому взводами в вермахте, как и прежде в рейхсвере, повсеместно командовали фельдфебели, а численность штабов частей и соединений была существенно меньшей, чем в других армиях мира. Тем не менее высокий профессиональный уровень немецких командиров всех степеней позволял им успешно справляться со своими обширными обязанностями.

Создание люфтваффе вызвало перевод туда 500 армейских офицеров, которых и без того остро недоставало [62]. После аншлюса Австрии, казалось, появилась возможность несколько улучшить кризисную ситуацию с командными кадрами за счет офицеров-австрийцев. Однако многие из них к тому времени уже достигли критического возраста, поэтому всего 1600 австрийских офицеров из 2128 имевшихся были зачислены на германскую службу. Учитывая общую численность включенной в вермахт армии Австрии — 58 тыс. человек, — дефицит офицеров в вооруженных силах Третьего рейха в результате слияния с австрийцами только возрос [63]. Офицеров в вермахте всегда было немного, они составляли лишь около 3 % всего личного состава сухопутной армии. Так, к началу Второй мировой войны в немецкой сухопутной армии численностью 2 741 064 человека имелось 81 314 офицеров [64]. Качество обучения офицеров, прошедших сокращенную программу военного времени, заметно уступало уровню их коллег с довоенной подготовкой. Немецкое командование хорошо это осознавало и старалось в первую очередь укомплектовать лучшими командирами свои ударные соединения. По этой причине кадровые офицеры составляли половину командного состава в танковых, моторизованных и горных дивизиях. В пехотных дивизиях 1,4, 11-й и 12-й волн формирования их было 35 %, а в остальных дивизиях — только 10 % [65].

Теория «блицкрига». Вермахт стал прямым наследником рейхсвера и, естественно, взял на вооружение его передовые стратегию и тактику. Они существенно отличалась от применявшихся в ходе Первой мировой войны. Вместо позиционной войны с ее многодневным «прогрызанием» вражеской обороны, когда каждый клочок отвоеванного пространства оплачивался большой кровью, немецкая армия готовилась к маневренным боевым действиям. И не случайно: Германия просто не обладала достаточными ресурсами, ни людскими, ни материальными, чтобы вести длительную войну на истощение в условиях возможной блокады, а тем более — войну на два фронта. Поэтому стратегия и тактика вермахта были нацелены на разгром своих противников поодиночке, причем разгром настолько быстрый, чтобы они не успели получить помощь от своих союзников. Особое внимание уделялось достижению внезапности нападения. В памятной записке германского верховного командования «Проблемы организации руководства войной» от 18.04.1938 г. указывалось:

«Формы развязывания войны и открытия военных действий с течением времени меняются. Государство, его вооруженные силы и население приводятся в состояние возможно более высокой мобилизационной готовности еще до опубликования приказа о мобилизации.

Фактор внезапности как предпосылка для быстрых и крупных первоначальных успехов часто будет вынуждать начинать боевые действия до окончания мобилизации и даже до завершения развертывания сухопутных войск» [66]. Впервые немцы показали всему миру на практике, как это делается, в сентябре 1939 года, напав на Польшу. Именно там новую немецкую стратегию окрестили коротким, но емким словом — «блицкриг», или «молниеносная война» в переводе с немецкого. С тех пор этот термин приобрел международную известность. Стратегия «блицкрига» в теории была ясна и несложна. Вот ее главные принципы:

— с самого начала кампании без всякой раскачки внезапно обрушить на противника свои основные силы;

— сразу же захватить инициативу и прочно удерживать ее в своих руках;

— наносить по противнику непрерывные мощные удары, не позволяя ему прийти в себя и перевести дух;

— разгромить и уничтожить армию противника в ходе одной быстротечной кампании, не давая ему времени и возможности подготовить ей на смену новые войска или получить помощь от своих союзников.

Однако успешно последовать этому, на первый взгляд, простому рецепту сможет далеко не каждая армия. Вермахт оказался на это способен, потому что имел на вооружении передовые способы ведения вооруженной борьбы, соответствующие стратегии «блицкрига» и в совершенстве отработанные на практике. Сначала этой практикой были учения и маневры, а потом настала очередь тех, кого Гитлер считал врагами Германии. Важнейшими и неотъемлемыми предпосылками использования новых методов на тактическом и оперативном уровнях стали находки, которые в свое время внедрил в рейхсвер генерал фон Сект. Речь идет прежде всего о всесторонней подготовке войск и их тесном взаимодействии, оснащении их эффективным вооружением и придании им высокой мобильности, быстроте действий и высочайших темпах наступления.

Чтобы избавиться от статичности фронта, необходимо было прорвать вражескую оборону. Немцы этого добивались, широко используя тактику штурмовых групп, разработанную ими еще в ходе Первой мировой войны. Затем в образовавшуюся брешь вводились подвижные войска — танковые и моторизованные части и соединения. Их наступление осуществлялось при непрерывной поддержке авиации, которая подавляла очаги сопротивления противника непосредственно на поле боя. Танковые соединения прорывались в глубину обороны противника, не заботясь о своих открытых флагах. Об их прикрытии должны были позаботиться двигающиеся вслед за танками мобильные соединения, поэтому наступающие группировки были глубоко эшелонированы. Они не давали противнику опомниться, громили его артиллерию, обозы и штабы, опрокидывали резервы, нарушали управление войсками, прерывали коммуникации, уничтожали склады, сеяли вокруг себя смятение и панику, которые быстро распространялись далеко вокруг.

В стремительно меняющейся обстановке высокоманевренной войны решающую роль в достижении успеха играло предоставление командирам на всех уровнях максимальной самостоятельности для выполнения поставленной им задачи и всемерное поощрение их инициативы. Командиры должны были прежде всего определить ключевые пункты (объекты) на поле сражения (боя), а затем найти способы овладения ими. В отличие от сражений периода Первой мировой войны это достигалось не фронтальным вытеснением противника с его позиций, а за счет решительного маневра.

Основными формами маневра подвижных войск были широкомасштабные охваты и обходы. Их ударные клинья образовывали гигантские клещи, которые, смыкаясь, запирали попавшие между ними войска противника в котлы-ловушки. Внешний фронт окружения обычно создавался подвижными частями, а внутренний — пехотой, которая следовала за ними с максимально возможной быстротой. Окруженным в котлах и отрезанным от всякого снабжения разрозненным вражеским частям и соединениям оставалось только сдаться или погибнуть. После этого ранее сплоченный фронт противника, как правило, буквально разваливался на части. Отметим, что немцам удалось успешно решить сложную проблему непрерывной артиллерийской и авиационной поддержки подвижных войск, в том числе и передовых частей, действующих в отрыве от главных сил, а также их всестороннего снабжения путем хорошо продуманной организации движения тыловых колонн. Для этого направления ударов выбирались на местности, доступной для наступления подвижных соединений, обычно вдоль автомобильных дорог с высокой пропускной способностью.

Главным инструментом осуществления германского блицкрига стали танковые войска. Первая учебная танковая часть рейхсвера была сформирована в Цоссене 1 ноября 1933 г., всего через девять месяцев после прихода Гитлера к власти. Числились в ней тогда всего восемь танков и еще шесть невооруженных гусеничных шасси. В целях конспирации она первоначально называлась «моторизованной учебной командой», но 1 октября следующего года ее уже открыто переименовали в 1-й танковый полк. К тому времени успели сформировать и 2-й танковый полк, который, как и 1-й, имел в своем составе два танковых батальона [67].

В июле 1934 г. в Германии началось серийное производство танков. Но их не направили на усиление пехотных частей и соединений, как это практиковалось в то время в других странах. Немцы с самого начала поняли важность их массирования на важнейших направлениях. Танковым войскам с момента их создания отводилась самостоятельная роль, поэтому практически все боевые танки были включены в состав самостоятельных подвижных соединений — танковых дивизий. Исключением из этого правила стали пять так называемых «легких» дивизий. Они были задуманы в качестве своеобразного переходного звена между кавалерией и танковыми войсками, но просуществовали недолго, всего год-полтора, и все были переформированы в танковые.

Первая немецкая танковая дивизия начала формироваться сразу после раскручивания программы широкой

милитаризации Германии в начале 1935 г. Ее костяком стала танковая бригада в составе двух уже существовавших танковых полков. В августе того же года свежеиспеченная дивизия провела свои первые полномасштабные учения, в которых участвовали 12 953 человек, 4025 колесных и 481 гусеничная машина. Несмотря на небольшие накладки, учения прошли вполне успешно. Новое и никогда еще ранее не испытанное подвижное соединение убедительно доказало свое право на существование, и 15 октября было официально объявлено о начале формирования еще двух танковых дивизий [68].

Организационная структура немецких танковых дивизий постоянно совершенствовалась с учетом накапливаемого опыта. Дело в том, что эффективность их применения зависит не только от количества танков, которые, безусловно, были их главной ударной силой. В состав танковых соединений органически входила пехота, саперы и артиллерия, в том числе зенитная и противотанковая. Порой важность и необходимость этих компонентов недооценивается. Это в корне ошибочный подход, ведь наряду со своими несомненными достоинствами танки имеют и много недостатков, которые мешают им успешно действовать самостоятельно. Для борьбы с целями за пределами прямой видимости и разрушения укреплений танковые подразделения нуждаются в постоянной поддержке артиллерии и авиации. От ударов противника с воздуха их должны прикрывать зенитчики. Танки весьма уязвимы в ближнем бою, особенно на закрытой местности и в населенных пунктах, поэтому пехота должна неотступно сопровождать их в бою. Танки могут захватить территорию, но очистку ее и удержание опять-таки лучше возложить на пехоту. А проходы для танков в естественных препятствиях и в заграждениях противника проделывают саперы. Неотъемлемой частью танковых дивизий вермахта были и противотанковые подразделения, которые вели борьбу с вражескими боевыми машинами, давая возможность своим собственным танкам не отвлекаться от выполнения своих основных задач. Наличие всех этих компонентов при условии их полной моторизации многократно увеличивало эффективность танковых дивизий вермахта. Они могли действовать автономно, осуществлять стремительный и глубокий маневр и сразу же вступать в бой в полном составе.

Централизованное использование танков позволило решить проблему их бесперебойного снабжения боеприпасами, горюче-смазочными материалами и запчастями, своевременной эвакуации и ремонта в случае поломок и боевых повреждений. Только за счет быстрого ввода в строй поврежденных боевых машин немцам в условиях интенсивных боевых действий удавалось поддерживать боеспособность танковых частей и соединений на приемлемом уровне. Поэтому они уделяли большое внимание созданию эффективной системы обслуживания и ремонта боевой техники.

Создатели подвижных войск в Германии рано осознали важность и необходимость оснащения их средствами радиосвязи, без которых невозможны управление ими и успешные самостоятельные действия в бою и операции. Для обеспечения эффективного взаимодействия между боевыми машинами, подразделениями, частями и соединениями вермахта имелось достаточное количество коммуникационного оборудования. Несомненную роль в этом сыграло близкое знакомство с радиоделом главного теоретика немецких танковых войск — Гудериана. В начале Первой мировой войны молодым лейтенантом он командовал передвижной радиостанцией в немецкой 5-й кавалерийской дивизии на Западном фронте [69]. Опираясь на свой личный опыт, Гудериан с самого начала настоял, чтобы каждый немецкий танк был оснащен средствами радиосвязи. Правильно подобрать их характеристики Гудериану очень помог начальник связи германской армии Эрих Фельгибель, его бывший однополчанин. Именно он в 1934 году занимался выбором основных технических параметров, необходимых для разработки первых немецких специализированных танковых радиостанций, в частности, их рабочих частот. Благодаря Фельгибелю немецкие танкисты получили надежные, компактные и удобные ультракоротковолновые радиостанции, в то время как их оппоненты все еще полагались на коротковолновую связь и оптические сигналы.

Все без исключения немецкие танки оснащались или приемо-передающими радиостанциями, или только приемниками. Передатчики первоначально ставили не на все танки, а только на командирские боевые машины. Поэтому в 1940–1942 гг. только около 45 % немецких танков имели передатчики [70]. Это были танки командиров рот, взводов и их заместителей, которые обычно оснащались УКВ-радиостанциями Fu5 с дальностью связи в телефонном (телеграфном) режиме 2–3 (3–4) км. Командиры батальонов и их заместители пользовались специальными командирскими танками, на которых были установлены более мощные УКВ- радиостанции Fu6, которые обеспечивали связь на Дальности 3–6 (4–8) км. На танках командиров полков и дивизий, а также их заместителей, кроме Fu6, имелись дополнительные коротковолновые радиостанции Fu8 с дальностью в движении — 10 км и с места — 40 (телеграфной — 25/70 км). Для связи с самолетами авианаводчики пользовались УКВ-радиостанциями Fu7 (дальность — 70/80 км).

Позднее в целях усиления ударной мощи танковых войск и удобства управления ими танковые дивизии были сведены в моторизованные корпуса, в состав которых были введены и моторизованные дивизии. Последние не имели на вооружении танков, но благодаря полной обеспеченности автомобильным транспортом и тягачами не уступали в подвижности танковым дивизиям и были способны тесно взаимодействовать с ними. Именно танковым дивизиям и моторизованным корпусам при массированной и непрерывной поддержке авиации отводилась главная, решающая роль для достижения победы в планируемых операциях. Немецкие танки стали настоящим символом «блицкрига». Но не за счет каких-то особенно выдающихся боевых качеств. Главной силой германских танковых войск стал их личный состав, отлично обученный, всесторонне подготовленный, уверенный в себе и в своей технике и руководимый незаурядными полководцами.

Успех «блицкригов», сначала в Польше, а затем на Западе и на Балканах, превзошел все ожидания и вселил в германское руководство иллюзорную уверенность в собственной непобедимости. Гитлер опрометчиво решил, что эта столь удачно апробированная стратегия и тактика позволит ему так же быстро разгромить и СССР, несмотря на его бескрайние просторы и неисчерпаемые ресурсы.

Глава 2. СССР В УСЛОВИЯХ НАРАСТАЮЩЕЙ УГРОЗЫ ВОЙНЫ

ВОЕННОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО В СССР

В СССР вся жизнь государства, в том числе и строительство его вооруженных сил, подчинялась заранее разработанным планам. Военные планы имеют свои особенности. Например, план строительства вооруженных сил определяет пути развития армии и военно-морского флота в мирное время. В случае необходимости страна переходит с мирной жизни на военные рельсы, руководствуясь мобилизационным планом, который устанавливает порядок мобилизации и развертывания вооруженных сил государства на случай войны. Работа тыла страны, направленная на обеспечение нужд фронта, также организуется согласно своему мобилизационному плану. Задачи вооруженным силам ставит политическое руководство страны, которое определяет начальные условия, необходимые для разработки военных планов. К ним относятся, прежде всего, возможности страны по материальному обеспечению развития ее вооруженных сил.

Политики определяют и вероятных противников, и возможных союзников. Подробную информацию о тех и других собирает разведка, которая должна снабдить политическое и военное руководство страны сведениями о военных и экономических потенциалах вероятных противников, их возможностях, намерениях и реальной степени исходящей от них угрозы, а также оценить надежность союзников и их возможный вклад в общее дело. Нельзя забывать и о нейтральных странах, особенно о мерах, необходимых для их перехода на свою сторону или способствующих сохранению ими нейтралитета, и, уж точно, для предотвращения их перехода на сторону противника. Задача политиков — прежде всего избежать вооруженного столкновения, а если это никак невозможно — создать подходящие условия для вступления в него своей армии и неблагоприятные — для армии противника. И здесь особую важность приобретает определение примерных сроков начала будущей войны. Чем точнее разработчики военных планов знают своих врагов и союзников, а также срок, к которому необходимо быть максимально готовым, тем более приближенными к реальности получатся их планы, тем скрупулезнее и точнее они будут проработаны и тем выше окажется вероятность их успешного осуществления на практике.

Тут мы и подошли к пониманию проблем Советского Союза, которые привели к столь тяжелейшим условиям начала его войны с Германией. Постоянным лейтмотивом советского политического руководства, который оно внушало всему народу страны, было представление о «молодой советской республике в кольце врагов». Об этом ясно заявил Ленин 23 декабря 1921 г. в отчете ВЦИК и СНК РСФСР IX Всероссийскому съезду Советов:

«И первой заповедью нашей политики, первым уроком, вытекающим из нашей правительственной деятельности за год, уроком, который должны усвоить себе все рабочие и крестьяне, это — быть начеку, помнить, что мы окружены людьми, классами, правительствами, которые открыто выражают величайшую ненависть к нам. Надо помнить, что от всякого нашествия мы всегда на волоске» [71].

Такое представление целиком и полностью сохранилось и после окончания Гражданской войны и иностранной интервенции. На его основе принимались важнейшие политические решения и разрабатывались реальные экономические и военные планы. Тогдашние советские взгляды как нельзя лучше иллюстрирует формулировка из секретного военно-исторического исследования «Будущая война», написанного в 1928 г. ответственными работниками Разведывательного управления Штаба РККА в качестве прогноза сценария будущей войны:

«Основным фактором, который обуславливает неминуемое вовлечение нас в новую войну, служит тот факт, что СССР является единственным на земном шаре пролетарским государством, осуществляющим социалистическое строительство в условиях капиталистического окружения и играющим роль авангарда и оплота международного революционного движения.

В настоящее время между двумя лагерями, на которые разделился современный мир, существует состояние известного неустойчивого равновесия, которое мы называем временной «мирной передышкой». Полоса этой передышки, по всей вероятности, не будет продолжаться слишком долго; она сменится неизбежным военным столкновением капиталистического мира с СССР.

Столкновение это, скорее всего, произойдет в форме новой военной интервенции империалистов в СССР. Однако в условиях нашей эпохи имеются и такие факторы, которые могут привести нас к войне не только вследствие нападения на нас империалистов. Ход истории и развитие революционного движения могут вызвать наше самостоятельное выступление на помощь тем социальным силам, которые подрывают капиталистический строй и несут ему окончательное разрушение (например, в случае революции в одной из крупных капиталистических стран; возможность войны не исключена также в случае мощного подъема революционного движения в одной из крупных колониальных или полуколониальных стран)» [72].

Как мы видим, всякая возможность предотвращения войны и сохранения мира тут отвергалась напрочь. А кто же в то время считался врагами и союзниками Советского Союза? Отвечая на этот важнейший вопрос, авторы исследования поделили окружающие страны на четыре группы:

«1-я группа — государства, явно враждебные по отношению к СССР: Англия, Франция, Польша, Румыния, Финляндия, Эстония, Латвия и Литва; сюда же можно причислить и Италию, которая из соображений своей общей политики готова поддержать антисоветские планы Англии.

2-я группа — государства, могущие примкнуть к антисоветскому фронту: Германия, Чехословакия, Венгрия, Болгария, Югославия, Греция, Бельгия, Япония и САСШ.

3-я группа — государства, не заинтересованные в войне с нами по географическим, экономическим и политическим причинам: Швеция, Норвегия, Дания, Швейцария, Австрия, Албания, Персия и страны Латинской Америки.

4-я группа — государства, дружественные по отношению к нам: Турция, Афганистан, Китай (потенциально), страны Арабского Востока — Африка, Индонезия и Британская Индия (объективно), Монголия» [73].

Наиболее вероятным считалось нападение на Советское государство вражеской коалиции в составе Польши, Румынии, Финляндии, Эстонии, Латвии и Литвы при материально-технической и финансовой поддержке со стороны Англии, Франции, Чехословакии и Италии. При этом ожидалось, что Германия, Чехословакия, Венгрия, Югославия, Италия, Болгария, Греция и Персия будут участвовать в экономической блокаде СССР. Не исключалась возможность и прямого участия в войне английских и французских вооруженных сил, а также армий других крупных держав. Главным направлением агрессии предполагалась Украина с ее углем, металлом и хлебом для подрыва экономической базы Советского Союза в длительной войне на истощение. Как мы увидим, в дальнейшем эта оценка наиболее вероятных противников и их стратегических целей во многом сохранялась неизменной до самого начала Второй мировой войны. Самым опасным полагали вариант одновременного нападения Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Польши, Румынии, Англии (через территории Турции, Персии и Афганистана), реакционных китайских милитаристов и Японии. Но этот вариант с учетом вероятности его осуществления поставили на последнее место.

Из всех соседей СССР только Швеция, Норвегия и Дания считались нейтральными. С Афганистаном наше руководство надеялось сохранить дружественный нейтралитет. Позиция Турции оставалась неясной. Считалось, что США не станут вмешиваться в войну, но поддержат западноевропейских противников Советского Союза своими кредитами и разорвут с ним экономические связи.

Сценарии войны, описанные авторами исследования, имели очень мало общего с действительностью. Предполагаемая антисоветская коалиция на самом деле была отнюдь не монолитной. Между многими входившими в нее странами существовали не только принципиальные противоречия, но и серьезные конфликты. Прежде всего Польша, которая до середины 30-х годов считалась основным и самым опасным противником СССР, полагала Германию не меньшим своим врагом, чем Советский Союз. После Первой мировой войны Польше отошли некоторые бывшие германские территории (восточная часть Верхней Силезии и часть Померании, образующая «Польский коридор», необходимый для выхода Польши к Балтийскому морю). Тем самым Восточная Пруссия оказалась полностью отрезанной от основной территории Германии. Поляки прекрасно осознавали, что немцы не смирятся с таким положением и рано или поздно попытаются вернуть эти земли обратно. Поэтому значительная часть польской армии была вынуждена постоянно прикрывать свою западную границу. Враждовала Польша и с Литвой, у которой она отобрала Виленский край еще в 1920 г. Эти страны до 1938 г. не имели даже дипломатических отношений, не говоря уже о союзных. А с Чехословакией Польша не ладила из-за Тешинской области: поляки были убеждены, что имеют на нее больше прав, чем владевшие ею чехи. Румынии тоже было не до новых захватов, прежде всего она была озабочена удержанием Бессарабии, которую она отобрала у Советской России в 1918 г., Трансильвании, на которую серьезно претендовала Венгрия, и южной Добруджи, которую считала своей Болгария. Список взаимных претензий и возможных конфликтов между странами, которые, по мнению авторов «будущей войны», готовились вот-вот общими силами обрушиться на СССР или сообща участвовать в его блокаде, можно продолжить. Кроме того, взаимная враждебность этих стран заставляла их постоянно отвлекать часть своих, и без того ограниченных сил для прикрытия своих границ от опасных соседей. Так что действительная опасность их совместных действий против СССР авторами исследования была, мягко говоря, сильно преувеличена. Особое внимание они уделяли Англии, и вот почему:

«Наиболее враждебную политику по отношению к СССР проводит консервативное правительство Великобритании. Оно является главным инициатором противосоветских комбинаций» [74].

Для советского руководства было совершенно очевидным, что сами по себе Польша и Румыния даже в коалиции с прибалтийскими странами были неспособны вести успешную войну с СССР. Поэтому именно в Англии оно видело ту враждебную силу, которая может их подтолкнуть к агрессии и помочь в ее проведении. К тому же могучий английский флот имел возможность непосредственно угрожать обширному советскому побережью, вести обстрелы, высаживать десанты, перебрасывать, снабжать и прикрывать огнем вражеские войска. Между тем Англию и Францию после окончания Первой мировой войны больше всего интересовало сохранение статус-кво. Они были по горло сыты ее ужасами и небывалыми до того времени людскими, материальными и финансовыми потерями. По этой причине у них не было ни малейшего желания конфликтовать с кем бы то ни было. В 1926 г. меморандум британского Министерства иностранных дел правительству страны откровенно констатировал:

«У нас нет никаких территориальных устремлений или желания расшириться. Мы получили все, чего желали, и, наверное, даже больше. Наша единственная цель состоит в том, чтобы удержать то, что нам нужно, и жить в мире. ‹…› Реальность такова, что война и слухи о войне, вражда и конфликты в любом уголке мира означают потери и ущерб британским коммерческим и денежным интересам. ‹…› в результате нарушения мира при любом исходе мы окажемся в убытке» [75].

В августе 1919 г. английское правительство в качестве закона приняло «Правило 10 лет». Согласно ему, вооруженные силы страны должны были планировать свой ежегодный бюджет исходя из того, что им не придется участвовать ни в каком крупном военном конфликте в течение последующих 10 лет. «Правило 10 лет» регулярно продлевалось и было отменено только в марте 1932 г., да и то с условием, что эта отмена не должна послужить поводом для роста военных расходов, которые за время его действия были урезаны аж в 7,5 раза. Руководство СССР, конечно, знало об этом публично объявленном правиле, но не верило, что оно соблюдается, и сохраняло глубокое недоверие к англичанам до самого момента нападения Германии.

В 1927 г. произошли события, сильно подорвавшие и без того хрупкие отношения между двумя странами. Сначала 23 февраля английский министр иностранных дел Чемберлен направил советскому правительству грозную ноту с требованием немедленно прекратить антианглийскую пропаганду и военную помощь китайскому Гоминдану. Потом 12 мая британская полиция произвела внезапный обыск в помещении советско-английского акционерного торгового общества «Аркос» в Лондоне и обнаружила там секретные документы, свидетельствовавшие о подрывной деятельности базировавшегося в Москве Коминтерна в Англии и в Китае. Последовавший в конце того же месяца полный разрыв дипломатических и торговых отношений с Англией был воспринят в СССР как несомненный признак неотвратимо приближавшейся британской агрессии.

1927 год вообще оказался богатым на драматические события в международной жизни, связанные с Советским Союзом. Еще зимой британская газета «Манчестер гардиан» и немецкая «Форвертс» опубликовали серию статей, разоблачавших тайное военное сотрудничество СССР и Германии. В феврале командир авиаотряда К.М. Клим перелетел на своем самолете в Польшу [76]. В Варшаве 7 июня белоэмигрант убил советского полпреда П.Л. Войкова, и напряженность на и без того неспокойной польско-советской границе резко возросла. Наконец, в октябре из Парижа был выслан советский полпред Х.Г. Раковский.

Все происходящее вызвало в Советском Союзе настроение, получившее название «военная тревога 1927 года». В самом ее начале Наркомат по военным и морским делам составил заявку для промышленности на поставку боеприпасов, необходимых на первый год боевых действий. Заявка была составлена достаточно скромно: предполагалось, что активные боевые действия будут вестись не более половины этого срока, а расход боеприпасов не превысит уровня последнего года Гражданской войны. И тут выяснилось, что имевшиеся производственные мощности позволят обеспечить только 29 % потребности армии в снарядах и всего лишь 8,2 % — в патронах [77]. Для советского руководства стало очевидным, что страна совершенно не готова к сколько-нибудь масштабному конфликту. В этих условиях той же осенью, еще за год До начала первой пятилетки, в СССР началась серьезная подготовка экономики к грядущей большой войне.

Красная Армия на 1 января 1927 г. насчитывала 607 125 человек. Содержать в мирное время более многочисленную армию в то время не позволяло состояние экономики страны. В военное время ее численность планировалось довести до 3300–3400 тыс. чел. [78]. Однако слабо развитая дорожная сеть страны не позволяла провести в короткие сроки мобилизацию и сосредоточение сил на западной границе. Чтобы прикрыть развертывание армии в начале будущей войны, в январе 1928 г. было решено построить на западной границе цепь укрепленных районов. Первым начал возводиться Карельский укрепрайон, защищавший Ленинград с севера. Полным ходом строительство еще 12 укрепрайонов на западной границе развернулось весной 1931 года. Они стали основой пограничного оборонительного рубежа, который впоследствии получил известность, как «линия Сталина».

20 декабря 1927 г. М.Н. Тухачевский[14], занимавший тогда должность начальника Штаба РККА, направил наркому обороны Ворошилову служебную записку «О радикальном перевооружении РККА». Название записки точно характеризует ее содержание: это был план коренной реорганизации Красной Армии. Согласно взглядам Тухачевского к концу 1-й пятилетки, в 1933 г., состав РККА военного времени необходимо было довести до 260 стрелковых и кавалерийских дивизий, а также 50 дивизий артиллерии большой мощности и минометов [79]. Численность такой армии достигла бы 5,8 млн. человек. Тут необходимо напомнить, что по мобилизационному плану № 8 в 1928 г. в Красной Армии после мобилизационного развертывания предусматривалось иметь 103 стрелковые и 12 кавалерийских дивизий, а также семь кавбригад и 16 артполков РГК общей численностью в 2,9 млн. человек, или ровно вдвое меньше [80]. Однако скромные материальные возможности СССР в то время далеко не соответствовали широкомасштабным желаниям будущего маршала, поэтому они были отвергнуты как нереальные.

Весной 1928 г. Политбюро ЦК ВКП(б) одобрило следующие основные принципы плана строительства вооруженных сил на будущее пятилетие, выдвинутые Штабом РККА и Ворошиловым:

«‹…› по численности — не уступать нашим вероятным противникам на главнейшем театре войны;

по технике — быть сильнее противника по двум или трем решающим видам вооружений, а именно — по воздушному флоту, артиллерии и танкам» [81].

Таким образом, во главу угла ставилось достижение количественного превосходства над врагами не в людях, а в технике. Однако Тухачевский, переведенный в мае 1928 г. на пост командующего ЛВО, продолжал настаивать на своем проекте резкого увеличения численности армии. 11 января 1930 г. он отправил Ворошилову еще одну записку на 14 страницах, в которой развил идеи предыдущей. На этот раз, сохранив неизменным число предложенных им ранее соединений, Тухачевский добавил рекомендацию иметь на вооружении Красной Армии в военное время 40 тыс. самолетов и 50 тыс. танков. Между тем, согласно действовавшему в то время мобплану № 10, в РККА предусматривалось иметь только 1420 самолетов и 429 танков [82]. Эта записка вызвала в военных и политических верхах СССР нешуточную дискуссию, отголоски которой можно услышать до сих пор. В пылу полемики действительная точка зрения Тухачевского подверглась и тогда, и потом немалым искажениям, поэтому ее необходимо прояснить. Прежде всего, следует отметить, что астрономическое количество военной техники, запрашиваемое Тухачевским, свидетельствует о слабом его знакомстве с действительным положением дел в промышленности того времени. Советской власти досталась экономика царской России, в значительной мере подорванная Гражданской войной и последующей разрухой. Она только начала свое становление. Принимаемые в то время обширные планы производства хронически не выполнялись. Путем крайнего напряжения сил за период 1930–1933 гг. в СССР удалось построить 9224 самолета (и военных и гражданских) [83] и 7865 танков и танкеток [84]. Произвели именно такое количество боевой техники не оттого, что больше не хотели, а прежде всего потому, что больше не смогли.

Характерно, что ограничить непомерные запросы военных пытался не кто иной, как их глава нарком Ворошилов. Он тогда говорил Тухачевскому и его сторонникам:

«Если вы хотите разорить государство и оскандалить себя, вы организуете такое количество танков в армии в мирное время ‹…› Это очень дорогое удовольствие, с одной стороны, а с другой стороны — это ненужная вещь‹…› Это значит съесть все, что государство будет тебе давать, с тем, чтобы быть голодным, когда настанет война» [85].

Скорее всего, Ворошилов действительно старался сэкономить народные деньги. Хотя надо учитывать, что в отношениях между ним и Тухачевским постоянно чувствовалась напряженность, вызванная конфликтом времен Гражданской войны. Но на эти рациональные соображения все равно никто не обращал должного внимания, и разорительная для и без того нищей страны гонка вооружений с воображаемыми противниками продолжалась полным ходом. Наконец, 1 декабря 1933 г. в приказе РВС СССР № 0101 «Об итогах боевой подготовки РККА за 1933 год и задачах на 1934 год» всему командному составу Красной Армии было официально объявлено:

«Наша Красная Армия реально, фактически стала первой армией в мире. Теперь уже не только морально-политические свойства нашей армии, определяемые ее классовой природой и марксистско-ленинским воспитанием личного состава, не только численность и успехи в боевой подготовке армии, но и мощная оснащенность современной боевой техникой сделали Красную Армию первой и единственной армией в мире. Это бесспорно, это непреложный факт!» [86].

Но в мечтаниях Тухачевского было и несомненное рациональное зерно. Например, он предлагал не строить специализированные военные заводы, а выпускать боевую технику, опираясь, главным образом, на обычные предприятия.

В то же время мощности военной индустрии в мирное время должны были частично задействоваться для изготовления товаров гражданского назначения. Производство такого типа создавало реальные предпосылки для резкого увеличения выпуска военной продукции в случае необходимости. К тому же речь в записке Тухачевского шла о производстве танков и самолетов в условиях ведения полномасштабной войны на Западном ТВД. Тогда вся советская промышленность была бы полностью мобилизована на нужды армии. Именно поэтому он и считал возможным построить за первый год боевых действий такое астрономическое количество боевой техники.

При этом, по мнению Тухачевского, только танки и самолеты первой линии должны были представлять собой новейшие образцы, а в последующих за ними эшелонах достаточно было иметь максимально упрощенные дешевые суррогаты боевых машин. Например, на роль танков вполне подходили бронированные тракторы. Да и предложенное им количество танков Тухачевский взял отнюдь не с потолка, как это может показаться на первый взгляд. Пользуясь советом инженера Магдесиева с ленинградского завода «Большевик», он полагал, что производство двух тракторов примерно соответствует одному танку. Поэтому основываясь на планах производства в СССР в 1932/33 хозяйственном году 197 100 тракторов, Тухачевский считал возможным построить вместо них за то же самое время 100 тыс. танков. Даже в случае потери половины из них в результате боевых действий к концу первого года войны в строю оставались бы еще 50 тысяч [87]. Аналогичный расчет был сделан им и для самолетов, и тоже с учетом их массовых боевых потерь, только базировался он на планах выпуска в 1932/33 хозяйственном году 350 тыс. автомобилей с коэффициентом 0,35. Таким образом, при годичном производстве 122 500 самолетов и потере более двух третей из них в боях к концу первого 1 ода войны их должно было остаться 35–40 тыс. [88].

Конечно, Тухачевский использовал в своих расчетах, мягко говоря, чересчур оптимистичные коэффициенты. Да и плановые цифры выпуска автомобилей и тракторов, на которых он базировался, не соответствовали действительности. Но это была особенность советского планирования того времени. Предприятиям сознательно доводились заведомо неосуществимые производственные задания, чтобы выжать из них все возможное. Штурмовщина при подобных методах управления промышленностью неизбежно приводила к падению качества продукции. Но над этим тогда мало кто задумывался, все затмевала магия больших чисел. Сталин в письме Ворошилову от 24 апреля 1932 г. так обосновал этот своеобразный способ подстегивания роста производства:

«По части танков и авиации, видимо, промышленность не сумела еще, как следует, перевооружиться применительно к новым (нашим) заданиям. Ничего! Будем нажимать и помогать ей, — приспособится. Все дело в том, чтобы держать известные отрасли промышленности (главным образом военной) под постоянным контролем. Приспособятся и будут выполнять программу, если не на 100 %, то на 80–90 %. Разве этого мало?» [89].

Тухачевский был большим поклонником использования в армии новейших технических средств. В целях проведения быстрой мобилизации и сосредоточения многомиллионной армии на западном театре военных действий (ТВД) в условиях слаборазвитой инфраструктуры он предлагал шире использовать для дальних войсковых перевозок транспортную авиацию. Однако, судя по всему, он не задумывался над вопросом, как подготовить для огромной массы запланированной им боевой техники соответствующее количество умеющих ею владеть людей. А ведь эта проблема по сложности и важности не уступает проблеме производства, особенно в такой отсталой по части технической грамотности населения стране, какой был тогда Советский Союз. На этот раз идеи Тухачевского были замечены и получили признание высшего советского руководства. Сталин ценил ум, деловую хватку и стремление молодого военачальника ко всему новому. Он не мог ожидать подобных новаций от Ворошилова или Буденного, которые не очень-то стремились, да и не могли воспринимать многие новшества. В июне 1931 г. будущий маршал был назначен на высокий пост начальника вооружений РККА. Одновременно он стал заместителем наркома Ворошилова. Предложения Тухачевского как раз совпали по времени с новыми возможностями, которые возникли в связи с проводившейся полным ходом индустриализацией страны и появлением нового серьезного противника, которого начала выдвигать на первый план официальная пропаганда. На сфабрикованном в конце 1930 г. процессе «Промпартии» была во всеуслышание озвучена непосредственная угроза нападения на Советский Союз со стороны Франции. В связи с этим в январе 1931 г. в основные принципы плана строительства вооруженных сил была внесена принципиальная поправка: отныне РККА должна была превосходить вероятных противников на главном ТВД по всем показателям, а не только по двум или трем решающим видам вооружений, как это было прежде.

Новый мобилизационный план на завершавший первую пятилетку 1933 г. предусматривал полуторакратный (по сравнению с прежними наметками) рост армии военного времени. Ее состав планировалось довести до 150 стрелковых и 22 кавалерийских дивизий, двух мехкорпусов и 10 мехбригад, в которых числилось 4467 тыс. человек, 20 073 орудий, 8463 танков и танкеток, 979 бронемашин и 3740 боевых самолетов [90]. При этом Красная Армия обгоняла по численности армии Германии и Франции, сражавшиеся в 1918 г. на Западном ТВД. Для скорейшего насыщения войск современной техникой в 1932 г. была принята «Танковая программа». Она предусматривала производство только за первый год войны 13 800 малых и 2000 средних танков, а также 15 000 танкеток [91].

Представляет интерес планируемое тогда распределение войск по операционным направлениям. Самые большие силы — шесть армий и два резервных корпуса — выделялись Западному фронту, который должен был противостоять польской армии. В его составе был один мехкорпус, один кавкорпус, 56 дивизий, 10 бригад и 19 артполков РГК. Силы Юго-Западного фронта состояли из пяти армий, а его резервы — из мехкорпуса и четырех дивизий. Всего этот фронт располагал одним механизированным и двумя кавалерийскими корпусами, 44 дивизиями и двумя бригадами с частями усиления. На Северо-Западном фронте оставались только две армии, состоявшие из 26 дивизий, трех бригад и трех артполков РГК. Эти силы были выделены для действий против армий Латвии, Эстонии и Финляндии. Дислоцировавшийся там мехкорпус предназначался для переброски на Западный фронт [92].

В Советском Союзе заботились и о морских вооружениях. В июле 1931 г. по предложению Сталина была принята программа постройки к концу 1935 г. 200 подводных лодок, 40–50 эсминцев, 250 торпедных катеров и соответствующего числа гидросамолетов общей стоимостью два миллиарда рублей [93]. Для сравнения: в военно-морском флоте той же Польши в 1933 г. самыми крупными кораблями были два эсминца и три подводные лодки. До начала Второй мировой войны к ним успели добавиться еще два эсминца и две подводные лодки [94]. Принятая программа означала начало соперничества СССР с великими державами на море. Но она, учитывая тогдашнее состояние советской экономики, конечно, не имела никаких шансов на выполнение.

В конце 1929 г. основные страны Запада охватил жесточайший экономический кризис. Он существенно ослабил все их материальные и финансовые возможности, включая способность вести большую войну с кем бы то ни было. Но советское руководство предпочитало закрывать глаза на это обстоятельство. Больше того, именно кризисом оно обосновывало дальнейшее нарастание мифической угрозы нападения на СССР. Такая точка зрения была озвучена с самой высокой трибуны в политическом отчете ЦК ВКП(б), сделанным Сталиным XVI съезду партии 27 июня 1930 г. Не забыл Сталин упомянуть там и тогдашнее советское пугало — Францию:

«‹…› каждый раз, когда капиталистические противоречия начинают обостряться, буржуазия обращает свои взоры в сторону СССР: нельзя ли разрешить то или иное противоречие капитализма, или все противоречия, вместе взятые, за счет СССР, этой Страны Советов, цитадели революции, ‹…› мешающей наладить новую войну, мешающей переделить мир по-новому, мешающей хозяйничать на своем обширном внутреннем рынке, так необходимом капиталистам, особенно теперь, в связи с экономическим кризисом.

Отсюда тенденция к авантюристским наскокам на СССР и к интервенции, которая (тенденция) должна усилиться в связи с развертывающимся экономическим кризисом.

Наиболее яркой выразительницей этой тенденции в данный момент является нынешняя буржуазная Франция, ‹…› самая агрессивная и милитаристская страна из всех агрессивных и милитаристских стран мира» [95].

Под оглушительный аккомпанемент антизападной риторики приготовления к войне в Советском Союзе шли самым полным ходом. По планам первой пятилетки создавалась индустриальная база страны, и в первую очередь — заводы, способные выпускать военную продукцию. При этом советские импортеры использовали тяжелую экономическую ситуацию, сложившуюся тогда во всем мире. Ослабленные длительным кризисом перепроизводства западные фирмы были готовы выполнить советские заказы в кратчайшие сроки и за минимальную плату, ведь других возможностей реализовать свою продукцию у них в то время нередко просто не имелось. Одним из основных поставщиков промышленного оборудования на строящиеся советские предприятия тогда была Германия. Во второй половине 1932 г. СССР закупил из всего немецкого экспорта 50 % чугуна и стали, 60 % землеройной техники и динамо-машин, 70 % металлообрабатывающих станков, 80 % подъемных кранов и листового металла, 90 % турбин и кузнечно-прессового оборудования [96]. Не в меньшей степени были выгодны многомиллионные советские заказы и немцам. Ведь только благодаря им сумели избежать банкротства немало их машиностроительных компаний, активно участвовавших в скором будущем в ремилитаризации Германии.

В сентябре 1931 г. на Дальнем Востоке стал назревать реальный очаг будущей большой войны: Япония начала оккупацию Маньчжурии. Однако угроза на Дальнем Востоке тогда считалась локальной. Силы японской сухопутной армии в то время были ограниченными, в 1930 г. она имела на вооружении только 720 танков, 600 самолетов, 1184 орудия и 5450 пулеметов [97]. К тому же действия японцев резко снизили риск нападения на СССР и дружественную ему Монголию со стороны реакционных китайских милитаристов, с которыми уже пришлось повоевать в 1929 г. на КВЖД. Да и отношения между СССР и Японией в то время были неплохими, с 1927 г. действовала даже программа обмена стажерами между офицерами армий обеих стран. Поэтому до начала японской агрессии в Маньчжурии СССР считал достаточным держать там только около 5 % своей армии мирного времени.

В 1932 г. СССР заключил договоры о ненападении с Францией, Польшей, Финляндией, Эстонией и Латвией. С Литвой такой договор был подписан еще в 1926 г. Успехи в дипломатии позволили снять напряженность на советской западной границе. Именно с Запада руководство Советского Союза всегда ожидало главную опасность самому существованию страны, поэтому после ее уменьшения можно было ожидать снижения оборонных усилий и затрат на военные цели. Но этого не произошло, наоборот, в том году доля военных расходов в бюджете страны подскочила более чем в 1,5 раза, превысив 15 %. Целью второй пятилетки стало:

«Подготовить такое развитие военно-производственной базы, которое обеспечило бы Советскому Союзу превосходство вооружения над самым могущественным европейским противником — Францией и ее союзниками на нашей западной границе — Польшей и Румынией, особенно по главным видам новой боевой техники — авиации, танкам и химии» [98].

Почему была поставлена именно такая цель, вполне понятно. Сомнений у советского руководства в неизбежности близкой войны со странами, заранее записанными в смертельные враги, по-прежнему не возникало. Договоры о ненападении с Францией и Польшей эту уверенность ничуть не поколебали. При этом к 1938 г. Штаб РККА планировал иметь достаточные индустриальные мощности для выпуска только в течение первого года войны 74 тыс. самолетов, 85 тыс. танков и 40 тыс. танкеток. В то время этим штабом руководил А.И. Егоров, но его заявка вполне очевидно перекликалась с недавними предложениями Тухачевского. На этот раз Ворошилов, незадолго до того жестко критиковавший Тухачевского за его записку, был согласен с такими астрономическими цифрами. В докладе Егорова Ворошилову содержались главнейшие задачи второго пятилетнего плана строительства Красной Армии:

«‹…› а) Закрепление за СССР первого места в мире по всем решающим видам средств борьбы — авиации, танкам, артиллерии, на базе завершения технической реконструкции и перевооружения всех ее родов войск современной боевой техникой.

б) По своему масштабу военного времени — Красная Армия должна быть в состоянии вести борьбу с любой коалицией мировых капиталистических держав и нанести армиям этих держав решительный и сокрушительный удар и поражение» [99].

В проекте доклада НКО «О развитии РККА во вторую пятилетку», подготовленном для Комиссии Обороны СССР 12 декабря 1933 г. и подписанном начальником Штаба РККА Егоровым, к «вероятным ближайшим противникам» Советского Союза были отнесены все без исключения соседние с ним страны Запада, а также Ближнего, Среднего и Дальнего Востока. Согласно сделанным там расчетам, только Польша, Румыния, Финляндия, Латвия, Литва и Эстония в 1938 г. могли развернуть армии, насчитывавшие в общей сложности до 3,4 млн. человек, 3000 самолетов и 2800 танков. Прогнозировалось, что соседние государства на Западе, Юге и Дальнем Востоке смогут выставить против СССР в 1938 г. 122 пехотные и пять кавалерийских дивизий, семь пехотных и 24 кавалерийские бригады, в которых будут числиться 6,9 млн. человек, 6600 самолетов и 6000 танков [100]. Такие устрашающие цифры не имели ни малейшего отношения к действительности, однако именно ими обосновывались реальные планы развития Красной Армии на вторую пятилетку. Но доклад предупреждал и о других угрозах:

«Кроме того, необходимо учитывать, что непосредственные соседи на западной границе могут получить в первый же период войны с СССР активную поддержку от крупных империалистических государств (Франция, Англия) в виде мотомеханизированных] войск и авиации» [101].

Поэтому там же были приведены сведения о вооруженных силах Франции и даже об «англо-индийской армии». СССР не на шутку готовился воевать со всеми своими ближайшими соседями, которые зачислялись в потенциальные члены антисоветской коалиции. О каких-либо союзниках даже и речи не было. При подсчетах сил вероятных противников была учтена даже единственная танковая рота афганской армии, а ведь совсем незадолго до того времени авторы вышеупомянутой книги «Будущая война» считали Афганистан дружественной страной.

Для такого масштабного противостояния к 1938 г. планировалось увеличить армию мирного времени до 92 стрелковых дивизий и бригад, 22 кавдивизий, шести мехкорпусов, 20 отдельных танковых и механизированных бригад, 53 авиабригад. В случае мобилизации к ним должны были добавиться еще 68 стрелковых дивизий. Армию мирного времени численностью в 850 тыс. человек в случае начала войны планировали развернуть до 4,7 млн., к которым в течение первого года войны должны были прибавиться еще 600 тыс. Для вооружения такой армии требовались 18 тыс. танков, свыше 50 тыс. орудий и 7,5 тыс. боевых самолетов [102].

Не будем забывать, что все эти горы вооружений планировалось ввести в строй через пять лет еще в 1933 г., когда прямые угрозы Советскому Союзу были надуманными и существовали только в воображении его политического и военного руководства. О действительной необходимости поспешного изготовления всей этой массы боевой техники никто из власть имущих тогда, к сожалению, не задумывался. Никого особенно не волновал уровень ее качества в условиях непомерных требований прежде всего к росту производства. Не обсуждалась и возможность ее быстрого морального устаревания и чрезмерного физического износа к тому моменту, когда она на самом деле может понадобиться. Все внимание уделялось скорейшему насыщению войск боевой техникой, но совсем мало думали о подготовке людей, способных ею овладеть.

Характерно, что за гипертрофированными воображаемыми угрозами военное руководство СССР умудрилось проглядеть настоящую опасность: в Германии к власти пришли нацисты во главе с Гитлером. С таким руководством Германия стала быстро выдвигаться на позицию наиболее сильного и опасного вероятного противника СССР, которую ранее занимала Польша. Но и Польшу отнюдь не списали со счетов, ее только начали прочить в союзники Германии. Советское руководство, разумеется, знало о непримиримых противоречиях между этими странами, но тем не менее опасалось, что они все же могут сговориться против Советского Союза. В качестве базы для такого сговора рассматривался обмен «польского коридора» на совместно захваченные украинские земли. Время показало, что для создания германо-польской коалиции против СССР не было достаточных оснований, ведь давний глубокий антагонизм между этими странами существенно перевешивал их общие антисоветские интересы. Но руководство Советского Союза, ослепленное долголетней ненавистью к Польше, этого не осознавало или не желало осознавать.

В марте 1935 г. штатная численность Красной Армии мирного времени впервые превысила миллион человек. Изменялся и сам принцип ее комплектования. Еще раньше, начиная с 1933 г., технические войска и кавалерия начали превращаться в кадровые. В 1935 г. с прежней, главным образом, территориальной системы комплектования, на чисто кадровую стала переходить и пехота. Это позволило заметно повысить качество боевой подготовки личного состава. Проводились и другие важные реформы, направленные на дальнейшее повышение дисциплины и боеготовности войск. Так, 26 сентября того же года приказом НКО СССР № 144 в РККА взамен служебных категорий были введены персональные воинские звания [103]. В период с 1936 по 1939 г. призывной возраст в СССР последовательно снижался с 21 года до 19 лет. При этом армия неуклонно продолжала расти, и к началу 1938 г. численность ее личного состава перевалила за полтора миллиона человек.

Кроме мобилизационных планов, само собой разумеется, разрабатывались и оперативные, согласно которым планировались боевые действия войск на случай начала войны. После окончания Гражданской войны разработка военных планов была сосредоточена в военных округах. В 1924 г. был создан Штаб РККА, который стал ответственным за создание и изменение оперативного плана будущей войны. До начала Великой Отечественной такой план разрабатывался и уточнялся не менее 15 раз, т. е. практически ежегодно. При этом менялся не только сам план, но и его название.

Так, в 1924 г. он именовался «О стратегическом развертывании Красной Армии на случай войны на Западе ‹…›», а в 1927 г. — «Записка по обороне СССР» [104]. Важность и секретность этого документа характеризует более чем красноречивый факт: все эти планы и даже их копии никогда нигде не печатались, а только переписывались от руки самими исполнителями.

Долгое время действовал «Оперативный план», разработанный Штабом РККА под руководством Тухачевского в 1927–1928 гг. [105]. Этот план развивался и дорабатывался по мере изменения мобилизационных планов Красной Армии, роста ее рядов и оснащения, а также международной ситуации. В 1932 г. оперативный план РККА включал в себя основной и дополнительный варианты. Основным был план войны против Польши и Румынии в случае их нападения на СССР при поддержке Англии и Франции. Дополнительный план предполагал, что к военным противникам Советского Союза прибавятся и Прибалтийские государства. Но в следующем году по указанию начальника Штаба РККА А.И. Егорова дополнительный план стал уже основным [106]. Трудно понять логику этого решения, учитывая, что к этому времени со всеми этими государствами были заключены договоры о ненападении.

Необходимость появления кардинально нового оперативного плана войны назрела в 1935 г., после начала полномасштабной милитаризации Германии. В феврале этого года командующий Белорусским военным округом (БВО) И.П. Уборевич при поддержке Тухачевского предложил скорректировать действовавший план с учетом новых наиболее вероятных противников — объединенных сил Германии и Польши при поддержке Финляндии. В то же время он допускал, что на СССР могут напасть также Великобритания, Эстония и Латвия [107]. С сентября того же года Генеральный штаб РККА под начальством А.И. Егорова начал ускоренно разрабатывать «План стратегического распределения РККА и оперативного развертывания на Западе», утвержденный высшим политическим руководством страны в следующем, 1936 г. Согласно ему ожидалось, что основными противниками СССР выступят объединенные силы Германии, Польши, Эстонии и Финляндии. Их вероятными союзниками должны были стать Румыния и Латвия [108].

24 марта 1938 г. появился очередной оперативный план, разработанный под руководством нового начальника Генштаба Б.М. Шапошникова. Единственный экземпляр плана был написан от руки им самим. Состав предполагаемой вражеской коалиции изменился там уже в который раз:

«‹…› Советскому Союзу нужно быть готовым к борьбе на два фронта: на западе против Германии и Польши и частично против Италии с возможным присоединением к ним лимитрофов, и на востоке против Японии.

Италия, весьма вероятно, в войне будет участвовать своим флотом, посылку же экспедиционного корпуса к нашим границам вряд ли можно ожидать» [109].

Не исключалась вероятность агрессии Турции с целью захвата Армении. Участие в войне Румынии ставилось в зависимость от поведения Франции. Но решающим образом на позицию румын могло повлиять нападение войск германо-польского блока на Чехословакию и наступление их основной группировки на Украину. Общие силы вражеской коалиции оценивались в 157–173 дивизии, 7780 танков и танкеток и 5135 самолетов, из них на советских рубежах ожидались 120 пехотных и 12 кавалерийских дивизий, 7500 орудий, 6300 танков и танкеток и 3700 самолетов. Против них СССР готовился выставить только на Западе 106 стрелковых и 14 кавалерийских дивизий, 20 танковых бригад, 9466 орудий, 8046 танков и 4458 самолетов [ПО]. Основой замысла советского плана была стратегическая оборона на первом этапе, затем переход в наступление. На каком направлении будут сосредоточены главные усилия противника, севернее или южнее Припятских болот, Шапошников рассчитывал определить не позже чем к 10-му дню мобилизации. Он полагал, что для врага предпочтителен северный вариант. Этот план был утвержден на заседании Главного военного совета 19 ноября 1938 г. [111]. После этого в советском военном планировании наступила необычно долгая пауза продолжительностью почти в два года.

РАЗВИТИЕ В СССР ВОЕННОЙ ТЕОРИИ И ПОЯВЛЕНИЕ ТАНКОВЫХ ВОЙСК

Обычно к радикальным военным реформам приступают после поражений. Так было, например, в Германии. Реформу Красной Армии нарком по военным и морским делам СССР М.В. Фрунзе начал почти сразу после окончания Гражданской войны. Страна лежала в разрухе. Многочисленную армию начали сокращать. Но Фрунзе смотрел вперед. В отличие от Л. Троцкого, который считал, что надо сначала покончить в войсках со вшивостью, а уж потом думать о доктрине и военной науке, наркомвоенмор начал организовывать в армии научные конференции. В то нелегкое время в РККА происходил небывалый расцвет военно-научной мысли. В военных журналах печатались острые дискуссионные статьи, в которых анализировался опыт Первой мировой и Гражданской войн. Сейчас это трудно представить, но в эти годы публиковались даже труды белых генералов А.И. Деникина, П.Н. Врангеля и Я.А. Слащева. В академиях и на различных курсах преподавали бывшие царские генералы А.А. Брусилов, А.А. Балтийский (Андреев), С.Н. Каменский, П.П. Кань-шин, Ф.Ф. Новицкий, Н.П. Сапожников, А.Е. Снесарев и др. Больше того, тот же Слащев с 1922 г. работал преподавателем тактики на курсах «Выстрел» в Москве. И победители и побежденные пытались разобраться в причинах побед и поражений. Военачальники, военные историки и теоретики обратились к проблеме руководства войной и большими массами войск. Появились труды по военной истории и теории, принадлежавшие перу A.M. Зайончковского[15], А.А. Свечина и В.К. Триандафиллова, сохранившие свое значение до наших дней.

Многие из бывших царских генералов и офицеров, перешедших на службу в Красную Армию, в свое время окончили Николаевскую академию Генерального штаба. Это высшее военно-учебное заведение было основано 26 ноября 1832 г. в соответствии с проектом генерала-адъютанта барона Г.В. Жомини, который большую часть своей жизни находился на русской службе[16]. Они хорошо знали его труды по теории и истории войн и в большинстве своем являлись последователями его взглядов. Жомини — автор многочисленных сочинений по теории и истории войн. Наиболее известные среди них «Очерки военного искусства», которые были изданы в Париже (1837 г.) и в Москве[17]. Важнейшие положения военной науки, основателем которой стал Жомини, были изложены им в небольшой по объему книге «Военное искусство», изданной на русском языке в 1807 г. Под влиянием Жомини в России сложилась научная школа изучения истории и теории войн. Среди его последователей можно назвать имена Н.А. Окунева, ГА. Леер, Н.В. Медема, Д.А. Милютина, А.А. Свечина.

Однако большинство советских теоретиков после 20-х годов подпали под сильное влияние взглядов прусского генерала К. Клаузевица[18]. Его культ изначально создавался руками германских шовинистов и их агентов при российском дворе на основе безудержного восхваления его книги «О войне», и некритическом восприятии всего написанного автором[19]. Это тем более непростительно, что сам автор, его вдова, другие лица, причастные к публикации, не скрывали, что автор не дописал книгу, а черновую рукопись был намерен основательно дорабатывать. В советские времена псевдомарксистские догматики воспроизвели ошибочное высказывание В.И. Ленина, который выделил из общего контекста книги К. Клаузевица его неоригинальную фразу о «войне как о продолжении политики иными, насильственными средствами». Кстати, эта формула Клаузевица не корректна и не универсальна (в книге «О войне» сам автор называет войны, возникшие и вне политики). Советский вождь, не считая себя специалистом в военном деле, естественно, не изучал глубоко труды Клаузевица. Он некритически принял на веру широко распространенное среди тогдашних интеллектуалов, в числе которых были и его идейные предшественники — К. Маркс и Ф. Энгельс, мнение о «величии» прусского генерала. Эту фразу Ленин использовал в борьбе с реформистами II Интернационала[20]. Тем не менее высказывание вождя поспособствовало укреплению взглядов Клаузевица среди советских военных теоретиков и их начальников.

Тщательное изучение основного труда Клаузевица — книги «О войне», проведенное многими аналитиками за последние 200 лет, показало, что он в значительной своей части представляет переписанные или пересказанные своими словами сочинения Жомини и других осуждаемых прусским генералом предшественников (конечно, без ссылок на них). Читатель, плохо знакомый с военной историографией тех лет, может принять опус Клаузевица за науку, тем более, что в нем представлены и научные достижения изученных генералом трудов. Книга полна противоречивых и недоказанных суждений [112].

Спор двух генералов, живших и творивших в одно время, перерос в принципиальное противостояние методологий. Творчество Жомини — это образец научного подхода ко всем областям военного дела. Он считал исследование истории войн лабораторией военной теории. Учение Жомини вобрало в себя достижения многих мыслителей и полководцев ранних тысячелетий, все написанное до него о войнах и воинском мастерстве, об исторической науке в целом, от Сунь-цзы до Суворова и Наполеона. На этой основе Жомини создал научную военную теорию, которая была признана всем тогдашним ученым миром и подтверждена военными событиями XX–XXI вв. Его взгляды легли в основу современной науки логистики: VI глава труда «Очерки военного искусства» так и называлась: «О логистике или практическом искусстве приводить армии в движение». Суждения Жомини отличались четкостью, строгой аргументацией, вниманием к понятийному аппарату, простым ясным языком. Жомини ратовал за расширение сферы научного расчета накануне и во время войны, сужение сферы вероятности, случая, за разработку принципов и правил.

В отличие от Жомини Клаузевиц утверждал, что войны — явления, не повторяющиеся; что «война — область случайности», и таким образом изгонял науку из военного дела, откровенно осуждал «увлечение историей». Пруссак вообще полагал вредными какие-либо правила. Точнее, как насмешливо замечали ученые еще в XIX в., Клаузевиц приемлет только собственные правила, отвергая чьи-либо [114].

В творчестве Жомини представлена научная методология исследования, основные научные принципы. Это — всесторонний подход, историзм, сравнительный анализ, исторические альтернативы. Жомини сформулировал понятия «стратегия» и «тактика», определил большинство важнейших военных принципов, которые найдут свое развитие в «Очерках военного искусства». Среди них: сосредоточение основных усилий главных сил армии «на решающие пункты театра войны» в решающий момент; «массы не только присутствуют на решающем пункте», но и «энергично вводятся в бой» (вместе с тем Жомини предостерегал от концентрации «избыточных масс»); «ударность — только наступление может обеспечить победу, война должна быть «подвижной», оборона — «активной», «наступательной». Жомини писал, что отступление — «бесспорно, самая трудная военная операция» («вознаграждение за искусное отступление, как и за самую блестящую победу»).

Жомини придавал большое значение резервам, как в масштабе государства, так и армии (до взвода включительно!), особенно их обучению и воспитанию, разработав многие стороны этой проблемы. Клаузевиц, наоборот, в специальной главе своего труда «Стратегический резерв» назвал саму эту идею «нелепой» и объявил выделение резервов «расточительным расходованием сил». А.Е. Снесарев в результате глубокого исследования книги Клаузевица «О войне» в 1924 г. пришел к важному заключению о слабой теоретической подготовке пруссака. «Как историк, — отмечал Снесарев, — Клаузевиц слишком пристрастен или слишком деспотичный аналитик ‹…›. В ряде его трудов «мы не находим документов, подтверждений, фактических доказательств; ‹…› могучий анализ увлекает Клаузевица, не вызывая в нем сомнений или потребностей посторонних проверок ‹…›». Однако ученый, свободный от сомнений, — это совсем не ученый. Клаузевиц неверно понимает теорию. Он пишет лишь о том, что не следует «делать, и крайне скуп на положительные указания»[21] [115]. Однако, противореча своему же весьма квалифицированному разбору, Снесарев творчеству Клаузевица дал в целом положительную оценку.

Важным принципом Жомини считал взаимодействие родов войск; захват и удержание инициативы («иметь на своей стороне зачин ‹…› движений»): «верность оценки и расчетов; введение «неприятеля в ошибки» (маневр и дезинформация): умеренность при победе («уменье вовремя остановиться»); соответствие целей армии ее силам и средствам. Жомини решительно осуждал авантюризм, связывая с этим важность разведки: «хорошая служба разведки и основательные знания военной географии — это предпосылки качественной стратегической оценки обстановки и планирования». Жомини высоко оценивал полководческое искусство Наполеона, подчеркивая его мысль, что «на поле боя царит ситуация», что решения следует принимать с учетом сиюминутной обстановки. Но он и критиковал своего кумира за излишнюю агрессивность и неумение остановиться на достигнутом.

Расхождения между воззрениями Жомини и Клаузевицем носят сугубо принципиальный характер, их нельзя свести к каким-либо частностям. Так, Жомини считал: если человечество не может отказаться от войн вообще, пусть оно предельно ограничит их масштаб и продолжительность ради сохранения человеческих жизней, своих и неприятельских. Клаузевиц же был далек от этого, он бранил «пацифистов» и «филантропов». Опасаясь сковать инициативу командиров, он заранее снимал с них ответственность за боевые потери, провозглашал «абсолютную», т. е. ничем не ограниченную войну с ее принципом — «победа любой ценой».

Известный крупный советский военный ученый А.А. Свечин[22], внесший немалый вклад в развитие военной теории, еще в 1920-е гг. с полным основанием отметил: «В течение столетия военная мысль всего мира, расшаркиваясь перед Клаузевицем, жила по преимуществу идейным наследством Жомини» [116]. В истории Отечественной войны можно найти множество примеров, когда нарушение принципов стратегии и тактики, разработанных Жомини, отступление от них приводило к крупным неудачам и поражениям.

А.А. Свечин в 1918–1921 гг. возглавлял Военно-историческую комиссию по исследованию и использованию опыта войны 1914–1918 гг., одновременно в должности профессора Академии Генерального штаба РККА преподавал там стратегию и военную историю[23]. Он оставил после себя большое военно-историческое и военно-теоретическое наследие. Особую известность получили его капитальные труды «Стратегия» (1923 г.), «Эволюция военного искусства» (1927 г.) и «Стратегия XX века на первом этапе» (1937 г.). Свечин не боялся в открытую высказывать свои взгляды, которые зачастую не совпадали с взглядами начальства. В 1930 г. он подвергся кратковременному аресту, а на следующий год был снова арестован и осужден на 5 лет. К счастью, на этот раз он уцелел, проведя в лагере только полгода, а после даже сумел вернуться на военную службу.

К сожалению, обычная полемика между сторонниками тех или иных взглядов на развитие военного дела в то время нередко отличалась нетерпимостью к инакомыслию, а порой даже выходила далеко за рамки обычных споров. Их острота усугублялась конфликтом групповых амбиций, особенно когда сталкивались мнения старших офицеров и генералов царской армии и малообразованных героев Гражданской войны. В таких случаях научная аргументация зачастую подменялась чисто идеологическими оценками и навешиванием незаслуженных ярлыков. Вместо доказательства в ход пускался, как сейчас бы сказали, административный ресурс. Так, на одном из обсуждений в 1930 г. Тухачевский заявил: «Свечин писал не для подготовки побед Красной Армии. Его книга — защита капиталистического мира от наступления Красной Армии» [117]. Вот так, ни больше ни меньше… Надо отметить, что как раз в это время Свечин находился в тюремной камере и не мог постоять за себя. Не исключено, что определенную роль в этих несправедливых нападках сыграли личные причины. Свечин в своих трудах и разговорах не раз отмечал крупные стратегические просчеты командующего Западным фронтом Тухачевского при наступлении на Варшаву в 1920 г., которое закончилось крупным поражением Красной Армии.

Часто бросают упрек, что генералы всегда готовятся к прошедшей войне. А Свечин не представлял себе, как можно рассуждать о будущей войне в отрыве от прошлого. Он говорил о возможности предвидеть характер будущих войн и предостерегал от пагубной недооценки роли стратегической обороны. А получилось так, что теория глубокого боя и операции заслонила для нашей армии разработку проблем обороны, маневренной войны, встречных операций, сложных вопросов вынужденного и преднамеренного отхода. В конечном итоге идея «ответного удара» стала стержнем плана войны вместо более подходящей для нашей армии идеи стратегической обороны. Свечин утверждал, что «право на наступление еще надо заработать. Только успешная операция сотен дивизий на всех фронтах позволит четырем десяткам нанести молниеносный удар на избранном направлении и добиться безусловной победы» [118].

Будучи всесторонне образованным человеком с обширными знаниями в области стратегии и тактики, подкрепленными огромным практическим опытом, Свечин сделал поразительно точные прогнозы сценария будущей большой войны. Так, он предугадал, что основными целями потенциального агрессора станут политические, поэтому главный удар будет нанесен на Москву по кратчайшему пути через Белоруссию, а не на Украину с ее многочисленными экономическими центрами. Именно на московском направлении он предлагал сосредоточить основные силы Красной Армии для решающей битвы с врагом. При обороне юга страны Свечин предлагал не цепляться за Правобережную Украину (не стоит забывать, что речь тогда шла о старых ее границах), а сразу отойти за Днепр и использовать это крупное естественное препятствие в качестве основного защитного рубежа. При этом он призывал заранее подготовиться к возможному вынужденному оставлению превосходящим силам противника обширных районов западной части СССР. И в связи с этим предлагал срочно развивать в глубинных районах страны мощную промышленную базу, позволявшую выиграть длительную войну на истощение. Хорошо разбираясь в экономике современной войны, Свечин подчеркивал в связи с этим важность как можно более эффективного использования ограниченных ресурсов государства, особенно в период длительной вооруженной борьбы. Незаурядный талант, независимый характер, острый язык и прямота Свечина нажили ему в жизни немало завистников и врагов. В условиях массовых репрессий само существование независимого ученого было невозможно. 30 декабря 1937 г. помощник начальника кафедры военной истории Академии Генштаба профессор А.А. Свечин был снова арестован по ложному обвинению и на этот раз расстрелян.

В конце 20-х и начале 30-х гг. военная теория в СССР далеко опережала темпы развития войск и их реальные материальные возможности. В этих условиях особенно заметный вклад в ее развитие внес молодой, но грамотный и энергичный практик и теоретик военного дела В. К. Триандафиллов[24]. В 1924 г. наркомвоенмор М.В. Фрунзе выдвинул 30-летнего командира на ответственнейший пост начальника оперативного отдела Штаба РККА. Триандафиллов полностью оправдал оказанное ему доверие. Помимо выполнения текущих дел, он написал ряд статей на военно-исторические и военно-теоретические темы. В них был не только обобщен опыт Первой мировой и Гражданской войн, но и на его основе разработаны практические рекомендации по военному планированию, строительству и организации вооруженных сил СССР на будущее. Главным итогом работы Триандафиллова стала передовая теория «глубокой операции». Она во многом перекликалась с идеями фон Секта. Так же как и этот немецкий генерал-новатор, Триандафиллов пытался найти пути выхода из тяжелого «позиционного кризиса», с которым неожиданно для себя столкнулись все без исключения армии — участницы Первой мировой войны. Тогда впервые ничейная полоса, насквозь простреливаемая бесчисленными пулеметами и шрапнелью, опутанная густыми рядами колючей проволоки, стала непреодолимой преградой на пути наступающих войск. Многокилометровые линии фронтов застыли в неподвижности на всей своей протяженности. Даже за незначительное продвижение вперед приходилось платить многими тысячами жизней. Такая цена была явно неприемлемой, поэтому начались поиски качественно новых эффективных способов и методов ведения военных действий.

Наиболее известным трудом Триандафиллова стала книга «Характер операций современных армий», опубликованная в 1929 г. Она вобрала в себя все его мысли и находки, обозначила новые перспективы развития оперативного искусства войск и теоретически обосновала дальнейшие пути модернизации и развития Красной Армии. Концепция глубокой операции состояла в прорыве обороны противника на всю ее глубину и дальнейшего развития успеха путем ввода в прорыв массы подвижных войск — танков, мотопехоты и конницы, которые выходили на оперативный простор. Их действия должна была поддерживать авиация, а в тылу противника планировалась высадка воздушных десантов с целью разгрома его резервов. За счет этого обеспечивались высокие темпы и большая глубина наступления, не позволявшие противнику опомниться и организовать эффективное противодействие. При этом в полосе фронта одновременно должны были осуществляться сразу несколько одновременных прорывов, приводивших к полному развалу всей оборонительной системы противника. Глубина фронтовой наступательной операции планировалась в 150–200 км, а ее темпы должны были доходить до 15 км в сутки [119].

Заместитель начальника Управления механизации и моторизации (УММ) РККА К.Б. Калиновский[25], будучи последовательным сторонником Триандафиллова, развил теорию глубокой операции, добавив к ней положение об использовании групп средних и тяжелых танков для решения самостоятельных задач при развитии успеха прорыва вражеской обороны. По его инициативе в качестве первого соединения такого рода в мае 1930 г. была создана механизированная бригада[26]. Калиновский был хорошо знаком с немецкими теоретическими разработками в танковой школе «Кама» и использовал их при обосновании создания крупных механизированных соединений в Красной Армии. В.К. Триандафиллов и К.Б. Калиновский были близкими соратниками и единомышленниками. Они были молоды, талантливы и могли еще многого добиться в жизни. Но 12 июля 1931 г. их судьбы оборвала нелепая трагедия: неподалеку от Москвы самолет, в котором они летели, на малой высоте в тумане зацепился за деревья…

М.Н. Тухачевский вместе с другими советскими теоретиками тоже немало сделал для развития теории «глубокой операции» и внедрения ее в практику войск. Ему принадлежит большая заслуга в техническом перевооружении Красной Армии и совершенствовании организационной структуры ее подразделений, частей и соединений. Способствовал он и развитию новых видов и родов войск, таких, как танковые, моторизованные и воздушно-десантные. Тухачевский и другие теоретики, которые вместе с ним придерживались сугубо наступательной стратегии, сделали в основном правильный вывод, что будущая война будет иметь прежде всего классовый характер. Вместе с тем, будучи слишком политизированными людьми (что было характерно для того времени) они считали, что большинство трудящегося населения стран, с которыми придется воевать СССР, станет относиться к Красной Армии, как к своей освободительнице. А армии ее противников, лишенные поддержки своего народа, неминуемо потерпят сокрушительное поражение. Хотя кому, как не Тухачевскому, было не знать, какой отпор его войска получили от поляков в 1920 г., когда под вопрос была поставлена только что обретенная независимость их государства. Тем не менее на революционное выступление рабочих Германии против Гитлера после его нападения на СССР возлагали серьезные надежды и деятели ГлавПУРа. Даже спустя несколько месяцев после начала войны, когда 2 октября 1941 г. немцы перешли в решительное наступление с целью захвата Москвы, авиация Западного фронта сбрасывала на вражеские войска листовки вместо бомб!

Дальнейшее развитие теории глубокой наступательной операции потребовало создания самостоятельных соединений подвижных войск, которые могли бы развить успех прорыва тактической зоны обороны в оперативный. Для этой роли более всего подходили танковые войска Красной Армии. Первоначально главной задачей танков РККА была непосредственная поддержка пехоты и конницы в бою. Танковые подразделения предполагалось включать в состав стрелковых и кавалерийских частей и соединений или держать в резерве Главного командования для использования на решающих участках фронта. Осенью 1932 г. были сформированы первые два механизированных корпуса, каждый в составе двух механизированных и одной стрелково-пулеметной бригады. В состав корпуса входили также разведывательный, химический и саперный батальоны, батальон связи, зенитно-артиллерийский дивизион, рота регулирования и техническая база [120]. В 1934 г. к первым двум мехкорпусам добавились еще два, один из которых был развернут на базе бригады им. Калиновского. Кроме них, в 1932 г. были сформированы пять отдельных мехбригад, число которых довели к 1935 г. до 14. В 1938 г. в РККА существовали уже 26 механизированных и бронетанковых бригад, и еще семь танковых и запасных танковых бригад.

Стремительное насыщение Красной Армии танками сопровождалось неизбежными болезнями роста. К сожалению, недооценивалась сложнейшая проблема подготовки достаточного количества людей, способных в совершенстве овладеть новой техникой. В отличие от производства, на которое не жалели никаких денег, средства на боевую подготовку выделялись мизерные. Так, на каждый танк позволялось расходовать только 25 часов моторесурса в год, из них на тактические занятия выделялись всего 15 часов, а остальные 10 отводились на участие в парадах [121].

Кроме индивидуального обучения многих тысяч танкистов, необходимо было подготовить их командиров, которые должны были постичь в теории и на практике искусство вождения своих подразделений, частей и соединений, научиться организации тесного взаимодействия между ними, а также с частями и подразделениями других родов войск. Не менее важными были вопросы организации боевого, технического и тылового обеспечения боевых действий танковых частей и соединений. Все эти многосложные задачи явно недооценивались, а их решение откладывалось на потом.

Следует подчеркнуть, что организаторы советских танковых войск рано оценили важность оснащения танков средствами радиосвязи. Уже в 1929–1930 гг. приемопередатчики были установлены на четыре танка МС-1 отечественного производства и на трофейные танки — два французских «Рено» FT-17 и пять английских Mk.V, которые в Красной Армии именовали «Рикардо» по названию их двигателя. Еще 16 МС-1 получили радиоприемники. Однако развитие современных средств связи в армии явно не поспевало за быстрым ростом ее рядов. Нехватка радиостанций была не единственной бедой, потому что даже имеющимися часто не умели пользоваться. Многие радисты имели недопустимо низкую квалификацию, поэтому просто не могли толком освоить слишком сложную для них технику и в результате неумелой эксплуатации быстро выводили из строя рации или их блоки питания. Встречались случаи и сознательных поломок радиостанций танкистами, которые пытались скрыть свою собственную безграмотность ссылками на скверное качество доверенного им оборудования. При этом квалифицированных ремонтников радиоаппаратуры остро не хватало.

Особенностью советских радиофицированных танков выпуска 30-х годов была установка на их башню поручневой антенны. Она была хорошо заметна издалека и сразу выдавала командирские машины. Опыт боев в Испании, на Хасане и Халхин-Голе показал, что противник в первую очередь старается вывести из строя танки с антеннами и лишить, таким образом, танкистов управления. Поэтому в 1939 г. было принято решение убрать поручневые антенны со всех танков и заменить их штыревыми, имевшими и меньшую заметность, и меньшую стоимость. Но полностью осуществить это важное мероприятие до начала войны так и не успели.

На рубеже 1938–1939 гг. танковые войска были реорганизованы: количество танков в танковых взводах увеличили с трех до пяти, соответственно увеличилось и количество танков в бригадах. Механизированные корпуса переименовали в танковые, а число танков в их составе выросло с 463 до 658 (по штату: 560 боевых и 98 учебных) [122]. Два из существовавших тогда четырех корпусов приняли участие в польской кампании 1939 г.

Советская военная теория предвоенных лет, выраженная в трудах, лекциях, учебных разработках, в основном соответствовала требованиям своего времени. Но развивалась она сама по себе. В боевой подготовке войск и штабов учитывалась только одна, единая точка зрения, утвержденная высшей инстанцией, никаких иных вариантов не признавалось. Многие выводы и рекомендации ученых так и не были реализованы в практической подготовке вооруженных сил и всей страны к будущей войне. После разоблачений многочисленных «врагов народа» многие труды видных советских военных теоретиков, особенно тех, кто был репрессирован, вообще оказались под запретом.

КАДРОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ КРАСНОЙ АРМИИ

Нехватка материальных средств и недостатки технического характера являлись отнюдь не первостепенными проблемами в предвоенной Красной Армии. Гораздо серьезнее обстояло дело с подготовкой личного состава войск. Эта проблема была связана с низким образовательным уровнем, характерным тогда для большей части населения СССР. В 1939 г. только 7,7 % его жителей закончили хотя бы семь или более классов, а высшее образование имели только 0,7 %. У мужчин возраста 16–59 лет эти показатели были заметно выше — соответственно 15 % и 1,7 %, но все равно оставались недопустимо низкими [123]. Это приводило к острому дефициту грамотных специалистов, особенно среди технических родов войск.

Да что говорить о рядовых специалистах, когда в РККА фактически не имелось полноценных младших командиров. В армиях других стран они назывались унтер-офицерами или сержантами и по существу являлись становым хребтом армии, делающим ее дисциплинированной, устойчивой и боеспособной. В Красной Армии они мало отличались от рядовых солдат и по своему образованию, и по обученности, и по опыту. Для выполнения функций, которые в других армиях поручались унтер-офицерам или сержантам, в РККА возникала необходимость привлекать командиров среднего звена. К тому же слабую подготовку тогдашних краскомов и, соответственно, низкую эффективность их работы приходилось компенсировать увеличением штатов командного и начальствующего состава, брать, что называется, числом. Поэтому, например, в управлении предвоенной советской стрелковой дивизии было втрое больше офицеров, чем в современной ей немецкой пехотной. И это при том, что немецкая дивизия насчитывала тогда на 16 % больше личного состава, чем советская. В связи с этим сложилась парадоксальная ситуация: несмотря на большое количество красных командиров (к июню 1941 г. — 659 тыс.), Красная Армия постоянно испытывала некомплект комначсостава относительно штата. В 1939 г. на одного командира РККА приходилось шесть рядовых. В то же самое время в вермахте их было 29, в английской армии — 15, во французской — 22, а в японской — 19 [124]. В большинстве своем красные командиры не отличались объемом и высоким качеством знаний. Да это и понятно, ведь им зачастую приходилось начинать свое освоение избранной специальности, не имея для этого необходимой базы. В 1929 г. 81,6 % курсантов, принятых в военные школы сухопутных войск, пришли туда лишь с начальным образованием. В пехотных школах таких было еще больше — 90,8 %. Со временем положение стало постепенно улучшаться, но очень медленно. Через 4 года доля курсантов с начальным образованием снизилась до 68,5 %, но в бронетанковых училищах она по-прежнему составляла 85 % [125].

Это объяснялось не только низким средним уровнем образования по всему СССР. Сыграла свою отрицательную роль и проводимая в стране последовательная политика предоставления преимуществ для поступления на учебу выходцам из рабочих и крестьян. Пролетарское или крестьянское происхождение служило пропуском в учебные заведения, но никак не могло заменить необходимые знания будущим командирам и воспитателям солдат. Полуграмотных курсантов приходилось прежде всего обучать элементарным вещам. Время на это тратилось за счет уменьшения часов на профессиональную подготовку. С настоятельной необходимостью ликвидировать безграмотность сталкивались не только курсанты военных школ, но и многие слушатели военных академий.

Но даже и таких выпускников в армии остро не хватало. Накануне войны высшим военным образованием могли похвастаться только 7,1 % командно-начальствующего состава Красной Армии, среднее было у 55,9 %, ускоренные курсы — у 24,6 %, а оставшиеся 12,4 % не получили вообще никакого военного образования [126]. Большинство командиров не имели военного образования или получили звание после окончания краткосрочных курсов. Таких командиров во всей предвоенной Красной Армии было 37 %. Но среди среднего комначсостава, от младшего до старшего лейтенантов, их доля была куда выше. А они, командуя взводами, ротами и батальонами, непосредственно обучали бойцов и готовили их к будущим боям. Именно от них во многом зависел реальный уровень боеготовности их подразделений. При этом им и самим надо было еще многому учиться.

О том же говорилось и в «Акте о приеме Наркомата Обороны Союза ССР тов. Тимошенко С.К. от тов. Ворошилова К.Е.», подготовленном в мае 1940 г.: «Качество подготовки командного состава низкое, особенно в звене взвод-рота, в котором до 68 % имеют лишь краткосрочную 6-месячную подготовку курса младшего лейтенанта» [127].

Из состоявших на учете 915 951 командира запаса армии и флота 89,9 % имели за плечами только краткосрочные курсы или вообще никакого военного образования [128]. Наглядной иллюстрацией недопустимо низкого уровня знаний советских командиров служит такой печальный факт: около четверти из них совершенно не умели пользоваться обыкновенной картой и компасом. Вот такая удручающая обстановка с образовательным багажом сложилась на нижних ступенях служебной лестницы РККА.

Даже среди 1076 предвоенных советских генералов и адмиралов высшее военное образование получили только 566, или немногим больше половины. При этом их средний возраст составлял 43 года, таким образом, и, большим практическим опытом они тоже не обладали. Особенно печально обстояли дела в авиации, где из 117 генералов только 14 имели высшее образование. В результате ни один из командиров авиационных корпусов и дивизий его не имел [129].

Впрочем, и сама система военного образования страдала многими недостатками. Военных учебных заведений в предвоенном СССР было не так уж мало: 19 академий, 10 военных факультетов при гражданских вузах, 278 училищ и школ, 68 курсов усовершенствования командного состава. Одновременно там обучались свыше 300 тыс. человек. Но квалифицированных преподавательских кадров для них остро не хватало. Так, училища ВВС имели преподавателей 44,1 % от штата. Материальная база этих училищ тоже далеко не соответствовала требованиям учебного процесса. Например, горючим они были обеспечены на 41,4 % от потребности [130]. Но во главу угла ставилась задача, прежде всего, как можно скорее обеспечить быстро растущую перед войной армию командирскими кадрами. Качество их подготовки считалось делом если не второстепенным, то наживным.

Кадровую проблему Красной Армии, несомненно, усугубили предвоенные массовые репрессии, организованные с ведома и по инициативе Сталина. Главным проводником кампании репрессий в Красной Армии, которая нанесла громадный урон боеспособности войск, стал нарком обороны К.Е. Ворошилов[27]. Он был в числе вдохновителей расправы над высшим командным составом Красной Армии под видом ликвидации так называемого «военно-фашистского заговора» (дело М.Н. Тухачевского, Н.Э. Якира, И.П. Уборевича и других). Сталин знал, что комсостав армии поделен на сторонников Ворошилова и Тухачевского. Многие руководители высших звеньев управления, прошедшие горнило Гражданской войны, знали истинную цену тому же Ворошилову, как военному деятелю, и не боялись высказать свое мнение о наркоме. Для устранения раскола в военном руководстве Сталин должен был сделать выбор между личной преданностью старых соратников и представителями передовой военной науки. Сталин выбрал первое.

Существуют многочисленные, хотя и зачастую весьма противоречивые сведения и мнения о масштабах и последствиях репрессий в армии и на флоте. Для максимальной объективности мы постараемся опираться на наиболее достоверную информацию. Она содержится, например, в отчете начальника Управления по начальствующему составу РККА Наркомата Обороны СССР Е.А. Щаденко «О работе за 1939 год» от 5 мая 1940 г. Согласно ему в 1937 г. только из Красной Армии без ВВС было уволено 18 658 человек, или 13,1 % списочной численности ее начсостава. Из них по политическим мотивам были уволены 11 104 человека, а еще 4474 подверглись аресту. В 1938 г. число уволенных составило 16 362 человека, или 9,2 % списочной численности выросшего к тому времени начсостава. Из них 7718 были уволены по политическим мотивам, а еще 5032 — арестованы. В следующем, 1939 г. масштаб репрессий резко снизился, уволено было только 1878 человек, что соответствовало 0,7 % списочной численности продолжающего расти начсостава. Из них по политическим мотивам уволили 284 человека, а арестовали — 73. Таким образом, за эти три года только сухопутные войска из 36 898 уволенных потеряли по политическим мотивам 19 106 человек, а еще 9579 человека были арестованы. Получается, что только прямые потери от репрессий и только в сухопутных войсках СССР достигли 28 685 человек. Причинами увольнения для еще 4048 человек за это же время было пьянство, моральное разложение и воровство. Остальные 4165 человек были исключены из списков армии по причине смерти, инвалидности или болезни [131]. Между тем положение с командными кадрами в Красной Армии становилось все более критическим. В 1938 г. некомплект комначсостава достиг 34 % от их штатной численности. Только кадровой армии недоставало 93 тыс. командиров, а командиров запаса требовалось гораздо больше — 300–350 тыс. [132]. В этих условиях репрессии пошли на спад, больше того, в 1937–1939 гг. были реабилитированы и восстановлены в армии И 178 человек, из них 9247 уволенных по политическим статьям и 1457 арестованных. Следовательно, безвозвратные потери советских сухопутных войск от репрессий за эти три года составили 17 981 человек [133]. Но далеко не все из них были физически уничтожены. По оценке известного ученого-историка д.и.н. О.Ф. Сувенирова, который многие годы посвятил изучению этого вопроса, в результате репрессий в предвоенные годы погибли примерно 10 тыс. человек комначсостава РККА [134]. Много это или мало? Сравнение названного числа с общей списочной численностью командного и политического состава показывает, что была утрачена только незначительная доля всех командиров и политработников. Но если рассортировать репрессированных по званиям и должностям, то мы увидим совершенно иную картину.

Наиболее тяжело репрессии отразились на верхушке командных кадров Красной Армии и Военно-Морского Флота, ее самой квалифицированной, опытной и образованной части. Возьмем, к примеру, два самых суровых в смысле репрессий года, 1937 и 1938-й. За этот период было арестовано только три младших лейтенанта и лиц, соответствующих им по званию, и столько же маршалов Советского Союза. На общей численности младших лейтенантов Красной Армии арест троих из них практически мало отразился. Зато из состоявших на службе в РККА в 1936 г. маршалов было арестовано 60 %. Тогда же были арестованы 14 командармов 1-го и 2-го рангов, что соответствовало 100 % имеющихся на сентябрь 1936 г., 84 комкора, или 135,5 %[28] их наличия в 1936 г. Для комдивов эти цифры составили 144, или 71,6 %, для комбригов — 254, или 53,6 %, для полковников — 817, или 47,7 %, для майоров — 1342, или 24,4 %, для капитанов — 1790, или 12,5 %, для старших лейтенантов — 1318, или 5,1 %, а для лейтенантов — 1173, или 2,0 % [135]. Надо добавить, что все эти цифры включают лиц, носивших звания, соответствующие вышеперечисленным, но не учитывают политсостав и тех арестованных, которых в 1939 г. успели освободить и восстановить в армии. В далеко не полном списке политсостава, репрессированного за 1937–1938 гг., числятся 14 армейских комиссаров 2-го ранга, 27 корпусных комиссаров, 72 дивизионных комиссара и 110 бригадных комиссаров [136]. Не были там учтены и флотские командиры, арестованные в 1938 г., но их мартиролог, хотя и очень неполный, уже опубликован и насчитывает, по меньшей мере, 16 человек [137].

В итоге, даже по неполным данным, только за два года Вооруженные Силы СССР безвозвратно потеряли 738 военачальников из своего высшего командного, начальствующего и политического состава, носивших звания, соответствующие генеральским. И это случилось в мирное время. Для сравнения: за долгие и трудные годы Великой Отечественной войны в общей сложности погибли и скончались по разным причинам 416 советских генералов и адмиралов [138]. Из них 79 умерли от болезней, 20 расстались с жизнью в результате несчастных случаев и катастроф, три покончили с собой при обстоятельствах, не связанных с боевыми действиями, а 18 были расстреляны и посмертно реабилитированы. Таким образом, боевые потери стали непосредственной причиной гибели 296 представителей советского генералитета. В плен во время войны попали 77 советских генералов [139], из них 23 погибших и умерших там уже учтены ранее. Следовательно, общие безвозвратные потери высшего командного состава СССР за годы войны составили 350 человек. Таким образом, безвозвратные потери высшего состава (известные нам далеко не полностью) только за два года репрессий (1937–1938 гг.) в два с лишним раза превысили безвозвратные потери за четыре долгих года самой кровопролитной в истории человечества войны.

Но убыль советских генералов в результате репрессий отнюдь не исчерпывается вышеназванными цифрами. К ним надо прибавить еще 13, которые были репрессированы накануне войны, а расстреляны уже после ее начала, и 18 вышеупомянутых, казненных и впоследствии реабилитированных ее участников [140]. Нет полной статистики и по тем из них, которые покончили с собой, не дожидаясь, когда за ними придут, как это сделали, например, армейский комиссар 1-го ранга Я.Б. Гамарник, армейский комиссар 2-го ранга А.С. Гришин, комкор Е.И. Горячев и бригадный комиссар СТ. Соломко.

Наглядной иллюстрацией опустошения, которое оставили после себя предвоенные репрессии в высшем эшелоне Красной Армии, является судьба членов Военного совета при Наркоме обороны СССР, созданного 19 ноября 1934 г. В него входил весь цвет тогдашнего высшего военного и политического руководства армии и флота. Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть на звания этих людей. В феврале 1936 г. в его состав входили пять маршалов Советского Союза, пять командармов 1-го ранга, девять командармов 2-го ранга, 31 комкор, пять комдивов, один комбриг, два флагмана флота 1-го ранга, два флагмана флота 2-го ранга, один флагман 1-го ранга, один армейский комиссар 1-го ранга, 13 армейских комиссаров 2-го ранга, шесть корпусных комиссаров, два коринженера, один коринтендант и один корврач, а всего 85 человек. Из них до войны или в самом ее начале 67 были расстреляны, три покончили с собой, причем один из них — уже в тюрьме, маршал В.К. Блюхер замучен во время следствия, двое осуждены, а еще двое арестовывались, но впоследствии были освобождены. Командарм 1-го ранга С.С. Каменев успел умереть своей смертью в 1936 г., но и его посмертно объявили «врагом народа». Таким образом, в начале войны из первоначального состава Совета в строю оставалось только девять человек… [141]. Можно представить, что могли присоветовать руководству оставшиеся члены, над которыми постоянно висел дамоклов меч репрессий, сразивших почти всех их соратников!

На должности репрессированных военачальников поневоле приходилось ставить тех, кто остался под рукой. О том, как это выглядело на деле, рассказал на заседании Военного совета 21 ноября 1937 г. комкор Н.В. Куйбышев, командующий войсками Закавказского военного округа:

«‹…› самое скверное — это, безусловно, неудовлетворительно или совершенно неудовлетворительно обстоит дело с подготовкой стрелковых войск и войсковых штабов. Основная причина того, что мы не изжили всех этих недостатков, заключается в том, что у нас округ был обескровлен очень сильно…

А вот я вам приведу факты. На сегодня у нас тремя дивизиями командуют капитаны. Но дело не в звании, а дело в том,…что, скажем, Армянской дивизией командует капитан, который до этого не командовал не только полком, но и батальоном, он командовал только батареей.

Почему мы его назначили? Я заверяю,…что лучшего мы не нашли. У нас командует Азербайджанской дивизией майор. Он до этого времени не командовал ни полком, ни батальоном и в течение последних шести лет являлся преподавателем военного училища.

Голос с места. Куда же девались командиры?

Куйбышев. Все остальные переведены в ведомство НКВД без занятия определенных должностей.[29]

У меня имеется дивизия Грузинская, которой командует майор. Он, то же самое, не командовал полком, правда, командовал батальоном, но последние 4 года занимал должность начальника военно-хозяйственного снабжения дивизии» [142].

Больше того, один капитан, чьим потолком в нормальных условиях является батальон, длительное время командовал войсками всего Сибирского военного округа [143].

Конечно, значительная нехватка командиров была вызвана, главным образом, быстрым ростом армии, за которым не поспевала система подготовки ее командно-начальствующего состава. Однако репрессии не только усугубили эту нехватку, но и заметно обострили и без того тяжелую ситуацию с обучением командных и технических кадров, особенно в высших военных учебных заведениях. Ведь их руководящий и преподавательский состав тоже серьезно пострадал в тот мрачный период. Из всех начальников военных академий уцелел лишь один. Были последовательно расстреляны пять сменявших Друг друга начальников Военно-морской академии и шесть руководителей курсов «Выстрел» [144].

Характерную картину тогдашней действительности нарисовал в своем выступлении на совещании высшего руководящего состава РККА, которое состоялось 23–31 декабря 1940 г., начальник Военной академии имени Фрунзе М.С. Хозин:

«С преподавательским составом на сегодняшний день у нас обстоит не совсем нормально. Комплектование академии преподавательским составом в 1940 г. выглядит так: мы получили 75 процентов нового преподавательского состава. Это, как правило, командиры, имеющие до 2 дет перерыва службы в Красной Армии, оторвавшиеся от войсковой практики и не имеющие методических навыков в деле преподавания. В числе прибывших преподавателей имеются командиры, у которых нет высшего военного образования, и целый ряд командиров, которые были отстранены от занимаемых должностей, вследствие невозможности их использования в войсках.

Уровень знаний и подготовки прибывающего для комплектования академии преподавательского состава чрезвычайно разнообразен. В отдельных случаях (а таких есть примерно 20 человек) просто не пришлось их допустить к преподаванию. С такими командирами-преподавателями пришлось организовать курсы доподготовки и до мая месяца они у нас будут заниматься на организованных для этого курсах. Только после этого мы их поставим, если можно так выразиться, в строй для преподавания.

‹…› из числа всех преподавателей, находящихся в академии, не имеют боевого опыта 81 человек — они ни разу, нигде, ни в какой войне не участвовали; с командным стажем в армии от 5 до 10 лет — 90 человек» [145].

Хозин имел все основания жаловаться на нехватку квалифицированных преподавателей в своем учебном заведении: в мае 1939 г. вместо 40 профессоров, положенных ему по штату, там было только 2, вместо 105 доцентов — 19, а вместо 75 адъюнктов — 12 [146]. Но Академия имени Фрунзе испытывала проблемы не только со своими преподавателями. В своем дальнейшем выступлении Хозин коснулся и ее слушателей:

«‹…› Академия сейчас численно чрезвычайно выросла и имеет в своем составе 2500 человек. Когда в 1938 г. принимался тот состав, который должен быть выпущен в этом году, то из 610 человек были приняты 453 человека с плохими оценками, причем они имели не только по одной плохой оценке, но по 2-3-4 и даже больше. Все это создает такое положение, при котором мы в ряде случаев работаем с командным составом — слушателями впустую. Я считаю, что на будущее нам нужно отказаться от такой погони за количественным комплектованием академии слушателями и перейти на качественный отбор» [147].

Последствия предвоенных репрессий оказались для Красной Армии особенно тяжелыми еще и потому, что она имела очень небольшой резерв офицеров, обладавших боевым опытом Первой мировой войны, который в полной мере использовали немцы. Тому были свои объективные причины, ведь значительное число офицеров старой армии погибли или бежали из страны в ходе революции и Гражданской войны. Но даже многим из тех, которые защищали советскую власть с оружием в руках, так и не удалось заработать у нее полное доверие. А ведь им нередко приходилось сражаться против своих же бывших товарищей, воевавших на стороне белых, и тем самым на деле доказывать свою преданность новому государству. Таких к концу Гражданской войны служило в Красной Армии примерно 75 тыс. из 250 тыс. бывших царских офицеров. При этом многие из них занимали ключевые должности. Так, начальниками штабов дивизий РККА за годы Гражданской войны служило примерно 600 бывших офицеров. В межвоенный период их последовательно «вычищали» из армии, а в 1937–1938 гг. жертвами репрессий стали 38 из уцелевших к тому времени 63 бывших начштадивов [148]. В итоге из 600 бывших «военспецов», имевших боевой опыт на должности начштаба дивизии, к началу Великой Отечественной войны на службе в Красной Армии остались только 25, такая вот грустная арифметика… При этом большинство из них лишились своих должностей не по возрасту или состоянию здоровья, а только по причине неподходящей анкеты. Подобные меры окончательно добили преемственность Красной Армии со старой русской военной школой, и без того уже основательно разрушенную революцией.

Репрессии не только нанесли Красной Армии чувствительные потери в командных кадрах. Не менее тяжело отразились они на морали и дисциплине личного состава, существенно подорвав взаимное доверие бойцов и командиров. Да это и понятно: многие известные всем и каждому в СССР полководцы, легендарные герои Гражданской войны, воспетые в стихах и прозе, чьи портреты можно было встретить повсюду, включая школьные учебники, в одночасье оказались матерыми заговорщиками, двурушниками, шпионами, диверсантами и предателями. Причиной многочисленных проблем, ошибок и недочетов в армии и государстве была объявлена враждебная деятельность замаскированных «врагов народа». Поиск этих «врагов» и их разоблачение стали первейшим долгом всех граждан страны, в том числе и военнослужащих. И вот началась настоящая вакханалия доносов. Бойцы теряли веру в своих командиров и с подозрением следили за каждым их шагом. Командиры, в свою очередь, снижали требовательность к подчиненным, боясь вызвать их недовольство. Вдобавок ко всему этому в РККА вспыхнула нешуточная эпидемия пьянства. Красноармейцы пили, чувствуя свою безнаказанность, а их начальство пыталось залить спиртным тревогу и неуверенность в завтрашнем дне. Больше того, командиры и политработники нередко пьянствовали со своими подчиненными, стараясь таким дешевым путем завоевать их доверие, а на деле лишь окончательно подрывая свой авторитет. Широкий размах этого позорного явления вызвал появление специального «Приказа о борьбе с пьянством в РККА» № 0219, подписанного Ворошиловым 28 декабря 1938 г. Он начинался откровенным признанием:

«За последнее время пьянство в армии приняло поистине угрожающие размеры. Особенно это зло вкоренилось в среде начальствующего состава» [149].

Ему вторил и приказ наркома ВМФ № 010 от 17 января 1939 г., который открыто констатировал: «Пьянство стало бичом флота» [150].

Еще одним серьезнейшим последствием репрессий стало у многих советских командиров всех рангов нежелание проявлять инициативу из-за боязни ответственности за ее неудачу. Никто не хотел быть обвиненным во вредительстве со всеми вытекающими из этого последствиями. Гораздо проще и безопаснее было старательно выполнять спущенные сверху приказы, какими бы бессмысленными они ни казались, а потом пассивно дожидаться новых руководящих указаний и, главное, «не высовываться». Но то, что было выгодно для спокойного житья отдельных людей, очень часто наносило немалый вред общему делу, особенно в условиях войны.

Широкомасштабные репрессии в СССР и его армии во второй половине 30-х годов происходили на глазах у всего мира. И мало кто в этом мире верил постоянным заклинаниям в тогдашней советской печати, что, «очищаясь от военно-фашистской скверны, Красная Армия тем самым укрепляет свои ряды». В этой связи особенно интересно узнать, как воспринимали происходящие тогда в Советском Союзе беспрецедентные изменения служившие там иностранные военные атташе. Ведь именно в их непосредственные должностные обязанности входила оценка военного потенциала страны пребывания и информирование о ней политических руководителей их государств.

Вот что докладывал своему правительству в июне 1937 г. французский военный атташе в Москве подполковник Л. Симон:

«Армия, которая до последнего времени находилась в привилегированном положении, более не избавлена от потрясений, которым подвержены и продолжают подвергаться другие органы. Меры в отношении армии приобретают все более явный политический характер, что не может не нанести ущерба ее боеспособности» [151].

Растущий вал разоблачений «врагов народа» поверг Симона в полное недоумение. Еще бы, ведь заместители наркома путей сообщения, как это было официально объявлено, устраивали крушения поездов, а заместители наркома обороны готовили поражение своей армии в будущей войне… Что можно было подумать о наркоме Ворошилове, который выдвинул на посты своих заместителей и командующих военными округами матерых шпионов и изменников? Все это просто не укладывалось в голове, но тогда у Симона возник вполне закономерный вопрос:

«Если же официальные объяснения не соответствуют действительности, то какова цена режиму, который стремится уничтожить энергичных и сведущих людей, служивших ему почти двадцать лет?» [152].

Симон сделал из разворачивающихся на его глазах бурных событий однозначный вывод:

«‹…› следует признать, что переживаемый СССР внутренний кризис серьезно уменьшает его военный потенциал» [153].

Примерно в это же самое время, 17 июня 1937 г., военный атташе США в Москве подполковник Ф.Р. Фэймонвилл направил в Вашингтон свой доклад с аналогичными заключениями:

«Поскольку снижение уровня боеготовности Красной Армии отрицательно сказывается на безопасности Советского Союза, страна жестоко пострадала в результате событий 11 июня[30]

В связи с тем, что сильная Красная Армия в последние три года была несомненным фактором мира в Европе, ее недавнее ослабление в результате казни маршала Тухачевского и его соратников существенно подрывает силы, выступающие за мир, и создает куда более вероятные перспективы для японской и фашистской агрессии» [154].

Весной 1938 г. после аншлюса Австрии французское руководство стояло перед важнейшим выбором: следует ли ему попытаться силой остановить растущие на глазах претензии Гитлера к Чехословакии или продолжать проводить политику его умиротворения? Одним из решающих факторов, повлиявших на это решение, был доклад французского посла в СССР Р. Кулондра своему правительству, в котором тот высказал мнение, что «СССР готовится, главным образом, к оборонительной войне». Кроме того, как он отметил, «грозной неизвестной величиной является реальная ценность командования». Поэтому Кулондр сделал однозначный вывод: в случае войны с Германией Франции не стоило рассчитывать на существенную военную помощь со стороны России, которая «подверглась такому кровопусканию, что не может не находиться в ослабленном состоянии» [155].

В то же самое время английский военный атташе подполковник Файэрбрэйс в докладе своему Министерству иностранных дел полагал, что Красная Армия по-прежнему сильна в обороне. Однако, по его мнению:

«‹…› с военной тонки зрения имеются значительные сомнения относительно того, способен ли Советский Союз выполнить свои обязательства по договору с Чехословакией и Францией, ведя наступательную войну» [156].

В конце июня 1938 г. новый военный атташе Франции в СССР полковник О.-А. Паласе, который постоянно выступал за тесное сотрудничество своей страны с Советским Союзом и был склонен оправдывать многие происходившие в нем тогда события, тем не менее доносил в Париж:

«1) Красная Армия, вероятно, более не располагает командирами высокого ранга, которые бы участвовали в мировой войне иначе как в качестве солдат или унтер-офицеров.

2) Разработанная Тухачевским и его окружением военная доктрина, которую наставления и инструкции объявили вредительской и отменили, более не существует.

3) Уровень военной и общей культуры кадров, который и ранее был весьма низок, особенно упал вследствие того, что высшие командные посты были переданы офицерам, быстро выдвинутым на командование корпусом или армией, разом перепрыгнувшим несколько ступеней и выбранными либо из молодежи, чья подготовка оставляла желать лучшего и чьи интеллектуальные качества исключали критичную или неконформистскую позицию, либо из среды военных, не представляющих ценности, оказавшихся на виду в гражданскую войну и впоследствии отодвинутых, что позволило им избежать всякого контакта с «врагами народа». В нынешних условиях выдвижение в Красной Армии представляет своего рода диплом о некомпетентности.

4) Чистка, распространяющаяся по лестнице сверху вниз, глубоко дезорганизует воинские части и скверно влияет на их обучение и даже на условия их существования. В этом отношении весьма показательны все более многочисленные нарекания на плохое обслуживание военной техники и учреждение Ворошиловым «комиссий по экономическому сотрудничеству». Примечательно, что деятельность этих комиссий, превращающая воинские части в сельскохозяйственные предприятия и затрудняющая обучение, тремя годами ранее была признана вредной и отменена.

5) Непрекращающиеся перемещения офицеров,‹…› против чего советское командование с 1930 г. решительно выступало, вследствие чистки стали как никогда многочисленными‹…›

6) Учреждение института военных комиссаров[31], усилия, прилагаемые для того, чтобы поставить во главе воинских частей офицеров, служивших в отдаленных друг от друга местностях и незнакомых между собой, и все более непосредственное наблюдение со стороны органов государственной безопасности ставит кадры Красной Армии в положение невозможности полезной работы и лишает их всякой инициативы и увлеченности делом.

7) Даже дисциплина подорвана критикой со стороны подчиненных, которых к тому подталкивают и поощряют, своих начальников, постоянно подозреваемых в том, что завтра они окажутся «врагами народа».

Эта прискорбная ситуация, которая нанесла советским кадрам (по крайней мере, высшему командованию) более серьезный урон, чем мировая война, делает Красную Армию в настоящее время почти непригодной к использованию. Советские власти отдают себе в этом отчет и прилагают неослабные усилия по скорейшей подготовке новых кадров. Однако, несмотря на создание многочисленных новых училищ и интенсивное направление офицеров на курсы повышения квалификации, для того, чтобы зарубцевались тяжелейшие раны от катастрофы, вызванной чисткой, по всей вероятности, потребуются многие годы» [157].

Просим извинения у читателя за пространную цитату, в которой изложен весьма компетентный, на наш взгляд, анализ кадровой политики советского руководства и состояния боеспособности РККА в связи с репрессиями. Представители ближайших соседей СССР сделали те же самые выводы из происходящих там событий. Скажем, латышский военный атташе майор Понтер в августе 1938 г. написал в Ригу:

«Быстрая смена командиров и исчезновение имен прежних вождей из печати свидетельствуют о том, что армия понесла огромные потери за время чисток. ‹…› боеспособность Советской армии так сильно пострадала в результате недавних расследований и казней, что советский режим осознал свою неспособность воевать и пойдет на неограниченные уступки, лишь бы избежать сейчас большой войны» [159].

По оценке польского министра иностранных дел Бека, после больших московских процессов СССР стал «слишком слаб, чтобы начать военные действия» [160].

Такое низкое мнение о боевой готовности Красной Армии и уровне подготовки ее командного состава, несомненно, поощряло его врагов на агрессивные действия. В то же самое время и потенциальные друзья больше не рассматривали Советский Союз в качестве подходящего возможного союзника. Его перестали считать сильным в военном отношении и те, и другие. Причем именно тогда, когда Вторая мировая война была уже на пороге…

Глава 3. НАЧАЛО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

ОБСТАНОВКА В ЕВРОПЕ В КАНУН ВОЙНЫ

В ночь на 30 сентября 1938 г. в Мюнхене руководители Англии и Франции подписали печально знаменитое соглашение и тем самым допустили грубейшую политическую ошибку, пойдя на поводу у Гитлера и отдав ему Судетскую область Чехословакии. Тогда перед ними стоял нелегкий выбор: немедленно начать войну с Германией или довериться обещанию фюрера, громогласно заявившему за три дня до Мюнхенского сговора на митинге в берлинском Дворце спорта перед 15 тысячами нацистских активистов:

«Мы подходим сейчас к последней проблеме, требующей своего разрешения. Это последнее территориальное требование, которое я выдвигаю перед Европой. В 1919 году три с половиной миллиона немцев были отрезаны от своих соотечественников группой сумасшедших политиков».

И добавил, обращаясь в адрес английского премьер-министра Чемберлена:

«Я по-прежнему заверяю его, что, когда чехи урегулируют отношения со своими национальными меньшинствами, государство Чехословакия перестанет меня интересовать, и, если хотите, я могу дать ему еще одну гарантию: нам не нужны никакие территории Чехословакии» [161].

В тот злосчастный день Чемберлен и его французский коллега Даладье предпочли поверить лживым словам фюрера. Они хотели купить долговременный мир в Европе за кусок чешской земли, но договору, подписанному ими в Мюнхене, была суждена короткая жизнь. Всего через полгода, несмотря на все свои обещания, Гитлер без всякого смущения проглотил Чехию. Все было сделано без применения силы: оказалось вполне достаточно только угрозы со стороны Германии. Слабовольный чешский президент Гаха не выдержал бесцеремонного давления нацистов и 15 марта 1939 г. сам подписал в Берлине официальную декларацию. Там говорилось:

«Президент Чехословакии заявил, что, стремясь ‹…› к окончательному установлению мира, он с полным доверием отдает судьбу чешского народа и страны в руки фюрера германского рейха» [162].

В тот же день немецкие войска начали оккупацию Чехии (Богемии) и Моравии, а назавтра всему миру было объявлено об их присоединении к Германии в качестве протектората. Еще накануне, 14 марта, от Чехии отделилась Словакия, создав свое собственное марионеточное правительство. Таким образом, формально Гитлер не нарушил Мюнхенское соглашение: Чехословакии, незыблемость границ которой была гарантирована, де-юре уже не существовало. Тем не менее, все эти драматические события полностью развеяли все былые иллюзии лидеров западных стран относительно действительных намерений и целей германского руководства. Они, наконец, осознали, что их прежняя близорукая политика умиротворения только поощряла растущий аппетит нацистов, которых можно было остановить только силой или, по крайней мере, угрозой силы.

Следующей жертвой германской агрессии должна была стать Польша. Уже 21 марта немцы в ультимативной форме потребовали у поляков присоединить Данциг к Германии и построить через «польский коридор» экстерриториальную железную дорогу, а заодно и шоссе. В такой обстановке во время дебатов в британском парламентском Комитете по иностранной политике 27 марта Чемберлен высказался о необходимости принять вызов Гитлера, чтобы «обуздать и сорвать попытку Германии добиться мирового господства» [163].

А 31 марта он уже во всеуслышание объявил в парламенте:

«‹…› в случае любой акции, которая будет явно угрожать независимости Польши и которой польское правительство соответственно сочтет необходимым оказать сопротивление своими национальными вооруженными силами, правительство Его Величества считает себя обязанным немедленно оказать польскому правительству всю поддержку, которая в его силах» [164].

Франция заняла аналогичную позицию. Совместно с Англией она начала предпринимать практические шаги по укреплению своих собственных военных возможностей и расширению антигерманской коалиции. Одним из этих шагов стали переговоры между военными представителями Англии, Франции и Польши. Их целью было установление более тесного сотрудничества перед лицом растущей на глазах угрозы со стороны Германии.

В отличие от чехов, поляки были готовы в случае необходимости без колебания сражаться с немцами. Больше того, 18 августа 1939 г. посол Польши во Франции Ю. Лукасевич самоуверенно заявил министру иностранных дел этой страны Ж. Боннэ: «Не немцы, а поляки ворвутся в глубь Германии в первые же дни войны!» [165]. Чуть позже, 26 августа, один из польских министров без тени сомнения уверял американского посла в СССР Джозефа Дэвиса: «Через три недели после начала войны польские войска будут в Берлине» [166]. Однако, несмотря на воинственные заявления политиков Польши, ее военные достаточно трезво оценивали свои реальные возможности. Польский главнокомандующий Рыдз-Смиглы информировал французский генштаб, что на случай войны с Германией его армия имеет сугубо оборонительные планы. Их главной целью ставилось «причинить немцам наибольшие потери и не дать себя разбить до начала операций союзников на Западе» [167].

Для успешного противостояния вермахту полякам не хватало оружия, особенно современного. От союзников они надеялись получить, в первую очередь, танки и самолеты, но в конечном итоге досталось им немного. Главным приобретением стали 50 французских легких танков Рено R-35. Они поступили в Польшу в июле 1939 г., незадолго до начала войны, поэтому освоить их как следует не успели. Кроме них, поляки получили для ознакомления и оценки три французских легких танка «Гочкис Н-35» и единственный экземпляр английского легкого танка «Матильда I». Еще 50 R-35 были закуплены, но их так и не удалось доставить в Польшу прежде, чем разразилась война.

С авиацией дела обстояли еще хуже. Англия и Франция тогда и сами заметно уступали Германии в количестве современных боевых самолетов. Им пришлось предпринять большие усилия для ликвидации этого отставания, и они не могли себе позволить экспортировать большие количества дефицитной техники даже своим ближайшим союзникам. В этой связи хотелось бы прояснить одно старое заблуждение. Видный советский историк Д.М. Проэктор еще в начале 60-х гг. опубликовал монографию, в которой утверждал:

«‹…› Британцы уклонялись от оказания Польше помощи оружием для сухопутных сил и флота, но обещали значительную поддержку в воздухе путем передачи Польше 524 бомбардировщиков, 500 истребителей и 280 самолетов других типов, что казалось вполне достаточным для противодействия германским военно-воздушным силам» [168]. Число обещанных Польше самолетов (1304) вызвало у нас большие сомнения. Проэктор в своей книге сослался на польского военного историка Ежи Кирхмайера. На указанной им странице 15 действительно речь идет о самолетах:

«Согласно данным, переданным через генерала Клэйтона и полковника Дэвидсона, в мае 1939 г. британская авиация могла использовать против немцев в первой линии: 524 бомбардировщика, 500 истребителей, 96 связных самолетов, 184 разведчика и гидросамолета» [169]. Как видим, речь шла об общем парке боевых машин английской авиации того периода. Эти цифры подтверждаются протоколом первого заседания польско-английских штабных переговоров по авиационным вопросам, состоявшихся 24 мая 1939 г., который опубликован в сборнике документов, изданном в Варшаве в 1968 г. Англию представлял полковник авиации Дэвидсон. В ходе обсуждения он информировал своих польских коллег[32] о текущем состоянии дел в английских ВВС. На тот момент они насчитывали:

«524 бомбардировщика с радиусом действия свыше 560 км, 500 истребителей (1. VI. 39), из них 50–70 % современных, 96 самолетов для связи с наземными войсками, 184 разведчика и гидросамолета» [170].

Понятно, что англичане вовсе не собирались отправить полякам сразу все свои самолеты первой линии. Видимо, Д.М. Проэктор воспользовался услугами недобросовестного переводчика и допустил досадную ошибку, которая, сожалению, тиражируется во всех последующих изданиях его книги, а также повторяется в трудах многих других историков.

В метрополии на складах хранилось еще 2 тыс. самолетов, которые безнадежно устарели и не годились для войны с Германией. Они сохранялись только на случай колониальных конфликтов и не были брошены в бой даже в самое тяжелое время «битвы за Англию». Поляков по понятным причинам интересовали только современные боевые машины. Тем более что им приходилось самим полностью оплачивать все поставки. Ведь понятия «ленд-лиз» в то время еще не существовало. В июле 1939 г., когда угроза войны неизмеримо возросла, прибывший в Варшаву начальник британского генштаба генерал Айронсайд «обещал поставить Польше 100 бомбардировщиков новейшей конструкции и 40 истребителей типа «Харрикейн» [171]. Но и эти самолеты в Польшу вовремя попасть не успели.

Но вернемся к англо-французской дипломатии весны 1939 г. Одним из направлений ее деятельности была известная попытка достигнуть военного союза с СССР, направленного против гитлеровской Германии. Ход и результаты политических и военных переговоров между представителями Англии, франции и СССР были неоднократно и подробно описаны. Попытаемся проанализировать причины их неуспеха.

Упомянутый нами перерыв в конце 1938 г. в разработке новых советских военных планов на фоне бурных событий в международной обстановке и существенного изменения границ в Европе произошел отнюдь не случайно. Он был связан, очевидно, с тем обстоятельством, что высшее советское руководство никак не могло окончательно определиться, кого же следует считать своим наиболее вероятным противником, а кого — партнером. Все более возрастающая угроза со стороны нацистской Германии никаких сомнений не вызывала, однако наряду с ней в будущие враги записывали не только Польшу и Финляндию, но иногда даже Швецию, которая сохраняла нейтралитет во всех войнах, начиная еще с 1814 года. В директиве Ворошилова и Шапошникова наркому ВМФ от 27.02.1939 говорилось:

«Оперативный план РККА на 1939 год исходит из предположения одновременного выступления против СССР:

на Западе — объединенных сил Германии и Польши, с вероятным участием военно-морского флота Италии и на ВостокеЯпонии.

Учитывается возможность сохранения нейтралитета Финляндией, Эстонией, Латвией, Румынией, Болгарией и Турцией, длительность и устойчивость которого будут зависеть от создавшейся политической обстановки и успехов первых операций РККА и РКВМФ»[172].

Нельзя не отметить, что Финляндию, Эстонию, Латвию и Румынию, которых раньше неизменно причисляли к списку первых врагов СССР, на этот раз перевели в потенциально нейтральные страны. Зато Англию неизменно продолжали рассматривать в качестве ‹…› скрытого организатора и руководителя агрессии» против Советского Союза [173]. Зная все эти обстоятельства, не приходится удивляться провалу политических и военных переговоров между Англией, Францией и СССР в канун Второй мировой войны. У них было очень мало шансов закончиться успехом, слишком глубокая пропасть недоверия разделяла их участников. Для этого недоверия у обеих сторон были свои веские причины. Прежде всего долголетняя взаимная неприязнь, начавшаяся сразу после заключения сепаратного Брестского мира в 1918 г. и аннулирования большевиками всех российских долгов. Сыграли свою отрицательную роль и непрерывная враждебная пропаганда, которую вели друг против друга непримиримые идеологические противники, а также неоднократные обоюдные попытки подорвать друг у друга общественный строй. При этом каждый имел основания опасаться, что ему придется в конечном итоге голыми руками таскать каштаны из огня для выгоды другого, и, естественно, не желал этим заниматься.

Позорное Мюнхенское соглашение тоже внесло несомненный отрицательный вклад в срыв попытки создать широкую коалицию, направленную против растущей агрессии со стороны Германии. Оно не только поощрило дальнейшие аппетиты Гитлера, но и сильно подорвало веру СССР в желание Англии и Франции предпринять какие-то практические меры для обуздания нацистской агрессии. Кроме того, в то время Советский Союз в экономическом и военном отношении выдвигался в число ведущих стран мира и хотел, чтобы с ним считались в важных международных делах подобающим образом. Поэтому Сталин почувствовал себя незаслуженно оскорбленным, когда его страну бесцеремонно отстранили от участия в решении судьбы Чехословакии осенью 1938 года.

Вопреки широко распространенному мнению, многое говорит о том, что СССР тогда совсем не рвался оказать реальную помощь чехам. Так, на запрос Праги о возможной военной помощи Чехословакии Москва специально долго не отвечала, пока не стало поздно. Дипломатическая и военная активность Советского Союза носили чисто демонстративный характер. На самом деле он ни с кем воевать не собирался. Неопровержимым доказательством этого является свидетельство видного военного историка и знатока предвоенного советского военного планирования генерал-полковника Ю.А. Горькова о том, что в Генштабе РККА план оказания военной помощи Чехословакии не разрабатывался даже впрок [174]. Еще один характерный штрих: когда поляки стали требовать у чехов отдать им Тешин, СССР выступил с официальной нотой, в которой угрожал денонсировать советско-польский договор о ненападении, если они не остановятся. Поляки в резкой форме отвергли советскую угрозу и все-таки ввели свои войска в Тешин. А СССР никак на это не среагировал, «забыв» о своей же ноте. Из-за этого его авторитет в глазах польского руководства сильно упал.

Тем не менее, сделка, заключенная в Мюнхене, была воспринята советскими руководителями как откровенная попытка повернуть немецкую агрессию на Восток, т. е. направить ее против СССР. На самом деле такая точка зрения никак не соответствовала действительности, ведь для Англии и Франции было абсолютно неприемлемо дать Германии даже малейшую возможность захватить громадные советские сырьевые и продовольственные ресурсы. Обладая ими, немцы, безусловно, становились доминирующей силой в Европе, а объединившись с Японией, вполне могли начать борьбу и за передел мира. Ко всему прочему, успешно апробированная союзниками в ходе Первой мировой войны стратегия блокады Германии потеряла бы всякий смысл, если бы ей удалось овладеть плодородными землями и неисчерпаемыми источниками сырья на Востоке. В действительности руководство Англии и Франции пошли на Мюнхенское соглашение с Германией, тщетно пытаясь сохранить статус-кво в Европе за минимальную цену. Однако в данном случае истинные мотивы действий англичан и французов не столь существенны. Гораздо важнее мнение, которое создалось о них тогда у руководства СССР. А это руководство увидело в Мюнхенском сговоре очевидное подтверждение обоснованности своего давнишнего глубокого недоверия к бывшим союзникам России по Антанте.

Англичане и французы тоже имели реальные основания не верить в возможности Советского Союза стать их полезным и эффективным партнером против Германии. После громогласного разоблачения широкомасштабных заговоров в 1937–1938 гг. и связанных с ними показательных судебных процессов и массовых «чисток» в стране и ее вооруженных силах, у них появились вполне обоснованные сомнения в надежности и устойчивости СССР как военного союзника и способности его армии успешно вести большую современную войну. Это наглядно иллюстрируют приведенные в предыдущей главе примеры донесений из Москвы иностранных военных атташе.

К этому можно добавить еще одно, не менее важное соображение: Англия и Франция так же, как и СССР, сильно недооценивали возросшую за последнее время военную мощь Германии и надеялись, что в случае необходимости сумеют справиться с ней своими собственными силами. — Никто тогда пока не осознавал, что многократно увеличившийся за короткое время после ликвидации версальских ограничений вермахт взял на вооружение не только новейшую военную технику, но и передовую тактику «блицкрига», превратившись фактически в одну из сильнейших в мире армий.

Англо-французское руководство все еще питало надежду, что перед лицом непосредственной угрозы отпора с их стороны Германия все-таки не посмеет пойти на авантюру и развязать очередную мировую войну. В то же время они не забывали, что события могут пойти по совсем иному сценарию, и были вынуждены строить свои отношения с СССР, учитывая эту возможность. Цели тогдашних англо-советских политических переговоров вполне откровенно изложены в меморандуме Министерства иностранных дел Великобритании от 22 мая 1939 г.:

«Кажется целесообразным заключить какое-то соглашение, в соответствии с которым Советский Союз пришел бы к нам на помощь в случае нападения на нас на Западе, и не только для того, чтобы принудить Германию вести войну на два фронта, но и, пожалуй, по причине, изложенной турецким министром иностранных дел генералу Вейгану: если война неизбежна, то необходимо попытаться вовлечь в нее Советский Союз, в противном случае в конце войны Советский Союз, с его нетронутой армией и лежащими в развалинах Англией и Германией, стал бы господствовать в Европе. (Имеются признаки того, что подлинная советская политика направлена — и будет направлена — на то, чтобы вовлечь нас в войну, а самим постараться остаться вне ее.) Пусть даже мы не можем полностью полагаться на искреннее желание или способность советского правительства выполнить свои договорные обязательства, но, тем не менее, альтернатива, при которой Советский Союз останется свободным от всяких ограничений и будет постоянно испытывать соблазн заигрывать с обеими сторонами и стравливать их между собой, может представить собой не менее, а, пожалуй, и более опасную ситуацию, чем та, которая возникнет в случае сотрудничества с недобросовестным или недееспособным партнером» [175].

Таким образом, британские политики полагали, что, несмотря на все недостатки, которые СССР имел в их глазах, заиметь его в качестве союзника будет куда полезнее, чем оставить нейтральным, не говоря уже о том, чтобы превратить во врага. В то же время они совершенно точно прочувствовали, в чем заключалась тогдашняя стратегия Сталина. А тот действительно считал войну неизбежной и в этой ситуации старался сыграть как можно более выгодную для себя роль. Свой план действий Сталин озвучил намного раньше описываемых событий, в речи на Пленуме ЦК РКП(б), произнесенной 19 января 1925 г.:

«Если что-либо серьезно назреет, то наше вмешательство, не скажу обязательно активное, не скажу обязательно непосредственное, оно может оказаться абсолютно необходимым. В этом именно надежда на то, чтобы победа могла быть для нас одержанной в данной обстановке. Это не значит, что мы должны обязательно идти на активное выступление против кого-нибудь. Это неверно. Если у кого-нибудь такая нотка проскальзывает — это неправильно. Если война начнется, мы, конечно, выступим последними, самыми последними, для того, чтобы бросить гирю на чашку весов, гирю, которая могла бы перевесить» [176].

Эти сталинские мысли и легли в основу советской внешней политики того времени. С его точки зрения заключение военного союза с Англией и Францией для СССР было крайне невыгодным, так как в этом случае Советскому Союзу пришлось бы вступить в войну с самого ее начала, ибо Сталин намеревался как можно дольше оставаться в стороне от надвигающейся битвы. Пока другие страны обескровливали бы друг друга в смертельной борьбе, он собирался укреплять свое государство и его армию. По расчетам Сталина, ему никуда не надо было спешить, поскольку он ожидал длительную борьбу на истощение между Германией и Англией с Францией по образцу Первой мировой войны. Позиция стороннего наблюдателя позволяла Советскому Союзу самому выбрать удобные для себя обстоятельства и время для вступления в войну, чтобы завершить ее по своему собственному сценарию. Этого как раз и опасались англичане.

Сталин решил не просто выжидать такой момент, а за это время извлечь максимальные выгоды, которые сулила позиция решающей третьей силы, стоящей над схваткой. Ведь ее, несомненно, стремились бы привлечь на свою сторону обе воюющие коалиции, готовые щедро заплатить за помощь своему потенциальному мощному союзнику. А перед войной англичане и французы не предлагали СССР никаких материальных приобретений. Результатом договора с ними было бы только предотвращение войны или откладывание ее на потом. Между тем еще в апреле 1939 г. начались первые осторожные взаимные советско-германские прощупывания на дипломатическом уровне. Вначале они были еще очень робкими, поскольку обе стороны вполне обоснованно опасались нарваться на оскорбительный отказ оппонента. Ведь представить политическими партнерами Германию и СССР было чрезвычайно трудно. Поэтому сначала речь шла, главным образом, об улучшении торговли между двумя странами.

Настоящий прорыв произошел 26 июля, когда немцы впервые предложили советским представителям ГА. Астахову[33] и Е.И. Бабарину[34] не просто абстрактное улучшение взаимоотношений, но и конкретные темы для переговоров о цене этого улучшения. Речь шла о Прибалтике, Польше и Румынии. Немцам нужно было только, чтобы СССР не оказался на стороне Англии, Франции и Польши в случае их конфликта с Германией. Заведующий восточноевропейской референтурой МИДа Германии К. Шнурре повторил уже звучавшую ранее фразу, что в «германской лавке есть все товары» для СССР [177]. Любопытно, как он обосновал саму возможность установления хороших политических отношений между коммунистическим СССР и фашистскими странами:

«‹…› во всем районе от Балтийского моря до Черного моря и Дальнего Востока нет, по моему мнению, неразрешимых внешнеполитических проблем между нашими странами. В дополнение к этому, несмотря на все различия в мировоззрении, есть один общий элемент в идеологии Германии, Италии и Советского Союза: противостояние капиталистическим демократиям. Ни мы, ни Италия не имеем ничего общего с капиталистическим Западом. Поэтому нам кажется довольно противоестественным, чтобы социалистическое государство вставало на сторону западных демократий» [178].

После личной беседы имперского министра иностранных дел Риббентропа с Астаховым, 3 августа, Шнурре подал идею добавить к желательному для обеих сторон торгово-кредитному соглашению секретный дополнительный протокол, оговаривающий общее улучшение отношений между ними. Первоначально из Москвы пришел резкий отказ на это неожиданное немецкое предложение, там не хотели привязывать политику к чисто экономическому документу. Но идея не пропала даром и очень скоро была претворена в жизнь, правда, в несколько ином качестве.

Невероятное, на первый взгляд, сближение СССР и Германии произошло совсем не случайно. Наряду с коренными идеологическими противоречиями у них были общие противники, и прежде всего — Англия. Сталин тогда считал ее куда более опасным врагом СССР, чем нацистскую Германию, так как серьезно опасался, что эта страна старается направить германскую агрессию в сторону Советского Союза. Он был вовсе не прочь, в свою очередь, расправиться с англичанами немецкими руками. Поэтому понятно, что новое серьезное немецкое предложение, изложенное Шуленбургом Молотову 15 августа, попало на благодатную почву. В этот день Шуленбург впервые заговорил о заключении между СССР и Германией не только широкого торгового договора, но и пакта о ненападении. Через два дня Риббентроп через германского посла уточнил, что речь идет о пакте на 25 лет. Немцы очень спешили, ведь до назначенного Гитлером срока нападения на Польшу оставались считаные дни. И Риббентроп заявил, что готов прилететь в Москву для подписания договора хоть на следующий день.

19 августа Шуленбург передал Молотову германский вариант будущего пакта. В тот же самый день он. получил от наркома иностранных дел советский проект договора, который, в отличие от германского, содержал не два, а пять пунктов. Самым важным из них было пожелание приложить к нему в качестве неотъемлемой части специальный протокол по внешнеполитическим вопросам. При этом срок действия договора ограничивался пятью годами. Гитлера не устраивало в советском предложении только одно: Риббентропа приглашали приехать в Москву слишком поздно, 26 или 27 августа. Такие сроки были совершенно неприемлемыми для немцев в связи с их намерением напасть на Польшу утром 26 августа. К этому времени они желали иметь в своем кармане уже подписанный и действующий договор, чтобы исключить всякие неожиданности в поведении Советского Союза после начала войны. В ответ на настоятельную личную просьбу Гитлера Сталин согласился принять Риббентропа раньше, 23 августа. Тот прибыл в Москву в час дня и продемонстрировал всему миру впечатляющий образец молниеносной успешной дипломатии. Это было совсем не трудно, поскольку заинтересованность сторон в скорейшем заключении договора была обоюдной. В целях скорейшего заключения договора Гитлер тогда с готовностью шел навстречу любым пожеланиям Сталина. Так, балтийские порты Либава (Лиепая) и Виндава (Вентспилс) были переданы в сферу советского влияния по первому же его требованию. Обстановка вынуждала фюрера не скупиться, и при разделе сфер влияния с Советским Союзом он проявил немалую щедрость. И немудрено: фактически немцы очень выгодно приобрели

бесценное для себя спокойствие на границе с СССР, отдав ему земли, которые им все равно не принадлежали и которые они в любом случае собирались вскоре отнять обратно. Сам Гитлер очень точно охарактеризовал соглашение с советской страной: «Это пакт с сатаной, чтобы изгнать дьявола» [179]. Ни у кого не возникало ни малейшего сомнения, что война не на жизнь, а на смерть между СССР и Германией — это только вопрос времени. И это время уже стремительно истекало…

Окончательно согласованный текст договора состоял из семи пунктов и был подписан в 2 часа 30 минут ночи 24 августа. При этом официальной датой его подписания считается 23 августа 1939 г. Свое название пакт получил в честь подписавших его Молотова и Риббентропа и вступил в силу немедленно, даже не дожидаясь ратификации, а срок его Действия устанавливался в 10 лет. При этом если ни одна из Договаривающихся сторон не денонсировала соглашение за год до его истечения, то оно автоматически продлевалось на последующие пять лет. Договор был немедленно напечатан во всех газетах, ведь в его содержании не было ничего необычного. Но дело было вовсе не в самом пакте: в его заключении не было особой необходимости, ведь еще 24 апреля 1926 г. в Берлине представители СССР и Германии уже подписали договор о ненападении и нейтралитете. Он был заключен на пять лет, а 24 июня 1931 г. продлен без указания срока истечения. Этот договор расторгался только через год после его денонсации любой из договаривающихся сторон, а в случае ее отсутствия продолжал действовать [180]. Действовал он и в 1939 г.

Очевидно, подлинный смысл пакта 1939 г. для обеих сторон заключался в оставшемся секретным для всего остального мира дополнительном протоколе. Вот его текст:

«При подписании договора о ненападении между Германией и Союзом Советских Социалистических Республик нижеподписавшиеся уполномоченные обеих сторон обсудили в строго конфиденциальном порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе. Это обсуждение привело к нижеследующему результату:

1. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами.

2. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Висла и Сана.

Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития.

Во всяком случае оба правительства будут решать этот вопрос в порядке дружественного обоюдного согласия.

3. Касательно юго-востока Европы с советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о ее полной политической незаинтересованности в этих областях.

4. Этот протокол будет сохраняться обеими сторонами в строгом секрете.

Москва,

23 августа 1939 г.

По уполномочию За Правительство

Правительства СССР Германии

В. Молотов И. Риббентроп» [181].

Необходимо отметить, что само заключение секретного протокола вне зависимости от его содержания было несомненным отходом от принципа отказа от тайной дипломатии, во всеуслышание провозглашенного на заре советской власти в «Декрете о мире». Тем более что секретный протокол прямо противоречил Статье 3 договора о ненападении между СССР и Польшей, заключенного 25 июля 1932 г. и продленного 5 мая 1934 г. до конца 1945 г. Там было сказано предельно четко:

«Каждая из договаривающихся сторон обязуется не принимать участия ни в каких соглашениях, с агрессивной точки зрения явно враждебных другой стороне» [182].

Мало того, руководители СССР и Германии келейно взяли на себя решение важнейших вопросов существования других стран, откровенно растоптав один из принципов основополагающих международного права — принцип суверенного равенства государств. Но люди, составившие и подписавшие пакт, меньше всего задумывались о моральной стороне своих действий и о каких-то правах тех стран и их населения, которые они беззастенчиво поделили между собой, ведь их гораздо больше заботила своя собственная выгода. Гитлер сделал Сталину предложение, от которого трудно было отказаться. Приняв его, советский вождь получил, наконец, реальную возможность присоединить к СССР земли, которые когда-то входили в состав Российской империи. Сталин тогда искренне считал этот шаг своим огромным успехом и был уверен, что теперь все козыри находятся в его руках и он мог диктовать условия большой международной игры, когда пожелает.

Между тем он не осознавал серьезнейшую внутреннюю противоречивость своей международной политики: основным военно-политическим и экономическим партнером Советского Союза стала нацистская Германия, страна с изначально глубоко враждебной ему идеологией. Тем самым СССР оказывал существенную помощь своему же несомненному смертельному врагу. Главным в этой помощи были даже не поставки в Германию стратегического сырья и не моральная поддержка ее на международной арене. Немцам была предоставлена бесценная возможность бить своих врагов поодиночке, и они ее не упустили.

Если кратко подытожить развитие событий^ Европе в канун Второй мировой войны и во время ее начального периода, то складывается следующая картина. Пользуясь попустительством руководства западных держав, и прежде всего Англии и Франции, с их близорукой политикой «умиротворения» Германии, кульминацией которой стало Мюнхенское соглашение, Гитлер и его клика создали на заранее подготовленном фундаменте рейхсвера мощную армию агрессии — вермахт. С овладением Австрией и Чехословакией, гитлеровская Германии вышла на выгодные исходные рубежи для развязывания Второй мировой войны. Обеспечив себе крепкий тыл в результате сговора с СССР, оформленного пактом Молотова-Риббентропа, нацистам удалось в короткие сроки коренным образом изменить соотношение сил в Европе в свою пользу. А потом настала очередь Советского Союза…

Поневоле возникает вопрос: была ли у Сталина альтернатива заключению пакта с нацистами, и если да, то какая? Как известно, история не терпит сослагательного наклонения, но это уже тогда, когда происшедшие события стали историей. А в то время у Сталина, безусловно, был выбор различных вариантов действий. Например, заключить военный союз с Англией и Францией, направленный против Германии. Мы уже говорили о том, почему эта возможность не была реализована. Можно добавить еще одну причину: несмотря ни на какие советы и уговоры англичан и французов, поляки категорически отказывались допустить Красную Армию на свою территорию, и у них были серьезные опасения. Вот как их сформулировал тогдашний министр иностранных дел Польши Ю. Бек:

«Маршал Ворошилов пытается осуществить теперь мирным путем то, чего он добивался при помощи военной силы в 1920 году» [183].

Однако упорство поляков в этом важном для них самих вопросе было отнюдь не беспредельным. Национальный герой Польши и ее многолетний лидер маршал Ю. Пилсудский завещал своим наследникам принцип, согласно которому запрещалось даже рассматривать возможность разрешения чужеземным солдатам войти в страну. Но во время войны это правило могло и смягчиться. Именно поэтому 19 августа 1939 г. начальник главного штаба польской армии генерал В. Стахевич в разговоре с французским и английским военными атташе вначале долго настаивал: «Польша не может согласиться, что иностранные войска вступят на ее территорию». Но затем он все же добавил: «‹…› с одной стороны, этот принцип был противопоставлен немцам, а с другой стороны, как только начнутся военные действия, он не будет иметь первоначального значения» [184].

По существу, СССР в то время было выгодно использовать территорию Польши в качестве предполья на случай войны с Германией. Польская армия своим сопротивлением обеспечила бы время, вполне достаточное для полной мобилизации и развертывания Красной Армии. В боях с поляками немцы понесли бы большие потери в людях и израсходовали немалые материальные средства, особенно горючее и боеприпасы. Вермахт оказался бы не способен немедленно начать интенсивные операции против СССР. При столкновении с Красной Армией его фланги не были обеспечены: ни Румыния, ни Финляндия в 1939 г. и сами не являлись союзниками Германии, и не имели на своей территории немецких войск. А главное, над германским тылом на Западе тогда нависала французская армия, которая одним фактом своего существования отвлекала на себя значительные силы немцев. При этом сам вермахт образца лета 1939 года был вовсе не так велик и силен, каким он стал через два года. У него еще не было ни свежего боевого опыта, ни значительных обученных людских резервов, ни достаточных материальных ресурсов, необходимых для ведения длительной войны на два фронта, ни даже разработанного плана войны с СССР. Таким образом, начальные условия для вступления в схватку с немцами осенью 1939 года для Красной Армии сложились бы намного более благоприятными, чем в злополучном июне 1941 года.

Даже простое уклонение от вступления в любые военные блоки и проведение простой политики враждебного нейтралитета по отношению к Германии было бы куда выгоднее для СССР, чем прямая материальная и моральная поддержка своего несомненного будущего врага. Немецкая экономика не была готова к длительной войне на истощение в условиях блокады, которую навязывали ей союзники. Об этом прекрасно знало германское военное руководство, поэтому Гитлер поспешил поднять настроение своих генералов еще до того, как соглашение с СССР было подписано. Выступая перед ними 22 августа 1939 г., он с ликованием заявил:

«Русские сообщили, что они готовы заключить пакт. Таким образом, я выбил из рук западных господ [Англии и Франции] их оружие» [185].

Гитлер имел в виду блокаду Германии союзниками, представлявшую собой смертельную угрозу и для ее экономики, и для всего населения.

В то время Третий рейх располагал достаточными ресурсами только для семи важнейших видов сырья из 30, незаменимых для работы военной промышленности. Особенно сказывалось отсутствие источников никеля, олова, вольфрама, молибдена, хрома, бериллия, платины и бокситов [186]. Еще больше усугубляла ситуацию отдаленность большинства источников импорта. Например, хром немцы закупали, главным образом, в Южной Африке и Турции, 90 % меди — преимущественно в британских доминионах, Африке, Чили и США, никель — в Канаде и Норвегии, сурьму и вольфрам — в Китае. Все бокситы ввозили с Балкан и из голландских колоний в Индонезии. Германии приходилось импортировать свыше 70 % потребляемой нефти и нефтепродуктов, при этом основным источником для них являлись Северная и Южная Америки [187].

Блокада союзников разом отрезала Третий рейх от большинства из этих источников. Прокормить себя немцы тоже были не в состоянии. Лишенная советских поставок Германия осталась бы без жизненно необходимого ей продовольствия и сырья, особенно такого стратегически важного, как нефтепродукты, цветные и легирующие металлы, хлопок и лесоматериалы. Размеры этих поставок были весьма внушительными: с сентября 1939 по 22 июня 1941 г. Советский Союз экспортировал в Германию товары общим весом 4 541 205 т [188].

Нельзя забывать и о других дефицитных товарах, которые попадали к немцам транзитом через советскую территорию. Так, по Транссибирской магистрали в Германию катились грузы из Японии, Китая и Маньчжоу-Го. Среди разнообразных товаров с Дальнего Востока наибольшее значение имели каучук, медь, вольфрамовая руда и продовольствие. Всего за 1940 г. и пять первых месяцев 1941 г. оттуда в рейх попали 378 608 т грузов. В те же самые сроки советские железные дороги перевезли в Германию из Афганистана 2430 т хлопка, шерсти и сухофруктов. Это же добро по тому же адресу шло и из Ирана. Кроме того, с сентября 1939-го до конца мая 1941 г. немцы получили оттуда немало продовольствия, кожи и других необходимых им товаров общим весом 107 580 т [189].

Таким образом, за время действия пакта Молотова- Риббентропа суммарный вес германского импорта из СССР, а также с Дальнего и Среднего Востока транзитом через территорию Советского Союза, достиг 5 029 823 т. Чтобы нагляднее представить себе величину этого обширного потока, достаточно сказать, что для его перевозки потребовались 8383 стандартных железнодорожных составов того времени. Значение, которое германское руководство придавало поставкам с Востока, наглядно демонстрирует его реакция на задержку отправки из СССР в Германию нефтепродуктов и зерна с 1 апреля 1940 г. Задержка произошла в ответ на невыполнение немцами советских заказов. Это немедленно привело к появлению следующего директивного документа:

«Все немецкие ведомства в своей работе обязаны исходить из того факта, что сырье из России для нас абсолютно жизненно необходимо, что для ведения длительной войны нам понадобится заключение дальнейших контрактов, и по этой причине очень важно, чтобы условия текущих контрактов были выполнены в срок, и чтобы исчезло всякое недоверие со стороны русских. Согласно ясно выраженному решению фюрера, в том случае, когда наши взаимные поставки для русских находятся под угрозой невыполнения, даже отгрузки для вермахта должны быть задержаны, чтобы обеспечить пунктуальные поставки в Россию» [190].

Без советских поставок петля блокады союзников куда туже затянула бы горло Германии, в распоряжении которой в то время еще не было захваченных ею позже на Западе огромных материальных ценностей и запасов полезных ископаемых. Тем более, что тогда она еще не захватила выгодных стратегических позиций, таких, как норвежские и французские порты. Подобная обстановка, несомненно, поощрила бы к решительным действиям влиятельных противников Гитлера среди немецкого генералитета и существенно уменьшила его шансы сохранить свою безраздельную власть. При этом промышленное оборудование и передовые технологии, полученные от немцев в период советско-германского сотрудничества, СССР вполне мог приобрести в США. Ведь без советской помощи Германии и без нападения Красной Армии на Финляндию американцы не стали бы объявлять «моральное эмбарго» на поставки техники и стратегического сырья в Советский Союз, как это произошло в действительности. Таким образом, Сталин, к несчастью, избрал наихудший вариант действий из всех имевшихся у него. Но этим список его предвоенных ошибок далеко не исчерпывается. Мы еще остановимся на них позже.

ПОЛЬША — ПЕРВАЯ ЖЕРТВА АГРЕССОРА

Краткая хроника событий августа-сентября 1939 г. позволяет проследить, как неотвратимо нарастала угроза начала войны. Когда Гитлер ранним утром 24 августа узнал о полном успехе миссии Риббентропа, он от радости начал стучать кулаками по стене и кричать: «Теперь весь мир у меня в кармане!» Согласно секретному дополнительному протоколу к заключенному пакту Молотова-Риббентропа, Польша была разделена на сферы интересов Германии и СССР. Но Сталин не взял на себя никаких обязательств использовать вооруженную силу для захвата своей сферы интересов. Она должна была достаться ему в качестве платы за невмешательство в войну между Германией и Польшей. Политика «умиротворения» со стороны Англии и Франции, неуступчивость Польши и заключение советско-германского пакта о ненападении привели к тому, что политический кризис 1939 г. перерос в сентябре в войну, развязанную Германией. При этом Гитлер до последнего момента надеялся, что Англия и Франция не предпримут никаких активных военных действий против Германии. Ведь она не была готова к ведению войны одновременно на Западном и Восточном фронтах. 31 августа начальник генерального штаба сухопутных сил вермахта записал в своем дневнике:

«Фюрер спокоен. ‹…› Он рассчитывает на то, что французы и англичане не вступят на территорию Германии» [191].

Целью первых операций германских войск ставились срыв мобилизации и развертывания польских вооруженных сил и последующий их быстрый разгром. В основу германского плана «Вайс» («Белый») была положена идея глубокого охвата, окружения и последующего уничтожения главных сил польской армии в районе западнее рек Висла и Нарев в ходе одной стратегической операции[35]. Решающая роль в осуществлении плана отводилась танковым и моторизованным соединениям и авиации. Тем самым Гитлер надеялся поставить Англию и Францию перед совершившимся фактом. Сосредоточение и мобилизация вермахта велись с соблюдением всех мер маскировки и дезинформации, чтобы не вызвать соответствующих действий со стороны Польши. В Восточную Пруссию войска направлялись под предлогом празднования 25-й годовщины разгрома русских войск в августе 1914 года. В Померанию и Силезию дивизии выдвигались якобы для усиления обороны. Танковые и моторизованные соединения были выведены на учения в готовности быстро выдвинуться в исходные районы в последний момент перед вторжением.

Для нанесения концентрических ударов были созданы две группы армий: со стороны Силезии — «Юг» под командованием генерал-полковника Г. фон Рундштедта в составе трех армий (322/3 расчетные дивизии, из них 4 танковые, 4 легкие[36] и 2 моторизованные); со стороны Померании и Восточной Пруссии — «Север» — генерал-полковника Ф. Бока (две армии, всего 20 1/2 дивизии, из них 3 танковые и 2 моторизованные). Для прикрытия промежутка между этими группами армий немцы выделили минимальное количество войск, которые должны были сковать польскую армию «Познань».

Польской разведке в основном удалось правильно вскрыть состав развертываемых на границе германских группировок. Так, поляки считали, что в группе армий «Юг» насчитывается 28 соединений, а у фон Бока — 20–22 дивизии. Польша могла противопоставить этой армаде 252/3 пехотной дивизии и 16 бригад (горнопехотных — 3, кавалерийских — 11 и броне-моторизованных — 2), в которых насчитывалось в общей сложности 1 млн. чел. Им пришлось сражаться против 1516 тыс. немецких солдат и офицеров.

Соотношение сил сложилось в пользу немцев по всем показателям:

— 531/6 немецкой дивизии против 332/3 польских (если приравнять одну дивизию к двум бригадам);

— семь немецких танковых и четыре легкие дивизии, а также отдельный танковый полк (2690 танков) против двух польских броне-моторизованных бригад, трех отдельных танковых батальонов, 11 групп танкеток, приданных кавбригадам, и 26 рот танкеток, приданных пехотным дивизиям (887 танков и танкеток, из которых только 475 было исправных);

— 9824 тыс. немецких орудий против 2840 польских;

— 2085 немецких самолетов, из них 1323 боевых против 433 польских, из них 313 боевых [192, 193, 194].

Немцы превосходили поляков и в качественном отношении. Это особенно бросается в глаза в отношении танковых войск. Германия выставила против Польши 87 средних танков Pz.III и 198 Pz.IV, 1127 легких Pz.II, 167 трофейных чешских легких танков, в том числе 112 Pz.35(t) и 55 Pz.38(t), а также 973 легких пулеметных Pz.I. Остальные 138 были командирскими танками.

В составе бронетанковых частей польской армии насчитывалось всего 22 танка «Виккерс-В» с короткоствольной 47-мм пушкой и 16 двухбашенных пулеметных «Виккерс-А» английского производства, 95 танков 7TPjw с 37-мм пушкой и 40 двухбашенных пулеметных 7TPdw (польские аналоги «Виккерса» или нашего Т-26), полсотни французских танков Рено R-35 с 37-мм пушкой и 90 безнадежно устаревших Рено FT-17, всего 313 боевых машин. Кроме этого, у них было еще 574 танкетки ТК и TKS. Кстати, на 24 TKS поляки успели установить 20-мм противотанковые ружья, которые легко пробивали противопульную броню легких немецких танков. Однако большое количество танкеток, особенно ТК первых выпусков, построенных в начале 30-х годов, были небоеспособны из-за сильного износа и отсутствия запчастей [195].

Немцы обладали превосходством и в воздухе: люфтваффе намного превосходило польскую авиацию и количественно, и качественно.

Таким образом, силы и средства сторон в германо-польской войне были несопоставимы. Да это и понятно, слишком велик был разрыв в людском и экономическом потенциале этих стран. В довершение к этому немцы широко использовали против поляков вооружение, боевую технику и боеприпасы, захваченные в Чехии. Результатом стало соотношение сил и средств на польско-германском фронте на 01.09.39, приведенное в таблице 3.1:

В соответствии с мобилизационным планом в Польше 23 марта 1939 г. приступили к скрытой частичной мобилизации войск. Были усилены соединения в ряде округов и созданы управления четырех армий и оперативной группы.

8 течение 13–18 августа были скрытно отмобилизованы еще

9 соединений. А 23 августа, в день подписания в Москве пакта Молотова-Риббентропа, началась скрытая мобилизация основных сил. Развертывание польских войск осуществлялось в соответствии с оперативным планом «Zachyd» («Запад»). Главный штаб польской армии недооценивал силы и возможности Германии и, соответственно, несколько переоценивал свои. Судя по районам сосредоточения армий вдоль границы, поляки рассчитывали не только оборонительными действиями удерживать свою территорию, но даже наступать. В частности, они намеревались ударами по сходящимся направлениям силами, расположенными в «польском коридоре» и вдоль границы с Восточной Пруссией, разгромить изолированную там группировку немецких войск. Однако немцы успели усилить свою группировку в этом анклаве и в Померании. Учитывая сложившееся соотношение в силах и средствах, эта задача оказалась для польской армии непосильной.

К тому же поляки, готовясь к позиционной обороне, полагали, что активные действия развернутся только после полного сосредоточения войск сторон и какого-то периода столкновений сил, прикрывающих мобилизацию и развертывание главных сил. Стремление удержать все районы по периметру своей границы привело к распылению их усилий. В этом заключался основной порок польского плана ведения войны, ведь еще со времен прусского короля Фридриха II известно крылатое выражение: «Кто обороняет все, не обороняет ничего». Более целесообразным представлялся вариант создания подготовленной обороны в глубине на менее растянутом фронте по берегам рек Висла и Варта. В этом случае польская армия имела бы лучшие шансы продержаться до начала активных действий Франции и Англии и тем самым затянуть войну. Но поляки предпочли принять бой на границе, а французы наступать не спешили.

Видимо, получив достоверные сведения о намерениях немцев начать вторжение, польские войска 26 августа получили приказ о выдвижении отмобилизованных соединений в намеченные районы сосредоточения. Действительно, еще 25 августа в 15.25 Гитлер отдал приказ о нападении на Польшу в 4.30 утра 26 августа. Но в тот же день в 20.30 он его отменил, узнав о подписании в 17.35 того же дня официального договора о взаимопомощи между Англией и Польшей в случае агрессии Германии. До того момента существовала только устная английская гарантия Польше, данная 31 марта 1939 г., которую Гитлер не считал серьезной. Известие о письменном договоре заставило его отложить нападение и еще раз обдумать ситуацию. Войска с трудом успели остановить, хотя при этом все же произошло несколько небольших стычек на границе, а один немецкий отряд, так и не получивший приказ об отмене наступления, захватил Яблунковский перевал. Поляки приняли эти инциденты за очередные немецкие провокационные акты в «войне нервов», которая уже давно шла на рубежах, разделяющих Польшу и Германию.

Все мероприятия по подготовке к военным действиям польское руководство проводило втайне от своих англо-французских союзников, учитывая их опасения, что решительные меры Варшавы могут подтолкнуть Германию к войне. Поэтому, когда 29 августа в Польше собрались объявить общую мобилизацию, Англия и Франция настояли на откладывании ее на 31 августа. Однако военное командование Польши 30 августа отдало приказ армиям и оперативным группам первого эшелона о занятии исходного положения. Благодаря скрытой мобилизации к утру 1 сентября удалось выполнить основные мероприятия мобплана на 70 %, но многие резервисты так и не смогли своевременно прибыть в свои части. Из-за различного рода задержек лишь около половины соединений польской армии успели выйти в районы оперативного предназначения, да и тем не хватило времени, чтобы полностью занять свои позиции. Однако польская авиация успела рассредоточиться на полевые аэродромы.

Во второй половине дня 28 августа Гитлер определил предварительный срок нападения — 1 сентября. Утром 31 августа он подтвердил срок начала боевых действий — на рассвете 1 сентября, а в 12.40 подписал «Директиву № 1 на ведение войны», в которой установил окончательное время нападения — 4.45 утра 1 сентября.

Непосредственным поводом к нападению Германии на Польшу послужил известный инцидент, организованный гитлеровцами в небольшом пограничном немецком городке Глейвице. Переодетые в польскую форму эсэсовцы вечером 31 августа захватили местную радиостанцию и передали в эфир антигерманское воззвание на польском языке. Через несколько минут они покинули место действия, оставив там трупы, одетые в польскую военную форму. На самом деле убитыми были, конечно, не поляки, а заключенные немецких концлагерей, которых немцы привезли с собой. Все это было шито белыми нитками, но нацисты мало заботились о правдоподобии, ведь 22 августа 1939 г. Гитлер вполне откровенно сказал своим генералам:

«Я дам вам пропагандистский повод для развязывания войны, а будет ли он правдоподобен — значения не имеет. Победителя потом не спросят, говорил он правду, или нет. Для развязывания и ведения войны важно не право, а победа. ‹…› Право — на стороне сильного» [196].

Германские ВВС в 4 часа 45 минут утра 1 сентября 1939 г. нанесли массированный удар по аэродромам, узлам коммуникаций и связи, экономическим и административным центрам Польши. В это же время учебный артиллерийский корабль (бывший броненосец) «Шлезвиг-Гольштейн», заранее прибывший в Данцигскую бухту, открыл огонь по польскому гарнизону на полуострове Вестерплятте из 280-мм орудий главного калибра. Одновременно сухопутные войска Германии перешли границу Польши.

Но боевые действия в Польше с самого начала стали развиваться совсем не так, как их спланировали в Берлине. На всех участках фронта поляки оказали яростное сопротивление и при первой возможности переходили в контратаки. Одной из них было суждено войти в историю. Она состоялась вечером первого дня войны на севере, в районе «польского коридора».

Там 18-й уланский полк из состава польской Поморской кавалерийской бригады противостоял подразделениям германской 20-й мд. Командир полка полковник К. Мастелаж увидел возможность незаметно обойти лесом позиции немецкой пехоты и ударить по ней с тыла. Имеющиеся в его распоряжении танкетки оказались неисправными, и он повел за собой два эскадрона, в которых насчитывалось около 250 бойцов, оставив остальные силы своего полка в обороне. Около 7 часов вечера поляки обнаружили на опушке леса втрое превосходящий их по численности немецкий пехотный батальон и, пользуясь внезапностью, бросились на него в конном строю в сабельную атаку. Решительным натиском уланы рассеяли вражескую пехоту, но, на их беду, туда вовремя подоспели несколько германских бронемашин. Неожиданно оказавшись под огнем их 20-мм автоматических пушек и пулеметов, конники были вынуждены ускакать обратно в лес, оставив на поле боя 20–25 убитых, включая своего храброго командира. На следующий день немцы привезли на место кровавой схватки двух итальянских корреспондентов и показали им трупы польских кавалеристов и их лошадей. Но вот рассказали они газетчикам отнюдь не правдивую историю боя, а пропагандистский вымысел, якобы эти уланы были убиты, пытаясь с саблями наголо атаковать немецкие танки. С легкой руки итальянцев миф о безграмотных и безрассудных поляках, незнакомых с техникой и методами современной войны, пошел гулять по всему миру и благополучно дожил до наших дней. Между тем его легко опровергнуть, ведь немецкие моторизованные дивизии в то время вообще не имели танков, так что в бою подразделений 20-й мд против 18-го уланского полка они участвовать не могли.

В то же время всем польским кавбригадам были приданы танкетки и бронемашины, поэтому их личный состав неплохо знал возможности бронетехники и способы борьбы с ней. И соответствующие средства для этой борьбы у них тоже имелись: в каждом польском кавалерийском полку со штатной численностью 842 человека состояли на вооружении 13 вполне эффективных для того времени противотанковых ружей и четыре противотанковые пушки [197]. Воевали кавалеристы, как правило, в пешем строю, лошадей использовали, главным образом, для маршей и дрались отважно и стойко. 18-й уланский полк 1 сентября в бою против численно превосходящего противника потерял до 40 % своего личного состава, но не вышел из сражения [198]. Вместе со всей Поморской кавалерийской бригадой он продолжал активными действиями упорно сдерживать натиск значительно превосходящих их в численности и вооружении немецких моторизованных частей, прикрывая отход главных сил армии «Поможе» из «польского коридора».

Генерал Гудериан воевал именно там во главе 19-го мк, в состав которого входили 3-я тд, 2-я и 20-я мд. Он тоже внес свой вклад в сотворение мифа, написав в своих мемуарах о том, как «польская Поморская кавалерийская бригада из-за незнания конструктивных данных и способов действий наших танков атаковала их с холодным оружием и понесла чудовищные потери». Тем не менее даже Гудериан в тех же мемуарах отметил весьма красноречивые факты, иллюстрирующие реальный эффект действий Поморской бригады. Например, «‹…› командир 2-й мотодивизии доложил после полуночи, что был вынужден отступить под натиском польской кавалерии». Гудериану пришлось лично выехать в войска, чтобы прекратить возникшую там панику [199]. 2-я мд наступала правее 20-й, с которой сражались уланы полковника Мастелажа. Вполне вероятно, что панические слухи об атакующих польских всадниках принесли туда разбежавшиеся солдаты того самого пехотного батальона, который попал под их удар.

Международные события также стали развиваться не по самому благоприятному для немцев сценарию. Вопреки надеждам и ожиданиям Гитлера в 9 часов утра 3 сентября английский посол предъявил германскому руководству ультиматум с требованием остановить агрессию против Польши до 11.00 и немедленно вывести войска с ее территории. Немцы проигнорировали ультиматум, и Англия в 11.15 того же дня объявила Германии войну. В 17.00 ее примеру последовала Франция, а несколько позже — и британские доминионы. 5 сентября в войну на стороне Германии выступила Словакия.

Поляки продолжали сражаться с большой самоотверженностью и отвагой, но этого оказалось недостаточно, чтобы остановить натиск подвижных войск немцев, поддержанных ударами авиации. Польская оборона была рассечена танковыми клиньями немцев, и войска были вынуждены отступать почти на всех участках фронта. Однако 9 сентября специально созданная группа в составе трех польских дивизий из района Кутно нанесла внезапный удар по растянутому боевому порядку 30-й немецкой пд, прикрывавшей левый фланг 8-й армии, наступающей на Лодзь (см. схему 2). Впервые с начала войны полякам удалось перейти в наступление и достичь некоторого успеха. Они навязали немцам сражение на р. Бзура. При этом возникла угроза выхода крупных кавалерийских масс в тыл прорвавшейся танковой группировке немцев, наступавшей с юга. По свидетельству генерала Манштейна, «обстановка для немецких войск в этом районе приняла характер кризиса. Попытки 8-й армии восстановить положение контратаками не принесли успеха» [200] План германского командования окружить и полностью уничтожить польскую армию западнее Варшавы не удался. Ее основные силы сумели избежать окружения, и отошли за Вислу, где польское командование рассчитывало перегруппировать свои силы и перейти в контрнаступление.

Героическая оборона полуостровов Вестерплятте и Хель, Гдыни и Варшавы вызвала восхищение всего мира, а битву на реке Бзура даже геббельсовский рупор — газета «Фёлькишер Беобахтер» — назвала «наиболее ожесточенной в истории». Советская пресса обо всем этом помалкивала. Напротив, из номера в номер все советские газеты отмечали, что поляки оказывают немцам лишь слабое сопротивление. Конечно, неожиданно сильный удар Германии потряс всю систему политического и военного руководства Польши. В первый же день войны польский президент И. Мосцицкий покинул Варшаву. 4 сентября началась эвакуация правительственных учреждений. На следующий день столицу покинуло и само правительство. В связи с реальной угрозой прорыва к Варшаве немецких танков поляки были вынуждены перенести свою ставку в Брест. Туда в ночь на 7 сентября выехал главнокомандующий польской армией маршал Эдвард Рыдз-Смиглы с большей частью офицеров главного штаба.

Дело в том, что с самого начала боевых действий настоящим бичом польского командования стала острейшая нехватка средств связи. По предвоенному плану связная рота, предназначенная для обслуживания польского главного штаба, должна была подготовиться к работе только на третий день войны. А в ее первый день поляки могли рассчитывать только на несколько телефонов, телеграфный аппарат и единственную радиостанцию. Да и та была очень неудобной для общего пользования, ведь ее приемник находился в личном убежище Рыдз-Смиглы, а передатчик вообще разместили подальше от штаба, в западном районе Варшавы Повонзки. Это было мерой предосторожности, чтобы не выдать немцам место расположения штаба. Чтобы решить наболевшую проблему связи, в форт Пилсудского, расположенный на юге столицы, срочно перебросили еще одну радиостанцию. Но большие размеры аппаратуры не позволяли спрятать ее в укрытие, и 2 сентября немецкие самолеты вывели из строя ее передатчик, как только он начал работать. После этого радиостанция могла работать только на прием. Неудивительно, что с самого начала войны начались хронические перебои в связи польского командования со своими армиями. Например, уже 2 сентября сорвались переговоры с армией «Краков», а на следующий день всякая связь с ней отсутствовала от полудня и до самой ночи. Прерывалась она в тот день и со всеми остальными польскими войсками. 4 сентября оборвалась связь с армиями «Познань» и «Краков», и почти целый день ее никак не могли восстановить. В довершение ко всему возникла реальная угроза прорыва к Варшаве немецких танков, и они действительно подошли к ней уже на следующие сутки после отъезда польского руководства.

Брест в качестве места развертывания ставки был выбран не случайно: по предвоенным планам Брестская крепость должна была стать командным пунктом всей польской армии в случае войны с СССР. Но проехать в тот ее форт, который начали переоборудовать для главкома, не удалось из-за состояния дорог, и командованию пришлось размещаться в совершенно не приспособленных для нормальной работы помещениях. Телефонную связь для Рыдз-Смиглы сумели наладить только через 12 часов после его прибытия в Брест, да и то только с армией «Люблин» и с командованием округа в Гродно. Позже ему удалось ненадолго связаться со штабом оперативной группы «Нарев». Срочно переброшенная на грузовиках из Варшавы в Брест радиостанция оказалась бесполезной, ведь шифры к ней отправили отдельно, по железной дороге. Когда же они, наконец, прибыли, эту радиостанцию постигла та же печальная судьба, что и предыдущую, из форта Пилсудского. Она тоже не поместилась в укрытии, и немцы разбомбили ее передатчик, едва он начал работать. В результате и у этой радиостанции остался работоспособным только приемник. К счастью, ей на смену сумели быстро раздобыть коротковолновую флотскую радиостанцию.

Во время всех этих перипетий польской армией пару дней фактически руководил не ее официальный главнокомандующий Рыдз-Смиглы, а начальник главного штаба генерал Вацлав Стахевич, который с небольшой группой офицеров временно остался в Варшаве. Эта горстка людей буквально валилась с ног от усталости, пытаясь наладить хоть какое-то управление войсками, и 9 сентября тоже выехала в Брест. Постоянные налеты немецкой авиации вынудили 10 сентября перебросить польскую ставку во Владимир-Волынский, 13 сентября — в Млынов, а 15 сентября — в Коломыю. Потеря управления войсками в условиях количественного и качественного превосходства вермахта, безраздельно владеющего инициативой и господством в воздухе, несмотря на мужество солдат и офицеров польской армии, поставили страну на грань катастрофы.

ВТОРЖЕНИЕ СОВЕТСКИХ ВОЙСК НА ТЕРРИТОРИЮ ПОЛЬШИ

В Москве внимательно следили за развитием событий в Европе, рассчитывая использовать их в своих интересах. Участие СССР в войне с Польшей приложенным к пакту Молотова-Риббентропа секретным протоколом не предусматривалось. Восточные районы Польши отходили к нему без всяких усилий с его стороны, только за благожелательный к немцам нейтралитет в разгоравшейся Второй мировой войне. Но явная угроза развертывания военных действий в непосредственной близости от западной границы СССР потребовала принятия соответствующих мер по повышению боевой готовности РККА. Телеграфное агентство Советского Союза (ТАСС) 30 августа опубликовало сообщение о том, что «‹…› ввиду обострения положения в восточных районах Европы и ввиду возможности всяких неожиданностей советское командование решило усилить численный состав гарнизонов западных границ СССР».

Но в Красной Армии еще раньше начали скрытно проводить мероприятия по усилению ее боевого состава. С подписанием пакта и готовящимся выступлением Германии против Польши осуществление этих мер было ускорено. В органах местного военного управления (военкоматах) и в войсковых частях проверялся и уточнялся учет приписного личного состава, лошадей, автотранспорта и тракторов. В военных округах активизировалась работа по подбору кадров, предназначенных для вновь развертываемых частей и соединений. Отпуска и длительные командировки военнослужащих, вывод войск в лагеря, а артиллерии на полигоны, о чем просили некоторые командующие и командиры, были запрещены.

В августе 1939 года началось скрытое развертывание группировки войск в граничащих с Польшей военных округах, которая усиливалась артиллерией и частями других родов войск. В соответствии с мобпланом на случай войны на базе некоторых частей предусматривалось развернуть несколько аналогичных структур. Для обеспечения перехода войск со штатов мирного на штаты военного времени был создан неприкосновенный запас (НЗ)[37]. Его размеры зависели от установленного Генеральным штабом коэффициента кратности развертывания. Например, если он равнялся трем («тройчатка»), то с объявлением мобилизации данная войсковая часть развертывалась в три аналогичные структуры. Так, в Белорусском военном округе (БВО) на базе трех дивизий (33, 62-я и 29-я сд) тройного развертывания было развернуто девять новых дивизий и одно управление 24-го стрелкового корпуса. Кроме того, была восстановлена убывшая на восток 37-я сд [201]. Укомплектование вновь сформированных частей командными кадрами было в основном осуществлено за счет перемещения наиболее подготовленных командиров на одну ступень выше. При этом возникли сложности в отношении комплектования управлений соединений. В новые соединения пришлось откомандировать из существующих штабов корпусов и дивизий, а частично и из штабов армий значительное количество штабных работников. В результате были ослаблены основные штабы, в отделах которых зачастую осталось по 1–2 кадровых командира, что впоследствии отрицательно сказалось на их работе.

Согласно утвержденному в августе 1939 г. плану оргмероприятий, в составе артиллерии РГК предусматривалось иметь 17 артполков большой мощности (б/м) по 36 203-мм гаубиц с численностью личного состава в каждом 1374 человека. Все они были полками тройного развертывания. То есть при объявлении общей мобилизации количество таких полков увеличивалось до 51. Достигалось это за счет сокращения в полках военного времени четвертых дивизионов и соответствующего уменьшения количества орудий в полку до 18. В целях обеспечения развертывания в «базовых» частях заблаговременно сосредоточивалось необходимое количество вооружения, запасов всех видов, готовились соответствующие кадры.

Например, в 120-м гап б/м РГК Харьковского военного округа по штату числилось почти в 1,5 раза больше младших командиров, чем в обычной линейной части (за счет сверхсрочников). В августе 1939 г. на базе дивизионов этого полка были развернуты два новых гаубичных полка: 375-й, который получил на вооружение 152-мм гаубицы, и 120-й, которому достались 203-мм гаубицы «Мидвэйл-VI» (тип VI) образца 1916 г.[38] Эти гаубицы состояли на вооружении старой русской армии[39]. После сформирования эти части были переброшены по железной дороге в состав Белорусского военного округа. В то же время в Харьковском военном округе до середины 1940 г. продолжал существовать 120-й артполк, который использовался для подготовки кадров для других артчастей б/м РГК.

Однако, как показал опыт, при развертывании из одного артполка трех новых степень их готовности к выполнению боевых задач резко снижалась. Например, развернутый в связи с назревающими событиями 350-й артполк б/м РГК непосредственно перед отправкой в состав Белорусского особого военного округа[40] получил на вооружение новые 203-мм гаубицы Б-4. Приемку орудий осуществляли прямо на железнодорожных платформах. Большая часть командного состава полка новой матчасти и вопросов ее применения не знала, не говоря уж об остальном личном составе. Поэтому в дальнейшем от «тройчатки» отказались, так как обеспечить такое количество полков орудиями, средствами тяги и другим имуществом, а также подготовленными специалистами было тогда не по силам.

В связи с началом военных действий между Германией и Польшей в СССР было ускорено выполнение ранее намеченных мероприятий по повышению боевой готовности войск приграничных округов. С 20 часов 2 сентября во всех погран-отрядах на советско-польской границе объявили боевую готовность и ввели режим ее усиленной охраны. Нарком обороны СССР 4 сентября отдал приказ о задержке на один месяц увольнения в запас красноармейцев и младших командиров в войсках Ленинградского, Московского, Калининского, Харьковского военных округов, БОВО и КОВО (этот приказ касался 310,6 тыс. человек). Одновременно был осуществлен призыв на учебные сборы приписного состава частей ПВО в четырех военных округах (ЛВО, КалВО, БОВО и КОВО), что позволило увеличить их состав на 26 014 человек.

7 сентября 1939 г. с 7 часов утра части семи военных округов (к перечисленным выше шести добавился Орловский) получили приказ начать «Большие учебные сборы» (далее — БУС) с вызовом приписного состава во все войсковые части и учреждения округов. Началась скрытая мобилизация военнообязанных, лошадей и техники из народного хозяйства. Отмобилизование частей проводилось в соответствии с положениями мобилизационного плана Красной Армии на 1938–1939 гг. МП-22, утвержденного Комитетом обороны 29 ноября 1937 года. Однако в некоторых соединениях скрытая мобилизация началась раньше под видом проверки реальности мобпланов. Так, отмобилизование 121-й и 143-й стрелковых дивизий за счет кадра 33-й сд БОВО началось еще 5 сентября и закончилось 15-го [202].

Председателям правительства союзных и автономных республик и соответствующих облисполкомов было указано, что войсковые части, расположенные на их территории, привлекают на учебные сборы приписной состав, автотранспорт, лошадей и обоз и что им необходимо оказать всемерное содействие. Одновременно было разъяснено, что вызов приписников производится строго по повесткам без опубликования в печати. Как мы убедимся далее, чрезмерная скрытность сыграла плохую шутку с укомплектованием частей, вошедших в состав действующей армии, особенно тыловых и частей обеспечения.

8 официальной советской истории Второй мировой войны фарисейски утверждается, что «СССР, несмотря на враждебное к нему отношение буржуазно-помещичьего правительства Польши, предпринял шаги к оказанию помощи соседу, попавшему в столь трудное положение» [203]. И в чем же заключалась эта помощь? Польше предложили приобретать у Советского Союза крайне необходимые ей товары, в частности санитарные материалы. Одновременно советское руководство отказало полякам в военных поставках, сославшись на объявленную СССР политику нейтралитета. Транзит военных материалов в Польшу из других стран через советскую территорию тоже был запрещен.

Документы свидетельствуют, что политические руководители Германии и СССР в канун и с началом гитлеровской агрессии работали в тесном контакте. О том, как на самом деле соблюдалась советским руководством политика нейтралитета, свидетельствуют следующие факты. Уже в первый день войны в 11 часов германское посольство в Москве, сообщив Молотову о ее начале и о присоединении Данцига к Германии, тут же передало просьбу начальника генштаба германских ВВС. Немцы просили, чтобы радиостанция в Минске во время передач своей программы как можно чаще повторяла слово «Минск», которое летчики люфтваффе могли использовать в качестве радиомаяка. Советская сторона дала согласие на это, отклонив другое немецкое предложение о передаче с этой целью специальных позывных.

Большое количество торговых и грузопассажирских судов Германии к моменту вступления Англии в войну находилось в море или в иностранных портах. Это означало их неминуемую гибель, так как англичане не упустили бы возможность их перехвата при попытке вернуться в свою страну. Советское правительство и здесь пошло навстречу Германии и согласилось на их заход в Мурманск. Все немецкие суда в Северной Атлантике получили приказ следовать в этот незамерзающий порт, придерживаясь как можно более северного курса. В первые дни войны этим разрешением воспользовалось 18 германских судов, в числе которых был самый большой и самый быстроходный немецкий океанский лайнер «Бремен». Москва также гарантировала последующую транспортировку их грузов в Ленинград, а затем в Германию.

После вступления в войну Англии и Франции быстрота операции по разгрому Польши приобрела еще большее значение. Гитлер более всего опасался войны на два фронта. Опасность перехода в наступление французской армии на Рурский индустриальный район, ключевой для экономики Германии, была вполне реальной. Поэтому важно было не допустить затягивания боевых действий в Польше. Германское посольство в Москве сделало попытку прощупать намерения СССР относительно возможного выступления Красной Армии против Польши. Вечером 3 сентября Риббентроп через германского посла в Москве Шуленбурга впервые предложил советскому руководству послать свои войска в Польшу:

«Мы безусловно надеемся окончательно разбить польскую армию в течение нескольких недель. Затем мы удержим под военной оккупацией районы, которые, как было установлено в Москве, входят в германскую сферу интересов. Однако понятно, что по военным соображениям нам придется затем действовать против тех польских военных сил, которые к тому времени будут находиться на польских территориях, входящих в русскую сферу интересов.

Пожалуйста, обсудите это с Молотовым немедленно и посмотрите, не посчитает ли Советский Союз желательным, чтобы русская армия выступила в подходящий момент против польских сил в русской сфере интересов и, со своей стороны, оккупировала эту территорию. По нашим соображениям, это не только помогло бы нам, но также, в соответствии с московскими соглашениями, было бы и в советских интересах» [204].

Через 2 дня Молотов осторожно ответил на этот запрос:

«Мы согласны с вами, что в подходящее время нам будет совершенно необходимо начать конкретные действия. Мы считаем, однако, что это время еще не наступило. Возможно, мы ошибаемся, но нам кажется, что чрезмерная поспешность может нанести нам ущерб и способствовать объединению наших врагов» [205].

Сталин рассчитывал, что война в Европе будет столь же долгой и жестокой, как и война 1914–1918 гг., и продолжал последовательно проводить все ту же политику выжидания. Об этом убедительно свидетельствуют его слова, изложенные в дневниковой записи Генерального секретаря исполкома Коминтерна Г.М. Димитрова. Он сделал ее 7 сентября 1939 г., - сразу после встречи в Кремле со Сталиным, Молотовым и Ждановым:

«‹…› — Война идет между двумя группами капиталистических стран (бедные и богатые в отношении колоний, сырья и т. д.)

За передел мира, за господство над миром! «‹…› — Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга.

— Неплохо, если руками Германии было расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии).

- Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему.

‹…› Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались.

— Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии.

— Следующий момент подталкивать другую сторону.

— Коммунисты капиталистических стран должны выступать решительно против своих правительств, против войны» [206].

Казалось бы, обычное заявление государственного деятеля о войне, разразившейся между потенциальными врагами своей страны. Необычность его заключается в том, что оно скрывалось от общественности тогда и после окончания Второй мировой войны, так как противоречило мифу о миролюбивой политике Советского Союза. Это заявление Сталина вполне перекликается с известным публичным и весьма откровенным заявлением сенатора США Г. Трумэна, которое он сделал 23 июня 1941 г. о войне Германии против СССР:

«Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше, хотя я не хочу победы Гитлера ни при каких обстоятельствах» (выделенную часть фразы сенатора у нас в годы «холодной войны», как правило, опускали. — Авт.)[207]. Это заявление Трумэна советская пропаганда (а кое-кто и сейчас) использовала, где надо и не надо, как пример величайшего по наглости цинизма.

Охарактеризовав Польшу как фашистское государство, Угнетающее другие народности, Сталин заявил, что «уничтожение этого государства в нынешних условиях означало бы одним буржуазным фашистским государством меньше! Что плохого было бы, если в результате разгрома Польши мы распространим социалистическую систему на новые территории и население» [208]. Зарубежные компартии получили в первой половине сентября соответствующую директиву Коминтерна, в которой отмечалось, что «настоящая война — империалистическая, в которой одинаково повинна буржуазия всех воюющих государств». Поэтому рабочий класс и тем более компартии не могут поддерживать эту войну. Тем более «международный пролетариат не может ни в коем случае защищать фашистскую Польшу, отвергшую помощь Советского Союза, угнетающую другие национальности» [209].

А Гитлер был заинтересован в том, чтобы советские войска вторглись в Польшу как можно скорее: это облегчало выполнение задач немецкими войсками и приближало их победу. Кроме того, он надеялся, что выступление СССР автоматически сделает его союзником Германии, так как Англия и Франция вынуждены будут объявить войну и Советскому Союзу. В этом направлении германской стороной дополнительно был предпринят целый ряд шагов, в том числе и ложное сообщение 8 сентября о взятии немцами Варшавы[41]. В ответ на это заявление Молотов попросил германское посольство в Москве передать его поздравления и приветствия германскому правительству и в тот же день заверил посла Шуленбурга, что советские военные действия начнутся в течение ближайших дней [210].

На следующий день Военные советы БОВО и КОВО получили приказ к исходу 11 сентября 1939 г. скрытно сосредоточить войска вблизи границы и быть готовыми к решительному наступлению с целью молниеносным ударом разгромить противостоящие войска противника. В частности, 4-я армия должна была действовать в направлении Барановичи и к исходу 13 сентября выйти на фронт Снов-Жиличи. Однако вскоре стало известно, что Варшава немцами не занята, а на франко-германской границе началось продвижение французских войск к «линии Зигфрида»[42]. К тому же выяснилось, что на отмобилизование и развертывание советских войск, предназначенных для «освобождения» братских народов Западной Белоруссии и Западной Украины, потребовалось больше времени, чем планировалось. Поэтому приказ не был доведен до войск, а время перехода госграницы отложено на неопределенный срок.

В Польше на случай войны с СССР был разработан оперативный план «Wschod» («Восток»), в котором довольно точно была вскрыта группировка наших войск в приграничных округах, в том числе количество стрелковых, кавалерийских и танковых корпусов. Количество танков на вооружении РККА поляки оценивали в 19 300 штук [211]. Довольно близкое к истине предположение, ведь до 1939 г. в Красную Армию было поставлено 22 590 танков, а в 1939 г. — еще 3034 [212]. Вообще, у поляков была хорошая разведка, на счету которой числилось немало достижений. Скажем, в разгадывание секрета немецкой шифровальной машины «Энигма» они внесли очень существенный вклад. Вот только поляки и представить себе не могли, что СССР и Германия у них за спиной сговорятся. Впрочем, не только они.

В СССР в довоенные годы Польша постоянно рассматривалась как серьезный вероятный противник. Ее вооруженные силы тщательно изучались, составлялись соответствующие планы, комсостав в обязательном порядке заставляли учить польский язык. Проводились командно-штабные и войсковые учения различного уровня, в том числе и с боевой стрельбой. Преподаватель огневой подготовки Ленинградского пехотного училища, заслуженный мастер спорта по пулевой стрельбе Н.В. Богданов участвовал в одном из них, носившем опытный характер. Против наступающей усиленной польской пехотной роты выставили две пары снайперов. Противника обозначали 129 мишеней точно по штату роты — от ее командира до последнего подносчика патронов. В короткий срок наши снайперы поразили свыше 90 % мишеней.

Но в связи с начавшейся войной польские вооруженные силы почти в полном составе были задействованы против немцев. Поэтому для Красной Армии польская армия уже не представляла собой серьезного противника, и можно было смело начинать вторжение, не дожидаясь полного развертывания и сосредоточения всей группировки советских войск. Но Сталин тянул с выступлением — выгоднее было наблюдать за ходом боевых действий со стороны. Тем более что скрытая мобилизация действительно проходила медленно и не организованно. Однако главная причина промедления была иной: Сталин ни в коем случае не хотел в результате неосмотрительных действий оказаться вовлеченным в войну слишком рано. Поэтому он и выжидал подходящего предлога для вступления в Польшу.

В 16 часов 10 сентября Молотов пригласил к себе Шуленбурга и заявил, что Красная Армия застигнута врасплох быстрыми успехами вермахта в Польше и еще не готова к действиям. Советские военные власти рассчитывали на несколько недель подготовки и поэтому оказались в трудном положении. При этом Молотов сообщил Шуленбургу, что уже мобилизовано более трех миллионов человек. Коснувшись политической стороны дела, он отметил, что «советское правительство намеревалось воспользоваться дальнейшим продвижением германских войск и заявить, что Польша разваливается на куски и что вследствие этого Советский Союз должен прийти на помощь украинцам и белорусам, которым угрожает Германия. Этот предлог представит интервенцию Советского Союза благовидной в глазах масс и даст Советскому Союзу возможность не выглядеть агрессором» [213].

А сроки перевода многих частей на штаты военного времени действительно не выдерживались. Приписной состав прибывал в части с опозданием и не в полном составе: среди учтенных приписников оказалось слишком много «мертвых душ». В ходе мобилизации выявилась слабая и несогласованная работа военкоматов. Во многих из них переучет военнообязанных не проводился с 1927 г. К тому же многие призывники не соответствовали заявленным военно-учетным специальностям (ВУС). В первую очередь это касалось наиболее квалифицированных специалистов. В неудовлетворительном состоянии оказался и учет лошадей, повозок, упряжки и автотранспорта. Многие недостатки в работе военкоматов объяснялись проведенными в 30-е годы арестами специалистов, объявленных «вредителями» и «врагами народа». При этом нарушилась преемственность в сложной и трудоемкой работе.

Хуже всего оказалось положение с автотракторной техникой, прибывавшей из народного хозяйства. Автомашины и трактора в стране подлежали строгому учету, и руководители предприятий и хозяйств имели соответствующие предписания на случай объявления мобилизации. Но эксплуатация автотракторной техники в народном хозяйстве была налажена из рук вон плохо, своевременный текущий и восстановительный ремонт техники, приписанной для поставки в войсковые части в случае мобилизации, не был налажен. Директора МТС и автохозяйств преступно отнеслись к выполнению мобплана, отправив в части негодные по своему техническому состоянию и неукомплектованные инструментом автомашины и трактора, оставив в хозяйстве наименее изношенные. Мобилизованные водители, оправдываясь, утверждали, что их послали на сборы, чтобы оттуда направить на капитальный ремонт.

О проблемах в этом отношении знали. Еще в конце ноября 1938 г. в своем выступлении на Военном совете при наркоме обороны СССР командир 5-го мехкорпуса М.П. Петров доложил о результатах одного из учений своего соединения:

«При наличии 60 % материальной части мы по боевой тревоге смогли поднять только 25 % части. Узким местом оказались наши тылы. Поступившие от народного хозяйства транспортные машины в большинстве своем оказались негодными. Не было рессор, шин, а некоторые поступившие машины были с деревянными колесами, обмотанными сеном» [214].

Была создана комиссия, которой было поручено к 15 февраля 1939 г. представить перечень конкретных мероприятий по исправлению обнаруженных недостатков [215]. Но такую сложную проблему в короткие сроки решить было невозможно. Ее не решили и к началу войны.

Особенно сложное положение создалось в артполках, переведенных на мехтягу. В сентябре 1939 г. приходилось наблюдать, как обширная площадь посреди военного городка 184-го гап в г. Клинцы вдруг оказалась заставленной тракторами различных марок, в основном Челябинского тракторного завода (ЧТЗ). Значительная часть их требовала среднего и даже капитального ремонта. Ремонтники целыми днями прямо на месте пытались их реанимировать, но не хватало запчастей и инструмента. В результате в артиллерийских полках на мехтяге пришлось использовать трактора различных систем, которые к тому же работали на различных видах горючего. В связи с нехваткой резины для автотранспорта нарком обороны 10 сентября был вынужден просить правительство разбронировать в военных округах, проводящих БУС, 50 % резервов резины для обеспечения автомашин, поступающих из народного хозяйства (около 8 тыс. комплектов), что все равно было явно недостаточно.

11 сентября на базе БОВО и КОВО были сформированы и развернуты управления Белорусского фронта во главе с командармом 2 ранга М.П. Ковалевым и Украинского фронта, которым командовал командарм 1 ранга С.К. Тимошенко. К проведению мероприятий по БУС были привлечены управления 22 стрелковых, 5 кавалерийских и 3 танковых корпусов, 98 стрелковых и 14 кавалерийских дивизий, 28 танковых и 3 мотострелковые бригады [216]. Всего в Красную Армию и флот было призвано 2 610 136 человек, 634 тыс. лошадей, 117,4 тыс. автомашин и 18,9 тыс. тракторов [217]. Это позволило к 15 сентября сформировать на базе ранее существующих армейских групп шесть армий. В составе Белорусского фронта: 3-ю (командующий — комкор В.И. Кузнецов), 4-ю (комдив В.И. Чуйков) и 11-ю (комдив Н.В. Медведев), а также конно-механизированную группу (КМГ) (комкор В.И. Болдин). Кроме того, из управления МВО фронту было передано управление 10-й армии (комкор И.Г. Захаркин). В составе Украинского фронта были сформированы 5-я (комдив И.Г. Советников), 6-я (комкор Ф.И. Голиков) и 12-я (командарм 2 ранга И.В. Тюленев) армии.

Для бесперебойного снабжения вновь сформированных объединений пришлось разбронировать мобилизационные запасы продовольствия и хлебофуража. С 18.00 12 сентября в целях обеспечения перевозок личного состава и запасов материальных средств на железных дорогах европейской части страны ввели в действие воинский график, соответственно сократив гражданские перевозки. На ряд железных дорог были назначены уполномоченные Совнаркома по выгрузке грузов. Тем не менее железные дороги плохо справлялись с перевозками, и график был сорван. Отчасти поэтому одновременно с началом вторжения железнодорожная охрана НКВД в задействованных округах была переведена на военное положение.

14 сентября Молотов заявил Шуленбургу, что, учитывая политическую мотивировку советской акции (падение Польши и защита русских «меньшинств»), было бы крайне важно не начинать действовать до того, как падет административный центр Польши — Варшава. В связи с этим он попросил, чтобы ему как можно более точно сообщили, когда можно рассчитывать на захват Варшавы. Но Риббентроп продолжал настойчиво запрашивать советского наркома иностранных дел Молотова о сроке вступления Красной Армии в Польшу. 15 сентября он пишет Шуленбургу:

«1. Уничтожение польской армии, как это следует из обзора военного положения от 14 сентября, который уже был Вам передан, быстро завершается. Мы рассчитываем занять Варшаву в течение ближайших нескольких дней.

2. Мы уже заявляли советскому правительству, что мы считаем себя связанными разграниченными сферами интересов, согласованными в Москве и стоящими обособленно от чисто военных мероприятий, что конечно же также распространяется и на будущее.

3. Из сообщения, сделанного Вам Молотовым 14 сентября, мы заключили, что в военном отношении советское правительство подготовлено, и что оно намерено начать свои операции уже сейчас. Мы приветствуем это.

Советское правительство, таким образом, освободит нас от необходимости уничтожать остатки польской армии, преследуя их вплоть до русской границы‹…› (выделено нами. — Авт.).

4. С целью политической поддержки выступления советской армии мы предлагаем публикацию совместного коммюнике следующего содержания:

«Ввиду полного распада существовавшей ранее в Польше формы правления, имперское правительство и правительство СССР сочли необходимым положить конец нетерпимому далее политическому и экономическому положению, существующему на польских территориях. Они считают своей общей обязанностью восстановление на этих территориях, представляющих для них [Германии и СССР] естественный интерес, мира и спокойствия и установления там нового порядка путем начертания естественных границ и создания жизнеспособных экономических институтов».

5. Предлагая подобное коммюнике, мы подразумеваем, что советское правительство уже отбросило в сторону мысль, выраженную Молотовым в предыдущей беседе с Вами, что основанием для советских действий является угроза украинскому и белорусскому населению, исходящая со стороны Германии. Указание мотива такого сорта — действие невозможное (выделено нами. — Авт.). Он прямо противоположен реальным германским устремлениям, которые ограничены исключительно хорошо известными германскими жизненными интересами. Он также противоречит соглашениям, достигнутым в Москве, и, наконец, вопреки выраженному обеими сторонами желанию иметь дружеские отношения, представит всему миру оба государства как врагов.

6. Поскольку военные операции должны быть закончены как можно скорее в связи с наступающим временем года, мы будем благодарны, если советское правительство назначит день и час, в который его войска начнут наступление‹…› С целью необходимой координации военных операций ‹…› мы предлагаем по воздуху собрать совещание в Белостоке ‹…›» [218].

Таким образом, попытка Москвы объяснить свое вмешательство германской угрозой белорусскому и украинскому населению вызвала резко негативную реакцию Берлина. Забегая несколько вперед, отметим, что и в этом отношении пришлось пойти на уступки немцам.

14 сентября советские войска получили приказ о наступлении с соответствующими изменениями по времени выполнения боевых задач. Несмотря на многочисленные трудности, войска обоих фронтов к 15 сентября в основном завершили мобилизацию и сосредоточились в исходных районах у границы с Польшей. В ночь на 15 сентября командование и штаб БОВО переехали из Смоленска в Минск. В 4.20 15 сентября Военный совет Белорусского фронта издал боевой приказ № 01.

К этому времени в состав 4-й армии, которой предстояло действовать на брестском направлении, были включены 8, 143, 55-я и 122-я сд, 29-я и 32-я танковые бригады, 120-й и 350-й гап б/м РГК, 5-й дивизион бронепоездов (БЕПО). Армию поддерживал 4-й истребительный авиаполк [219]. Но в исходные районы для наступления в 4-й армии вышли только 8-я и 143-я сд, 29-я и 32-я танковые бригады, которым предстояло действовать в первом эшелоне. По данным разведки 4-й армии, полоса до р. Щара польскими войсками не была занята, а батальоны погранохраны по своей боевой выучке и боеспособности слабы и серьезного сопротивления оказать не в состоянии. Поэтому считалось, что сил первого эшелона достаточно, чтобы разгромить в короткие сроки подразделения пограничной стражи и захватить подготовленные польские укрепрайоны до занятия их полевыми войсками. Аналогичное положение было и в полосе действий других армий обоих фронтов[43].

Гитлер продолжал настойчиво подталкивать Сталина к скорейшему вступлению в войну. В тексте срочной телеграммы Риббентропа, полученной в Москве 15 сентября, говорилось: «Если не будет начата русская интервенция, неизбежно встанет вопрос о том, не создастся ли в районе, лежащем к востоку от германской зоны влияния, политический вакуум» [220]. Но немцы не ограничивались только дипломатическими шагами: во второй половине дня 14 сентября немецкий 19-й мк Г. Гудериана овладел городом Брест. 15 сентября командование группы армий «Север» отдало приказ передовым частям корпуса выйти в район Слоним-Барановичи. Последний находился всего в 50 км от советско-польской границы. 16 сентября соединения 3-й армии, наступавшие с севера, в районе Влодавы соединились с войсками 10-й армии, замкнув кольцо окружения основных сил польской армии восточнее Варшавы. Польский гарнизон Брестской крепости под командованием генерала К. Плисовского некоторое время продолжал отбивать немецкие атаки, но, понеся тяжелые потери, в ночь на 17 сентября был вынужден оставить цитадель и уйти в сторону Тересполя. Утром немецкая разведка обнаружила отсутствие противника, и немцы заняли Брестскую крепость. Попутно передовые части корпуса Гудериана продвинулись к ст. Жабинка (26 км восточнее Бреста), где с ходу разгромили польскую танковую часть во время разгрузки ее танков с железнодорожных платформ. Линия наибольшего продвижения германских войск проходила восточнее городов Белосток, Брест, Львов (см. схему 2).

Прозрачные намеки Берлина, подкрепленные решительными действиями германских войск, Москвой были поняты. Вечером 16 сентября Молотов сообщил Шуленбургу о решении советского правительства вмешаться в польские дела. В тот же день Шуленбург срочной телеграммой № 371 доложил о беседе с Молотовым в Берлин:

«‹…› Молотов заявил, что военная интервенция Советского Союза произойдет, вероятно, завтра или послезавтра. Сталин в настоящее время консультируется с военными руководителями, и этим вечером он, в присутствии Молотова, укажет мне день и час советского наступления.

Молотов добавил, что ‹…› в совместном коммюнике уже более нет нужды; советское правительство намерено мотивировать свои действия следующим образом: польское государство распалось и более не существует, поэтому аннулируются все соглашения, заключенные с Польшей; третьи державы могут попытаться извлечь выгоду из создавшегося хаоса; Советский Союз считает своей обязанностью вмешаться для защиты своих украинских и белорусских братьев и дать возможность этому несчастному населению трудиться спокойно» [221].

Молотов был вынужден согласиться с тем, что планируемый советским правительством предлог для вторжения содержал в себе ноту, обидную для чувств немцев, и решил объясниться:

«‹…› принимая во внимание сложную для советского правительства ситуацию, не позволять подобным пустякам вставать на нашем пути, советское правительство, к сожалению, не видело какого-либо другого предлога, поскольку до сих пор Советский Союз не беспокоился о своих меньшинствах в Польше (выделено авт.) и должен был, так или иначе, оправдать за границей свое теперешнее вмешательство» [222].

В порядке пропагандистского обеспечения планируемой акции газета «Правда» в этот же день поместила статью А.А. Жданова, в которой главными причинами поражения Польши назывались угнетение украинского и белорусского национальных меньшинств. В советской прессе была усилена антипольская кампания. Утверждалось, что Польша фактически оккупирована, и неизвестно, где находится ее правительство. «Может возникнуть вопрос, — вопрошала редакция советского официоза, — почему польская армия не оказывает немцам никакого сопротивления? Это происходит потому, что Польша не является однонациональной страной. Только 60 % населения составляют поляки, остальную же часть — украинцы, белорусы и евреи ‹…›. Одиннадцать миллионов украинцев и белорусов жили в Польше в состоянии национального угнетения ‹…›. Польское правительство проводило политику насильственной полонизации ‹…›». Поэтому, мол, никто и не хочет сражаться за такую страну. По линии политорганов РККА были приняты меры по подготовке личного состава войск в соответствующем духе. Для этого увеличили тиражи красноармейских газет в округах, проводящих БУС, и центральных газет для распространения в частях

В 2 часа ночи 17 сентября Шуленбурга принял Сталин и в присутствии Молотова и Ворошилова заявил, что Красная Армия в 6 часов утра перейдет границу с Польшей. Сталин просил Шуленбурга передать в Берлин, чтобы немецкие самолеты не залетали восточнее линии Белосток — Брест — Львов, и зачитал ноту, подготовленную для передачи польскому послу в Москве. В первоначальном тексте официальной советской ноты ввод Красной Армии в Польшу обосновывался тем, что над тамошними украинцами и белорусами нависла угроза оказаться под ярмом «польских панов в условиях фашистского оккупационного режима» [223].

Но германскому послу Шуленбургу, которому Сталин зачитал эту ноту еще до ее опубликования, такая формулировка показалась неприемлемой. В ответ на возражения Шуленбурга Сталину пришлось в последний момент изменить ноту, чтобы сделать ее текст подходящим для немцев. После сталинской правки он стал таким: «Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, остались беззащитными». Кроме этого, для удовлетворения запросов германского посла подобным образом были переработаны еще два пункта ноты [224]. Таким образом, советская версия причин, по которым Красная Армия перешла польскую границу, была согласована лично Сталиным с Шуленбургом и отредактирована в соответствии с его пожеланиями. Германский посол в своем докладе в Берлин отметил:

«‹…› 3ачитанный мне проект содержал три пункта, для нас неприемлемых. В ответ на мои возражения Сталин с предельной готовностью изменил текст так, что теперь нота вполне нас удовлетворяет» [225].

В 3.15 утра 17 сентября эта нота была вручена польскому послу Гржибовскому. В ней утверждалось, что:

«‹…› Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность Польского государства. ‹…› Варшава, как столица Польши, не существует больше. Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что Польское государство и его правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили свое действие договоры, заключенные между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, советское правительство не может более безразлично относиться к этим фактам ‹…›. Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, остались беззащитными.

Ввиду такой обстановки Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной Армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии» [226].

Не все в этой ноте соответствовало истине. Скажем, польское правительство находилось в местечке Куты вблизи румынской границы и все еще отдавало приказы своим войскам. Да и столица Польши полностью была захвачена немцами только 27 сентября. А вот как подавалась советским людям сложившаяся ситуация в официальной советской истории войны:

«В этих условиях Советское правительство вынуждено было осуществить дипломатические и военные акции, чтобы защитить население Западной Украины и Западной Белоруссии от фашистского порабощения. ‹…› и предотвратить дальнейшее продвижение гитлеровской агрессии на восток» [227]. Именно эта версия, убранная из советской ноты Сталиным в угоду немецким требованиям, до сих пор в ходу у некоторых публицистов…

К исходу 16 сентября группировка войск Белорусского и Украинского фронтов насчитывала 15 корпусов (8 стрелковых, 5 кавалерийских и 2 танковых[44]) в составе 34 дивизий (из них стрелковых — 21, кавалерийских — 13), 16 танковых и 2 моторизованных бригад и Днепровскую военную флотилию (ДВФ) [228].Численность группировки на 17 сентября показана в таблице 3.2.

Следует учитывать, что к моменту вторжения состав танковых частей был меньше штатного. Так, на 15.09.41 г. в 32-й легкой тбр было 228 танков и самоходных установок, в том числе: 198 танков Т-26, 4 Т-37, 9 Т-38, 13 БХМ (боевых хим-машин) и 4 СУ-5; в 29 тбр — 172, всего 400 танков. В каждой бригаде было звено самолетов для связи и разведки — 3 У-2.

В составе ВВС фронтов с учетом перебазированных на их территорию 1-й, 2-й и 3-й авиационных армий особого назначения насчитывалось 3298 самолетов [230].

Подсчитывать соотношение в силах и средствах не имеет смысла: основные силы польской армии сражались против немцев.

В 5.00 17 сентября войска двух фронтов, не дожидаясь полного сосредоточения, передовыми соединениями подвижных войск (танковых и кавалерийских) перешли границу Польши на всем ее протяжении от Полоцка до Каменец-Подольска. Спецгруппы пограничников и передовые отряды дивизий первого эшелона быстро нейтрализовали польскую пограничную охрану. Подтвердились данные разведки об отсутствии значительных группировок польских войск в восточной части страны. Это позволило нашим войскам продвигаться в указанных направлениях в основном в походных колоннах. Из района Минска на Белосток продвигалась КМ Г в составе 6-го кавалерийского (комкор А.И. Еременко) и 15-го танкового корпусов. За ними выдвигались соединения 10-й армии. В направлении Полоцк, Вильно (Вильнюс) действовали войска 3-й армии, от Слуцка на Брест — 4-й (см. схему 3).

Для польского руководства вторжение советских войск 17 сентября оказалось совершенно неожиданным. Сведения об их усилении у границы, поступавшие с начала сентября, воспринимались как понятная реакция на начало войны в Европе. Поставленный перед свершившимся фактом, главнокомандующий Рыдз-Смиглы, находившийся в Куты (Польша), отдал войскам приказ:

«Советы вторглись. Приказываю осуществить отход в Румынию и в Венгрию. С Советами боевых действий не вести, только в случае попытки с их стороны разоружения наших частей. Задача для Варшавы и Модлина, которые должны защищаться от немцев, без изменений. Части, к расположению которых подошли Советы, должны вести с ними переговоры с целью выхода гарнизонов в Румынию или Венгрию» [231].

Наиболее боеспособные части польской армии были скованы боями с немцами. Незначительное сопротивление Красной Армии оказали главным образом части корпуса пограничной стражи. Остальные польские части, дезорганизованные внезапным вторжением советских войск, в соответствии с приказом сопротивления, за редким исключением, не оказывали.

Пока войска 3-й и 11-й армий продвигались в северо-восточную часть Польши, 6-й кавкорпус из состава КМГ к исходу первого дня операции форсировал р. Ушу, а 5-й стрелковый корпус вышел на линию железной дороги Барановичи — Столбцы. Передовой отряд 11-й кд занял Новогрудок, а 15-й танковый корпус подошел к Слониму.

На фронте 4-й армии части 29-й тбр после перехода госграницы имели 1/3-1/4 заправки. Чтобы выполнить поставленную задачу и с ходу захватить Барановичский УР, пришлось заправить горючим 1-е и 2-е роты танковых батальонов за счет 3-х. Уже к исходу 17 сентября бригада без особого труда овладела важным узлом дорог г. Барановичи и расположенным в районе этого города укрепленным районом, а 8-я сд продвинулась до Снова (г. Снов, 25 км восточнее Барановичей). К исходу 18 сентября 29-я и 32-я танковые бригады вышли на р. Щара южнее Слонима, а 8-я сд прошла Барановичи. К исходу 19 сентября 29-я тбр, пройдя 70 км за 3,5 часа, вошла в Пружаны, 32-я достигла Миньки на шоссе Барановичи, Брест, а 8-я сд — р. Щара. В это время 143-я сд совершала марш южнее. К вечеру 20 сентября 29-я танковая бригада находилась западнее Пружан, 32-я танковая бригада-в Кобрине, 8-я сд — в Ружанах, 143-я сд — в Ивацевичах. Менее чем через два года все эти пункты будут снова упоминаться в военных сводках, но уже в обратном порядке…

За 12 дней советские войска продвинулись на 250–350 км (см. схему 3). Как правило, они не встретили серьезного сопротивления, не считая боевых действий за Львов, Дрогобыч, Стрый и Белосток. Местное население в основном встречало наши части с хлебом-солью и цветами. И, тем не менее, в некоторых местах патриотически настроенные военные и местные жители из числа поляков выступили против советских войск с оружием в руках.

Лишь в отдельных случаях пришлось вести серьезные бои. Например, городом Гродно удалось овладеть лишь после не скольких дней упорных боев. Первые атаки конного корпуса комбрига А.И. Еременко были отражены. Только с подходом частей танкового корпуса И.Е. Петрова сопротивление было сломлено, и в ночь на 22 сентября польские защитники Гродно покинули город. Утром он был занят советскими частями, которым бои за город обошлись в 57 убитых, 159 раненых, подбито 19 танков и 4 бронемашины [232].

В бою под Шацком[45] 30 сентября пехота 52-й сд, действующей на стыке Белорусского фронта с Украинским, ночью под натиском крупного отряда поляков стала отходить, не поставив в известность артиллерию. 1-й дивизион 208-го гап и батарея 158-го артполка дивизии оказались в окружении поляков. Только благодаря героизму помощника начальника штаба артиллерии дивизии старшего лейтенанта Зотова и одного младшего командира, которые лично стали к орудиям и открыли интенсивный огонь прямой наводкой, удалось остановить противника. А затем при поддержке огня 1/208 гап противник был отброшен в исходное положение. В результате боя поляки из 5-тысячного отряда потеряли только убитыми около 700 человек, причем большей частью от огня артиллерии [233].

По другим данным, в бою под Шацком поляки оставили на поле боя 524 трупа, 1100 человек были взяты в плен, захвачены трофеи: 500 винтовок, 34 пулемета, 60 тыс. патронов, 4 вагона снарядов и 23 ящика взрывчатки. Остатки польского отряда около 16.30 30 сентября переправились через реку Западный Буг. Наши войска потеряли убитыми 81 человека, 184 ранеными (в том числе был ранен комдив полковник И. Руссиянов). Были подбиты 5 танков Т-26 и 2 Т-38, 2 трактора и 3 ПТО [234].

Войска Украинского фронта также продвигались, почти не встречая организованного сопротивления поляков. Характерно, что в полосе 6-й армии в 4.00 17 сентября (за час до назначенного времени перехода госграницы) штурмовая группа пограничников и красноармейцев захватила мост через пограничную реку Збруч у Волочиска, по которому тут же беспрепятственно начали переправляться наши войска. 4-й кавкорпус фронта, пройдя Дрогобыч, 26 сентября достиг района Сутковице, Висковице, Лановице, Вережница. Здесь в 21 час корпус получил приказ подготовиться к боям с польской кавгруппой под командованием генерала В. Андерса, которая, по данным разведки, находилась в лесах севернее Райтеровице.

По решению командира корпуса 32-я кд продолжила движение на Добромиль, Хырув, а 34-я кд, 26-я танковая бригада и 18-й танковый полк 32-й кавдивизии остались на месте, ожидая подхода поляков. В 6.30 27 сентября 26-й и 27-й уланские полки группы Андерса атаковали 148-й кавполк в Сутковице, однако, встреченные артогнем и контратакой, отошли на опушку леса. В ходе трехчасового боя противник потерял 300 человек убитыми, 200 пленными, 4 орудия и 7 пулеметов. На следующий день группа была рассеяна, но генерал Андерс с несколькими офицерами скрылся. Тем временем 32-я кд в середине дня 28 сентября вступила в Хырув и Конюв, где после небольшого боя пленила остатки 25-го уланского полка. С вечера 28 сентября войска 4-го кавкорпуса приступили к охране границы от Перемышля до Мшанец. Генерал Андерс попал в плен 30 сентября.

Получив сообщение о переходе Красной Армией польской границы, германское командование в 7.00 17 сентября отдало приказ войскам остановиться на линии Сколе — Львов — Владимир-Волынский — Брест — Белосток. С 20 сентября — еще до того, как операции в Польше были закончены — оно начало переброску войск на запад. За три-четыре дня операции наши войска вышли на линию Вильно, Гродно, Белосток, Кобрин, Львов. В 10.30 21 сентября в штабы Белорусского и Украинского фронтов поступил приказ наркома обороны остановить войска на линии, достигнутой передовыми частями к 20.00 20 сентября. Была поставлена задача подтянуть отставшие части и тылы, наладить устойчивую связь, находиться в состоянии полной боеготовности, усилить бдительность, приняв меры для охраны тылов и штабов.

Советское командование потребовало от войск всячески избегать конфликтов при встрече с немцами. Однако части 19-го мк Г. Гудериана, переправившись через Буг, захватили значительный район вокруг Бреста и попытались продвинуться дальше на восток. Дело в том, что 29-я танковая бригада, действующая в авангарде войск 4-й армии, вынуждена была остановиться, не дойдя до Бреста, так как кончилось горючее. Тылы отстали, и никто не знал, где находятся головные склады горючего. На его поиски направили колонну из 40 автоцистерн. В районе Барановичи колонна наскочила на СМ. Буденного, который, видимо, действовал в роли представителя Наркомата обороны. Маршал возмутился, что танки стоят без горючего, дал кому-то взбучку, и оно сразу нашлось. На обратном пути следующий на бронемашине во главе колонны автотехник 29-й тбр ПЛ. Ершов задержал встретившийся ему легковой автомобиль с немецким офицером. Тот явно следил за передвижением советских войск и вел какие-то записи. Несмотря на протесты «союзников», Ершов захватил их машину и задержал офицера и водителя в чине фельдфебеля. Позднее комбригу СМ. Кривошеину пришлось извиняться перед задержанными немцами. А Ершов, вместо благодарности за доставленное горючее, был наказан [235].

0 тяжелом положении с обеспечением войск горючим, прежде всего танковых и механизированных соединений и частей, свидетельствовал позднее маршал Буденный. На совещании руководящего состава РККА в декабре 1940 г. СМ. Буденный вспомнил:

«Мне пришлось в Белоруссии ‹…› возить горючее для 5 мк по воздуху. Хорошо, что там и драться не с кем было. На дорогах от Новогрудка до Волковыска 75 процентов танков стояло из-за [отсутствия] горючего. Командующий [фронтом] говорил, что он может послать горючее только на самолетах, а кто организует? Организация тыла требует знающих людей»[46] [236].

По согласованию с германским командованием советские войска планомерно продвигались на запад. К 26–27 сентября части 3-й и 11-й А закрепились на границе с Литвой и Восточной Пруссией до Щучина. Южнее на фронте Гонёндз — Кнышин развернулись 20-я мсбр и 6-я тбр. 6-я и 11-я кд к Высоке-Мазовецке, а 13-я и 4-я сд остановились на фронте южнее Белостока до р. Нарев. 8-я сд дивизия из состава 4-й армии перешла р. Западный Буг и приняла у немцев Бялу-Подляску, а 6-я кд — Белосток. 11-я кд вышла в район Крынки-Бялостоцкие. К 28–29 сентября советские войска продвинулись до линии Щучин — Стависки — Ломжа — Замбрув — Цехановец — Косув-Ляцки — Соколув-Подляски — Лосице — Мендзижец-Подляски (см. схему 4).

«Дружеская» встреча в Бресте закончилась тем, что советские представители, в том числе и сотрудник Наркоминдела, потребовали от германского командования отвести все немецкие части за демаркационную линию. В конечном итоге германские войска были вынуждены покинуть Брест, оставив на месте подготовленное для отправки в Германию военное и гражданское имущество. При выводе из города частей 19-го мк состоялся ныне широко известный парад советских и германских войск, промаршировавших перед трибуной, на которой рядом стояли генерал Г. Гудериан и командир советской танковой бригады комбриг СМ. Кривошеий. Позднее Кривошеий писал, что был вынужден принять парад с Гудерианом, лишь бы побыстрее выпереть немцев за Буг. Сам факт совместного парада, по понятным причинам, огласки в советской прессе в то время не получил. И только в 90-е годы советские люди в «Литературной газете» смогли прочитать рассказ о параде и даже ознакомиться с соответствующим снимком.

Более серьезный конфликт произошел в районе Львова, где подразделения 24-й танковой бригады в 8.00 19 сентября, столкнувшись с немецкими на восточной окраине города и приняв их за поляков, открыли по ним огонь. В ходе короткого боя немцы потеряли 3 человек убитыми и 9 ранеными, а также 3 противотанковых орудия. «24-я тбр потеряла 3 человек убитыми и 4 ранеными, а также один танк и две бронемашины [237]. Остатки польских соединений, пробивавшиеся

от границы с Восточной Пруссией, попытались прорваться на территорию Венгрии. После ожесточенного боя около 4 тыс. польских солдат и офицеров предпочли сдаться немцам, а не русским, которые уже захватили город.

Все это время руководством Германии и СССР продолжались интенсивные переговоры относительно окончательной демаркационной линии. Немцы хотели оставить за собой города Львов, Августов с окрестными лесами и нефтеносный район в верховьях р. Сан. В конечном итоге 28 сентября была согласована новая демаркационная линия, проходящая вдоль четырех рек: Писса, Нарев, Висла, Сан. Наши войска, оказавшиеся западнее этой линии, с 5 октября начали отход на линию, которая позже за некоторыми небольшими изменениями была закреплена в качестве государственной границы между Германией и СССР[47].

Польско-германская война продолжалась немногим более месяца. 28 сентября капитулировал гарнизон и рабочие отряды Варшавы, сильно разрушенной бомбардировками и артогнем. 29 сентября капитулировала крепость Модлин, 2 октября сдался гарнизон военного порта Хель. Последней сложила оружие группа войск под командованием генерала Клеэберга в составе около двух дивизий. Это произошло 6 октября около Коцка, восточнее Демблина.

В ожесточенных боях с вермахтом поляки потеряли порядка 620 тыс. человек, в том числе: убитыми и пропавшими без вести — 66 300, ранеными — 133 700, пленными — 420 тыс. Кроме того, ушли за границу, главным образом, в Румынию, Литву и Венгрию — 84 600 человек. Немцы уничтожили и захватили 2218 орудий и минометов, 391 самолет. Соответственно, потери германских сухопутных войск в людях составили: 46 985 человек, в том числе: убитыми — 10 572, пропавшими без вести — 3409, ранеными — 30 322. Потери немцев в вооружении и боевой технике составили: орудий и минометов — 248, танков — 229, самолетов — 564, автомашин — 4588 [238]. По другим данным, немцы в Польше потеряли 819 танков [239], из них безвозвратно — 236, в том числе: 89 Pz.I, 83 Pz.II, 7 Pz.35(t), 7 Pz.38(t), 26 Pz.III, 19 Pz.IV и 5 командирских [240].

Потери Польши в людях на территории, где действовали советские войска, составили порядка 481 200 человек, в том числе: убитыми — 3500, пропавшими без вести и ранеными примерно 20 тыс., пленными — 457 700; в вооружении: орудий и минометов — 900, самолетов — 300 [241].

В связи с отсутствием организованного сопротивления со стороны поляков потери советских войск оказались незначительными. Например, 8-я сд, действующая с 17 по 26 сентября в первом эшелоне 4-й армии, потеряла убитыми 8 и ранеными — 14 человек. Потери в бою танковых бригад, приданных 4-й армии, в период с 17 сентября по 4 октября составили: в 29-й тбр — 3 танка (в то же время на марше по техническим причинам вышло из строя 62), в 32-й, соответственно — 4 и 61. Боевые потери танковых бригад обоих фронтов составили 42 танка (главным образом, подбитыми), тогда как по техническим причинам и в результате аварий из строя вышло 429.

Всего наши войска в походе в Западную Белоруссию и Западную Украину потеряли 3379 человек, в том числе: убито и умерло на этапах санитарной эвакуации — 852, пропало без вести и попало в плен — 144, санитарные потери составили — 2383 [242]. Подругам, уточненным данным, Красная Армия потеряла несколько больше — 3858 человек, в том числе 1173 погибли и умерли от болезней и ран, 302 — пропали без вести, 2002 — были ранены, а остальные 381 — заболели [243].

О характере и напряженности боевых действий в полосах двух фронтов можно судить по следующим цифрам. Войска Белорусского фронта потеряли 1145 человек (0,56 % от общей численности), в их числе: погибло и умерло — 490, пропало без вести — 13, ранено (контужено) — 642. Потери Украинского фронта оказались больше: погибло и умерло на этапах санитарной эвакуации — 683 человека, пропало без вести — 289, санитарные потери — 1741, всего — 2713 (1,01 % от общей численности) [244]. Безвозвратные потери Красной Армии в вооружении составили: орудий и минометов — 6, танков — 17, самолетов — 6, автомашин — 36 [245].

Молотов в докладе на заседании Верховного Совета СССР 31 октября 1939-го, перечислив богатые трофеи, взятые Красной Армией в ходе сентябрьского похода в Польшу (более 900 орудий, свыше 10 000 пулеметов, 300 самолетов, 300 тысяч винтовок и прочее), занизил потери наших войск в людях:

«Общее количество жертв, понесенных Красной Армией на территории Западной Белоруссии и Западной Украины, составляет: убитых — 737, раненых — 1862, то есть в целом — 2599 человек ‹…›. Перешедшая к нам территория Западной Украины вместе с территорией Западной Белоруссии составляет 196 тысяч квадратных километров, а ее население — около 13 миллионов человек, из которых украинцев — более 7 миллионов, белорусов — более 3 миллионов, поляков — свыше 1 миллиона, евреев — свыше 1 миллиона ‹…›» [246]

Красная Армия взяла в плен более 452,5 тыс. польских военнослужащих, в том числе войсками Белорусского фронта (с 17 по 30 сентября) — 60 202 (офицеров — 2066), Украинского фронта (с 17.9 по 2.10) — 392 334 (офицеров — 16 723) [247]. В число пленных, как оказалось позже, входили не только военнослужащие, но и полицейские, жандармы и даже лесники — все, кто носил какую-то форму. Командиры запрашивали, что делать с пленными, куда их отправлять. Транспорта для их отправки в тыл, естественно, не хватало.

Так, на ст. Барановичи, забитой эшелонами с материальными средствами для войск, в октябре скопилось несколько эшелонов с пленными польскими солдатами и офицерами. М. Мельтюхов приводит примеры расстрелов пленных. Видимо, это были отдельные случаи самоуправства, за которые вряд ли кого-нибудь наказали. Следует отметить, что с момента установления соприкосновения наших войск с германскими происходил неорганизованный обмен польскими военнопленными: немцы передавали их нашим войскам, но зачастую отказывались принимать их от нашей стороны. Не ясно, по какому принципу отбирались пленные — по месту жительства? В последующем наше командование решило принимать от немцев столько пленных, сколько последние готовы принять от нас. Хотя отмечались случаи, когда поляки предпочитали сдаваться в плен немцам, нежели советским войскам.

После заключения с Германией 28 сентября 1939 года «Договора о дружбе и границе» все боеспособные части вермахта были переброшены на Запад. На оккупированной территории остались в основном второразрядные соединения, укомплектованные контингентами старых возрастов, и охранные части.

Выводы из польской кампании. Агрессия против Польши была важнейшей частью разработанного Гитлером плана построения тысячелетнего рейха. Больше всего на свете он боялся, что в последний момент какой-нибудь посредник сумеет уговорить или заставить Польшу принять германские требования мирным путем, как это произошло с Чехословакией в Мюнхене. Гитлеру нужна была победоносная война. Во-первых, он хотел опробовать мускулы выпестованного им вермахта, испытать новую организацию его частей и соединений, проверить в настоящем деле новейшую боевую технику, а главное — стратегию и тактику блицкрига. Польша для стратегов Гитлера стала своего рода испытательным полигоном для проверки теории «молниеносной войны» и вопросов использования в ней видов вооруженных сил и родов войск в стратегической операции. Только в случае успеха блицкрига у Германии, с ее недостатком материальных ресурсов, необходимых для ведения длительной войны на истощение, появлялась надежда силой завоевать себе господство в Европе.

Другой целью Гитлера было вернуть немецкому народу и его армии веру в собственные силы, которая пошатнулась после поражения Германии в Первой мировой войне, а заодно и посеять страх в рядах своих будущих противников. Убедительная победа должна была способствовать и небывалому росту его личного престижа. Все эти задачи были выполнены в полной мере, но ход войны оказался не таким гладким, как хотелось бы нацистскому руководству и каким его постаралась представить всему миру геббельсовская пропаганда.

Военные действия в Польше выявили коренные изменения в содержании и характере операций начального периода войны. Мобилизация и развертывание вооруженных сил противоборствующих сторон были осуществлены еще в предвоенный период с принятием целого комплекса мер по обеспечению маскировки и дезинформации противника. При этом именно Германия преуспела в этом отношении, упредив Польшу в развертывании войск. Это позволило вермахту нанести внезапные сильные удары заранее созданными группировками с массированным применением танковых и моторизованных соединений. Германское командование использовало в первом эшелоне максимум сил и средств, что позволило создать на избранных направлениях главных ударов групп армий многократное превосходство над противником в силах и средствах. Оперативные резервы для наращивания усилий создавались за счет переброски из Германии вновь отмобилизованных соединений. Это стало возможным благодаря тому, что союзники Польши на Западе не выполнили в полной мере своих обещаний.

Блицкриг — это прежде всего танковая война. ОКХ впервые в боевых условиях использовало для прорыва обороны противника и развития успеха такие крупные высокоподвижные формирования, как танковые дивизии и моторизованные корпуса. Боевые действия выявили огромные оперативно-стратегические возможности танковых войск, тесно взаимодействующих с военно-воздушными силами. Удары авиации, согласованные по времени и месту с наступлением наземных войск, позволили в короткие сроки взламывать оборону противника на всю глубину, обеспечивать ввод в прорыв подвижных войск и быстро развивать успех. В результате увеличилась глубина и темпы проведения наступательной операции, появились условия для быстрого маневра в оперативной глубине по охвату (обходу) и окружению крупных группировок врага.

Тем не менее война с Польшей вовсе не походила на легкую прогулку. Ожесточенное сопротивление поляков не раз приводило к срыву немецких планов войны. В качестве его наиболее ярких примеров можно отметить упорную оборону Варшавы и Вестерплятте, а также контрудар на реке Бзура. Немцам пришлось бросить в сражение большую часть своих вооруженных сил и израсходовать немалые запасы материальных ресурсов. Поляки потерпели поражение, потому что немецкое количественное и качественное превосходство в силах было слишком велико, а впервые примененная немцами тактика массированного применения танков при непрерывной поддержке авиации оказалась для польского командования полной неожиданностью.

Именно танковые и моторизованные соединения, составлявшие менее одной шестой части всех немецких дивизий, задействованных в Польше, в тесном взаимодействии с люфтваффе обеспечили вермахту столь быструю победу. Быстрота была особенно критичной из-за ситуации, в которой оказалась Германия после того, как 3 сентября Франция и Англия объявили войну Германии. Важно было как можно быстрее покончить с сопротивлением поляков и начать переброску войск на запад еще до того момента, когда французская армия завершит мобилизацию и развертывание и будет готова перейти в наступление. Гитлер затеял большую азартную игру и не прогадал. После успеха польской авантюры он настолько уверовал в свою собственную гениальность как политика и полководца, что стал все чаще пренебрегать советами генштаба и высших военачальников.

Наибольших успехов в польской кампании добились 16-й и 19-й моторизованные корпуса, в которых танковые дивизии не разбрасывались по частям на разных направлениях, а использовались в качестве мощных таранов. Особенно отличился 19-й мк под командованием генерала Гейнца Гудериана, который первоначально состоял из 3-й танковой, 2-й и 20-й моторизованных дивизий. После успешного уничтожения сил противника в «польском коридоре» 2-ю мд заменила 10-я тд. С этими силами Гудериан прорвался к Бресту и овладел им уже 14 сентября. За 10 дней активных операций 19-й мк прошел с боями 320 км, потеряв только 2236 человек, включая 650 убитых, 1345 раненных, и 241 пропавших без вести, что составляло менее 4 % всех сил Гудериана [248]. Немцы моментально оценили столь впечатляющие успехи своих подвижных соединений. И в кампании на западе в мае-июне 1940 г. были задействованы уже четыре моторизованных корпуса, которые сыграли решающую роль в победе вермахта во Франции и стали прообразами будущих танковых корпусов.

Но в организации германских танковых войск выявились и серьезные недостатки. В Польше воевали два различных типа их соединений: танковые и легкие дивизии. Легкие дивизии были первоначально задуманы для замены кавалерии, которая теряла свое значение под давлением технического прогресса. Но недостатки легких дивизий были очевидны с самого момента их появления. Еще до польской кампании было принято решение переформировать их в обычные танковые дивизии, заодно увеличив в них количество танков. Уже 12 сентября 1-ю легкую дивизию переименовали в 6-ю танковую, в октябре 1939 г. танковыми стали 2-я и 3-я легкие дивизии, а последнюю, 4-ю легкую; реорганизовали в танковую в январе 1940 г. [249].

Боевые действия танковых войск в Польше показали, что танковые дивизии первоначальной организации были перегружены танками и страдали от недостатка пехоты, необходимой для их поддержки в бою. С учетом полученного боевого опыта их штаты были усовершенствованы, количество танков уменьшено. Так, если в пяти первых немецких танковых дивизиях, воевавших в Польше, насчитывалось в среднем по 340 танков, то к весне 1940 г. в десяти танковых дивизиях, принявших участие в западной кампании, их число в среднем снизилось на четверть — до 258 штук. В дальнейшем процесс поиска наивыгоднейшего соотношения между танковыми и пехотными подразделениями в составе танковых дивизий продолжился уже на основе опыта новых сражений. Немецкие моторизованные дивизии в Польше также зарекомендовали себя слишком громоздкими и трудноуправляемыми для маневренной войны. Поэтому из их штата был выведен один из моторизованных полков. Эти полки передали во вновь формируемые соединения.

В боевой обстановке были выявлены существенные недостатки танков вермахта. Все они первоначально имели только противопульное бронирование, а их главной защитой на поле боя предполагались скорость и маневр. Однако этого оказалось явно недостаточно: в результате боевых действий из строя вышло свыше 30 % немецких танков. Польские противотанковые ружья оказались гораздо более опасным противником для танков, чем это представлялось до войны. Близкое знакомство с ними на поле боя убедило немцев наладить производство собственных противотанковых ружей в Германии и усилить броневую защиту своих танков. Танки Pz.I не имели резервов веса для дополнительного бронирования, поэтому их начали понемногу переделывать в транспортеры боеприпасов и самоходные орудия. На лоб танков Pz.II и штурмовых орудий стали устанавливать дополнительные 20-мм броневые плиты. А толщину брони находящихся в производстве средних танков Pz.III и Pz.IV немцы довели до 30 мм еще раньше.

Неожиданно высокие потери в войне и выход из строя боевых машин по техническим причинам тяжким бременем легли на немецкую систему техобслуживания и ремонта танков. Остро не хватало запчастей для ремонта. После окончания войны немецкие танковые заводы были настолько перегружены ремонтом поврежденных в боях танков и изготовлением необходимых для этого запчастей, что в ноябре 1939 г. в Германии произошло резкое падение производства новых танков, рост которого возобновился только в следующем году. Так, в октябре 1939 г. немцы произвели 108 новых танков, в ноябре — 67, в декабре — 63, в январе 1940 г. — 76, а в феврале — 92 [250]. Зато они сумели восстановить 583 танка из 819 вышедших из строя в результате боевых повреждений и поломок.

Широкомасштабная война позволила вермахту выявить и устранить в будущем множество мелких недочетов, которые практически невозможно было предугадать заранее. Так, неожиданно обнаружилось, что запасы подков, сделанные по размеру, обычному для армейских лошадей, не подходят для разбитых копыт мобилизованных в армию деревенских битюгов. Снаряжение саперов из штурмовых частей оказалось чересчур тяжелым и затрудняло им совместные действия с пехотой в наступлении. Сильное впечатление на немцев произвели ночные атаки поляков, а также нападения партизан на их тылы. Они стали уделять больше внимания разработке контрмер этим действиям.

Все же главным результатом польской кампании, несомненно, стал ценнейший боевой опыт, приобретенный вермахтом за короткое время и сравнительно небольшой ценой. В начале боевых действий у немцев хватало накладок, когда самолеты люфтваффе бомбили свои же передовые части, артиллерия отставала от пехоты и танков и поэтому не оказывала им должной поддержки, войска пренебрегали требованиями маскировки и т. д. и т. п. Но после каждого боя немецкие солдаты и командиры обретали умения и навыки, помогавшие им все успешнее и эффективнее сражаться в будущем. Вместе с тем росла и их уверенность в собственных силах и в своем командовании. Войска в результате боев получили опыт ведения высокоманевренных действий, а германское командование — большой опыт в управлении войсками при осуществлении блицкрига. Так вермахт начал свое становление как наиболее эффективная военная машина своего времени, оснащенная не только современным вооружением, но и самой передовой теорией мобильной войны, успешно опробованной на деле.

Политическое руководство Польши переоценило действенность гарантий, данных ей Англией и Францией. В свою очередь, польское командование надеялось, что Германия будет вынуждена значительные силы держать на западе, против Франции. Оно также рассчитывало на эффективную помощь английских воздушных и морских сил. За счет этого поляки хотели продержаться до того, как в дело вступят наземные силы союзников. Но надеждам на два действенных фронта против Гитлера не суждено было сбыться. Не оправдались расчеты и на то, что Германия не сможет выступить против Польши сразу всеми силами, так как на их отмобилизование и сосредоточение потребуется определенное время.

Польская кампания показала, что позиционная оборона, как она организовывалась в Первую мировую войну, во многом устарела. Стремясь все прикрыть и ничего не отдавать, польский главный штаб не использовал возможности создания стратегической обороны в глубине на более выгодных рубежах, нежели вдоль границы. Чтобы выдержать массированные удары танковых соединений, поддержанных активными действиями крупных сил авиации, оборона должна быть глубоко эшелонированной, насыщенной достаточным количеством противотанковых средств, иметь значительные подвижные резервы, а обороняющиеся войска должны быть надежно прикрыты от ударов с воздуха.

К тому же поляки не выявили действительные цели и намерения немцев, сведя их к вопросу вокруг давно назревшего конфликта Данцигского коридора. Они не вскрыли направления ударов главных группировок противника. Поэтому силезское направление, где немцы нанесли главный удар, оказалось слабо прикрытым. Скоротечные боевые действия в Польше оказали большое влияние на развитие военного искусства. Стало ясно, что начавшаяся мировая война будет во многом отличаться от войны 1914–1918 годов. В частности, четко проявилась возросшая роль авиации, важность завоевания господства в воздухе с первых часов начала боевых действий. Кстати, первый удар люфтваффе по аэродромам не привел к уничтожению польской авиации, так как она 31 августа была перебазирована на полевые аэродромы. Уже только поэтому подготовка и сам ход боевых действий в Польше заслуживали самого пристального внимания и изучения.

Советское командование, бросив против польской армии более 4,7 тыс. танков, тоже имело возможность в реальных условиях проверить некоторые взгляды на их массированное применение. Однако отсутствие организованного сопротивления со стороны поляков и небольшой пространственный размах боевых действий не позволили на практике проверить теорию глубокой наступательной операции. Средний темп продвижения передовых танковых бригад в полосе Белорусского фронта составил 40–60 км в сутки, Украинского фронта — до 45 км. К 25 сентября глубина продвижения советских войск вслед за отходящими немцами составила на различных направлениях от 250 до 350 км.

Но основные силы войск обоих фронтов действовали в походных колоннах. При этом разведка маршрутов, велась плохо. Например, в 6-й танковой бригаде умудрились посадить в болото до 60 танков. В результате бригада опоздала с выходом в назначенный район на 12 часов. Темп продвижения танковых частей по дорогам составил в среднем 8-10 км/час.

Это привело к повышенному расходу горючего и масла. Еще до начала военных действий при выдвижении войск в районы оперативного предназначения, а затем — в исходные в местах дислокации пришлось оставить значительное число неисправных машин и тракторов. Поэтому многие части не смогли вывезти положенные им материальные средства. Но и те машины и трактора, что выступили в поход, зачастую выходили из строя уже во время первого перехода и загромождали дороги [251]. Особенно плохо дело обстояло с автоцистернами. Вместо них войска использовали обычные грузовые машины с бочками для горючего, которых тоже не хватало. Например, 15-й тк, укомплектованный автоцистернами только на 18 %, смог поднять лишь 50 % горючесмазочных материалов (ГСМ) и 25 % боекомплекта боеприпасов. Между тем машины с ГСМ быстро отстали. Отстали и головные склады горючего.

В артполках на мехтяге разнотипные трактора, принятые от народного хозяйства, оказались в плохом состоянии. Уже на первых переходах многие из них вышли из строя. Недостаточное количество ремонтных средств и отсутствие запасных частей не позволяли быстро осуществить их ремонт в полевых условиях. В результате артиллерия отстала от пехоты. Движение по дорогам осуществлялось в 3–4 ряда. А так как службы регулирования не было, попытки отдельных машин догнать свои части приводили к дезорганизации движения. Радиосвязь работала плохо, к тому же радиосредства имели малый радиус действий. В результате слабо организованного взаимодействия отмечались случаи стрельбы по своим войскам. Забегая вперед, отметим, что все это повторилось в 1941 г.

Много недостатков было отмечено и в вопросах материального обеспечения личного состава. Распорядительные станции и станции снабжения оказались забиты эшелонами (сказалась различная ширина колеи железнодорожных путей), и доставка войскам необходимых грузов была сорвана. Из-за отставания полевых хлебозаводов в некоторых соединениях возникли трудности в обеспечении личного состава хлебом. Пришлось обращаться в местные частные предприятия, использовать захваченные трофеи [252].

Выявилось множество недостатков и накладок, вполне объяснимых слабой боевой подготовкой войск и командного состава. И это вполне объяснимо. При «двойном» и особенно «тройном» развертывании соединений и частей происходила большая подвижка командного состава. Многие из них, выдвинутые на одну, а то и две ступени вверх, не всегда соответствовали своим должностям. «Базовые» (их иногда называли соединениями первой очереди) и вновь созданные соединения потребовалось доукомплектовывать в срочном порядке, организовывать на ходу подготовку комначсостава к выполнению боевых задач, провести хотя бы минимальное сколачивание частей и подразделений. Недочеты прежде всего касались вопросов управления войсками, организации взаимодействия и связи, боевого и тылового обеспечения.

Тем не менее наши войска получили пусть и ограниченный, но опыт ведения боевых действий. Этот опыт, в том числе и отрицательный, необходимо было обобщить и сделать правильные выводы на будущее. Наметить меры, чтобы выявленные недостатки не повторились при столкновении с более сильным врагом. Прежде всего надо было продумать и отладить всю цепочку мероприятий по подготовке к боевым действиям, начиная с мобилизации (в том числе и скрытой), по своевременному приведению войск в полную боевую готовность, в том числе и на случай внезапного нападения противника.

К сожалению, не все выводы из польской кампании оказались обоснованными. Так, в связи с выявленными громоздкостью и трудностью управления крупными танковыми соединениями было принято поспешное решение расформировать имеющиеся в Красной Армии четыре танковых корпуса, а также стрелково-пулеметные бригады. Вместо них решили наращивать создание отдельных танковых бригад, которые «действовали лучше и мобильнее», но упразднив в них стрелково-пулеметные батальоны и сократив их тылы.

«СТРАННАЯ ВОЙНА» НА ЗАПАДЕ И ЕЕ РАЗВЯЗКА

Польское правительство очень надеялось получить своевременную серьезную помощь от своих союзников — Англии и Франции. В соответствии с франко-польской военной конвенцией, заключенной 19 мая 1939 г., и обещаниями главнокомандующего армией Франции генерала М. Гамелена французы должны были перейти в крупное наступление силами 35–38 дивизий не позже чем через 16 дней после начала немецкой агрессии против Польши [253].

Но всего через месяц, представители штабов английской и французской армий пришли к соглашению рекомендовать правительствам своих стран действовать в соответствии со следующим принципом:

Судьба Польши будет зависеть от конечного исхода войны, а это в свою очередь — от нашей способности нанести конечное поражение Германии, а не от нашей способности облегчить давление на Польшу в самом начале войны. [254].

Еще больше укрепил союзников в таком мнении визит в Польшу 17–19 июля высокопоставленного английского генерала У. Айронсайда, который с началом войны возглавил имперский генштаб. Тот своими глазами убедился, что польская армия неспособна оказать длительное сопротивление вермахту, поэтому союзное командование планировало свои действия с учетом этого обстоятельства.

Основную тяжесть сухопутной войны с Германией должна была принять на свои плечи Франция, поэтому именно от ее способности быстро отмобилизовать и развернуть свою армию зависела готовность союзников приступить к активным боевым действиям на Западном фронте. Скрытая мобилизация французской армии началась заблаговременно. Еще летом 1939 г. было призвано около 75 % подготовленных резервистов, что позволило уже к 26 августа развернуть 72 дивизии. В день нападения Германии на Польшу, 1 сентября, во Франции была официально объявлена всеобщая мобилизация, и к 9 сентября на территории метрополии французы располагали уже 99 дивизиями, на вооружении которых состояли 11 тыс. орудий и 3286 танков [255]. Французская авиация в то время насчитывала 550 истребителей, из которых только 370 были современными, и 410 бомбардировщиков [256].

Англия брала на себя основную ответственность за проведение морской блокады Германии и собиралась поддержать французов и на земле, и в воздухе. Уже 1 сентября из Англии прибыли 10 эскадрилий бомбардировщиков, а 7 сентября — две истребительные эскадрильи. 10 сентября на французские аэродромы начали перебазироваться основные силы авиации британского экспедиционного корпуса, состоящие из восьми бомбардировочных и шести истребительных эскадрилий [257]. Всего англичане направили во Францию в общей сложности около 400 самолетов. Во всей английской сухопутной авиации тогда числилось лишь 1143 современных боевых самолета. Британский экспедиционный корпус в составе четырех дивизий закончил развертывание во Франции только 11 октября.

Германия к 10 сентября сосредоточила на западе 432/3 пехотные дивизии, из которых только половина являлись хорошо подготовленными и обученными дивизиями 1-й и 2-й волн формирования. Остальные относились к менее боеспособным 3-й и 4-й волнам [258]. Они имели на вооружении 8640 орудий и минометов, но при этом у них не было ни одного танка: все немецкие подвижные части были задействованы в Польше. Силы люфтваффе были сведены в два воздушных флота — 2-й и 3-й. В них насчитывалось 559 истребителей, 548 бомбардировщиков, из которых 40 были пикирующими, и 258 разведчиков, из них 105 дальних [259].

Таким образом, если в воздухе силы противников были примерно равны, то на земле союзники имели значительное превосходство, особенно в танках. Но вот реализовать его было совсем не просто: участок непосредственного боевого соприкосновения войск шириной около 150 км ограничивался реками Рейн и Мозель. Его правый, фланг упирался в широкий и полноводный Рейн, за которым раскинулся труднопроходимый горный массив Шварцвальд с вершинами высотой до полутора километров, заросший густым лесом. Еще южнее начиналась Швейцария. Слева фронт ограничивался Люксембургом и Бельгией, за которыми простиралась Голландия. Все эти страны твердо намеревались остаться нейтральными в разгоравшейся войне. Им отнюдь не улыбалась мрачная перспектива сделать свою территорию ареной ожесточенных сражений огромных армий, как это уже не раз случалось в прошлом. Их руководители категорически отказывались пойти на любые действия, которые дали бы Германии хотя бы малейший повод развязать против них войну. Они и слышать не хотели о пропуске союзных войск через свои территории. Урок Первой мировой войны, когда немецкая армия вторглась в эти страны и оккупировала их без всякого повода, не пошел им впрок. Своими действиями они существенно затруднили действия союзников, которые были вынуждены с ними смириться, объективно сыграв на руку Германии своей близорукой и эгоистичной политикой нейтралитета.

Зато командование вермахта в начале сентября 1939 г. получило прекрасную возможность прикрыть безопасные для себя границы с Люксембургом, Бельгией и Голландией горсткой второразрядных дивизий, растянутых в ниточку на широком фронте. Немцы очень рисковали, ведь сильный удар на этом участке наверняка смял бы их жидкую оборону и вывел союзников не только в тыл их основной западной группировки, обороняющейся на франко-германской границе, но и в Рурский индустриальный район — сердце промышленности Третьего рейха и его главная кузница оружия. Что это означало — нетрудно предугадать, особенно если учесть, что все резервы ОКХ на Западе в то время состояли всего лишь из двух слабых дивизий 4-й волны формирования, не успевших пройти надлежащего обучения. Еще две такие же резервные дивизии дислоцировались на бывшей чешской территории, слишком далеко для отражения возможной угрозы Руру [260].

Гитлер все это прекрасно осознавал:

«У нас есть одна ахиллесова пята — это Рурская область. От владения Руром зависит ход войны. Если Франция и Англия через Бельгию и Голландию нанесут удар по Рурской области, мы подвергнемся огромной опасности. Немецкое сопротивление придет к концу» [261].

В то же время немцы не сомневались, что союзники будут уважать нейтралитет стран Бенилюкса. Это позволило им к 10 сентября создать против французов мощную оборону со средней плотностью 10–12 км на дивизию первого эшелона, которая опиралась на стационарную «линию Зигфрида» или, как ее еще называли, «Западный вал». Эти укрепления состояли из трех основных полос: передовой, глубиной от двух до 20 км, главной, эшелонированной на 3–8 км и тыловой, расположенной в нескольких километрах позади главной. За ними размещалась зона противовоздушной обороны. Основу обороны составляли примерно 22 тыс. долговременных стационарных сооружений, хотя оборудование части из них к началу войны еще не было окончательно завершено. Подступы к ней прикрывали 280 км бетонных надолб в 4–6 рядов, прозванных «зубами дракона», противотанковые рвы и другие препятствия, обширные минные поля и густые проволочные заграждения. Артиллерия состояла из многочисленных орудий самых разнообразных калибров: от 37-мм противотанковых до 305-мм морских с дальнобойностью в 48 км [262]. Львиная доля всего этого вооружения размещалась в междуречье Рейна и Мозеля.

Неприступность «линии Зигфрида» во многом была преувеличена умелой пропагандой ведомства доктора Геббельса. Но и на самом деле прорыв такой обороны, насыщенной железобетонными защитными сооружениями и огневыми средствами, требовал тщательной подготовки и был неизбежно сопряжен с огромными жертвами. Необходимые для разрушения долговременных немецких укреплений сверхмощные осадные и железнодорожные орудия калибром до 520 мм большей частью хранились на французских складах. Они вполне годились для использования, хотя и успели изрядно устареть. Их нужно было только расконсервировать, привести в порядок и подтянуть к линии фронта. Но повторять кровавую «Верденскую мясорубку» времен Первой мировой войны союзникам вовсе не хотелось. В этих условиях Гамелен, назначенный 3 сентября 1939 г. главнокомандующим союзными войсками во Франции, посчитал возможным перейти в решительное наступление не ранее, чем в 1941 г., да и то только после получения достаточного количества боевой техники из США. К тому времени и англичане собирались сформировать, оснастить и обучить большую сухопутную армию. Каждый из союзников мог представить множество убедительных оправданий для своей пассивности. Но у них была еще одна важная причина, которую предпочитали не упоминать: никто на Западе не хотел умирать, чтобы помочь Польше, истекающей кровью в неравной борьбе с нацистами. Ей отвели роль пешки, предназначенной для принесения в жертву во имя конечной победы над Германией. Своим сопротивлением польская армия должна была отвлечь на себя главные силы вермахта и дать союзникам возможность без помех отмобилизовать и развернуть свои войска. Англию и Францию в то время вполне устраивала стратегия блокады Германии, поэтому интенсивные боевые действия разворачивались только на море.

А пока французы все же предприняли робкую попытку наступления на сухопутном фронте. В ночь на 7 сентября передовые французские подразделения пересекли немецкую границу в районе Саарбрюккена. Через два дня уже девять французских дивизий начали осторожно продвигаться вперед. Они не встретили практически никакого сопротивления со стороны германского боевого охранения, которому было приказано без боя отойти на «линию Зигфрида». Основным препятствием для наступающих войск стали плотные минные поля и многочисленные взрывные ловушки, оставленные немцами на их пути. Самым неприятным сюрпризом стали секретные до того времени противопехотные «мины-лягушки» Sprengmine 35, обладающие большой поражающей способностью. В начале сентября немцы успели установить там 129 тыс. таких мин, а вместе с ними еще 82 тыс. противотанковых [263]. Натолкнувшись на эти мины ночью, французы не сразу сообразили, с чем имеют дело. Им никогда еще не приходилось встречаться с таким широкомасштабным и плотным минированием. Вначале они решили, что попали под обстрел артиллерии, ведущей огонь шрапнелью, и никак не могли понять, каким образом немцы умудрялись в полной темноте стрелять с такой поразительной точностью, когда каждый снаряд неизменно находил свою цель.

В результате операции французы овладели полосой германской территории протяженностью около 25 км и глубиной 7–8 км, захватив около 20 немецких деревень, жители которых успели вовремя эвакуироваться. 12 сентября французские части получили приказ Гамелена остановиться и окопаться в одном километре от «линии Зигфрида». Они так и не предприняли никаких попыток ее атаковать.

Основным итогом Саарского наступления стал пропагандистский шум во французской прессе и сильно преувеличенные заявления союзного командования своим польским коллегам о его ходе и успехах. На самом деле там так и не удалось добиться главного — отвлечения германских войск с польского фронта, который тем временем под непрерывным напором немцев трещал по всем швам. Переброска частей вермахта из Польши на запад началась только 20 сентября, когда организованное сопротивление поляков развалилось на отдельные очаги. Осторожный Гамелен, опасавшийся флангового удара вермахта через территорию Бельгии, сам начал постепенно отводить войска на исходные позиции. 4 октября они полностью покинули территорию Германии.

После этого сухопутная война на Западе окончательно превратилась в «странную». О ее интенсивности можно судить хотя бы по потерям участвующих в ней войск. Первый капрал из британского экспедиционного корпуса был убит 9 декабря. К 25 декабря погибли еще два англичанина. Суммарные потери сухопутной армии, авиации и флота Франции к этому времени составили 1433 человека [264]. Общие потери вермахта на Западном фронте к 18 октября, согласно сводке ОКБ, составили 696 человек, в том числе 196 убитыми, 356 ранеными и 144 пропавшими без вести. Тогда же было объявлено, что немцы взяли в плен 689 французов [265]. Более интенсивные военные действия развернулись на море, где союзники стремились задушить Третий рейх блокадой. Здесь стороны понесли более существенные потери. Так, до конца 1939 г. Англия только из крупных боевых кораблей потеряла авианосец «Корейджес», линкор «Ройал Оук», вспомогательный крейсер «Равалпинди», три эсминца и одну подводную лодку. За тот же период погибло 221 торговое судно союзников суммарным водоизмещением свыше 755 тыс. т. Из кораблей немецких ВМС тогда были потоплены «карманный» линкор «Адмирал граф Шпее» и девять подводных лодок. При этом союзники сумели добиться почти четырехкратного падения поставок товаров в Германию. Среднемесячный немецкий импорт промышленного сырья к концу 1939 г. упал с предвоенных 500 млн. марок до 130 млн. [266]. И это несмотря на то, что с востока экспорт товаров в страну успешно продолжался.

После окончательной победы над Польшей 6 октября 1939 г. Гитлер произнес большую речь в рейхстаге, в которой прозвучали мирные предложения Англии и Франции. Единственным условием он ставил сохранение всех своих завоеваний. Однако на этот раз ему не удалось одурачить лидеров Запада. Уже на следующий день французский премьер-министр Даладье объявил по национальному радио: «Мы взяли в руки оружие против агрессии. Мы не сложим его, пока не получим гарантии подлинного мира и безопасности, безопасности, для которой не возникают угрозы каждые шесть месяцев» [267]. 12 октября Чемберлен от имени Англии дал Гитлеру схожий ответ. Это означало, что союзники серьезно настроились вести войну до победного конца. У Германии не было достаточно ресурсов, чтобы выдерживать длительную блокаду, поэтому вполне закономерно, что первой к активным действиям решила перейти именно она.

Мы не собираемся далее последовательно и подробно излагать здесь ход боевых действий на Западе. Хотелось бы обратить внимание читателей, прежде всего на развитие способов развязывания войны гитлеровской Германией, на предпринимаемые немцами меры по достижению внезапности, вопросы массированного применения танков, самолетов и других средств. Наряду с вопросами планирования и подготовки операции, организации связи и взаимодействия представляют интерес самостоятельные и инициативные действия командиров тактического звена. Ведь военные действия во Франции были, по существу, генеральной репетицией войны с Советским Союзом. Со многими военачальниками, отличившимися там, всего через год на полях сражений придется встретиться нашим войскам.

19 октября Гальдер доложил фюреру первую версию плана наступления, получившего кодовое название «Гельб». Доклад не произвел особо благоприятного впечатления на Гитлера, который сразу заявил: «Ведь это же старый план Шлиффена[48] с сильным правым крылом на Атлантическом побережье; такие операции дважды безнаказанно не проходят!» [268]. Действительно, ничего оригинального в плане по существу не было: географические условия не предоставляли особого выбора возможностей для успешного наступления. Немцы столкнулись с теми же проблемами, которые стояли перед союзниками. Короткий участок границы между Рейном и Мозелем был до предела насыщен войсками и прикрыт считавшейся неприступной «линией Мажино». Сколько-нибудь благоприятные перспективы для ведения мобильной войны открывались только севернее. Ведь укрепления французов заканчивались на люксембургской границе. В отличие от союзников, немцы были готовы пойти на нарушение нейтралитета Голландии, Бельгии и Люксембурга, нисколько не задумываясь. Идея замысла наступления, доложенная Галь-дером, что называется, витала в воздухе. Не было никаких надежд, что основанная на ней операция окажется неожиданной для противника. Действия такого рода могли опять привести к позиционной войне без малейших шансов на победу в короткие сроки.

Гитлер, воодушевленный полным успехом польской кампании, очень спешил повторить его на Западе и потребовал от своих военных перейти в решительное наступление уже в середине ноября. Но плохая погода и отсутствие уверенности в успехе привели к тому, что начало операции откладывалось 13 раз. Все это время работа над совершенствованием плана «Гельб» не прекращалась, но никакие его доработки не могли привести к гарантированному и быстрому успеху. К тому же, по данным немецкой разведки, наиболее боеспособные французские дивизии и хорошо оснащенный британский экспедиционный корпус сосредоточились на северо-востоке Франции в готовности как можно скорее откликнуться на призыв бельгийцев о помощи в случае немецкого нападения. Было очевидно, что они собираются двинуться вперед, чтобы успеть спасти от поражения бельгийскую армию или, по крайней мере, во всеоружии встретить немецкое наступление на выгодных рубежах в глубине Бельгии.

Лучшие умы стратегов и тактиков германского генштаба оказались в безнадежном интеллектуальном тупике, не в силах предложить ничего лучшего, чем вариацию старого плана Шлиффена. Но среди немецких полководцев все же нашелся человек, сумевший выдвинуть свежую и плодотворную идею будущей операции. Им оказался будущий фельдмаршал Эрих фон Манштейн, начальник штаба группы армий «А» в звании генерал-лейтенанта. Он предложил нанести главный удар через расположенный на самом юге Бельгии гористый район Арденны в направлении на Седан и далее на запад с выходом к Ла-Маншу в районе устья Соммы. Это давало возможность одним ударом отрезать, прижать к морю и стремительно разгромить основные силы союзников на севере Франции и в Бельгии. Тем более что союзное командование считало этот участок фронта второстепенным и прикрывало сравнительно небольшими силами. Впоследствии Черчилль — известный мастер звонкой фразы — дал этой операции меткое название: «удар серпом».

В случае успешного преодоления Арденн, крупные германские силы внезапно оказывались в тылу французской армии. План Манштейна, несомненно, был рискован: покрытая заросшими лесами возвышенностями, изрезанная глубокими долинами местность была крайне неблагоприятна для действий больших масс войск, особенно танковых. Существовала реальная угроза, что энергичными действиями своих войск и авиации союзники сумеют закупорить немногие дороги, подходящие для движения тяжелой техники, и нанести немцам тяжелые потери. Но Манштейну удалось получить весомую поддержку со стороны генерала танковых войск Г. Гудериана, которому довелось участвовать в наступлении через Арденны еще в 1914 г. В январе-феврале 1918 г. Гудериан обучался на месячных курсах усовершенствования офицеров генштаба, которые располагались в Седане. Поэтому он, хорошо зная условия местности и реальные возможности немецких танков, был готов лично возглавить бросок через Арденны и хотел только, чтобы в нем приняли участие все немецкие танковые дивизии.

Успех операции во многом зависел от быстроты ее проведения: реку Маас в районе Седана необходимо было форсировать не позже пятого дня после ее начала. Затем подвижные соединения без задержки должны были с максимальной быстротой устремиться к устью Соммы, не обращая при этом никакого внимания на свои открытые фланги, чтобы не дать возможности войскам союзников на севере избежать немецкого окружения. Интересно, что, по расчетам Гальдера, переправиться через Маас можно будет не раньше, чем на девятый день операции, а скорее всего, даже на десятый [269]. Да и продолжить наступление, по его мнению, танковые дивизии могли только после того, как на захваченный ими плацдарм подтянется пехота. Такие осторожные действия могли привести, в лучшем случае, к тактическому успеху, но никак не к молниеносному выигрышу войны путем отсечения и разгрома основных сил союзников.

Между тем Манштейн предлагал одновременно с первым нанести и второй удар, тоже от Седана, но в южном направлении. Он имел двоякую цель: во-первых, активными действиями прикрыть от французских контрударов растянутый южный фланг ударной германской группировки, наступающей на запад, и во-вторых, не дать французам возможность восстановить опрокинутый фронт и организовать новую линию обороны на севере страны. В этом случае в окружение попадали войска, обороняющиеся на «линии Мажино». Им пришлось бы вступить в сражение с перевернутым фронтом и на неподготовленных позициях. В случае успеха этих двух ударов почти вся французская армия оказывалась в огромных «мешках» и быстро прекращала свое существование. Таким образом, вся кампания выигрывалась за считаные дни.

Впервые Манштейн предложил свою концепцию руководству сухопутных войск в меморандуме от 31 октября, ровно через 10 дней после того, как получил задание разработать план действий своей группы армий на основании указаний ОКХ. За два последних месяца 1939 года он послал наверх еще пять докладов на эту тему, а наиболее полно разработанный план был им изложен 12 января следующего 1940 г. [270]. Но все его настойчивые предложения неизменно наталкивались на отрицательное мнение главнокомандующего сухопутными войсками фон Браухича и начальника генштаба Гальдера. Они никак не хотели признать негодным свой собственный замысел и по достоинству оценить чужой. Больше того, чтобы докучливый Манштейн со своими надоедливыми посланиями не путался под ногами у высокого армейского начальства, 27 января 1940 г. его сместили с должности начальника штаба группы армий «А» и отправили служить в войска командиром 38-го армейского корпуса, который в то время существовал только на бумаге. Манштейну пришлось заниматься его формированием в Штеттине, далеко от Западного фронта.

Между тем нелегкую ситуацию с планом «Гельб» еще больше осложнил крайне досадный инцидент. 10 января 1940 г. Гитлер в очередной раз назначил срок начала операции ровно через неделю. В тот же самый день небольшой немецкий связной самолет, направлявшийся в Кельн, в плохую погоду потерял ориентировку, заблудился и из-за технических неполадок был вынужден приземлиться на территории Бельгии в районе Мечелена. Его единственный пассажир, майор Рейнбергер, служивший начальником отдела тыла в штабе 7-й воздушно-десантной дивизии, имел при себе портфель с подробными оперативными планами будущего немецкого наступления. Он попытался их сжечь, но вовремя подоспевшим бельгийцам удалось не только спасти, но и прочитать сильно обгоревшие бумаги. Они, конечно, немедленно поделились их содержанием с французами, англичанами и голландцами. Узнав об этом. Гитлер снова отменил наступление[49]. Теперь немцы поняли, что их намерения стали известны противнику, и их необходимо изменить как можно скорее.

Окончательно отказаться от первоначального плана было решено после проведения четырех штабных игр, на которых на картах отрабатывались этапы будущей операции. Расчеты показывали, что войска явно не обладали достаточными силами для выполнения возложенных на них задач. Теперь даже Гальдер наконец осознал неисправимые недостатки своего плана и был готов к восприятию новых идей. Гитлер узнал об оригинальных задумках Манштейна и дал ему возможность изложить их подробнее 17 февраля, когда тот представлялся по случаю назначения командиром корпуса. Доклад произвел должное впечатление на Гитлера. На следующий день он вызвал к себе фон Браухича и Гальдера и приказал им полностью переработать план кампании на западе на основе предложения Манштейна. Эту работу возглавил лично Гальдер[50]. Уже 24 февраля новый план под прежним названием «Гельб» был утвержден фон Браухичем. При этом Гальдер так и не решился использовать все слишком радикальные для него идеи Манштейна и отказался от нанесения второго удара от Седана на юг одновременно с первым.

В соответствии с новым планом началась перегруппировка сил для решающего наступления. Заблаговременно ликвидировав Чехословакию и Польшу и имея за спиной дружественный Советский Союз, Гитлер мог себе позволить оставить на востоке к моменту начала кампании на западе минимум соединений: четыре пехотные и шесть охранных дивизий на польской территории. Из них в период с 25 по 30 мая две пехотные дивизии были переброшены в Нижнюю Саксонию и Тюрингию и включены в состав резерва главного командования [272]. Основные германские силы, в том числе все 10 танковых и шесть моторизованных дивизий, а также оба моторизованных полка, были сосредоточены на Западном фронте.

В перерыве между кампаниями в Польше и на Западе немцы не теряли времени даром. За это время количество новейшей боевой техники в вермахте заметно возросло. Например, число танков, вооруженных пушками калибром 37 мм и выше, увеличилось более чем вдвое. Но еще большее значение имел резкий рост уровня подготовки войск благодаря их непрерывной напряженной боевой учебе. Наглядным примером этого может служить 6-я тд. В начале весны 1940 г. она несколько раз отрабатывала вопросы форсирования на реке Лан близ Лимбурга. А в конце апреля вся ее гусеничная техника в учебных целях была переправлена через Рейн в районе Майена [273]. Особое внимание немцы уделяли повышению выучки командного состава. С этой целью была сформирована специальная учебная дивизия, на базе которой на 3- или 4-недельных курсах постоянно обучалось по 300 офицеров [274]. В результате боеготовность немецких войск существенно повысилась. Армия Франции, наоборот, в течение 8-месячного периода «странной войны» постепенно теряла свою боеспособность. Французские солдаты занимались главным образом строительством укреплений или помощью местным фермерам. Эти занятия никак не способствовали повышению их боевого духа и воинского мастерства.

Французский оперативный план, в основе которого лежали идеи генерала Гамелена, получил кодовое наименование «Диль», или просто «Д». В соответствии с ним французы должны были встретить и задержать германское наступление еще на подступах к своим границам. По этому сложному вопросу была, наконец, достигнута договоренность с правительством Бельгии. Только в случае вторжения вермахта в эту страну, и никак не раньше, 10 дивизий 1-й французской армии совместно с пятью дивизиями британского экспедиционного корпуса могли получить разрешение выдвинуться вперед и занять оборону на бельгийской территории. Рубежи этой обороны, начиная с севера, от Антверпена, были выбраны вдоль рек Шельда, Рупель, Диль, далее на юг к Намюру и от него вдоль реки Маас к французской границе. Наиболее уязвимым участком этого фронта был промежуток между реками Диль и Маас. По мнению Гамелена, именно здесь, на широкой равнине Фландрии, идеально подходящей для действий подвижных войск, немцы попытаются прорваться на запад. Там он и намеревался их остановить.

Французы были весьма заинтересованы в выдвижении в Бельгию, чтобы держать люфтваффе подальше от индустриальных районов северо-восточной Франции и, в свою очередь, приблизить аэродромы союзной авиации к сердцу немецкой военной промышленности — Руру. Это позволяло сократить линию фронта от левой оконечности «линии Мажино» у Ля-Ферте до Северного моря примерно на 70 км (более чем на 20 %) и существенно уплотнить свою оборону. Наконец, за счет своевременной поддержки можно было предотвратить неизбежный разгром бельгийской армии, чтобы в дальнейшем вместе сражаться с общим врагом. Британское руководство также всецело поддерживало решение организовать фронт в Бельгии. Оно не желало допустить, чтобы все бельгийское и голландское побережье попало в немецкие руки, ведь это заметно осложнило бы ведение плотной морской блокады Германии. Союзники понятия не имели о том, что действительно хотели предпринять немцы, зато сохранить в тайне свои собственные замыслы им не удалось.

Неоднократно проверенные агентурные данные, так же как и сведения немецкой радиоразведки, убедительно свидетельствовали о том, что союзники собирались ввести войска в Северную и Центральную Бельгию. Инцидент с заблудившимся самолетом и попавшими в бельгийские руки 10 января немецкими планами тоже сыграл на пользу Гитлеру. Не зная точной даты германского нападения, союзники на всякий случай решили подвести силы, предназначенные для выдвижения в Бельгию, поближе к границе, и это сразу же засекли самолеты-разведчики люфтваффе. Немцы лишний раз удостоверились, что французы и англичане собираются сыграть как раз ту самую роль, которая отводилась им по плану «Гельб».

Однако германское командование этим не ограничилось и организовало широкую кампанию дезинформации с целью, во-первых, создать у противника иллюзию, что основной удар будет нанесен на севере, и во-вторых, отвлечь его внимание от района Арденн. Многочисленные германские дипломаты и разведчики, привлеченные к этой кампании, действовали разнообразными путями, но в унисон. Постоянно распускаемые слухи, глубоко продуманные «случайные утечки информации», умело подкинутые «доказательства» и т. д. и т. п. настойчиво доводили до союзников сведения о новой немецкой редакции «плана Шлиффена», который вот-вот должен быть осуществлен.

Все эти мероприятия успешно сработали. Не без их влияния Гамелен принял роковое решение развить свой первоначальный план. 20 марта 1940 г. он предложил не останавливать левый фланг у Антверпена, а выдвинуть его еще дальше к городу Бреда, расположенному в Нидерландах, чтобы соединиться там с голландской армией. При этом Гамелен удвоил силы, предназначенные для этой операции, и довел их до 30 дивизий, включавших отборные французские и английские механизированные соединения. В довершение ко всему 7-я французская армия, которой изначально отводилась ответственная роль стратегического резерва, дислоцированная в районе Реймса, как раз напротив Арденн, теперь целиком направлялась в Бельгию. Гамелен не сомневался, что решающее сражение с вермахтом состоится во Фландрии, и собирал для него как можно больше сил. Сами того не подозревая, союзники намеревались еще глубже забраться в ловушку, которую тщательно готовили им немцы.

Соотношение сил и средств противников накануне решающего сражения на Западном фронте представлено в таблице 3.3.

Наибольшее превосходство союзники имели в численности полевой артиллерии. Однако это с учетом около 3800 тяжелых осадных и железнодорожных орудий времен Первой мировой войны, которые предназначались, в первую очередь, для ведения позиционной борьбы, но никуда не годились при ведении маневренных боевых действий, где большее значение имел полуторный перевес немцев в количестве противотанковых пушек. В свою очередь, значительное численное превосходство немцев в авиации несколько нивелировалось возможностью привлечь к воздушным операциям примерно 540 истребителей и 310 бомбардировщиков английских ВВС. Они были готовы перебазироваться на континент, как только в этом возникнет необходимость [276].

Если сравнить материальную часть танковых войск, то можно отметить, что французские танки, как правило, заметно превосходили своих немецких оппонентов в защищенности, но уступали в подвижности и оснащении радиосвязью. Однако главной слабостью танковых войск Франции были не конструктивные недостатки боевых машин, а их неэффективная организация. Основными танковыми соединениями французской армии были три легкие механизированные дивизии, относящиеся к кавалерии, каждая из которых насчитывала 10 400 человек и 220 танков, и три резервные бронетанковые дивизии, подчиненные пехоте, численностью 6510 человек и 158 танков каждая [277]. Еще 1446 числились в 33 отдельных танковых батальонах [278], предназначенных для поддержки пехоты, а остальные были распылены по всему фронту в составе мелких подразделений, входящих в штат пехотных и кавалерийских частей. Таким образом, только 35 % французских танков концентрировались в самостоятельных подвижных соединениях. Остальные были распылены по всему фронту в составе мелких подразделений, предназначенных для поддержки пехоты. В то же время у немцев все имеющиеся в действующей армии танки были сосредоточены в 10 танковых дивизиях. Это вполне соответствовало любимому принципу Гудериана: «Бей кулаком, а не растопыренными пальцами».

Союзники намного превосходили немцев в уровне моторизации войск. Французская армия после мобилизации гражданской техники имела в строю около 300 тыс. автомашин. Лучше всего был моторизован британский экспедиционный корпус. Английская пехотная дивизия того времени насчитывала 13 863 чел. личного состава, 1848 грузовиков и тягачей, а также 670 мотоциклов. Гужевой транспорт англичане не использовали совсем [279]. В немецких сухопутных войсках на начало февраля 1940 г. было всего около 120 тыс. грузовиков, и до начала активных боевых действий положение с транспортом практически не улучшилось. Имеющиеся мощности германской промышленности позволяли ежемесячно производить до четырех тысяч грузовых автомобилей, из которых только 2500–2600 предназначались для армии. Однако из-за острого дефицита стали и резины армия фактически получала не более тысячи машин в месяц, что составляло меньше 1 % от имеющегося там автомобильного парка и не покрывало даже естественной убыли, не говоря уже о боевых потерях [280].

Германская пропаганда постоянно целенаправленно создавала вермахту имидж прекрасно оснащенной веем необходимым армии, безостановочно несущейся вперед на танках, автомобилях и мотоциклах. На самом деле подавляющее число частей и соединений шагало пешком по дорогам в пыли, вздымаемой конными повозками. Компенсировать нехватку транспорта немцы старались за счет его более эффективного централизованного использования.

В общем, если судить формально, ни один из противников не имел решающего превосходства в силах и средствах, их суммарные потенциалы были примерно равны. Но это впечатление обманчиво, ведь главная слабость врагов Германии заключалась в их разобщенности. Армии Бельгии и Голландии не только не подчинялись союзному командованию, но даже не имели с ним общих планов действий, а ведь они составляли около четверти всех сухопутных войск антигерманской коалиции. Особенно сказалось отсутствие координации в решающем пункте назревавшего сражения — районе Арденн. Ни французы, ни бельгийцы не считали его своей зоной ответственности. И те, и другие планировали вести там в случае необходимости только сдерживающие действия и немедленно отходить, предоставив вести оборону этого района соседу. В результате Арденны никто не собирался серьезно оборонять, и это стало прекрасным подарком вермахту.

Немцы готовились ввести в сражение три группы армий: «Б» на севере, «А» на главном центральном направлении, в районе Арденн, и «Ц» на юге, напротив «линии Мажино» (см. схему 5). Соотношения сил противников на этих направлениях Западного фронта на 10.05.1940 показаны в таблице 3.4.

Таблица наглядно демонстрирует, как немцы за счет ослабления второстепенных участков фронта создали решающее превосходство на главном операционном направлении. Именно там были задействованы семь их танковых дивизий из 10 имеющихся. В начале марта 1940 г. в составе ГА «А» (командующий фон Рундштедт) была сформирована первая в своем роде танковая группа фон Клейста, названная по имени своего командира. В нее вошла ровно половина всех имевшихся подвижных соединений и частей вермахта: пять танковых и три моторизованные дивизии, а также моторизованный полк. Они входили в три моторизованных корпуса (мк): 14-й под командованием фон Витершейма (13-я и 29-я мд), 19-й, возглавляемый Гудерианом (1-я, 2-я и 10-я тд, мп «Великая Германия») и 41-й корпус Рейнгарта (6, 8-я тд и 2-я мд). Еще один, 15-й моторизованный корпус, руководимый Готом (5 и 7-я тд), прикрывал правый фланг фон Клейста от удара с севера.

Интересно, что первоначально танковая группа фон Клейста считалась временным формированием и в случае неуспеха удара через Арденны подлежала расформированию. Она представляла собой огромное и мощное объединение, которой насчитывала 134 370 человек личного состава и 41 140 разнообразных транспортных средств, включая 1222 танка, 545 гусеничных и 39 373 колесных машины. Ей предстояло пройти с боями до Ла-Манша не менее 600 км, причем 170 км — через труднопроходимые Арденны. Для движения колонн подходили только четыре маршрута. С учетом уставных интервалов между машинами на марше длина колонн фон Клейста при одновременном движении составляла почти 400 км каждая. Организация согласованного движения всех частей такой махины даже на небольшое расстояние и снабжения ее всем необходимым была весьма трудной задачей.

По нормативам средняя скорость движения германских моторизованных воинских колонн составляла 15 км/ час, поэтому теоретически для достижения Мааса требовался всего лишь один день непрерывного марша. Первые 50 км пролегали через территорию Люксембурга, где никаких вражеских войск не было, но приходилось преодолевать многочисленные дорожные заграждения. Следующие 100 км пути пролегали по земле Бельгии, где были оборудованы две укрепленные линии, которые прикрывали две бельгийские дивизии, усиленные другими частями. Далее необходимо было прорвать французские пограничные фортификации и пройти последние 10–20 км до Мааса. И вот тут, наконец, немцев ждало самое трудное: реку было необходимо форсировать с ходу, несмотря на прикрывающие ее мощные долговременные оборонительные сооружения французов. Как раз за Маасом у Седана лежал ключ к победе в кампании. Так что планируемый бросок танковой группы фон Клейста через Арденны не был похож на легкую прогулку, на этом пути ее ожидало немало трудностей. Но сами по себе препятствия, заграждения и укрепления не в состоянии остановить наступающего, особенно если он достаточно решителен, оснащен и подготовлен к их преодолению.

Французы перед войной были совершенно уверены, что Арденны непроходимы для танков, а форсировать укрепленный Маас под огнем невозможно. Поэтому для обороны участка границы с Бельгией в районе Арденн шириной почти 150 и глубиной около 100 км было выделено всего семь второразрядных пехотных дивизий, слабо оснащенных противотанковой и зенитной артиллерией. Каждая из них занимала фронт шириной от 15 до 30 км, что в 3–4 раза превышало уставные плотности обороны. У этих войск было очень мало шансов устоять против внезапного натиска отборных немецких танковых и моторизованных частей. А немцы за счет заметного ослабления других участков фронта создали здесь подавляющее превосходство. Так, группа армий «Б» более чем вдвое уступала в силах объединенным войскам своих противников на севере. Но от нее командование и не ожидало слишком активных действий: успехи немцев на севере могли только повредить плану всей кампании. Не допустив в Бельгию французские и английские войска, можно было сорвать тщательно продуманный замысел операции. В этом случае группа фон Клейста после форсирования Мааса могла встретить большие силы противника, включая механизированные соединения, и втянуться в затяжные бои. Оперативный успех задуманного удара мог быть достигнут только, если основные силы союзников вошли бы в Бельгию и Голландию. Причем чем они крупнее и чем глубже продвигались на север, тем лучше было для немцев. Именно поэтому действия группы армий «Б» с началом немецкого наступления во многом носили демонстративный характер. Ее войска создавали только видимость решающего германского удара на манер «плана Шлиффена», провоцируя выдвижение в Центральную и Северную Бельгию и Голландию французских и английских сил и отвлекая на себя внимание союзного командования от быстро развивающейся операции в Арденнах. Хотя сами эти войска, конечно же, не подозревали о вспомогательном характере своих действий и сражались на совесть. С той же отвлекающей целью именно на север в первые три дня кампании немцы бросили почти все силы люфтваффе. При этом его самолеты никак не препятствовали войскам французов и англичан выдвигаться вперед. На юге в это время действовали только немецкие истребители, и их главной задачей было скрыть продвижение огромных масс своих подвижных войск от воздушной разведки союзников.

Германское наступление началось на рассвете 10 мая 1940 г. ударами люфтваффе по аэродромам, командным пунктам, военным складам и важнейшим промышленным центрам Голландии, Бельгии и Франции. Союзное командование за время затишья на фронте потеряло бдительность. В начале мая свыше 15 % личного состава находилось в отпусках. Удар немцев застал войска союзников врасплох. В 5.35 утра сухопутные войска вермахта начали вторжение в Голландию, Бельгию и Люксембург. Союзные войска, в свою очередь, начали выдвижение по плану «Диль». Но еще до их подхода немцы ударом войск 18-й армии при поддержке самой слабой немецкой 9-й тд, имевшей только два танковых батальона (всего 153 танка), сломили сопротивление голландской армии на границе. Одновременно 6-я армия с помощью десантников эффектно прорвала мощные стационарные бельгийские пограничные укрепления и, захватив несколько важных мостов через р. Маас и канал Альбрехта, обеспечила ввод в сражение 16-го мк под командованием генерала Э. Гепнера в составе 3-й и 4-й танковых дивизий. Корпус должен был наступать как раз в том самом месте, где его ожидал Гамелен.

Здесь на направлении наиболее вероятного удара вермахта в проходе Жамблу между реками Маас и Диль проходила линия обороны шести лучших кадровых французских пехотных дивизий. Перед их позициями бельгийцы заранее соорудили многокилометровую полосу противотанковых препятствий высотой в 2,5 м, сваренных из крепких стальных тавровых балок, усиленных железобетонными блоками, колючей проволокой и минами. Для отражения немецкого натиска готовились сильные резервы, включавшие французские 1-ю и 2-ю танковые дивизии.

Навстречу приближавшимся германским танковым соединениям был брошен корпус под командованием генерала Приу в составе 2-й и 3-й механизированных дивизий (всего 415 танков) с задачей задержать продвижение немцев по меньшей мере до 14 мая. Немецкий 16-й мк Э. Гепнера имел заметно больше боевых машин — 655[51] Но из них только Pz.HI и Pz.IV имели возможность противостоять хорошо бронированным танкам французов, толщина брони у которых достигала 40 мм у Н-35/38[52] и 47 мм у S-35. Первое массовое танковое сражение Второй мировой войны разыгралось у небольшого бельгийского городка Анню 12 мая 1940 г. и продолжалось в течение двух дней. С французской стороны в нем приняла участие только 3-я мд. Кадровую 2-ю мд по приказу высшего командования оставили в резерве, так как Гамелен с минуты на минуту ожидал появления на поле боя остальных германских танковых дивизий. Экипажи французских танков, состоявшие в большинстве своем из слабо подготовленных резервистов, сражались отважно и доставили своим противникам немало неприятных минут. Их техника превосходила немецкую по таким основным боевым качествам, как вооружение и, особенно, бронирование. Особенно выделялся французский танк 5-35, который, несомненно, относился к лучшим образцам боевых машин начала Второй мировой войны. Его 47-мм пушка была способна уверенно поражать германские танки на расстоянии 800-1000 м, в то время как последние чаще всего не могли ничего с ним поделать. Лишь РгЛУ мог пробить его броню, но только с короткой дистанции.

Немцы атаковали силами не меньше батальона, до 80 боевых машин, каждый раз создавая на поле боя свое численное превосходство. Они действовали в тесном взаимодействии со своей артиллерией, включая 88-мм зенитки, и авиацией, которая оказывала им поддержку непосредственно на поле боя и тоже внесли немалый вклад в германские усилия. Правда, начиная с полудня 13 мая основные силы люфтваффе были переброшены под Седан на помощь Гудериану. Французы, как правило, бросали в бой вчетверо меньшие группы танков. Части 3-я мд действовали на 35-километровом фронте. Взаимодействие между ними, как правило, отсутствовало. Тем не менее метким огнем с места французы сумели два долгих дня сдерживать натиск целого германского танкового корпуса. Танковое сражение под Анню не принесло решающего результата ни одной из сторон. Корпус Приу, потеряв 105 своих танков и подбив около 160 вражеских, отошел, выполнив свою задачу задержать немцев [281]. В отчете немецкого 35-го тп 4-й тд о результатах сражения у Анню действия французских танков были описаны как «лишенные твердого руководства, бесцельные, слабо управляемые и тактически неграмотные» [282]. Поскольку поле боя осталось за немцами, часть своих подбитых танков они впоследствии восстановили, в то время как все оставшиеся там французские машины были потеряны безвозвратно.

Обнаружив отход противника, Гепнер попытался на его плечах прорвать оборону 1-й армии французов у Жамблу. Немцы, не дожидаясь подхода своей пехоты и тяжелой артиллерии, в течение двух дней упорно атаковали позиции, обороняемые 1-й марокканской пехотной и 15-й моторизованной дивизиями. Но оборона с плотностью 6 км фронта на дивизию, насыщенная многочисленной артиллерией, при поддержке двух отдельных танковых батальонов (90 легких танков Н-35 и R-35) устояла. Корпус Гепнера понес за эти дни тяжелые потери. Наутро 16 мая немецкая 4-я тд сохранила в строю только 137 танков из 314, с которыми она начала кампанию, а из ее 24 Pz.IVуцелели только четыре. 3-я тд потеряла 20–25 % из своих танков [284]. Однако Гепнеру удалось отвлечь на себя внимание французов, дав возможность танковой группе фон Клейста осуществить решающий прорыв на юге. Немецкий прорыв под Седаном заставил французскую 1-ю армию вечером 15 мая начать отход.

В полосе действий ГА «А» наступление танковой группы фон Клейста началось в 5.35 10 мая 1940 г., когда передовые подразделения 1-й тд пересекли границу Люксембурга. Дивизия шла в авангарде 19-го тк Гудериана, который получил задачу выйти к Маасу на третий день операции и форсировать его на четвертый. В случае опоздания у союзников могла появиться возможность подтянуть к Седану свежие резервы и вовремя отвести свои войска из Бельгии. Это означало неминуемый провал плана «Гельб», поэтому немцы с самого начала повели отчаянную гонку со временем. «Быстроходный Гейнц» объявил своим солдатам перед наступлением: «Я требую, чтобы вы не спали по меньшей мере три ночи, если это окажется необходимым». Гудериан не бросался словами: перед наступлением 1-я тд получила 20 тыс. таблеток первитина [285]. Этот высокоэффективный стимулятор появился в Германии в 1938 г. и широко использовался в вермахте во время войны, особенно среди летчиков и моряков. Он притуплял у употреблявших его людей чувства боли, голода и жажды, улучшал их внимание и уверенность в себе, а также заметно уменьшал нормальную человеческую потребность в сне. В первую очередь его получали водители, которым сутками приходилось сидеть за рулем или рычагами транспортных и боевых машин.

Между тем немцам приходилось постоянно тратить драгоценное время на стычки с бельгийцами. Например, в первый же день операции рота бельгийской Арденнской легкой пехотной дивизии укрепилась в небольшой деревушке Боданж и плотно закупорила узкую долину, по которой наступала 1-я тд. Бельгийцы, утратив связь с командованием, не получили приказ на отход и упорно удерживали свои позиции на господствующих высотах. Немцам потребовалось целых восемь часов, чтобы расчистить себе путь.

Но больше всего времени немцы тратили на постоянный ремонт дорог, которые бельгийцы выводили из строя заранее заложенными мощными подрывными зарядами. В результате их взрывов на проезжей части создавались громадные воронки диаметром 15–20 и глубиной 6–8 метров. Саперам приходилось восстанавливать дороги, взорванные мосты и укреплять старые из них, с недостаточной грузоподъемностью, наводить новые дополнительные переправы. В результате постоянных задержек, неувязок, неизбежной путаницы и неразберихи, а также соперничества различных частей за право использовать немногочисленные дороги, на них то тут, то там стали возникать пробки. 12 мая на северном маршруте образовался гигантский затор длиной в 250 км, который начинался еще на территории Германии, от самого Рейна. Растащить его не удалось и на следующий день. К счастью для немцев, вся боевая авиация союзников была задействована в Северной Бельгии, где сражались и основные силы люфтваффе. Тем не менее передовые части Гудериана неудержимо продвигались вперед, сметая всякое сопротивление на своем пути.

Впервые французская воздушная разведка засекла германские моторизованные колонны на арденнских дорогах еще в ночь на 11 мая. Французы немедленно бросили в Арденны пять кавалерийских дивизий и три кавбригады. Во второй половине того же дня там произошли первые стычки передовых подразделений немецких танкистов и французских кавалеристов, которые немедленно доложили об этом своему командованию. Но из первых донесений невозможно было понять масштабы разворачивающихся событий, и Га-мелен оценил их как обычную отвлекающую вылазку. Несомненно, этому выводу способствовала германская кампания дезинформации, развернутая ведомством доктора Геббельса. Весь огромный аппарат немецкой пропаганды на полную мощь продолжал раздувать и превозносить успехи воздушно-десантных и танковых войск на севере. В то же самое время наступление в Арденнах замалчивалось или упоминалось вскользь как вспомогательная операция.

Французская конница, усиленная легкими бронемашинами, не могла устоять перед натиском немецких танковых частей и была быстро отброшена. Немцы плотно прикрыли свою наступающую через Арденны группировку зенитным огнем и истребителями, поэтому основную информацию о тамошней обстановке союзникам доставляли лишь ночные разведывательные самолеты. С каждой ночью их рапорты становились все тревожней, но французское командование по-прежнему сохраняло невозмутимое спокойствие. Оно базировалось на неверных расчетах времени: французские военачальники старой школы так же, как в свое время Галь-дер, полагали, что немцам понадобятся девять дней, чтобы пересечь Арденны, а некоторые из них оценивали это время даже в две недели. Гамелен как-то назвал реку Маас «лучшим противотанковым рвом в Европе» и не сомневался, что для попытки переправы через нее вермахту обязательно придется предварительно подтянуть туда массу тяжелой артиллерии с соответствующим количеством боеприпасов. А на их переброску, учитывая слабую пропускную способность местной дорожной сети, потребуется еще не менее недели. Согласно всем этим оценкам, союзники располагали вполне достаточным временем, чтобы надлежащим образом отреагировать на любое развитие событий в центре своего фронта.

Однако первые немецкие танки вышли к р. Маас в 40 км севернее Седана уже днем 12 мая, всего через 57 часов после начала наступления (см. схему 5). Они сразу же, не дожидаясь подхода своей пехоты и артиллерии, начали подготовку к форсированию реки. Во всем корпусе Гудериана имелось только 141 полевое орудие, но к ним еще не успели подвести достаточно боеприпасов. На противоположном берегу реки французы после начала войны успели возвести линию бетонных и деревоземляных оборонительных сооружений с плотностью до 10 на километр, Здесь занимала оборону недостаточно подготовленная 55-я пд, растянутая вдоль Мааса на фронте шириной в 20 км. К ней на помощь накануне подошла 71-я пд, которая приняла у 55-й пд 6-километровый участок, давая ей возможность существенно уплотнить свою оборону. С учетом имеющихся в секторе 55-й пд пушек и гаубиц 41-го пехотного корпуса французы имели тройной перевес в артиллерии [286].

Недостаток артиллерии немцы компенсировали мощной авиационной поддержкой. Гудериан совместно с авиационными командирами разработал план еще дотоле не виданного воздушного наступления. Для этого на направление действий танковой группы фон Клейста были переброшены части 3-го воздушного флота в составе 620 истребителей и 850 бомбардировщиков, из которых 250 были пикирующими. Из них 300 истребителей и 510 бомбардировщиков, включая 200 пикировщиков, были задействованы для непосредственной поддержки Гудериана. Авиационная подготовка 13 мая непрерывно продолжались с 12.00 до 16.00 — времени начала атаки. После этого немецкие самолеты принялись бомбить артиллерию и резервы противника. Бомбежка продолжалась до самой темноты. На направлении главного удара в полосе шириной в 4 км бомбардировщики совершили 1215 самолето-вылетов [287]. Многочасовой «конвейер смерти» имел сокрушительный эффект. Гарнизоны французских укреплений были оглушены, деморализованы и лишены всякой связи, их система управления полностью вышла из строя. При этом прямой ущерб от бомбардировки оказался не так уж велик: 55-я пд потеряла всего 56 человек, и ни один ДОТ не был до конца разрушен. Попытки подавить их огнем орудий с противоположного берега оказались безуспешными. Первые попытки немцев переправиться на надувных штурмовых лодках через Маас у северной окраины Седана были отбиты французами. Гарнизоны опорных пунктов вели меткую стрельбу по заранее пристрелянным участкам.

1-я тд, находившаяся на острие немецкого наступления, была максимально усилена артиллерией и пехотой за счет других дивизий корпуса. Кроме того, ей подчинили моторизованный полк «Великая Германия» (в его состав входила батарея из шести штурмовых орудий) вместе с приданным ему 43-м штурмовым саперным батальоном, оснащенным передвижным разборным понтонным мостом. Срочно выдвинутым вперед мощным 88-мм зенитным пушкам удалось, наконец, пробить толстые стальные плиты и бетонные стены ДОТов на участке форсирования. Под их прикрытием две немецкие роты переправились через реку и начали штурмовать ДОТы один за одним. К концу дня им удалось с боем прорвать линию обороны французов и взять ключевую высоту 247 в четырех километрах от места переправы. В 22.30 саперы закончили наводку моста, и скоро весь полк «Великая Германия» в полном составе оказался на западном берегу Мааса. Утром следующего дня его противотанковая рота, имевшая на вооружении 12 37-мм пушек, при поддержке двух 88-мм зениток успешно отбила сильную контратаку французских танков. Немцы доложили об уничтожении 44 вражеских танков, не потеряв при этом ни одного человека. Одновременно части 19-го мк Гудериана начали форсирование Мааса и на других участках. 1-й мп, используя полуторакилометровый промежуток между французскими ДОТами, сравнительно легко преодолел реку. Вторую волну атакующих возглавил сам Гудериан. Штурмовые группы безостановочно пробивались вперед, не обращая внимания на разграничительные линии между частями и соединениями. За 8 часов непрерывного боя полк полностью переправился через реку и продвинулся вперед на 8 км, прорвав три линии французских укреплений.

В секторе 10-й тд, которая вышла на Маас не в полном составе, дела обстояли не так благополучно. Дело в том, что только 1-я тд, шедшая в авангарде корпуса, использовала все имевшиеся дороги. Остальным дивизиям выделялось не более двух маршрутов. Поэтому 10-я тд вышла на Маас не в полном составе. За 20 минут до назначенного времени форсирования командир ее 86-го мотопехотного полка доложил командиру своей бригады полковнику Фишеру, что надувные лодки все еще не подвезли, поэтому наступление необходимо отложить. Взбешенный Фишер лично примчался в полк, построил его и приказал форсировать реку 70-метровой ширины вплавь, если другого способа нет. При этом он сам решил возглавить одну из штурмовых групп. Немцам повезло: лодки прибыли буквально в последний момент. Но пока их надували и распределяли среди солдат, время было упущено. Французы успели прийти в себя после бомбардировки и открыли шквальный огонь из орудий и пулеметов. Большинству атакующих не удалось даже добраться до реки, открытое пространство перед которой достигало 600–800 м ширины.

Переправиться удалось лишь маленькой группе в 12 солдат, половина из которых были саперами. Они прошли специальный курс обучения для борьбы с ДОТами и имели с собой запас взрывчатки. Оказавшись на вражеском берегу без офицеров и без связи, немцы не растерялись и стали действовать самостоятельно, как их учили. Используя не-простреливаемые промежутки между ДОТами, они приближались к их стенам, не имеющим амбразур, подрывали их, забрасывали гранатами. Действуя таким образом, дюжина солдат последовательно уничтожила или захватила семь ДОТов, пробив брешь в системе обороны французов. Этот успех был немедленно использован подразделениями полка. Вечером саперы 10-й тд начали наводить мост через реку в районе захваченного плацдарма. На следующий день в 06.45 утра автомобили дивизии покатились через него на западный берег Мааса [288].

2-я тд вышла к Маасу последней из соединений 19-го корпуса, когда другие уже начали переправу. Она опоздала на полтора часа из-за дорожных заторов и попыталась с ходу форсировать реку, стараясь наверстать упущенное время. Однако все немецкие попытки терпели неудачи, пока два взвода саперов из 1-й тд, действуя по собственной инициативе, не уничтожили 11 французских ДОТов на участке своих соседей. Это дало возможность 2-й тд в 20.00, наконец, зацепиться за другой берег. Когда наступила ночь, под покровом темноты саперы дивизии наладили паромную переправу.

Таким образом, мотопехота корпуса Гудериана всего за полдня боев не только форсировала Маас, но и, по существу, с первой попытки прорвалась через линию стационарных французских укреплений, расположенных за рекой. Гудериан, не ожидавший такого быстрого успеха, разрешил своим танкистам отдыхать на подходах к Маасу. Хотя мост соответствующей грузоподъемности был готов сразу после полуночи, первые танки пошли по нему только после семи часов утра 14 мая. Гудериан сразу извлек урок из этой ошибки и в дальнейшем всегда формировал смешанные боевые группы, включая в них танки.

Между тем около семи часов вечера во французском тылу возникла и начала быстро разрастаться нешуточная паника. Первыми ей поддались артиллеристы из второй линии, в то время как пехота на передовой еще продолжала сопротивляться. По дорогам хлынули толпы отступающих с линии фронта солдат и офицеров. У страха глаза велики: французы решили, что их преследуют немецкие танки, которые на самом деле появились там не раньше чем через 12 часов. Посты военной полиции была смяты огромными толпами бегущих. Почти вся французская 55-я пд бросила свои позиции, захватив с собой большую часть соседней 71-й пд.

Утром 14 мая немецкие танки и на самом деле массами устремились в прорыв, проделанный для них пехотой. Они шли через единственный мост, который возвели саперы 1-й тд. Этот мост сразу приобрел особую важность. Именно он обеспечивал основной грузопоток для снабжения всем необходимым немецких войск за Маасом и позволял перебрасывать туда тяжелую технику. Командование союзников сразу оценило степень угрозы и немедленно бросило на его уничтожение все наличные силы авиации. Пилоты 250 истребителей и 152 бомбардировщиков получили приказ разрушить мост любой ценой. Отчаянные попытки авиации союзников вывести его из строя продолжались целый день, но не принесли никакого успеха.

И немудрено, ведь немцы, в свою очередь, собрали для обороны переправы все наличные силы зенитной артиллерии — 303 орудия, включая 36 88-мм пушек. Истребители люфтваффе в тот день сделали 814 боевых вылетов на прикрытие моста. В полдень 14 мая командующий ГА «А» фон Рундштедт лично посетил место переправы, чтобы убедиться, все ли было сделано для защиты моста, и встретился там с вездесущим Гудерианом. Общими усилиями немецкие зенитчики и летчики сбили 52 бомбардировщика и 50 истребителей союзников, а еще 65 их самолетов получили настолько сильные повреждения, что вышли из строя [289]. От такого ошеломительного поражения, сопровождаемого столь тяжелыми потерями, союзная авиация уже не смогла оправиться до самого конца кампании. Ей больше никогда не удавалось организовать сколько-нибудь подобное массирование сил для воздушного сражения на одном участке фронта. Люфтваффе окончательно захватило господство в небе. Но главное, немцам удалось сохранить ценнейший мост в целости и сохранности. А ведь у них тогда не осталось поблизости ни одного запасного понтона для его ремонта в случае необходимости, поэтому даже одна точно положенная в цель бомба могла надолго вывести мост из строя. В тот же день главные силы 19-го мк в составе 60 тыс. человек и 22 тыс. разнообразных машин, включая 850 танков, были переброшены через Маас.

Навстречу им уже выдвигались французские резервы. Но их марш был замедлен огромными толпами отступавших солдат, запрудивших все дороги. Командирам французов явно не хватало самостоятельности и решительности. Их неспешная тактика образца Первой мировой войны безнадежно уступала тактике вермахта, построенной на быстроте и непрерывном натиске. Французские войска постоянно опаздывали в занятии важных объектов и ключевых пунктов местности. Поэтому наиболее благоприятный момент для ликвидации немецкого плацдарма на Маасе был безнадежно упущен. Таким моментом была ночь с 13 на 14 мая, когда немцы еще не успели перебросить через реку свою тяжелую технику, а их пехота была до предела измотана непрерывными форсированными маршами и боями.

Прорвавшись через Люксембург и Бельгию и овладев плацдармом за Маасом, Гудериан полностью выполнил поставленную ему задачу, потеряв в боях у Седана 13–14 мая всего лишь около 120 убитых и около 400 раненых. Согласно немецкому оперативному плану, 19-й мк должен был там остановиться и подождать подхода пехотных дивизий, которым поручалось сменить его части на плацдарме. Большой отрыв подвижных соединений от пехоты германское командование считало слишком рискованным. Однако пассивное ожидание было совсем не в характере «быстроходного Гейнца», который не хотел дать французам возможность восстановить свой разорванный фронт. Но решиться игнорировать приказ вышестоящего начальства было нелегко. Повод не заставил себя долго ждать. Вскоре после полудня 14 мая пришло донесение, что передовой отряд 1-й тд только что захватил неповрежденный мост через Арденнский канал у Мальми. Гудериан немедленно выехал туда, оценил обстановку и в 2 часа дня отдал приказ 1-й и 2-й танковым дивизиям двинуться вперед на запад, не дожидаясь подхода пехоты. Задача защищать плацдарм у Седана была возложена на 10-ю тд и мп «Великая Германия».

Гудериан сильно рисковал, но игра, несомненно, стоила свеч. В случае успеха его прорыва к Ла-Маншу в ловушку попадали 1,7 млн. отборных солдат союзников. Это, по существу, одним махом решало судьбу всей кампании. Танковый генерал, наконец, получил реальную возможность лично проверить свои теории оперативного использования танковых войск на практике. Время доказало правоту Гудериана.

Сейчас известно, что французское командование во второй половине дня 14 мая еще располагало вполне достаточными оперативными резервами, чтобы одним ударом сбросить немцев с плацдарма у Седана, отрезав ушедшие с него 1-ю и 2-ю танковые дивизии немцев. В это время основные силы 10-й тд были связаны боем с французской 71-й пд и не могли занять предназначенные им позиции. Защищал плацдарм лишь один мп «Великая Германия». Против него французы располагали силами, состоявшими из более шести дивизий, одна из которых была танковой, а еще одна — моторизованной. Но французы слишком осторожничали, не успели вовремя ввести резервы в сражение и упустили свой шанс. Отступавшие от Седана войска сообщали панические сведения о сотнях и даже тысячах преследовавших их немецких танков. Встревоженный такими известиями командир 21-го ак генерал Флавиньи почел за благо отложить уже назначенную на 17.30 атаку и перейти к обороне. При этом танковые подразделения французской 3-й тд были рассредоточены на 20-километровом фронте для усиления обороняющейся пехоты и организации локальных контратак.

Назавтра начались серьезные бои у небольшой деревушки Стонн, расположенной на крутой, заросшей густым лесом возвышенности в 15 км южнее Седана. Гудериан приказал полку «Великая Германия» при поддержке 43-го штурмового саперного батальона и 2-го танкового батальона из 8-го тп 10-й тд овладеть ею, чтобы ликвидировать возможность французских контратак с этого направления. На рассвете 15 мая немцы пошли в атаку и к 8 часам утра очистили Стонн от защищавших его французов. Но это оказалось только началом. Французы упорно контратаковали, немцы не желали уступать, и к 10.45 деревня четыре раза переходила из рук в руки.

В тот же день разыгрались события, очень характерные для тогдашнего французского стиля ведения войны. В 07.15 утра командующий Северо-Восточным фронтом генерал Жорж приказал командующему 2-й армии генералу Хюнтцигеру немедленно бросить в атаку на немецкий плацдарм у Седана имевшиеся в его распоряжении подвижные соединения. В 08.00 Хюнтцигер отправил соответствующий приказ генералу Флавиньи. Тот получил его через полчаса, но вызвал к себе командиров 3-й танковой и 3-й моторизованной дивизий только к 10.00, а атаку назначил на 2 часа дня. Однако быстро собрать в кулак рассредоточенные в предыдущий день танки оказалось невозможно. Как выяснилось, на многих из них радиостанции не работали из-за разряженных аккумуляторов, поэтому их экипажи не откликались на вызовы. Атаку пришлось отложить сначала на два часа, а потом до 18.30. В конце концов в 18.15 Флавиньи пришлось вообще отменить наступление [290]. На этом очередная попытка ликвидировать германский плацдарм у Седана закончилась, практически так и не начавшись. В этот день 15 мая была вынуждена капитулировать Голландия.

Немецкий прорыв у Седана прозвучал для французского командования настоящим громом средь ясного неба. Мощь, глубина и быстрота немецких ударов опрокинули все представления союзников об оперативных возможностях вермахта. Больше того, выход войск Гудериана на оперативный простор поставил их перед необходимостью срочно разгадать дальнейшие планы немцев. А перед теми открывались три основные возможности: двинуться на Париж, наступать в направлении Ла-Манша или выходить в тыл «линии Мажино».

Растерянность французского командования усугубляли действия группы армий «Ц» под командованием генерал-полковника В. фон Лееба. Она выполняла задачу сковать французские войска, защищавшие «линию Мажино», и не дать им возможности нанести контрудар по танковой группе фон Клейста с юга. Фон Леебу, располагавшему всего 19 дивизиями против 36 французских, пришлось большей частью изображать активность, ведь на ее реальное проявление у него не хватало сил. Немцы мастерски провели целенаправленную кампанию дезинформации, создав у французов сильно преувеличенное мнение о своих возможностях и ложное представление о своих планах. Они организовали несколько фальшивых штабов крупных соединений, в которых настоящими были только часовые. Одни и те же поезда, двигаясь взад и вперед, симулировали интенсивные переброски войск и тщательно покрытой брезентом боевой техники. Звукозаписи по ночам создавали вполне правдоподобное впечатление о передвижениях крупных воинских колонн, в том числе многочисленных танков. Хорошо скоординированная серия разнообразных военных, политических и дипломатических мероприятий, подкрепленная умело распускаемыми слухами, весьма убедительно демонстрировала намерение вермахта со дня на день обойти «линию Мажино» с юга, через территорию Швейцарии, нарушив ее многовековый нейтралитет.

Немцы не ограничились одной лишь дезинформацией. 14 мая они начали интенсивный обстрел укреплений у Шоненбурга, используя тяжелую артиллерию калибром до 280 мм. Затем к ней присоединились два сверхмощных 420-мм орудия [291]. А на северном фланге «линии Мажино» началась решительная атака одного из ее укрепленных узлов — Ла-Ферте, расположенного в 25 км юго-восточнее Седана. 16 мая на штурм небольшого французского форта № 505 пошла 71-я пд, в то время как 15-я и 68-я пд обеспечивали изоляцию района боевых действий. На следующий день немцы подтянули к форту девять 210-мм мортир, каждый снаряд которых весил 135 кг. За два дня эти мортиры вместе с пятью батареями других орудий обрушили на форт более 2,5 тысячи снарядов [292]. Вечером 18 мая саперы под прикрытием огня 88-мм зениток сумели подобраться к форту и начали методично подрывать его укрепления. Внутри начался сильный пожар, вызвавший многочисленные взрывы боеприпасов. Рано утром 19 мая форт № 505 замолчал. Весь его гарнизон численностью 107 человек погиб в подземных убежищах, главным образом, от отравления ядовитыми газами, образовавшимися в результате пожара и взрывов.

Эти действия немцев в комбинации с их нажимом в южном направлении на Стонн, где господствующая высота за три дня боев 17 раз переходила из рук в руки, заставили французов поверить, что главная опасность угрожает «линии Мажино». Они спешно начали перебрасывать туда подкрепления. Но левое крыло 2-й армии пришлось несколько оттянуть назад, чтобы прикрыть свой тыл от возможной атаки корпуса Гудериана. В результате более 130 ДОТов были оставлены без боя, а разрыв во французском фронте увеличился при этом с шести до 30 км.

Тем временем инициатива по-прежнему прочно оставалась в немецких руках. Используя неповоротливость французов, 1-я и 2-я танковые дивизии вермахта захватили в целости и сохранности три моста через Арденнский канал и стремительно пошли через них вперед на запад. Отдельные французские части оказывали им упорное сопротивление. Однако героические усилия и самопожертвование рядовых солдат и младших офицеров оказались не в состоянии компенсировать фатальные ошибки, нерешительность, инертность и безнадежно устаревшие методы ведения боевых действий высшего и среднего французского командования. 19-й мк продолжал свой путь к Ла-Маншу, и его уже некому было остановить.

К тому же справа от него наступал 41-й мк под командованием генерала Г. Рейнгардта в составе 6-й и 8-й танковых, а также 2-й моторизованной дивизии. Из-за заторов на горных дорогах он немного отстал от графика. 13 мая подразделениям 6-й тд генерала В. Кемпфа все же удалось форсировать Маас и овладеть плацдармом у Монтерме. 15 мая после тяжелого боя дивизия к 09.30 утра полностью прорвала французскую оборону, включавшую многочисленные ДОТы и бронекупо-ла. Боевая группа дивизии в составе танкового, мотоциклетного и саперного батальонов при поддержке артиллерии, противотанкистов и зенитчиков к 20 часам пробилась к селению Монкорне в 65 км от места переправы [293]. Назавтра Кемпф встретился в Монкорне с Гудерианом. Таким образом, два отдельных немецких плацдарма за Маасом слились в один. В тот же день 8-я тд догнала 6-ю и корпус Рейнгардта продолжил наступление уже в полном составе. На их пути оказалась французская 2-я тд. Ей явно не везло с самого начала войны: за пять дней она получила пять противоречивых приказов. Командование перебрасывало соединение с места на место, при этом гусеничную технику для сохранения ресурса транспортировали по железной дороге, а колесная шла своим ходом. Неудивительно, что в хаосе войны подразделения дивизии оказались разбросанными, где попало, а многие из них вообще потерялись. Бензозаправщики, машины с боеприпасами и ремонтные летучки оказались отрезанными от своих танков. Из 12 танковых рот было известно местонахождения только семи. Танки некоторых из них все еще стояли на железнодорожных платформах без горючего, когда попали под удар германского 41-го мк. В результате французская 2-я тд 16 мая прекратила свое существование, так и не сумев нанести никакого урона противнику.

15-й мк генерала Г. Гота (5-я и 7-я тд) прикрывал правый фланг ударной танковой группы фон Клейста. Преодолеть Маас корпус должен был не на французской, а на бельгийской территории, где уже не было укреплений «линии Мажино». Успех форсирования зависел от того, успеют ли соединения Гота достичь Мааса раньше выдвигавшихся туда же французских войск. Французским 5-й мд и 18-й пд надо было пройти без всяких помех 80 км и занять оборону вдоль широкой реки на позициях, заранее подготовленных для них бельгийцами. Они особенно не спешили, полагая, что немцам понадобится не менее 10 дней, чтобы добраться до Мааса. Эта ошибочная оценка дорого обошлась французам.

В авангарде 15-го мк шла 7-я тд, которой командовал генерал Э. Роммель, завоевавший позже широкую известность в качестве командующего Африканского корпуса. На 115-километровом пути к Маасу немцам пришлось преодолевать многочисленные дорожные заграждения и с боем пробиваться сквозь заслоны бельгийской пехоты и передовых частей французской кавалерии. Уже 12 мая около 17.30 разведгруппа немцев вышла к мосту через Маас у Ивуара. В последний момент командир бельгийского саперного взвода лейтенант Виспелэр ценой своей жизни успел взорвать мост вместе с выскочившей на него немецкой разведывательной бронемашиной. Другой мост через Маас, расположенный в 7 км южнее, у Динана, взлетел на воздух еще раньше. Но военная удача все же не отвернулась от немцев. Мотоциклисты передового отряда 5-й тд обнаружили в районе селения У, на полпути от Ивуара к Динану, уцелевший шлюз и немедленно перешли по нему сначала на одноименный остров посреди реки, а потом и на противоположный берег. Именно они оказались первыми немцами на западном берегу Мааса, опередив даже солдат Гудериана. Там их сразу заметила и обстреляла издалека французская пехотная рота, но сбросить горстку немцев в реку контратакой в темноте так и не решилась. Таким образом, в немецких руках оказался небольшой плацдарм. Утром 13 мая под прикрытием огня подошедших танков туда переправились уже три мотопехотных батальона 5-й тд и за день боя расширили его на 4 км к западу.

Между тем попытка подразделений соседней 7-й тд форсировать Маас у Динана окончилась неудачей в связи с недостаточной поддержкой малочисленной артиллерии. А почти вся немецкая авиация в тот день была задействована у Седана, Роммель решил перенести направление основных усилий дивизии южнее, рядом с плацдармом 5-й тд. Лично возглавив один из мотопехотных батальонов своей дивизии, Роммель на штурмовой лодке пересек Маас, достигавший там ширины в 100 м, и соединился со сражавшейся там с самого утра ротой. Роммелю было не привыкать выступать в такой роли. Еще в годы Первой мировой войны он получил большой опыт командования штурмовыми группами. Роммель приказал, несмотря на постоянный артобстрел, наладить паромную переправу и начал перебрасывать на плацдарм тяжелую технику. К следующему утру туда доставили уже 30 танков.

Своими успехами немцы во многом были обязаны пассивности своих противников. Французские командиры часто теряли связь со своими частями и соединениями, постоянно опаздывали с контратаками, не желали воевать в темноте, и, главное, им никак не удавалось наладить взаимодействие своих войск. Постоянно меняющаяся обстановка требовала от них быстро принимать самостоятельные решения и энергично проводить их в жизнь, но их этому никогда не учили. Привычка слепо выполнять чужие приказы сослужила французам плохую службу. Они были совершенно не готовы к той войне, которую с самого начало навязали им немцы, а времени на адаптацию к новым условиям им не хватило.

Так, 13 мая французская 1-я тд, готовая к переброске в Северную Бельгию, находилась всего в 40 км от Динана. Только в ночь на 14 мая, через сутки после того, как первые германские солдаты корпуса Гота переправились через Маас, она получила предварительное распоряжение подготовиться к контратаке немецкого плацдарма. Но приказ на контратаку пришел только в 2 часа дня, а первые подразделения дивизии начали марш к фронту после двухчасовых сборов. До самого вечера французы медленно продирались сквозь дороги, забитые беженцами и отступавшими остатками разбитых частей и подразделений. При этом они сильно растянулись и потеряли свои отставшие бензозаправщики. Из-за нехватки горючего пришлось остановиться на ночевку у Флавьона. К тому времени Роммель уже успел прорвать французский фронт у небольшого городка Онай и сразу бросил в прорыв свои танки.

Наутро немецкие пикирующие бомбардировщики разгромили на марше несколько колонн французских бензозаправщиков. Немногие уцелевшие смогли добраться до своих танков только к 9 часам утра. Начался длительный процесс заправки, когда автоцистерны подъезжали к танкам и заливали в их баки горючее последовательно, одному за другим. У немцев этот процесс был организован совершенно иначе. Горючее доставлялось по назначению в 20-литровых канистрах на обычных грузовиках. В пунктах распределения их моментально сбрасывали на землю, танкисты быстро разбирали канистры, самостоятельно заправляли одновременно все танки и возвращали пустые канистры обратно. Там их подбирали те же самые грузовики и снова пускали в оборот, а часть полных канистр танки везли на себе для дозаправки в случае необходимости.

В самый неудачный для французов момент заправки два батальона 1-й тд попали под атаку проходивших мимо немецких танков 7-й тд. Быстро разгромив этого противника, Роммель не стал ввязываться в бой с основными силами французов, а предпочел обойти их с юга и устремился дальше на запад. Незавидную долю сражаться с многочисленными хорошо бронированными и вооруженными пушками французскими боевыми машинами он предоставил своему соседу, 5-й тд. В тот момент на поле боя оказался только ее 31-й тп в составе двух батальонов, а 15-й тп, все еще переправлялся через Маас и прибыл на помощь уже позже.

Однако численное превосходство не спасло французов. Из-за плохой организации связи управление подразделениями отсутствовало, и экипажи танков сражались, по существу, в одиночку. Они не смогли противостоять натиску немцев, наседавших со всех сторон и расстреливавших их в упор. Даже легкие немецкие танки сумели сыграть полезную роль в этом бою, проводя быстрые отвлекающие атаки на флангах, растягивая силы французов и расстраивая их ряды. Немецкая артиллерия тоже незамедлительно выдвинулась вперед и очень помогла своим танкистам. К тому же немцы вызвали авиацию. В довершение ко всему у части французских танков, не успевших полностью заправиться перед боем, кончилось горючее, и они были брошены своими экипажами. К вечеру французы получили приказ на отход. На следующее утро в дивизии осталось всего 16 танков. Так за одни лишь сутки боя кадровая французская 1-я тд потеряла почти всю свою основную боевую технику.

Тем временем дивизия Роммеля, вырвавшись на оперативный простор, перерезала линии снабжения французов, посеяла панику в их тылу и успела практически без помех проскочить рубеж, на котором французское командование планировало создать новую линию обороны. Таким образом, 15 мая организованное сопротивление за Маасом окончательно рухнуло. В результате мощных синхронных ударов моторизованного корпуса Гудериана, а также танковых дивизий Кемпфа и Роммеля в 800-километровой системе обороны союзников образовалась зияющая брешь шириной более 100 км между Ля-Ферте и Намюром. Закрыть ее было уже нечем. Предназначенная ранее на роль стратегического резерва французская 7-я армия, выполняя приказ Гамелена, находилась очень далеко от места прорыва, на голландском побережье у Бреды. Между тем даже 14 мая в Бельгии многочисленные колонны отборных французских и английских войск, ни о чем не подозревая, по-прежнему продолжали двигаться на восток, т. е. направлялись прямиком в тщательно расставленную для них громадную немецкую западню…

Катастрофа союзников на центральном участке фронта ошеломляюще подействовала на высшее руководство Франции и сильно пошатнула их веру в победу. В половине восьмого утра 15 мая премьер-министр страны Рейно позвонил своему английскому коллеге и ближайшему союзнику Черчиллю и подавленно заявил: «Мы проиграли сражение» [294]. Французский главнокомандующий Гамелен в тот же день также осознал, что потерпел неминуемое поражение, и вечером доложил об этом министру обороны Даладье. Его первоначальный промах с планом Диль к тому времени превратился в непоправимую ошибку. К несчастью, Гамелен не сумел ее распознать и исправить, когда это было еще не поздно.

А в это время Гудериан настойчиво гнал свой корпус к Ла-Маншу, не щадя ни себя, ни своих солдат и не обращая внимания на растянутые и открытые фланги. Их лучшей защитой он считал непрерывное движение, не позволявшее противнику прийти в себя и организовать контрудар. Такую слишком смелую для них философию не разделяло абсолютное большинство высшего германского руководства, включая самого Гитлера. 17 мая на командном пункте фон Рундштедта в Бастони он более чем определенно изложил свою точку зрения на этот счет, и она была зафиксирована в журнале боевых действий ГА «А»:

«Фюрер подчеркнул особую важность южного фланга не только для чисто армейских операций, но и в политическом, и в психологическом смыслах. Сейчас ни в коем случае нигде нельзя допустить ни малейшей неудачи, которая могла бы роковым для нас образом приободрить не только военное, но и, что еще более важно, политическое руководство наших врагов. В настоящий момент решение должно заключаться не столько в быстром продвижении к Ла-Маншу, сколько в организации непробиваемой обороны на рубеже реки Эна, в районе Лана и далее вдоль Соммы в кратчайшие сроки» [295].

В тот же день Гальдер записал в своем дневнике:

«Фюрер ужасно нервничает. Он боится собственного успеха, не хочет рисковать и охотнее всего задержал бы наше дальнейшее продвижение. Предлог — озабоченность левым флангом!» [296]

Обычный авантюризм Гитлера на сей раз сменился чрезмерной осторожностью. Теперь, когда победа была так близка, он разволновался и решил перестраховаться. В противоположность ему, всегда спокойный и рассудительный Гальдер был совершенно уверен, что все развивается по плану. Данные авиаразведки убедительно свидетельствовали, что левому флангу Гудериана никто и ничто серьезно не угрожает. Неудивительно, что у Гальдера возникло желание реализовать первоначальный замысел Манштейна и силами ГА «А» нанести второй удар в южном направлении, не дожидаясь результатов первого, чтобы не дать французам опомниться и собраться с силами. В случае успеха этой операции Франция оказалась бы окончательно разгромленной в кратчайшие сроки. Однако Гитлер, угнетаемый своими недобрыми предчувствиями, категорически отверг эту смелую идею и приказал 12-й армии остановить наступление и занять оборону на реке Эна.

Утром 17 мая произошло еще одно событие, прямо связанное с желанием высшего германского генералитета остановиться и подтянуть пехоту, прежде чем продолжить наступление. Непосредственный начальник Гудериана — фон Клейст — сместил его с поста командира 19-го мк за отказ остановиться на назначенном им рубеже Вервен — Монкорне — Дизи-ле-Гро. Однако во второй половине дня командующий 12-й армией Лист, которому с 15 мая подчинили танковую группу фон Клейста, по указанию фон Рундштедта восстановил Гудериана в прежней должности.

Но в этот день злоключения Гудериана еще не кончились. Недалеко от его штаба в Монкорне оказалась французская 4-я тд. Она все еще находилась в процессе формирования, успев получить только 3,5 танкового батальона вместо четырех по штату, и совсем не имела пехоты. Ее командир, полковник Шарль де Голль, один из теоретиков использования танков и будущий президент Франции, был назначен на свою должность уже после начала кампании, 11 мая. Дивизии была поставлена задача обеспечить организацию обороны на реке Эна. Но де Голль рвался в бой и утром 17 мая решил овладеть важным перекрестком шоссейных дорог у Монкорне. Его атака оказалась полной неожиданностью для немцев и доставила им немало неприятностей. Французы перехватили и уничтожили на дороге несколько германских транспортных колонн и опасно приблизились к штабу Гудериана.

На ликвидацию этой угрозы немцы бросили все, что было под руками, в том числе несколько только что отремонтированных танков. С воздуха на 4-ю тд обрушились пикировщики Ю-87, а во фланг ее контратаковала немецкая 10-я тд, только что прибывшая в район Монкорне. Де Голлю пришлось отступить, однако через два дня он организовал новую атаку, на этот раз на 30 км западнее, у селения Креси-сюр-Сер. И опять главную роль в отражении его атаки сыграло люфтваффе. В то же время своя авиация оба раза не оказала де Голлю никакой поддержки. Да и не могла оказать, ведь во французской армии, в отличие от вермахта, не было ни офицеров связи с авиацией, ни радиостанций, предназначенных для этой цели.

Приказ остановиться получила не только танковая группа фон Клейста, но и 15-й мк Гота. 16 мая он подошел через Бельгию к границе с Францией, на которой имелись долговременные укрепления, пусть не такие мощные, как «линия Мажино», но достаточно серьезные. Поэтому командующий 4-й армией генерал фон Клюге, которому был придан корпус Гота, решил проломить французский фронт силами пехоты 5-го ак и только потом ввести в прорыв танки. 7-я тд Роммеля получила задачу прощупать оборону противника, но не прорывать ее в случае серьезного сопротивления и при любых условиях не идти далеко вперед без разрешения командования армии. Гот передал Роммелю по радио предварительное распоряжение о наступлении в направлении Авена. Письменный приказ с подробным изложением всех ограничений пришел на командный пункт 7-й тд, когда Роммеля там уже не было.

В 6 часов вечера немецкие танки пересекли французскую границу у Клэрфайт и вскоре обнаружили за ней стационарную линию обороны: ДОТы, бронекупола, минные поля и колючую проволоку. Это внушительное зрелище ничуть не смутило Роммеля, и он решил с ходу, без подготовки, в сгущавшихся сумерках пойти на прорыв. Используя внезапность, немцы ворвались на французские позиции раньше, чем те успели открыть огонь. Танки в упор расстреливали амбразуры ДОТов, саперы уничтожали их, используя взрывчатку и огнеметы, мотоциклисты выводили из строя противотанковые пушки и пулеметные гнезда. С боем прорвав укрепления французов, боевые машины 25-го тп в сопровождении 7-го мотоциклетного и 37-го разведывательного батальонов 7-й тд помчались вперед. Около 11 часов вечера они с ходу пробились через вторую линию обороны у Сольр-ле-Шато и продолжили свой путь к Авену. На свою беду, французская 5-я мд остановилась на ночевку как раз на их пути. Вместе с ней расположились некоторые подразделения 18-й пехотной и 1 — й танковых дивизий. Длинные колонны боевой техники и автомобилей французов сгрудились на обеих обочинах, став легкой мишенью для немецких танкистов. После их прохода на участке шоссе длиной около 10 км сотни машин остались горящими или сброшенными в кюветы. Пробуждение французских солдат и офицеров, чувствовавших себя в полной безопасности, было кошмарным. Охваченные ужасом, они даже не пытались сопротивляться и разбежались по окрестным полям и лесам.

Около полуночи немецкие танки ворвались в Авен и столкнулись там с остатками французской 1-й тд, ранее разбитой под Флавьоном. В течение четырех часов продолжались ожесточенные уличные бои, в которых французы потеряли 13 танков, пока, наконец, их последние уцелевшие три танка не отступили из Авена. Однако Роммель не успокоился и на этом. Он опять повел свою группу вперед, прошел еще 18 км и в 6 часов утра с ходу захватил мост через реку Самбра в Ландреси. Наконец, еще через полчаса он остановился на холмах восточнее Ле-Като. Остановился не по собственному желанию, просто к тому времени его танки почти полностью израсходовали боеприпасы и горючее. Его силы насчитывали только два танковых батальона и несколько взводов мотоциклистов. Третий танковый батальон и разведбат где-то отстали. Связь с главными силами дивизии была потеряна, а они, как выяснилось потом, спокойно заночевали еще на территории Бельгии.

Трудно сказать наверняка, была ли связь с Роммелем во время его рейда потеряна по техническим причинам, или он сознательно избегал переговоров с начальством, чтобы оно ему не мешало. Но место его окончательной остановки находилось в 50 км от ближайших немецких войск, слишком далеко, чтобы быть услышанным по имевшейся у него радиостанции. Положение у немцев было совсем незавидным: без связи, боеприпасов и горючего они оказались в глубоком тылу противника и, казалось, были обречены. Неугомонный Роммель решил лично восстановить контакт со своей дивизией и в сопровождении танка Рг. Ш поехал обратно. Вскоре танк сломался, и большую часть пути Роммель проделал на своей одинокой бронемашине, время от времени вступая в бой с попадавшимися по дороге подразделениями французов. Впрочем, чаще всего он властно предлагал им сдаться, и они, деморализованные паникой и картиной полного разгрома после недавнего ночного боя, подчинялись, складывали оружие и своим ходом покорно шли в плен. Роммель въехал в Авен во главе плененной им колонны из 40 французских военных грузовиков. Там, к своему огромному облегчению, он встретил авангард своей дивизии.

За такое самоуправство Роммель рисковал попасть под трибунал, но победителей не судят. А успехов он добился немалых: кроме прорыва двух линий обороны и захвата ключевых пунктов, в том числе невредимого моста через Самбру, его боевая группа по ходу дела разгромила и рассеяла многие французские формирования. 17 мая в районе действий его дивизии в плен попали около 10 тыс. французов. При этом потери самого Роммеля за период 16–17 мая были на удивление низки: 40 убитых и 75 раненых [297]. После этих нашумевших событий 7-я тд получила в вермахте прозвище «дивизия — призрак».

Успехи танковой группы фон Клейста превзошли все ожидания и поощрили германское командование на создание еще одного такого формирования. 17 мая 16-й мк Гепнера и 39-й мк Шмидта передали в ГА «А», подчинив их Готу. Управление его 15-го мк стало штабом новой танковой группы. Обращает на себя внимание, с какой легкостью немцы в ходе боевых действий создавали крупные формирования, тасовали при этом свои соединения и с ходу использовали их с высокой результативностью. Это было возможным благодаря высокому уровню подготовки войск и штабов, способных быстро налаживать управление и эффективное взаимодействие между новыми соединениями.

После перегруппировки все танковые дивизии вермахта вошли в состав ГА «А». Это произошло не случайно, ведь дальнейшее наступление ГА «Б» приводило только к фронтальному выдавливанию союзников из Бельгии, в то время как бросок ГА «А» к Ла-Маншу отсекал союзные войска в Бельгии от остальной армии и обрекал их на быструю гибель. Перспектива такого головокружительного успеха заставила Гитлера согласиться с возобновлением наступления 19 мая. В первый же день застоявшаяся за два дня простоя 2-я тд прошла 90 км и к вечеру достигла Абвиля в низовьях реки Сомма.

В 2 часа ночи 20 мая немцы вышли на побережье Ла-Манша. Тем самым 29 французских дивизий из состава 1, 7-й и части 9-й армий, 12 дивизий британского экспедиционного корпуса и 22 дивизии бельгийской армии оказались прижатыми к морю в районе размерами 140 на 200 км. Плодотворная идея Манштейна была успешно осуществлена. И хотя окруженные войска союзников было необходимо еще добить, а затем покончить со всей остальной французской армией, конечный итог кампании на Западе уже ни у кого не вызывал никаких сомнений.

7-я тд Роммеля тоже пошла вперед через Камбрэ на Ар-рас. 21 мая она должна была пройти на запад южнее Арра-са и сразу развернуться направо, чтобы захватить мосты на реке Скарпа в 10 км северо-западнее города. По плану ее открытый правый фланг должна была прикрыть 5-я тд, но она отстала. Поэтому когда 25-й тп, как обычно, возглавляемый самим Роммелем, ушел вперед, идущая вслед за ним мотопехота его дивизии попала под неожиданно сильный удар с севера, из Арраса силами двух английских танковых батальонов при поддержке пехоты и артиллерии. В их состав входили 88 танков, из которых только 14 были легкими пулеметными машинами с противопульным бронированием. Остальные являлись для немцев куда более серьезными противниками. Среди них были 16 танков «Матильда» Mk.II с 40-мм пушкой, защищенных прочной броней толщиной 78 мм и 58 «Матильда» Mk.I, имевших 60-мм бронирование, хотя и вооруженных лишь одним пулеметом. Немецкие танковые и противотанковые пушки были бессильны против брони «Матильд» даже в случае стрельбы в упор.

Атака велась двумя колоннами, в каждую из которых входили танковый и пехотный батальоны, артиллерийский дивизион, противотанковые пушки и подразделения разведчиков. Англичане с ходу прорвались через боевые порядки 7-й тд и ударили по 3-му батальону 2-го мп дивизии СС «Мертвая голова», наступавшему южнее и не имевшему противотанковых средств [298]. Некоторые захваченные врасплох эсэсовцы, для которых этот бой был самым первым, обратились в бегство. Далее британские танки перехватили на дорогах и разгромили колонны грузовиков и пехоты 6-го и 7-го мп из состава 7-й тд.

И тут необходимо отдать должное Роммелю, который оказался в самой гуще боя. Во многом благодаря личному примеру своего командира 7-я тд не дрогнула. Следовавшие за «Матильдами» легкие английские танки и пехота были остановлены. В это время Роммель быстро организовал в тылу вторую линию обороны, усиленную неизменной палочкой-выручалочкой немецкой армии — 88-мм зенитками. Они-то и остановили казавшиеся неуязвимыми «Матильды». 25-й тп Роммеля тоже срочно развернулся назад на выручку своей пехоте. Он должен был выйти в тыл англичанам, но встретился с группой примерно из 60 французских танков, которые прикрывали своих союзников. После ожесточенной дхватки, сопровождавшейся тяжелыми потерями с обеих сторон, немцы сломили сопротивление французов, однако вскоре наткнулись на позиции английских противотанковых пушек. После 18.00 (через два часа после вызова) над полем боя появились пикирующие бомбардировщики, которые в течение двух с половиной часов до наступления темноты совершили 300 самолето-вылетов, атакуя английские танки у Арраса. Первая и последняя попытка прижатых к морю союзников выйти на соединение с основными силами французской армии закончилась неудачей.

В этом бою англичане продемонстрировали несомненную личную храбрость и настойчивость в достижении цели, но вместе с тем явно недостаточную тактическую грамотность, несогласованность в действиях и неумение ориентироваться на местности. Их постоянно подводила плохая связь, которая мешала наладить взаимодействие между подразделениями и отдельными танками, не говоря уже о подразделениях других родов войск. Из-за этого же в самом начале боя произошла перестрелка между английскими и французскими танками. Ни о какой поддержке с воздуха и речи не шло. Танковые командиры нередко были вынуждены высовываться из люков или даже спешиваться и под вражеским огнем подавать соседним танкам сигналы жестами. Однако даже такие не совсем умелые действия причинили немцам немало неприятностей и имели далеко идущие последствия, на которых мы еще остановимся.

19 мая командующий британским экспедиционным корпусом генерал Горт доложил в Лондон, что его войска располагают лишь четырехдневным запасом продовольствия, а боеприпасов достаточно только на один бой [299]. В тот же самый день 68-летнего Гамелена на посту главнокомандующего союзными войсками заменил 73-летний генерал М. Вейган, ушедший в отставку 5 лет назад с поста начальника генштаба французской армии. Перед ним стояла задача прежде всего спасти отрезанные в Бельгии силы. Времени на это оставалось совсем мало, ведь без пополнения их материальные ресурсы стремительно иссякали. В создавшейся обстановке единственное приемлемое решение заключалось в нанесении встречных контрударов по прорвавшейся группировке противника. Но Вейган первым делом отменил распоряжения своего предшественника. Вместо отдачи своих приказов он вылетел на фронт, чтобы лично переговорить с командующими армиями об обстановке. А ведь в то время ширина немецкого коридора, отделявшего окруженные войска от основных сил французов, не превышала 40 км, при этом пехота вермахта еще не успела туда подтянуться.

Лишь 22 мая Вейган отдал свой первый приказ, который, по существу, мало отличался от аннулированного им ранее плана Гамелена. Три дня были потеряны совершенно бесполезно, а за это время немцы успели сильно укрепить свои позиции. Мощные удары с двух сторон по основанию коридора имел неплохие шансы отрезать находившиеся там немецкие танковые дивизии и одним махом превратить приближавшееся тяжелое поражение в блестящую победу. Первоначально французское контрнаступление было назначено на 23 мая, но его перенесли на следующий день, потом отложили еще на 2–3 дня и в конце концов просто отменили. Лишь у Камбре 22 мая все же состоялась локальная контратака силами двух французских танковых батальонов при поддержке пехотного полка. Она была отбита, главным образом, силами люфтваффе. Таким образом, над более чем миллионом союзных солдат и офицеров, запертых в котле, нависла страшная угроза смерти или плена.

Тем временем Гудериан намеревался лишить союзников основных портов, которые они могли использовать для получения помощи или эвакуации в Англию. Он нацелил свою 1 — ю тд на Кале, 2-ю — на Булонь, а 10-ю — на Дюнкерк. В это время основная масса окруженных союзных войск находилась в сотне километров от побережья и была связана боями с немецкой ГА «Б». Сами порты оборонялись лишь не значительными гарнизонами. Однако немецкие танки были остановлены, причем не противником, а собственным командованием. Неудачная в тактическом отношении английская атака под Аррасом имела далеко идущие оперативные последствия. Настоящую панику она посеяла не в рядах попавших под нее немецких солдат и офицеров, а среди высшего эшелона командования вермахта, включая самого Гитлера. Нельзя не отметить, что немалую лепту в это смятение внес и сам Роммель. В пылу боя он доложил наверх о сотнях атаковавших его вражеских танков, а общие силы своего противника оценил в целых пять дивизий. Немецкое руководство, получив преувеличенное представление о силах англичан у Арраса, решило прежде всего полностью обезопасить свои войска от этой мнимой угрозы.

По этой причине 21 мая немецкое наступление было полностью остановлено на целые сутки. Потом для его продолжения разрешили использовать только половину сил, а 10-ю тд вывели из боя и отвели в резерв фон Клейста. 41-й корпус Рейнгардта, которому оставалось пройти до Дюнкерка только 50 км, срочно направили к Аррасу, хотя англичане уже сами начали отходить от него на север. Когда 22 мая танки Гудериана ворвались в Булонь, им пришлось три дня вести упорные уличные бои с успевшими прибыть туда подкреплениями. За Кале немцам понадобилось драться еще дольше — целых четыре дня. Так дорого им обошлись всего лишь одни упущенные сутки наступления.

24 мая в руках окруженных в Бельгии войск оставался единственный крупный порт на морском побережье — Дюнкерк. Немцы находились от него всего в 50 км, а их авангарды уже форсировали последнюю естественную преграду на пути к нему — реку Аа. Между ними и Дюнкерком у союзников не было никаких сил. Французское командование считало, что нужно как можно дольше сковывать немецкие войска в районе в этом районе, чтобы выиграть время для создания прочной обороны на реках Энае и Сомма. Командующий английскими экспедиционными силами получил другую задачу — сохранить свои войска, эвакуировав их в Англию. Еще 19 мая британское адмиралтейство отдало распоряжение начать разработку плана эвакуации английских войск из Дюнкерка.

В этот критический момент немецкие танки опять совершенно неожиданно остановились, как по мановению волшебной палочки. Этот эпизод впоследствии получил название «Дюнкеркского чуда». Горячие споры о его истинных причинах не утихают до сих пор. Интересно, что подавляющее большинство спорящих решение об остановке успешного наступления буквально в считаных часах пути от Дюнкерка приписывает самому Гитлеру. Сами дискуссии посвящены, главным образом, выяснению мотивов его, мягко говоря, нелогичного решения. А между тем на самом деле первоначальный приказ об остановке отдал отнюдь не фюрер.

Все без исключения германские подвижные соединения — десять танковых и шесть моторизованных дивизий — подчинялись в этот момент командующему 4-й армией фон Клюге. Руководство такой массой мобильных войск, да еще с такими норовистыми командирами, как Гудериан и Ром-мель, стало для этого генерала большой обузой. Фон Клюге был слишком осторожен, поэтому, получив от фон Клейста доклад о 50-процентных потерях в танках[53] и посоветовавшись со своим начальником фон Рундштедтом, он вечером 23 мая отдал приказ, согласно которому на следующий день продолжать наступление разрешалось только 2-му и 8-му армейским корпусам, состоявшим исключительно из пехоты и действовавшим восточнее Арраса. Танковым группам фон Клейста и Гота надлежало остановиться и подготовиться к дальнейшим действиям через день, 25 мая. Все без исключения командиры танковых дивизий и моторизованных корпусов горячо возражали против неоправданной остановки, но были вынуждены подчиниться строгому приказу…

23 мая главком сухопутных войск фон Браухич приказал передать 4-ю армию из состава ГА «А» в подчинение ГА «Б». Логика в этом решение, несомненно, была: все силы, предназначенные для уничтожения окруженных в Бельгии союзных войск, сосредоточивались в руках фон Бока, а на фон Рундштедта возлагалась подготовка последующей операции по разгрому остальной части французской армии. К тому же с начала кампании ГА «Б» уменьшилась с 29 до 21 дивизии, а ГА «А», наоборот, разбухла с 45 до 71 и стала трудноуправляемой. Фон Рундштедт, конечно, сильно обиделся, что его разом лишают всех подвижных соединений и оставляют с одной пехотой. Когда на следующий день в 11.30 его штаб посетил Гитлер, он немедленно пожаловался ему на фон Браухича. Фюреру совсем не понравилось, что такое важное решение было принято без согласования с ним. Раздраженный таким своеволием главкома сухопутных войск, он немедленно отменил его приказ, убедительно продемонстрировав всей военной верхушке, «кто в доме хозяин». Больше того, Гитлер согласился с пессимистичной оценкой обстановки, которую доложил ему фон Рундштедт, и санкционировал появление знаменитого «стоп-приказа»:

«Фюрер приказал продолжать наступление восточнее Арраса силами 8-го и 2-го армейских корпусов во взаимодействии с левым крылом группы армий «Б» в северо-западном направлении. Северо-западнее же Арраса не продвигаться далее общей линии Лап, Бетюн, Эр, Сент-Омер, Гравлин (линия по каналу). Напротив, задача войск западного крыла состоит в том, чтобы развернуть все подвижные силы и заставить противника разбиться о названный выгодный для нас оборонительный рубеж» [301].

При этом окончательный выбор способа и времени действий 4-й армии со всеми ее подвижными соединениями Гитлер оставил за фон Рундштедтом. «Стоп-приказ» сразу же подвергся яростной критике на всех уровнях командования вермахта. Его поддержали только фон Рундштедт и фон Клюге со своими штабами, а также руководство ОКВ и Геринг. Практически все остальные офицеры и генералы были против. И немудрено, ведь согласно этому приказу пехота ГА «Б» должна была пройти 75 км до Дюнкерка, преодолевая упорное организованное сопротивление сплоченного фронта находившихся перед ней союзных войск. А в это же самое время танковые дивизии ГА «А», обойдя противника с тыла и находясь рядом с практически беззащитным портом, обрекались на полное бездействие. Больше того, им пришлось эвакуировать плацдармы, захваченные ранее на восточном берегу реки Аа, т. е. отступить без всякой необходимости. Попытки фон Браухича уговорить Гитлера изменить свое мнение окончились неудачей.

В этой критической ситуации даже хваленая немецкая дисциплина дала трещину. 24 мая, ослушавшись Гитлера, Гальдер своей властью по радио передал в штаб ГА «А» разрешение наступать. Это не был приказ, расчет делался на доказанную уже не раз самостоятельность и инициативу командиров-танкистов. Однако эта отчаянная попытка ни к чему не привела, поскольку фон Рундштедт, в свою очередь, не подчинился ОКХ и запретил доводить радиограмму в подчиненную ему 4-ю армию. Лишь утром 26 мая он заколебался и выехал на фронт, чтобы обсудить ситуацию с фон Клюге и Готом. Только после их настойчивых уговоров фон Рундштедт с согласия Гитлера, наконец, отменил «стоп-приказ» начиная с 13.30 этого же дня. Но тотчас же пойти вперед танковые дивизии не смогли, поскольку во время вынужденного простоя танкисты занялись ремонтом техники и приведением себя в порядок. Наконец, в 8 часов утра 27 мая немцы возобновили наступление. 29 мая размеры котла уменьшились до 45 км в длину и 30 км в ширину [302]. Казалось, он вот-вот захлопнется, однако не тут-то было, союзники в полной мере использовали любезно подаренные им трое суток передышки. Они успели подтянуть войска, организовали оборону, оборудовали позиции, коренным образом изменив ситуацию на фронте в свою пользу. Германские атаки натолкнулись на прочную оборону нескольких дивизий и захлебнулись.

А в это время на побережье полным ходом шла эвакуация. Она началась еще 19 мая, и за первую неделю из Дюнкерка, Булони и Кале в Англию было эвакуировано почти 28 тыс. человек. После потери Булони и Кале англичане бросили на спасение своих солдат в последний удерживаемый ими порт все, что было под руками. Операцию по вывозу войск из котла они назвали «Динамо» и начали около 7 вечера 26 мая. Первоначально она разворачивалась не слишком успешно, к 28 мая удалось вывезти только 9965 человек. Но темпы эвакуации стремительно возрастали: 29 мая было вывезено уже 47 310 человек, а 31 мая — 68 014. К тому времени в операции была задействована 861 единица самых разнообразных плавсредств, от боевых кораблей до сугубо гражданских посудин, таких, как яхты, прогулочные катера, рыбацкие суда и даже речные баржи. Прикрывала их флотилия из 56 эсминцев и торпедных катеров, возглавляемая крейсером. Противодействуя эвакуации, немцы потопили 272 плавсредства, включая 13 эсминцев.

Тем не менее с 26 мая по 4 июня в Англию удалось эвакуировать 338 682 человека. Кроме них, из других французских портов за это же время удалось вывезти примерно 4 тыс. англичан. Таким образом, за весь период эвакуации свыше 370 тыс. человек были буквально вырваны из немецких рук. Вывозили не только англичан, примерно третья часть спасенных были французами. Однако 115 тыс. французских солдат и офицеров, многие из которых до последней минуты прикрывали эвакуацию, попали в плен. 28 мая уменьшившаяся в численности до полумиллиона бельгийская армия капитулировала вместе со всей своей страной. Точное число окруженных солдат союзников, погибших за это тяжелейшее время, теперь уже вряд ли удастся установить. В хаосе отступления и лихорадочной посадки на корабли и суда было совсем не до подсчетов…

Спасали прежде всего людей. Для эвакуации техники не было ни места на палубах, ни времени на погрузку, так что немцам достались огромные трофеи. Только британский экспедиционный корпус бросил на континенте 63 тыс. автомобилей, 20 тыс. мотоциклов, 475 танков и бронемашин, 2400 орудий и целые горы стрелкового оружия, снаряжения и боеприпасов [303].

Операция «Динамо» проводилась в условиях активных действий германской авиации. Ее главнокомандующий Геринг пообещал Гитлеру, что одними лишь силами люфтваффе он сумеет предотвратить эвакуацию окруженных войск союзников и заставит их капитулировать. Но Геринг явно переоценил свои возможности. Тому было несколько причин. Прежде всего люфтваффе объективно не было готово к решению такой масштабной и ответственной задачи. Оно не могло сконцентрировать на ней все свои силы, ведь с него никто не снимал ответственности за поддержку сухопутных войск на других участках фронта. Летные части только начали перебазирование на недавно захваченные бельгийские аэродромы. Большая часть немецких самолетов все еще дислоцировалась в Германии, очень далеко от Дюнкерка. Например, истребителям горючего хватало лишь на считаные минуты действий непосредственно над целью. К тому же за первые 15 дней интенсивных боевых действий ряды люфтваффе заметно поредели. 810 немецких самолетов были потеряны безвозвратно, а еще 195 сильно повреждены [304]. Экипажи тоже были сильно измотаны непрерывными боями и нуждались в передышке.

Кроме того, сама природа, казалось, выступила тогда на стороне союзников. В то время, как море было спокойным, прекрасная погода, неизменно стоявшая на протяжении первых двух недель кампании, наконец испортилась. Из девяти дней, затраченных на проведение операции «Динамо», только 2,5 оказались полностью благоприятными для действий авиации. Еще два дня были целиком нелетными, а в остальное время погода в большей или меньшей степени препятствовала полетам. Вдобавок сильные дожди насквозь пропитали почву влагой и сделали ее труднопроходимой для танков.

Но основным фактором, не позволившим люфтваффе сорвать эвакуацию союзников, стали энергичные действия истребителей из системы ПВО Англии. До Дюнкерка было всего 50 км. Это позволяло англичанам совершать в течение дня несколько боевых вылетов. Всего в целях прикрытия своих войск и кораблей английская авиация произвела 2739 самолето-вылетов. Еще одним неприятным сюрпризом для немцев стало первое появление над Дюнкерком английских «спитфайров» — одних из лучших истребителей времен Второй мировой войны. Свыше 500 британских бомбардировщиков тоже внесли свой весомый вклад в общее дело. Совершенно неожиданно для себя немцы впервые утратили над полем боя превосходство в воздухе и понесли чувствительные потери. За семь летных дней на всем Западном фронте были утрачены 174 германских бомбардировщика и истребителя, большинство из которых погибли в районе Дюнкерка [305].

Благополучная эвакуация из Дюнкерка стала для англичан первой и долгожданной доброй вестью об успехе после длинной серии ошеломительных неудач и поражений. Но она имела куда большее значение, чем чисто моральная победа. Удалось спасти от смерти и плена более 200 тыс. хорошо обученных солдат и офицеров сухопутной армии Англии. Сколько-нибудь заметного количества солдат и армейских офицеров запаса в стране не имелось, ведь в мирное время там отсутствовала воинская повинность. В случае неудачи эвакуации перспективы дальнейшего продолжения войны с казавшейся непобедимой Германией становились более чем мрачными. Не исключено, что в подобной обстановке правительству Черчилля, готовому сражаться с нацистами до конца, пришлось бы уйти в отставку, и Англия вышла бы из войны, заключив мир с Гитлером.

Нетрудно представить, что это означало бы для СССР. Вермахт получил бы возможность привлечь к операции «Барбаросса» примерно 40 лишних дивизий, из них четыре танковые. Это позволило бы немцам сформировать там полноценную пятую танковую группу. Численный состав люфтваффе вырос бы на тысячи самолетов и членов экипажей, задействованных и потерянных на Западе. Да и боевой техники в германских сухопутных силах стало бы существенно больше за счет использования материальных ресурсов, которые уже не нужно было бы отвлекать на строительство флота. Это не говоря уже о том, что при отсутствии английской морской блокады Германия получила бы беспрепятственный доступ к куда более значительным запасам жизненно необходимого ей сырья и стратегических материалов. Да и для США возможности вмешательства в развитие событий в Европе без содействия Англии были бы чрезвычайно затруднены. Авторы этой книги не относятся к любителям альтернативной истории, поэтому мы не будем здесь обсуждать различные сценарии развития событий, возможные при таком раскладе сил. Но одно можно сказать наверняка: в поединке с Германией без Англии на его стороне советскому народу пришлось бы куда труднее, и потери бы он понес, несомненно, более тяжелые.

Как только танковые дивизии вермахта вышли к Ла-Маншу, ОКВ приступил к подготовке второй стратегической операции под кодовым названием «Рот» с целью окончательного разгрома Франции. Возможность быстрой эвакуации войск союзников оно явно недооценивало. Гитлер рассчитывал на соглашение с Англией. Гальдер 21 мая записал в дневнике: «‹…› основной противник ‹…› для нас — Франция. Мы ищем контакта с Англией ‹…›» [306].

Мы не будем подробно описывать ход боевых действий на этом этапе. Подчеркнем лишь, что решающую роль в разгроме французской армии опять сыграли подвижные войска немцев. 28 мая Гитлер принял решение создать новую танковую группу в составе 39-го и 41-го мк. Ее командиром был назначен Гудериан. В танковую группу фон Клейста вошли 14-й и 16-й мк [307]. Под началом Гота остался лишь его прежний 15-й мк.

Войска ГА «Б», начавшие наступление 5 июня, на первых порах встретили упорное сопротивление противника. После смятения первой недели войны французы сумели прийти в себя и изменили свои оборонительные методы. Они стали эшелонировать боевые порядки в глубину и создавать вдоль основных автомагистралей опорные пункты, оборудованные для круговой обороны. Однако немцы быстро нашли противоядие против такой тактики. Особенно отличился при этом Роммель. Его 7-я тд после прорыва фронта повела дальнейшее наступление по периферийным дорогам, обходя стороной широкие шоссе, селения и возвышенности. Только за 17 июня она прошла 240 км по французским тылам, не встречая никакого сопротивления. 9 июня в прорыв, проделанный пехотой, вошла танковая группа Гудериана. «Быстроходный Гейнц» опять оправдал свое прозвище. Всего за неделю его танки сумели с боями преодолеть около 500 км от Шато-Порсьен на реке Эна в Арденнах до Понтарлье у швейцарской границы. Таким образом, французская 2-я ГА в составе 3, 4-й и 5-й армий, защищавшая «линию Мажино» между Седаном и Швейцарией, оказалась обойдена и отрезана. Ей пришлось сражаться с перевернутым фронтом.

Италия тоже решила отхватить свою долю от французского пирога и 10 июня объявила Франции войну. В тот же день французское правительство эвакуировалось в Бордо и объявило Париж «открытым городом». 14 июня в столицу страны без сопротивления вошли войска германской 18-й армии. 15 июня германская 7-я армия из состава ГА «Ц» форсировала Рейн у Брайзаха. Больше того, ей удалось прорвать там «линию Мажино». К тому времени гарнизоны ее укреплений и поддерживавшие их войска были существенно ослаблены, ведь значительную их часть пришлось снять с передовой и бросить на борьбу с угрожавшими им с тыла танкистам Гудериана. 19 июня пехота ГА «Ц» фон Лееба встретилась с танками ГА «А» фон Рундштедта у Ле-Шапель, недалеко от Бель-фора. В очередном гигантском котле в Лотарингии оказались запертыми около полумиллиона французских солдат и офицеров, и выбраться оттуда было уже никак невозможно.

В этих отчаянных условиях французы решили, что дальнейшее сопротивления безнадежно, и 17 июня предложили немцам начать переговоры о перемирии. Оно было подписано 22 июня 1940 г. в Компьенском лесу в 65 км северо-восточнее Парижа в том самом знаменитом вагоне французского маршала Ф. Фоша, в котором 11 ноября 1918 г. Германия заключила с Антантой Компьенское перемирие. Так злопамятный Гитлер отметил исполнение своей давнишней мечты о реванше за поражение в Первой мировой войне. Перемирие с Италией Франция подписала в Риме через два дня после Компьена. Согласно этому акту, кампания на Западе окончательно завершилась в 01.35 25 июня.

Можно подвести ее основные итоги. Немецкая армия потеряла в ней 48 185 человек убитыми, 968 — пропавшими без вести и около 111 тыс. ранеными. Безвозвратные потери составили 839 танков и 1236 самолетов. Французская армия только убитыми потеряла 120 тыс. человек, бельгийская — 7500, а голландская — 3000. Потери английской армии и авиации составили 5000 убитыми, а всего — около 70 тыс., включая попавших в немецкий плен. Французы потеряли 892, а англичане 1029 самолетов [308].

Корни французского поражения, как ни странно, кроются в трудной и кровопролитной победе в Первой мировой войне. Франция тогда очень дорого заплатила за свою победу: погибли или пропали без вести полтора миллиона ее солдат и офицеров. Таким образом страна утратила свыше четверти своего мужского населения в возрасте от 18 до 27 лет. Эти чудовищные потери заставили французов задуматься над тем, как предотвратить их в будущем, тем более что Франция почти вдвое уступала в количестве граждан своему вероятному противнику — Германии. Французское и английское военное руководство не сумели разглядеть новые тенденции в развитии новых способов ведения боевых действий. Они слепо верили в незыблемость опыта Первой мировой войны. В своих военных планах союзники исходили из того, что мощные укрепления «линии Мажино» не позволят немцам предпринять активные действия, и тем самым война, как и в 1914 г., примет затяжной характер. Исход сражений тогда решался, главным образом, количеством людских и материальных ресурсов, которыми располагали воюющие стороны. Быстрота действий командиров, их самостоятельность, активность и умение маневрировать особой роли не играли. Ошибка французского командования, которое отвечало за стратегическое планирование военных действий войск коалиции, заключалась в том, что оно возложило слишком много надежд на оборону, опирающуюся на стационарные укрепления, и совершенно недостаточно готовилось к маневренной войне. Его взгляды на стратегию и тактику безнадежно застряли в тесных рамках грандиозных битв, разыгравшихся на Западном фронте в 1914–1918 гг. Выжидательный характер стратегии союзников заранее отдавал стратегическую инициативу немцам, которые сами определяли время и направление ударов. Французская армия совершенно не была готова к другому типу войны — «блицкригу», — который сразу же навязали им немцы. С началом активных действий союзное командование, не сумев своевременно вскрыть направление главного удара немцев, неуверенно руководило своими войсками в создавшейся сложной обстановке. В условиях неустойчивой связи принимаемые решения с большим опозданием доводились до войск. Многочисленная авиация союзников не сумела остановить танковые колонны немцев, когда те преодолевали Арденны. Танки использовались неумело и, как правило, разрозненно. Столкновение армий, которых в способах ведения военных действий, по существу, разделяла целая эпоха, и не могло закончиться иначе как сокрушительным поражением англо-французских войск.

Особенно наглядно различие в германском и французском подходах к управлению боевыми действиями проявилось в организации связи. Трудно себе представить, но в штабе Гамелена, расположенном в подземелье Венсеннского замка юго-восточнее Парижа, не было ни одной радиостанции! Даже телетайпы — и те отсутствовали. Чтобы связаться с командующим 1-й ГА, занимавшей позиции на северо-востоке, генералом Жоржем, Гамелен обычно ехал к нему в штаб на автомобиле. Путь длиной в 60 км отнимал обычно три часа в оба конца, но потраченного времени никто не считал. Из-за ненадежной телефонной связи приказы на фронт часто доставляли мотоциклисты, однако на забитых войсками и беженцами дорогах они нередко попадали в аварии. В среднем распоряжения Гамелена доходили до частей на передовой, для которых они предназначались, за двое суток и к тому времени безнадежно устаревали. Сменивший Гамелена Вейган перевел свою штаб-квартиру в отдаленный замок Бриар, в котором условия коммуникации были гораздо хуже, чем даже в Венсенне. Там был установлен один-единственный телефон, соединенный с обычной гражданской линией связи. Ежедневно в течение двух часов после полудня главнокомандующий союзными войсками вместе со своим штабом в самый разгар войны оставался полностью отрезанным от внешнего мира. Причина этого неслыханного безобразия была на удивление проста: девушка-телефонистка, которая обслуживала ручной коммутатор в маленьком соседнем городке, уходила обедать…

В то же время в Германии связи уделяли самое серьезное внимание. Особенно это относилось к радиосвязи, без которой немыслимы успешные маневренные боевые действия. По количеству подготовленных радистов вермахт превосходил французскую армию в 12 раз! Неудивительно, что штаб танковой группы фон Клейста, не отставая от своих войск, за 46 дней кампании на Западе сменил свою дислокацию 34 раза, поддерживая непрерывную связь с подчиненными штабами и командирами. В распоряжение немецкого командования вплоть до дивизионного и даже корпусного уровня поступили хорошо оснащенные мощными радиостанциями командирские танки и бронемашины. Танковые командиры, наблюдая за ходом боя, могли непосредственно управлять участвовавшими в нем подразделениями и частями, своевременно маневрируя своими силами и средствами. В отличие от них, французы, действуя строго по уставу, оборудовали свои командные пункты далеко в тылу, за пределами досягаемости огня вражеской артиллерии. Неудивительно, что они постоянно запаздывали с должной реакцией на непрерывно менявшуюся обстановку.

Авиация тоже сказала свое веское слово в кампании на Западе. Перед ее началом люфтваффе имело на 69 % больше самолетов, чем союзники. Это, несомненно, сразу дало немцам существенное преимущество в воздухе, но благодаря умелой организации они сразу превратили его в подавляющее. По среднему количеству боеготовых самолетов германская авиация превосходила своих противников уже втрое, а по количеству сделанных самолето-вылетов — в 12 раз! Если французские истребители в среднем совершали не более одного вылета за день кампании, то немецкие — около четырех. Вложив все силы в первый удар, немцы сразу же захватили господство в воздухе, хотя и понесли значительные потери. Только 10 мая 1940 г. было сбито 347 их самолетов, из них 170 — транспортных, использованных для высадки десантов [309]. Союзники же действовали как раз наоборот: они поначалу придерживали свои самолеты, стараясь сберечь их для будущих длительных сражений. Как выяснилось, их ожидания не оправдались, ведь война закончилась всего за полтора месяца. В то же время основные силы люфтваффе были сосредоточены на непосредственной поддержке войск. Среднее время появления самолетов над полем боя после их вызова составляло всего 45 минут. У французов оно растягивалось на долгие часы и даже дни из-за бесконечных согласований между различными инстанциями. Да и выполнение задач в непосредственных интересах наземных войск считалось во французской авиации делом второстепенным, поэтому она и относилась к нему соответственно.

В организации танковых войск и основных принципах их использования несомненное преимущество тоже оставалось за вермахтом. Все без исключения немецкие танки вошли в состав 10 танковых дивизий, которые, в свою очередь, объединялись в моторизованные корпуса, а те — в танковые группы. Такая предельная концентрация сил позволяла германским танковым войскам самостоятельно успешно решать важнейшие оперативные задачи. У французов танков было на четверть больше, чем у немцев, но только чуть больше трети из них к началу кампании стояли на вооружении трех танковых и трех механизированных дивизий. Остальные французские танки были распылены по всему фронту на мелкие подразделения, самыми многочисленными из которых были около 33 отдельных танковых батальона. Они использовались, главным образом, для непосредственной поддержки пехоты, не смогли существенно повлиять на ход боевых действий и были разгромлены поодиночке. Точно так же применялись бельгийские и голландские танки, которых постигла та же печальная судьба. Английская бронетанковая дивизия прибыла на фронт только в конце мая, так и не успев собрать все свои силы в кулак. В результате она тоже оказалась не в состоянии серьезно повлиять на обстановку.

Успешные действия мотопехоты танковых и моторизованных соединений, по существу, базировались на тактике штурмовых групп, впервые разработанной и успешно использованной немцами во времена Первой мировой войны. Они глубоко осмыслили и творчески перенесли этот опыт с тактического на более высокий, теперь уже оперативный уровень, и результат опять оказался более чем удачным. Не случайно особенно быстро и успешно им овладели бывшие пехотные офицеры с обширным боевым опытом командования штурмовыми группами, такие, как Роммель. Наступая по пути наименьшего сопротивления и обходя узлы сопротивления, немецкая пехота при тесной поддержке артиллерии, как правило, быстро добивалась глубоких прорывов вражеской обороны.

Потом приходила очередь танковых войск, которые командование вермахта смело и решительно использовало для развития тактического успеха в оперативный. Они незамедлительно врывались в проделанную для них брешь и, пользуясь мощной поддержкой с воздуха, на всех парах мчались вперед, не давая противнику опомниться и восстановить разорванный фронт. При этом заботу о флангах передовые части оставляли вторым эшелонам, тем более что вопросы взаимодействия в вермахте были отработаны до совершенства. Глубокие и внезапные танковые рейды вызывали панику в тылу противника, которая быстро распространялась далеко вокруг. Самые боеспособные части после контакта с беспорядочными толпами паникеров нередко утрачивали самообладание и сами присоединялись к бегущим, пополняя их ряды. При этом союзное командование отовсюду получало неумеренно преувеличенные сведения о силах и успехах немцев и поэтому было не в состоянии правильно сориентироваться в сложной обстановке и принять адекватные меры противодействия. В подобных условиях оно быстро утрачивало волю к победе. Такого эффекта не ожидали даже сами немцы. Он многократно превосходил непосредственный физический ущерб, причиняемый прорвавшимися танками.

Конечной целью немецких подвижных войск после их выхода на оперативный простор был не захват территории, а окружение больших масс неприятельских войск. Многочисленные дивизии, корпуса и даже армии, зажатые в тесных «котлах» и лишенные снабжения, быстро рассеивались, погибали или попадали в плен. Война выигрывалась не длительным постепенным истощением ресурсов вражеских стран, а стремительным сокрушением их вооруженных сил. Причем настолько стремительным, что времени на их восстановление уже не оставалось. Это и был классический «блицкрип›. Такие эффективные, быстрые и гибкие методы ведения боевых действий не оставляли никаких шансов на успех союзникам, которые поначалу исповедовали старую линейную тактику с ее планомерным, методичным и неторопливым развитием обстановки. Столкнувшись с совершенно неожиданным для себя оборотом событий, они были ошеломлены, подавлены и не сразу пришли в себя. Внесли свой несомненный вклад в поражение и распространенная в их войсках танкобоязнь, и чувствительность к обходам и охватам. Плодотворная идея «удара серпом», найденная Манштейном, а затем разработанная и осуществленная немецким командованием, вместе с грубыми ошибками в оперативном плане Гамелена еще больше умножили масштабы и быстроту катастрофы союзников.

Особенно рельефно проявились недостатки явно устаревшей системы обучения союзных войск и, в первую очередь, их командных кадров. В отличие от немецкой она не давала никакого простора для проявления инициативы и самостоятельности. Приученные воевать строго по уставам и командам сверху, французские и английские солдаты и офицеры были особенно обескуражены, попав в непривычные для себя условия, когда медлить перед лицом противника в ожидании приказов начальства было равносильно поражению. Немцы же, разработавшие новую тактику и новые оперативные принципы применения подвижных войск, испытали их на практике во время польской кампании и по ее итогам внесли в них необходимые коррективы. Поэтому и чувствовали себя в условиях высокоманевренной войны, как рыба в воде. В отличие от них союзникам надо было все осмысливать, изучать и осваивать на ходу. Для этого они не располагали ни временем, ни территорией, ни соответствующими ресурсами. Единственным реальным шансом продолжить войну для французов была эвакуация в Северную Африку. Но для этого у их руководства не хватило политической воли, и оно предпочло капитулировать.

Победа на Западе в 1940 г. стала вершиной стратегических успехов Гитлера. После нее он почувствовал себя всесильным. Но попытка повторить блицкриг на Востоке с треском провалилась. С этого и начался закат Третьего рейха.

Глава 4. КРАСНАЯ АРМИЯ В ВОЕННЫХ КОНФЛИКТАХ В 1939–1940 гг

ВОЙНА С ФИНЛЯНДИЕЙ

В предвоенные годы между СССР и Финляндией складывались неплохие отношения, куда лучшие, чем с другими странами, с которыми он граничил на Западе. Не случайно в книге «Будущая война», написанной в 1928 г., подчеркивалось:

«И этнографически, и экономически, и исторически Финляндия имеет все права на самостоятельное существование, не оспариваемое ни в какой степени Советским Союзом. ‹…› Поэтому со стороны Сов. Союза Финляндия не может ожидать угрожающей ее существованию агрессивности». Тем не менее Финляндию все же подозревали во враждебных намерениях, как, впрочем, и остальные сопредельные страны.

В общем, несмотря на отсутствие глубоких взаимных противоречий между «Финляндией и СССР, международная обстановка, экономическая зависимость от иностранного (англо-американского) капитала и боязнь перед усиливающимся СССР толкают Финляндию в лагерь наших врагов. Финляндия поэтому должна рассматриваться, как вполне вероятный противник СССР, в случае его столкновения с польско-балтийским союзом» [310].

На самом деле в предвоенные годы Финляндия твердо придерживалась политики нейтралитета, последовательно отвергая все попытки уговорить ее присоединиться к какому бы то ни было военному блоку. Вместе с другими скандинавами финны надеялись отсидеться в стороне от назревавшей в Европе большой войны. Вопреки широко распространенному мнению, отношения Финляндии и Германии в конце 30-х годов оставляли желать лучшего. Например, в 1938 г. немецкий посланник в Хельсинки В. фон Блюхер докладывал своему руководству в Берлин, что идея германо-финляндской дружбы оставляет слабый след среди финнов, из которых «более 40 % социалисты и более 90 % демократы» [311]. В декабре 1939 г. в Министерстве иностранных дел Германии с сожалением отмечали, что внешняя политика Финляндии в последние годы основывалась на идее нейтралитета, что она никогда не защищала германские интересы в Лиге Наций, а ее население в основном придерживается экономической и идеологической ориентации в сторону демократической Англии [312].

Зато заметное улучшение советско-финляндских отношений было отмечено в оперативном плане РККА на 1939 год:

«Учитывается возможность сохранения нейтралитета Финляндией, Эстонией. Латвией, Румынией. Болгарией и Турцией, длительность и устойчивость которого будут зависеть от создавшейся политической обстановки и успехов первых операций РККА и РКВМФ» [313].

Тем самым Финляндию официально исключили из списка вероятных противников СССР, которыми тогда считались Германия и Польша на Западе и Япония — на Востоке. Однако с подписанием пакта Молотова-Риббентропа позиция Советского Союза резко изменилась. Первая статья дополнительного секретного протокола отдавала Финляндию в сферу советских интересов. С этого момента над независимостью и суверенитетом финнов нависла угроза, о которой они тогда еще и не подозревали. Сталин решил воспользоваться удобным моментом, когда руки главных европейских игроков были связаны войной. Армии Франции, Англии и Германии в то время стояли друг перед другом, готовые сцепиться в смертельной схватке. Но все это происходило на западе Европы. А на ее востоке тогда безраздельно доминировал огромный и могучий Советский Союз, которому никто не мог помешать преследовать свои интересы, закрепленные в секретном дополнительном протоколе к пакту Молотова- Риббентропа. После успешного присоединения Западной Украины и Западной Белоруссии советское политическое и военное руководство не сомневалось, что сумеет быстро добиться от Финляндии любых уступок простым дипломатическим нажимом, а если это окажется необходимым, то и военной силой.

5 октября 1939 г. СССР, используя уже отработанный в Прибалтике сценарий, предложил Финляндии направить своих представителей в Москву для обсуждения важных политических вопросов. Но на начавшихся через неделю переговорах финская делегация во главе с Ю. Паасикиви категорически отвергла советское предложение заключить договор о взаимопомощи и разрешить создать на своей территории советские военные базы. Она всеми силами отстаивала нейтралитет Финляндии и не шла ни на какие соглашения, которые могли бы поставить его под сомнение. Финны продемонстрировали редкую твердость и неуступчивость. В ответ на сосредоточение на Карельском перешейке войск Красной Армии они объявили в стране всеобщую мобилизацию и начали эвакуировать городское население в сельскую местность. Тогда 14 октября Молотов передал Паасикиви меморандум со следующими пунктами:

«1) сдать в аренду Советскому правительству сроком на 30 лет порт Ханко (Гангэ) и территорию вокруг порта ‹…› для устройства морской базы с береговой артиллерийской обороной ‹…›. Для охраны морской базы разрешить Советскому правительству держать в районе порта Ханко один пехотный полк, два дивизиона зенитной артиллерии, два полка авиации, батальон танков — всего не более пяти тысяч человек;

2) предоставить советскому морскому флоту право на якорную стоянку в заливе Лаппвик (Лаппохья);

3) передать Советскому Союзу в обмен на соответствующую советскую территорию острова Гогланд (Сур-Сари), Сейскари, Лавансаари, Тюторсаари (Малый и Большой), Бьёрке, а также часть Карельского перешейка ‹…›, равно как западную часть полуостровов Рыбачий и Средний, — всего 2761 кв. км — все это согласно приложенной карте;

4) в возмещение за уступаемую Советскому Союзу территорию по пункту 3 передать Финляндской Республике советскую территорию в районе Реболы и Поросозера в размере 5523 кв. км согласно приложенной карте;

5) усилить существующий пакт ненападения между Советским Союзом и Финляндией, включив пункт о взаимных обязательствах не вступать в группировки и коалиции государств, прямо или косвенно враждебные той или другой договаривающейся стороне;

6) разоружить обоюдно укрепленные районы на Карельском перешейке, вдоль финляндско-советской границы, оставив на этой границе обычную пограничную охрану;

7) не возражать против вооружения Аландских островов национальными силами самой Финляндии с тем, чтобы к делу вооружения Аландов не имело никакого отношения какое бы то ни было иностранное государство, в том числе и шведское государство» [314].

Финская делегация не имела полномочий для переговоров по столь радикальным вопросам и немедленно отбыла в Хельсинки для их обсуждения. Переговоры возобновились 23 октября, но к обоюдному согласию так и не привели. Финны были готовы передать СССР некоторые острова в Финском заливе и перенести границу на Карельском перешейке на 10 км, но категорически возражали против организации на полуострове Ханко советской военной базы. Однако Советский Союз продолжал настаивать, чтобы граница отстояла от Ленинграда на 70 км вместо 32, которые его от нее отделяли [315]. Мотивировалось это необходимостью ликвидировать чисто теоретическую угрозу обстрела этого города из дальнобойных орудий. Следуя той же логике, можно было потребовать перенести границу на сотни километров, чтобы исключить возможность бомбардировки Ленинграда с воздуха, а заодно лишить Финляндию Балтийского побережья, чтобы ее флот не мог атаковать город с моря. Куда выгоднее было бы поддерживать и развивать добрососедские отношения с Финляндией, но об этом не было и речи.

Обмен финской территории на Карельском перешейке на вдвое большую по площади советскую в Восточной Карелии был далеко не равноценен. СССР хотел получить полностью обустроенную территорию, на которой проживали тысячи финнов и где располагались обширные сельскохозяйственные угодья. А взамен предлагались лишь непроходимые леса, озера и болота. Если учесть, что финны и так могли обеспечить себя хлебом лишь на 90 %, а их возможности закупки продовольствия, кормов и удобрений в условиях начавшейся мировой войны резко ухудшились, становится понятным, почему они отстаивали Карельский перешеек с таким упорством.

Дальнейшие переговоры протекали с перерывами и, несмотря на небольшие взаимные уступки, не давали никаких надежд на достижение соглашения, устраивавшего обе стороны. Наконец, 13 ноября финская делегация окончательно покинула Москву. Но еще раньше в СССР начались практические действия по силовому решению проблемы. Летом 1939 г. на Главном военном совете РККА Шапошников доложил план войны с Финляндией, разработанный в Генштабе под его руководством. По его мнению, для победы требовались большие силы и «не менее нескольких месяцев напряженной и трудной войны». Будучи образованным и опытным военачальником, Шапошников знал, о чем говорил, тем более что в 1935–1937 гг. он командовал Л ВО и досконально познакомился с обстановкой на этом своеобразном ТВД. Шапошников был одним из ближайших военных советников Сталина и пользовался его нескрываемым уважением. Достаточно сказать, что из всего своего ближайшего окружения только Шапошникова вождь называл по имени и отчеству. Однако в этом случае Сталин не согласился с мнением начальника Генштаба РККА и сказал: «Вы требуете столь значительных сил и средств для разрешения дела с такой страной, как Финляндия. Нет необходимости в таком количестве». В результате Шапошникова отстранили от планирования войны с Финляндией и отправили в длительный отпуск на Черное море до самого ее начала [316]. Стратеги из окружения Сталина решили, что справятся с непослушной Финляндией небольшими силами и в короткие сроки. Для этого, казалось, у них были все основания.

Действительно, соотношение в силах и средствах не оставляло финнам никаких надежд на сопротивление. Все население Финляндии в 1939 г. составляло 3,7 млн. человек, в то время как только в Ленинграде тогда проживало лишь немногим меньше — 3,2 млн. человек. С учетом только что присоединенных Западных Украины и Белоруссии в Советском Союзе насчитывалось 185 млн. граждан, или в 50 раз больше, чем в Финляндии! Финская армия мирного времени состояла всего из трех пехотных дивизий, кавбригады и нескольких отдельных батальонов общей численностью в 37 тыс. человек [317]. Качество обученных резервов тоже оставляло желать лучшего, ведь срок службы финского солдата составлял менее года. Правда, в 1935 г. финны наладили систему переподготовки резервистов, через которую до конца 1939 г. они успели пропустить около 180 тыс. человек.

Материальное обеспечение вооруженных сил Финляндии представляло собой еще более печальное зрелище. Главной причиной был острый недостаток финансирования. Страна была небогатой, а ее природные и климатические условия суровыми. Финнам приходилось зарабатывать себе на жизнь нелегким трудом, и они отнюдь не желали тратить свои деньги на «пушки вместо масла». Поэтому им остро не хватало боевой техники и вооружения, особенно современного, для развертывания армии в случае общей мобилизации.

Наглядным примером этого является незавидное состояние финской артиллерии. Основу ее материальной части составляли орудия, доставшиеся Финляндии по наследству от Российской империи. Накануне войны финны располагали 418 полевыми орудиями шести различных калибров и пятнадцати всевозможных систем. Почти половину их них составляли русские 76-мм пушки образца 1902 г. (знаменитые «трехдюймовки»), безнадежно устаревшие к концу 30-х гг. Самыми новыми являлись восемь 76-мм пушек образца 1922 и 1923 гг. Из тяжелых полевых орудий имелись только 32 гаубицы калибром 150–152 мм четырех различных систем. Кроме того, на финских складах хранились 282 орудия, сконструированные, главным образом, еще в 1877 г. и даже не оснащенные противооткатными устройствами. Однако нехватка артиллерии вынудила финнов использовать на фронте 77 этих музейных экспонатов эпохи дымного пороха. Еще хуже было положение с боеприпасами. В среднем на одно орудие приходилось всего 646 снарядов, которых могло хватить примерно на три недели интенсивных боевых действий. Да и имеющиеся в наличие боеприпасы были изготовлены, главным образом, еще до революции и успели с той поры частично заржаветь. Свыше трети из них вообще не разрывались [318]. Скромные возможности финской промышленности по выпуску боеприпасов далеко отставали от потребностей армии в военное время. В качестве тяжелого оружия пехоты во всей армии имелось 360 минометов с запасом мин на 22 дня боев.

Не лучше обстояли дела и с материальной частью противотанковой артиллерии. К началу войны финны успели приобрести в Швеции 48 37-мм противотанковых пушек, а еще 50 таких же выпустили по лицензии сами. Кроме них, в Финляндии имелись 14 старых русских траншейных 37-мм пушек образца 1914 и 1915 гг.[54] Новые 37-мм пушки начали поступать в войска перед самой войной, и освоить их надлежащим образом просто не успели. Центр по подготовке личного состава противотанковой артиллерии в Финляндии был организован только за 1,5 месяца до начала войны, 16 октября 1939 г., и успел выпустить кадры для укомплектования только 15 двухорудийных противотанковых взводов. При этом за время обучения курсантам позволили выпустить всего 4–7 дефицитных снарядов на пушку, что было явно недостаточно для полноценной подготовки расчетов.

Имевшиеся в Финляндии еще с 1919 г. 34 французских танка «Рено» РТ-17 к концу 30-х годов безнадежно устарели и износились до предела. Поэтому часть их была использована в качестве стационарных огневых точек в опорных пунктах на Карельском перешейке. В 1938–1939 гг. из Англии были получены 32 танка «Виккерс» 6-тонный[55], а еще один такой купили еще раньше, в 1933 г., для испытания и оценки. В целях экономии средств танки были заказаны без вооружения, оптических приборов и радиооборудования. Всем этим их предполагалось со временем оснастить своими силами. Возросшая угроза войны заставила финнов поторопиться.

Они попытались приобрести оптику в Германии, но немцы ответили отказом, и ее пришлось закупить в Англии. 37-мм пушки для вооружения танков в феврале 1939 г. были заказаны на финском государственном орудийном заводе VTT, но освоение орудия по лицензии шведской фирмы «Бофорс» шло недопустимо медленно. В результате к концу 1939 г. бое-готовыми оказались только 10 танков, да и те без всякого радиооборудования и даже без внутреннего переговорного устройства [319].

Финские ВВС имели на вооружении 117 боевых самолетов восьми различных типов: 46 истребителей, 17 бомбардировщиков и 54 разведчика [320]. Из них к современным относились только 17 бомбардировщиков английского производства Бристоль «Бленхейм» Mk.I, но в их бомбоотсеки не помещались финские бомбы, а их рации не настраивались на стандартные радиоволны авиации Финляндии. На вооружении ПВО состояли 38 76-мм, 53 40-мм и 34 20-мм зенитные пушки. К ним имелись только 10 станций орудийной наводки, 18 дальномеров, 8 звукоуловителей, 28 прожекторов. Для борьбы с авиацией был выделен также 141 пулемет винтовочного калибра. Летом 1939 г. финны заказали в Германии 134 20-мм зенитки, но успели получить только 50 из них. Когда началась война, немцы наложили эмбарго на поставки оружия в Финляндию, и оставшиеся 84 пушки отправили туда только после окончания боевых действий.

Список нехваток в вооружении и оснащении финской армии накануне войны можно продолжать еще долго. Да что тут говорить, если после мобилизации финнам недоставало до штатного количества 75 % пистолетов, 15 % винтовок, 70 % автоматов, 10 % ручных и 40 % станковых пулеметов (и это с учетом передачи в армию оружия из полувоенных организаций). Патронами они были обеспечены всего на 2,5 месяца войны. Даже обмундирования в Финляндии хватило только на 80 % призывников.

Основные свои надежды в деле защиты независимости страны от восточного соседа финское правительство возлагало на систему долговременных фортификационных сооружений на Карельском перешейке, ставшей известной под названием «линия Маннергейма». Линия получила такое название в честь генерала К. Маннергейма[56], по инициативе которого ее начали возводить сразу после обретения независимости Финляндией в 1918 г. Укрепления на Карельском перешейке возводились в несколько этапов. В 1920–1921 гг. была построена т. н. «линия Энкеля», включавшая в себя 168 долговременных сооружений. ПО из них были одноамбразурными пулеметными ДОТами, два — двухамбразурными пулеметными ДОТами, а восемь — орудийными казематами. Только один ДОТ имел комбинированное вооружение. Остальные сооружения вообще не были вооружены и представляли собой укрытия и пункты управления. В 1923–1924 гг. к ним прибавились пять небольших фортов для защиты морского побережья в районе Вуоксы-Суванто. Их оснастили пулеметами и 34 57-мм пушками. «Линия Энкеля» состояла из 18 узлов обороны в главной полосе, а еще 10 располагались в тыловой. Немногочисленные ДОТы цементировали оборонительную линию, которая представляла собой, главным образом, обычные полевые укрепления. Промежутки между узлами обороны доходили до 6–8 км. Сами ДОТы были спроектированы и построены далеко не лучшим образом. Их амбразуры были приспособлены для ведения только фронтального огня, не обеспечивая взаимного огневого прикрытия и были сравнительно легко уязвимы для огня вражеской артиллерии прямой наводкой. Качество их бетона и арматуры из-за экономии средств тоже оставляло желать много лучшего, поэтому они часто не выдерживали удачного попадания даже одного тяжелого снаряда [321].

С 1932 по 1934 г. на правом прибрежном фланге главной оборонительной полосы был построен дополнительный узел обороны, в который входили шесть ДОТов, вооруженных 2–3 пулеметами. Эти сооружения превосходили своих предшественников и в крепости бетона, и в качестве арматуры, но, что еще важнее, имели амбразуры для ведения фланкирующего огня, защищенные боковыми стенками или вертикальными броневыми листами толщиной 100–150 мм. Каждый из этих ДОТов располагал собственным колодцем с питьевой водой и обогреваемым печкой жилым помещением для гарнизона из 12–24 человек. В 1937 г. к ним прибавился еще один мощный пулеметный ДОТ с тремя боевыми казематами. Казарма для его гарнизона была расположена на нижнем уровне, под казематами [322].

Во второй половине 30-х гг. в воздухе Европы явственно запахло порохом. В ответ на это в августе 1936 г. в Финляндии развернулись масштабные работы по дальнейшему укреплению Карельского перешейка. Пять старых узлов обороны были кардинально переделаны: к ДОТам пристроили прочные боевые казематы для ведения фланкирующего огня, а некоторых из них разоружили и превратили в укрытия. Вместо них с 1937 г. возводились новые современные железобетонные огневые точки, обеспечившие существенный скачок в качестве финских укреплений. Речь идет о так называемых «миллионных» ДОТах, получивших такое название из-за своей высокой цены, достигавшей миллионов финских марок. Они состояли в основном из 2–3 боевых казематов, расположенных на расстоянии 3040 м друг от друга и соединенных казармой для гарнизона из 24–58 солдат. Их амбразуры защищались пакетами из 3–5, а иногда даже семи бронелистов толщиной 60–70 мм и были неуязвимы даже для прямого попадания 152-мм снаряда. Некоторые из них оборудовались бронированными башнями, предназначенными для кругового обзора местности, толщиной до 180 мм. Сверху «миллионные ДОТы» прикрывались трехметровой каменной подушкой для защиты от навесного артогня и авиабомб. Тем не менее даже эти лучшие финские укрепления сильно уступали по величине своим аналогам из других стран. Лишь два из них были двухэтажными. Завершить все задуманное до начала «Зимней войны» финнам так и не удалось, времени на это не хватило. 9 октября 1939 г. они начали постройку сразу 40 ДОТов, спроектированных с учетом бельгийского опыта фортификации, но только 23 из них успели войти в строй к началу «Зимней войны» [323].

Главная оборонительная полоса «линии Маннергейма» протянулась на 135 км от Ладоги до Финского залива. Она состояла из 22 узлов обороны и включала 126 пулеметных ДОТов, из которых 74 были старыми одноамбразурными ДОТами фронтального огня, а 52 — новыми или модернизированными ДОТами, оснащенными от одной до четырех амбразур фланкирующего огня. Кроме них там располагались семь артиллерийских ДОТов и еще один пулеметно-артиллерийский. Суммарное число долговременных оборонительных сооружений главной полосы «линии Маннергейма» вместе с железобетонными укрытиями, командными пунктами и бетонированными пехотными позициями достигало 189. Для сравнения, в состав советского Карельского УРа, расположенного по другую сторону границы, входили 196 ДОСов на фронте 80 км [324]. Зато предполье «линии Маннергейма» имело глубину от 16 км на ее восточном фланге и до 50 км — на западном, а КаУР располагался на самой границе и предполья практически не имел. Железобетонные сооружения главной полосы обороны «линии Маннергейма» дополнялись 606 ДЗОТами и 804 блиндажами. Их связывали 440 км траншей и ходов сообщений и прикрывали 136 км противотанковых препятствий (рвов, эскарпов и надолб), а также 330 км проволочных заграждений в 3–5 рядов кольев [325].

В тылу «линии Маннергейма» располагалась тыловая выборгская позиция. Ее оплотом был только 21 старый одно-амбразурный ДОТ фронтального огня, поэтому она настоятельно нуждалась в дальнейшем укреплении. Работы по ее совершенствованию начались за считаные месяцы до начала «Зимней войны», в начале лета 1939 г., и продолжались до самого перемирия. За это время удалось завершить дооборудование семи ДОТов и 74 ДЗОТов и довести до стадии отделочных работ три ДОТа и 24 ДЗОТа. Еще 182 ДОТа и 131 ДЗОТ были только начаты постройкой [326].

Долговременные оборонительные сооружения главной полосы «линии Маннергейма» и тыловой выборгской позиции сведены в таблицу 4.1:

Сам Маннергейм так охарактеризовал линию укреплений, названную его именем: «Ее прочность явилась результатом стойкости и мужества наших солдат, а никак не результатом крепости сооружений» [328]. Совершенно справедливое утверждение. Самой сильной стороной финской армии были ее люди, решительно настроенные защищать свою страну, невзирая ни на какое неравенство сил. Около трети армии Финляндии состояло из добровольцев [329]. Финские солдаты были прекрасно знакомы с местами будущих сражений, отлично приспособлены к суровым условиям местности и климата и искусно использовали их особенности в борьбе с сильным противником. Особенно им помогло непревзойденное умение ходить на лыжах, которое они постигали с самого детства.

В случае принятия советских предложений «линия Маннергейма» утрачивала большую часть своего предполья, а ее правый фланг у г. Койвисто переходил в руки СССР. Таким образом, Финляндия разом лишалась своего единственного «щита» против Красной Армии. Понятно, что такой вариант был абсолютно неприемлем для финнов. В ответ на их неуступчивость в ходе переговоров в СССР была развязана широкая пропагандистская кампания, полная неприкрытых угроз и оскорблений в адрес руководства Финляндии. Советскому народу настойчиво внушалось, что финские трудящиеся с нетерпением ждут Красную Армию как свою освободительницу от гнета ненавистных помещиков и капиталистов, а финская армия страдает от падения дисциплины и разлагается на глазах. Многие искренне верили, что наступление на Финляндию будет похоже на недавно законченный поход в Западную Украину и Западную Белоруссию.

Советское руководство не сомневалось в очередном легком успехе. План разгрома финской армии было поручено разработать командующему ЛВО командарму 2 ранга К.А. Мерецкову. Ему были обещаны дополнительные силы, но на проведение операции отпущено не более двух недель. Мерецков, конечно, сделал все, что от него требовалось. Окончательный вариант его плана был доложен Ворошилову 29 октября 1939 г. Согласно ему:

«По получении приказа о наступлении наши войска одновременно вторгаются на территорию Финляндии на всех направлениях, с целью растащить группировку сил противника и во взаимодействии с авиацией нанести решительное поражение финской армии» [330].

Наступление предполагалось вести одновременно на четырех направлениях со средним темпом 10–12 км в сутки. На главном из них — на Карельском перешейке — завершить операцию планировалось за 8-10 суток, а на Видлицком (Центральная Финляндия) — за 15. Через месяц эти и без того жесткие сроки сократили: Выборг было приказано взять в течение четырех дней, а Хельсинки — к исходу двух недель [331]. Все ключевые пункты на территории Финляндии подлежала оккупации. Мерецков даже не забыл выпустить специальную директиву «О нормах поведения личного состава» в этой стране. Она появилась 29 ноября, и ее содержание довели до каждого бойца и командира. Там особо указывалось:

«При выходе к шведской и норвежской границам, границы ни в коем случае не нарушать и не допускать провокаций. Военнослужащих шведской и норвежской армий при встрече на границе приветствовать отданием чести, не вступая в переговоры» [332].

Сосредоточение частей и соединений Красной Армии на финской границе началось еще в сентябре и резко ускорилось после окончательного провала дипломатических переговоров. Состав ЛВО был усилен, и к началу военных действий включал четыре армии (справа налево): 14,9, 8-я и 7-я. Соотношения сил и средств сторон, сложившиеся к 30 ноября, сведены в таблицу 4.2.

Вопреки здравому смыслу, превосходство советских войск в живой силе и технике на главном направлении было меньше общего. Учитывая мощные финские укрепления, оно не позволяло надеяться на быструю победу. В этом вскоре пришлось с горечью убедиться и самому Мерецкову, и его войскам.

17 ноября командование ЛВО получило оперативную директиву Ворошилова № 0205/оп с требованием «закончить сосредоточение войск округа, согласно ранее данным указаниям, и быть готовым, во взаимодействии с Краснознаменным Балтийским и Северным флотами, к решительному наступлению с целью в кратчайший срок разгромить противостоящие сухопутные войска и военно-морской флот противника» [334]. На основании полученной директивы войскам были поставлены боевые задачи. Оставалось только указать дату и время начала наступления.

Требовался лишь удобный повод, чтобы начать войну, и он не замедлил появиться. 26 ноября ТАСС объявило, что в тот день в 15.45 в результате артобстрела с финской стороны советские войска, расположенные в километре северо-западнее деревни Майнила, потеряли четырех человек убитыми и девять ранеными. Обвинение было явно шито белыми нитками[57]. Характерно, что «в штабе 19-го стрелкового корпуса, части которого дислоцировались в районе Майнила, о случившемся узнали в этот день лишь в 21.00 из сообщения московского радио» [335]. Но для руководства СССР майнильский инцидент оказался очень кстати. После него события начали развиваться с нарастающей быстротой. Советская сторона категорически отказалась от совместного с финнами расследования обстоятельств происшедшего и 28 ноября денонсировала договор о ненападении между двумя странами. На следующий день из Финляндии были официально отозваны все представители Советского Союза, а войска РККА получили приказ перейти государственную границу и разгромить финскую армию. В 8.30 часов утра 30 ноября 1939 г. без объявления войны на фронте протяженностью свыше 1600 км вслед за получасовой артподготовкой началось советское наступление[58].

Но проходило оно вовсе не так гладко, как это было задумано военным и политическим руководством СССР. Согласно Директиве № 4717 командующего ЛВО от 21.11.1939 операция на Карельском перешейке была поручена 7-й армии. За первые два дня ее войска должны были преодолеть предполье и выйти к «линии Маннергейма». Затем предусматривалась трехдневная пауза, необходимая для перегруппировки и подготовки к штурму. На прорыв финской обороны отводилось еще 4–5 дней. Затем за такое же время ставилась задача выйти на рубеж Выборг-Кякисалми. Такой плотный график был необходим, чтобы овладеть Хельсинки к 21 декабря — дню 60-летия Сталина [336]. Но, как водится, в очередной раз «забыли про овраги», которых на пути советских войск имелось более чем достаточно, а главное — пренебрегли сопротивлением финнов.

Оно не заставило себя долго ждать. Финские отряды, прикрывавшие предполье «линии Маннергейма», были немногочисленны, но хорошо подготовлены и мотивированы. Они дрались упорно и умело, с боями организованно отступая от одной оборонительной позиции до другой, и при этом неоднократно переходили в контратаки. Уходя, финны эвакуировали местное население, сжигали селения, взрывали мосты, оставляли за собой засеки и завалы на дорогах, а также различного вида препятствия и минно-взрывные заграждения. А бойцы Красной Армии перед наступлением не были обеспечены никакими средствами для обнаружения мин. К счастью, группа инженеров под руководством профессора Н.М. Изюмова из Военной академии связи по заданию командования 7-й армии в течение одних суток сконструировала миноискатель. К вечеру 3 декабря их было изготовлено 200 штук, и они сразу же были отправлены в войска.

Но всех проблем миноискатели отнюдь не решили, да и не могли решить. В результате части 7-й армии продвигались вперед с темпом 3–7 км в сутки, или вдвое медленнее, чем планировалось. На правом фланге они вышли на рубеж главной оборонительной полосы «линии Маннергейма» 4 декабря, в центре — 6 декабря, а на левом фланге — только 10 декабря (см. схему 6). Но попытка 6 декабря с ходу прорвать финскую оборону не удалась, несмотря на мощную артиллерийскую подготовку, продолжавшуюся 3,5 часа и ввод в бой 150 танков. 35 из них при этом были подбиты в том бою. Такой ценой было оплачено продвижение всего на 1–1,5 км [337].

Финские стационарные оборонительные сооружения стали неприятным сюрпризом для частей РККА, которые на них натолкнулись. А ведь еще в 1937 г. в СССР был составлен альбом, в котором имелись не только подробные карты расположения укреплений Финляндии, но даже чертежи отдельных ДОТов и их фотоснимки. За редким исключением, они точно отражали действительность [338]. Советская разведка тогда сработала на совесть, но этот строго секретный документ лежал в столе у Мерецкова, а до войск, штурмовавших укрепления, так и не дошел.

Красная Армия внезапно уперлась лбом, казалось, в непреодолимую преграду. Но этой преградой стали не только и не столько ДОТы «линии Маннергейма», сколько их стойкие защитники. Показательно, что на центральном участке Карельского перешейка между озером Муолаанъярви и водной системой Вуокси продвижение остановилось в 10 км от главной полосы «линии Маннергейма». А ведь там финны построили только полевые укрепления. Да и на всех других участках на линии боевого соприкосновения находились в общей сложности только 55 ДОТов, из них почти половина — устаревших [339]. Но и их оказалось достаточно, чтобы почти на два месяца остановить советское продвижение на Карельском перешейке.

График наступления безнадежно срывался, поэтому, как водится, начались поиски виновных и перемещения командиров. 9 декабря Мерецкова назначили командующим 7-й армией вместо В.Ф. Яковлева, ставшего его заместителем, а саму армию усилили тремя дополнительными дивизиями.

Одновременно все войска, воевавшие с Финляндией, непосредственно подчинили Ставке Главного командования[59] в составе И.В. Сталина, К.Е. Ворошилова, Б.М. Шапошникова и Н. Г. Кузнецова [340].

Перегруппировав войска, Мерецков бросил их в очередное наступление. Артподготовка перед атакой продолжалась до четырех часов, но огонь велся главным образом по площадям, так как система обороны финнов не была вскрыта. Финские огневые точки так и остались неподавленными. В результате в боях 15–17 декабря финнам удалось остановить наступление трех дивизий 7-й армии в восточной части перешейка. Советское командование попыталось переломить ситуацию вводом в бой больших масс танков, но и они не смогли обеспечить успех. Главной причиной была несогласованность действий танков с артиллерией и пехотой. Да и сама пехота показала себя далеко не с лучшей стороны. Иногда бойцы вообще не поднимались в атаку, а только кричали «Ура!», продолжая лежать в снегу. Танкисты нередко были вынуждены возвращаться назад, покидать свои боевые машины и личным примером вести пехотинцев вперед.

19 декабря 90-й и 91-й тб 20-й ттбр, большую часть танкового парка которой составляли мощные трехбашенные Т-28, сумели проникнуть через две полосы заграждений и целиком уничтожить противотанковую батарею финнов. Танкисты с боем пробились на три километра в глубь финской обороны, по существу, прорвав «линию Маннергейма». Но финны не дрогнули, отсекли от них пехоту, подтянули противотанковые пушки и начали расстреливать прорвавшиеся танки с флангов и тыла. Пошли в ход фанаты и бутылки с бензином. Однако батальоны продолжали упорно сражаться во вражеском окружении до самой темноты и только потом по приказу командира бригады отошли на исходные позиции, потеряв 29 танков [342].

В тот же день в составе 90-го тб в атаку пошли два опытных образца двухбашенных тяжелых танков — СМК и Т-100. Их прочная 60-мм броня оказалась непробиваемой для финских снарядов. Но судьбу СМК решил мощный фугас.

Подорвавшись на нем, танк полностью вышел из строя и был оставлен во вражеском тылу, в полутора километрах от линии фронта. Все попытки вытащить оттуда 55-тонную громадину закончились безуспешно. Дебют этих экспериментальных машин был признан неудачным. 18 декабря там же состоялось боевое крещение еще одного новейшего советского тяжелого танка КВ. При этом он получил девять прямых попаданий 37-мм бронебойных снарядов, однако сумел не только благополучно вернуться назад, но и отбуксировать с поля боя в тыл подбитый танк Т-28. Самым тяжелым его повреждением оказалась вмятина в пушечном стволе, который пришлось заменить. На следующее утро КВ осмотрела комиссия, в состав которой входили нарком Ворошилов и начальник АБТУ Павлов. Вечером того же дня постановлением Комитета Обороны СССР № 443сс танк КВ был принят на вооружение РККА [343].

В тяжелейших боях 17–21 декабря финнам удалось отразить главный удар на выборгском направлении, после чего наступательный порыв частей Красной Армии на Карельском перешейке иссяк. Финны сразу это почувствовали и, воодушевленные успехом в недавних боях, решили перехватить инициативу. 23 декабря они силами отдельных подразделений из состава пяти пехотных дивизий под руководством командира 2-го ак генерала Энквиста попытались отрезать и уничтожить досаждавшее им советское вклинение в районе Сумма-Лейпясуо. Операция развивалась не слишком удачно, большая часть финских войск оставалась на своих оборонительных позициях. В крупном наступлении финны показали себя куда хуже, чем в обороне. И их командование, и войска не были достаточно подготовлены к масштабным наступательным боям. Сказались также острая нехватка снарядов и отсутствие радиостанций. Финнам удалось несколько потеснить части 70-й и 138-й сд, но в итоге их контрнаступление провалилось. Потери составили 361 человек убитыми, 190 пропавшими без вести и 777 ранеными. Они, несомненно, были очень чувствительными, ведь до этого дня с самого начала войны 2-й ак потерял 857 человек убитыми и пропавшими без вести, а также 1225 ранеными. Отражая финские атаки, Красная Армия, по официальным данным, тоже утратила более тысячи человек [344]. После пяти дней упорных боев 70-я сд при поддержке 1-й тбр в основном отбросила финские войска на исходные позиции. Попытки частей Красной Армии прорваться на кексгольмском и выборгском направлениях в конце декабря окончились неудачей. Получив за время бесплодных и кровопролитных штурмов тяжелый урок, советское руководство, наконец, осознало, что победить с наскока никак не получится.

Вечером 28 декабря штаб 7-й армии получил телеграмму Шапошникова:

«Ввиду недостаточной подготовленности 7-й армии и неизвестности, сколько дотов разбито, если они разбиты вообще, предлагаю наступление 7-й армии отложить до особого распоряжения[60]» [345].

Таким образом, советское продвижение на Карельском перешейке окончательно застопорилось. К тому времени погода резко ухудшилась: наступили холода и выпал глубокий снег. Надо отметить, что вопреки широко распространенному заблуждению до конца декабря погода на Карельском перешейке стояла относительно мягкая. Температура днем колебалась в пределах от +2° до -8°. Только 21 декабря она упала до -15°, но на следующий день опять стала плюсовой. 24–26 декабря снова похолодало до -25°. Однако вскоре холода закончились, а 30 декабря воздух даже прогрелся до +1°. Зато после Нового года наступила, наконец, настоящая зима, хотя с 10 до 14 января снова внезапно потеплело: в эти дни термометр показывал от -4° до +3°. Вслед за тем ударили уже настоящие морозы. Рекордно низкая температура —43° — была зафиксирована 17 января, а ночью она упала до -50°. Однако до самого конца войны температура больше никогда не опускалась ниже -32°. Та зима стала самой холодной после зимы 1892/93 г., но до по-настоящему экстремальных морозов в 1939/40 г. доходило не так уж часто. В Хельсинки средняя температура декабря была только -4,4°, января —12,3°, а февраля —13,5° [346].

Погода, конечно, добавила немало трудностей войскам Красной Армии, но не она стала решающим фактором в остановке их наступления. Личный состав на передовой к тому времени был сильно измотан и выдохся, а техника остро нуждалась в ремонте и техобслуживании. Кроме того, возникла настоятельная необходимость пополнить заметно поредевшие боевые части до штатного состава и заодно подтянуть дополнительные силы. А главное — надо было срочно менять тактику действий. Все уже убедились, что массированными лобовыми атаками на слабо разведанную и неподавленную оборону прорвать «линию Маннергейма» оказалось невозможно. Поэтому на Карельском перешейке с конца декабря до самого начала февраля установилось длительное спокойствие, прерываемое только артобстрелами и поисками разведчиков.

Боевые действия в Финляндии велись не только на Карельском перешейке. В промежутке между Онежским и Ладожским озерами наступала 8-я армия под командованием И.Н. Хабарова. Перед ней была поставлена задача выйти в тыл «линии Маннергейма» и совместно с 7-й армией разгромить защищавшие ее финские войска. В состав армии входили шесть стрелковых дивизий и танковая бригада общей численностью 75 тыс. человек личного состава и 319 танков. 13 декабря ее усилили 34-й тбр (без 86-го тб, отправленного под Мурманск), имевшей на вооружении 176 танков [347]. Против них сражался финский 4-й ак в составе двух пехотных дивизий и группы полковника В. Рясинена, насчитывавший до 57 тыс. человек [348].

Вначале 8-й армии сопутствовал успех: за первую неделю войны ее части, преодолевая сопротивление финнов, прошли 30 км к Коллаанйоки и 60 км к Толваярви. Дальнейшее их продвижение серьезно угрожало тыловым коммуникациям финнов. В ответ финское командование срочно сформировало специальную группу войск в составе пехотного полка и семи отдельных батальонов под командованием полковника П. Тал вела с задачей разгромить наступающих русских. Талвела оказался талантливым и инициативным командиром. Он умело использовал разобщенность войск 8-й армии: шесть ее дивизий наступали по пяти изолированным дорогам на 300-километровом фронте. Действуя на флангах и в тылу советских войск, его немногочисленные подразделения 12–14 декабря у Толваярви разгромили и отбросили назад 139-ю сд. Перед Рождеством у Ягляярви та же участь постигла шедшую ей на помощь 75-ю сд. По финским данным, эти две дивизии потеряли не менее 3 тыс. человек убитыми и 600 пленными. Финнам достались богатые трофеи: 60 танков, 3 бронеавтомобиля, 30 орудий, 200 станковых и 140 ручных пулеметов, 3350 винтовок и 10 автомобилей [349]. После такого поражения линия фронта на этом направлении стабилизировалась до самого конца войны.

Успех воодушевил финнов, и главные силы 4-го ак тоже перешли в контрнаступление. Вначале оно развивалось не слишком удачно, но 3 января финны сумели перехватить коммуникации 18-й сд и 34-й тбр и отрезать их боевые части от тылов. А 11 января им удалось прижать к берегу Ладоги в районе Киттеля 168-ю сд. Снабжать ее можно было только по воздуху или по льду озера, но и эта возможность со временем была ликвидирована. Тем временем Ставка тасовала руководство 8-й армии. Сначала ее командующим вместо Хабарова стал В.Н. Курдюмов, а потом его сменил Г.М. Штерн, но положения окруженных это никак не улучшило. 10 января южную группу войск 8-й армии выделили из ее состава, и на ее базе 12 февраля сформировали 15-ю армию под командованием М.П. Ковалева. Через две недели на смену ему уже пришел все тот же В.Н. Курдюмов. Главной задачей нового формирования было выручить окруженные части, а затем наступать на Сортавалу. Только в начале марта 15-й армии удалось восстановить связь с 168-й сд, а к 18-й сд и 34-й тбр пробиться так и не удалось.

Участь окруженных была трагичной. Финны полностью отрезали их от снабжения и расчленили на отдельные небольшие «котлы». Кольцо блокады сжималось все тесней. Попавшие в ловушку бойцы держались стойко, но у них подходили к концу боеприпасы, медикаменты, горючее и теплые вещи, полностью закончилось продовольствие. Когда лошади были съедены, в пищу пошли выброшенные ранее на свалку объедки, старые лошадиные шкуры, кишки и даже копыта. Люди быстро слабели от постоянного голода и холода, у некоторых началась «куриная слепота», и они ничего не видели в темноте. Попытки снабжения с воздуха приносили мало пользы, значительная часть сброшенного доставалась финнам. В ответ на постоянные просьбы о помощи командование только приказывало держаться и обещало выручить, но вера в эти обещания быстро улетучивалась.

Когда в середине января командир 34-й тбр комбриг С. Кондратьев, сам находившийся в одном их «котлов», ответил своему комбату-76 капитану С. Рязанову: «Держитесь сами, помощи не будет», — тот решил действовать самостоятельно. Он собрал комсостав вверенного ему батальона и поставил им задачу на выход из окружения. Однако присутствовавший там уполномоченный Особого отдела обвинил Рязанова в трусости и отменил его приказ. Рязанов попытался настоять на своем: «Я командир батальона, и мои распоряжения выполнять!» В ответ особист застрелил его на месте. Большинство из личного состава 76-го тб ненадолго пережили своего командира: до 4 февраля уцелели лишь 19 из них, сумевших пробиться к штабу бригады в Южное Леметти [350]. Но и там обстановка было немногим лучше, чем на их старом месте.

В январе в 34-й тбр еще оставалось достаточно горючего, чтобы вырваться из окружения на танках, бросив остальную технику. Но Штерн запретил отступление и в очередной раз обещал помочь. Через месяц горючее кончилось, и танки можно было использовать только в качестве неподвижных огневых точек. Некоторые гарнизоны «котлов» по своей инициативе начали попытки вырваться к своим налегке. В ночь на 15 февраля 1090 человек из Ловаярви, оставив тяжелое вооружение, пробились сквозь финский заслон. 280 из них при этом погибли или пропали без вести, но остальные на следующий день успешно соединились с войсками 15-й армии. Через три дня около 1700 бойцов из 34-й тбр и 18-й сд, окруженных у Митро, тоже пошли на прорыв. Однако большинство из них погибли, более 250 попали в плен, и только 30 человек сумели выйти в расположение 168-й сд [351]. Вместе с ней они продержались до конца войны.

К концу месяца от попавших в ловушку 18-й сд и 34-й тбр остались только пять блокированных гарнизонов. Наконец, 28 февраля Ставка разрешила им отойти в направлении Лавоярви. В ночь на 29 февраля окруженные двумя колоннами пошли на прорыв, бросив раненых и больных. Южной колонне численностью 1486 человек вечером 29 февраля удалось пробиться к 15-й армии, потеряв по пути 249 человек убитыми и пропавшими без вести. 900 из спасшихся были ранены или обморожены. В то же время северная колонна, насчитывавшая около полутора тысяч человек, была целиком уничтожена финнами. В их руки попало знамя 18-й сд и обширная добыча: 132 танка, 12 бронеавтомобилей, 55 полевых и 47 противотанковых орудий, 17 гранатометов, 66 станковой, 108 ручных и 13 зенитных пулеметов, 915 винтовок, 2 радиостанции, 36 тракторов, 285 грузовых и 35 легковых машин [352]. В итоге из 3787 человек личного состава 34-й тбр было потеряно 45 %: убиты 902, ранены 414, обморожены и заболели 94, пропал без вести 291. При этом погибли 27 старших командиров бригады, включая ее командира, начштаба, военкома, начальников политического и особого отделов, а также всех комбатов [353].

Природные условия в районе Кемь-Кандалакша были еще тяжелее, чем в Приладожье. Сказывалось большее удаление к северу, да и местность была куда менее населенной, поэтому дорог имелось очень мало. В состав сосредоточенной там 9-й армии под командованием М.П. Духанова входили четыре дивизии, вскоре усиленные пятой, и корпусной артиллерийский полк, в которых числились 110 тыс. человек и 191 танк [354]. Вначале этим силам противостояли лишь финские пограничники, усиленные 3–4 егерскими батальонами [355]. Основной задачей 9-й армии было овладение финскими портами Оулу и Кеми на побережье Ботнического залива. Тем самым Финляндия перерезалась надвое в своем самом узком месте. Всю операцию планировалось завершить за 20 дней. Армия должна была наступать на 400-километровом фронте по трем изолированным направлениям.

На левом крыле из Реболы в направлении Корписалми выступила наиболее подготовленная 54-я гсд. Она продвигалась по четырем различным дорогам в полосе шириной до 160 км. За первую неделю дивизия прошла около 50 км и начала угрожать сообщению юга Финляндии с ее севером. Финнам пришлось срочно сформировать и бросить против нее отдельную бригаду под командованием подполковника А. Вуокко в составе пяти батальонов и артиллерийского дивизиона. Пользуясь разобщенностью сил 54-й гсд и превосходством в маневренности, Вуокко сумел остановить своего противника и даже оттеснил его назад. В конце января с помощью подошедших к финнам подкреплений 54-я гсд была полностью окружена в районе Расти. Однако ее войска сумели быстро организовать в нескольких пунктах круговую оборону. Ее цементировали опорные пункты, усиленные блокгаузами из толстых бревен и насыщенные артиллерией и пулеметами, а у финнов там не было тяжелой артиллерии, способной их разрушить. Кроме того, дивизия успела запастись продовольствием. Вместе с питанием, сброшенным ей с воздуха, его хватило, чтобы пережить полуторамесячную блокаду до окончания войны. Но потери 54-я гсд понесла тяжелые: 2118 человек убитыми, 3732 ранеными и 573 пропавшими без вести [356]. Это составило свыше 60 % ее первоначального состава.

На северном фланге 9-й армии из Кандалакши на Рованиеми наступала 122-я сд. 8 декабря она захватила Салла в 40 км от границы, а 16 декабря вышла к Ёутсиярви, продвинувшись на 110 км. Дивизии осталось пройти всего 30 км до Кемиярви — конечной станции железной дороги, идущей на Кеми и далее на юг, к ключевому дорожному узлу Оулу. Такая опасная угроза заставила финнов срочно усилить свои войска на этом направлении с двух до восьми батальонов. Нанесенный ими 19 декабря контрудар отбросил 122-ю сд назад почти на 20 км. Фронт установился северо-западнее Салла, хотя бои местного значения продолжались там до конца войны. Даже переброшенная на этот участок резервная 88-я сд не смогла изменить ситуацию.

Но наиболее драматические события разыгрались в центральной части полосы наступления 9-й армии. В них, как в капле воды, отразились общие недостатки Красной Армии того времени, поэтому мы остановимся на них подробнее. Там из Ухты перешла в наступление сформированная примерно три месяца тому назад 163-я сд. Она насчитывала свыше 12 тыс. человек, 92 орудия и 14 танков. В начале войны ей противостоял единственный финский пехотный батальон из местных резервистов, призванных лишь за полтора месяца до начала войны [357]. 7 декабря дивизия овладела крупным селом Суомуссалми, которое финны перед уходом почти полностью сожгли. Но к тому времени полковник X. Сииласвуо успел сформировать бригаду из полка и двух батальонов общей численностью 4700 человек, правда, без всякой артиллерии. Финны намного уступали русским в числе и огневой мощи, но зато существенно превосходили их в маневренности. В отличие от своих противников, они были оснащены лыжами и могли быстро передвигаться вне дорог. 11 декабря бригада контратаковала русских и перерезала их пути подвоза с востока. 163-я сд утратила инициативу, понесла большие потери[61] и была вынуждена перейти к обороне. У нее начались серьезные перебои со снабжением. А финны, наоборот, заметно усилились. Сииласвуо получил под свое начало еще один пехотный полк, два батальона и 10 орудий, из них два противотанковых. 22 декабря его бригаду реорганизовали в 9-ю пд, численность которой достигла 11,5 тыс. человек. С ней тесно взаимодействовала группа подполковника П. Суситайвала в составе четырех батальонов. Финнам приходилось спешить: по данным радиоразведки, они узнали, что на помощь попавшей в трудное положение 163-й сд выдвигается свежая 44-я сд. Больше того, 23 декабря произошло первое непосредственное боевое соприкосновение финнов с ее передовым отрядом.

Чтобы разбить своих врагов поодиночке, 27 декабря войска Сииласвуо решительно атаковали позиции 163-й сд и в двухдневных ожесточенных боях сломили ее сопротивление. Расстроенные остатки дивизии отступили по льду озера Киантаярви на северо-восток в Юнтусранта. С 20 декабря по 1 января 163-я сд потеряла убитыми 353 человека, ранеными 486, обмороженными 65. Еще 107 человек за это время попали в плен, а 346 пропали без вести [359]. Финнам достались 42 танка и бронеавтомобиля, 46 полевых и 49 противотанковых орудий, 13 зенитных пулеметов, 20 тракторов, 230 грузовиков, 10 мотоциклов и 450 лошадей[62]. Финские потери составили 350 убитых и 600 раненых [361].

Незамедлительно последовали суровые оргвыводы. Командир 662-го сп 163-й сд Шаров и его комиссар Подхомутов по приговору трибунала 11 января были расстреляны перед строем полка. Через несколько дней та же печальная участь постигла раненого в бою командира 3-го батальона Чайковского. Командующего 9-й армией Духанова 20 декабря заменил В.И. Чуйков. Приказом Ставки от 12.01.1940 командира 47-го ск комдива И.Ф. Дашичева и начальников штабов 7-й и 9-й армий комдивов Г.С. Иссерсона и А.Д. Соколова сняли с занимаемых должностей и снизили в звании до полковников [362]. Интересно, что командованию 163-й сд сохранили должности и звания.

Разгромив части 163-й сд, финская 9-я пд без промедления двинулась навстречу новому противнику — 44-й сд Красной Армии. Это было полнокровное кадровое соединение, имевшее за плечами длинную и славную боевую историю. Достаточно сказать, что ее командиром в годы Гражданской войны был Н.А. Щорс. Дивизия неплохо показывала себя на учениях и маневрах и потому всегда была на хорошем счету у начальства. В сентябре 1939 г. она участвовала в походе на Западную Украину. 44-й сд были приданы 312-й танковый и 4-й разведывательный батальоны, в которых имелись 30 танков и 18 танкеток. Но большая часть бойцов 44-й сд были не кадровыми солдатами, а недавними новобранцами. Дело в том, что незадолго до начала боевых действий 2/3 кадрового состава дивизии отправили служить в Прибалтику, куда были введены советские войска. Вместо них призвали слабо подготовленных приписников. Дивизия постоянно дислоцировалась на Украине, поэтому и ее руководство, и весь личный состав слабо представляли себе природные условия, которые ожидали их на далеком севере, и не были знакомы с тактикой и уловками своих будущих противников — финнов. К тому же очень мало кто из бойцов и командиров умел ходить на лыжах, и все были плохо оснащены теплой одеждой и обувью.

Но основная беда 44-й сд заключалась в ее слабом командовании. Командир дивизии комбриг А.В. Виноградов[63] и начальник штаба полковник О.И. Волков[64] были типичными выдвиженцами того времени. Их стремительному служебному росту способствовали репрессии и дефицит командных кадров. Оба по своим деловым и моральным качествам и опыту далеко не соответствовали своим чрезвычайно ответственным должностям. Это сразу выявилось в боевой обстановке.

Но их головокружительная карьера в то время отнюдь не была исключением. Так, из 52 дивизий, участвовавших в советско-финляндской войне, в 32 командиры два года назад были лишь комбатами. Только пятеро комдивов имели в этой должности стаж больше года [363].

Кроме того, штатная организация 44-й сд, как, впрочем, и большинства остальных соединений Красной Армии, брошенных против Финляндии, мало соответствовала специфическим требованиям северного ТВД. Дивизия была в первую очередь предназначена для войны в условиях средней полосы. Для северной Финляндии, да еще в снежную зиму, она была явно перегружена тяжелой техникой, а потому чересчур медлительна, неповоротлива и склонна к застреванию на узких и извилистых местных дорогах со слабым покрытием. Это сразу же сказалось на практике. Канун Нового года застал походные колонны 44-й сд растянутыми на 25–30 км на дороге из Раате на Суомуссалми. При этом из-за спешки и неразберихи разведывательный и саперный батальоны дивизии оказались в самом ее хвосте. А авангард еще 22 декабря был остановлен двумя финскими ротами общей численностью лишь 350 человек. Одновременно с юга на дивизию напала еще пара небольших отрядов финнов. У страха глаза велики, и у Виноградова сложилось впечатление, что его атакуют 1,5 полка, а не 1,5 батальона, как это было на самом деле. Сойти с дороги 44-я сд не могла, пробиться через финский заслон ей тоже никак не удавалось, поэтому вместо активных действий Виноградов приказал своим войскам окопаться. Его дивизия намертво застряла на дороге в каком-то десятке километров от Суомуссалми, где в это самое время части 163-й сд с трудом отбивали финские атаки. С 44-й дивизией взаимодействовал 3-й пограничный полк НКВД, в котором насчитывалось 1500 человек. Его задачей было обеспечить бесперебойное движение по дороге на Суомуссалми, но неплохо подготовленные пограничники действовали пассивно и никакого влияния на ход боевых действий не оказали.

Тем временем по приказу Сииласвуо в 6–9 км от дороги Раате-Суомуссалми по льду замерзших озер финны снежными плугами проложили параллельный путь для быстрой переброски сил, предназначенных для атаки на 44-ю сд. Растянувшие вдоль дороги длинной и тонкой «кишкой» части дивизии представляли собой идеальную цель для фланговых атак финнов. И они не заставили себя долго ждать. В ночь на 2 января около тысячи финских лыжников незаметно сняли советское боевое охранение и овладели участком дороги длиной в полкилометра. Так началось расчленение 44-й сд на отдельные части и последующее их уничтожение.

Финны действовали четырьмя оперативными группами при поддержке легкого резервного отряда. На 5 января их силы состояли из 11 238 человек, на вооружении которых имелись 8 полевых и 8 противотанковых орудий, 44 миномета, 171 станковый и 381 ручной пулеметы и 336 автоматов [364]. Они полностью владели инициативой, а бойцы Виноградова только отчаянно отбивались и лишь изредка предпринимали разрозненные и безуспешные попытки вырваться из западни. Надо еще учесть, что финны периодически сменяли свои подразделения на передовой, предоставляя им возможность отдохнуть и отогреться в тылу, да и кормились ежедневно горячей пищей. В то же время красноармейцы нередко целыми днями голодали, а разводить огонь им вообще запрещалось. Причиной были постоянные обстрелы полевых кухонь и костров финскими снайперами и пулеметчиками. На морозе силы личного состава 44-й сд быстро таяли, а его моральный дух падал. Вечером 4 января целый батальон самовольно оставил свои позиции и пришел к дивизионному КП из-за того, что его бойцы почти ничего не ели с Нового года.

Командование плохо представляло себе сложившуюся обстановку и сначала настойчиво требовало от Виноградова уничтожить своего противника. Когда, наконец, наверху осознали, что происходит, 6 января ему приказали отступить, но при этом вывести с собой всю материальную часть. Однако к тому времени из-за отсутствия горючего для машин и фуража для лошадей эта задача стала физически невыполнимой. После нескольких дней интенсивных боев без всякого подвоза боеприпасы подошли к концу, поэтому удерживать позиции тоже стало невозможно. Комдив полностью потерял управление своими частями, организованное сопротивление разваливалось на глазах, бойцы начали разбегаться по лесам или сдаваться в плен. В тот же день Виноградов поручил руководить прорывом дивизии командиру одного из полков, а сам вместе с начальником дивизионного политотдела И.Т. Пахоменко в сопровождении роты ушел с поля боя через лес по случайно найденной просеке. Вечером следующего дня он благополучно добрался к своим в Важенваара с отрядом численностью около 30 человек. Удалось выйти из окружения и начштаба дивизии. Сопротивление разрозненных групп бойцов 44-й сд было полностью подавлено в ночь на 8 января. Но и в последующие дни финнам пришлось заниматься очисткой окрестных лесов от скрывавшихся там красноармейцев.

Виноградов, Волков и Пахоменко недолго радовались своему спасению. 11 января военный трибунал приговорил их к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение немедленно и публично.

Потери финнов составили 459 убитыми и 500 ранеными. При этом, по данным штаба 44-й сд, только за первую неделю января она потеряла 1001 человек убитыми, 1430 ранеными и 2243 пропавшими без вести. Потери в вооружении и боевой технике составили: танков — 42, бронеавтомобилей — 6, орудий — 79, 82мм минометов — 14, станковых пулеметов — 97, ручных — 251, винтовок — 4340, автоматов — 150, револьверов и пистолетов — 1235, грузовиков — 189, лошадей — более тысячи [365].

Значительная часть этого вооружения и техники досталась финнам в исправном состоянии. Захваченные трофеи имели огромное значение для финской армии, у которой остро не хватало всего необходимого для ведения войны. Неудивительно, что 11 января 1940 г. командующий Лапландской группой войск генерал К. Валлениус на вопрос корреспондента французской газеты «L'Excelsior», кто наиболее активно поставляет Финляндии боевую технику, не задумываясь, ответил: «Русские, конечно!» [366].

Лишь действовавшая на мурманском направлении 14-я армия успешно выполнила свою задачу. За 18 суток она прошла 120–150 км и захватила полуострова Средний и Рыбачий, а также район Петсамо с портом Лиинахамари. Да это и понятно, ведь соотношение сил там не оставляло финнам никаких надежд остановить русских. Надо сказать, что, несмотря на свое название, 14-я армия, по существу, представляла собой только корпус, состоявший из двух дивизий и шести отдельных батальонов, включая три танковых и три разведывательных, общей численностью 38 822 человека. На вооружении у нее имелось 217 орудий, 114 танков, 25 танкеток и 77 самолетов. Кроме этих войск, на мурманское направление еще с начала ноября начала перебрасываться 52-я сд из Белоруссии. Против нее финны располагали лишь пехотной ротной и батареей из четырех допотопных 75-мм орудий образца 1887 г. Кроме них, в армию призвали местных резервистов и «шюцкоровцев»[65] общим числом 757 человек. Позже финские войска в Заполярье были усилены еще тремя батальонами [367].

К концу декабря продвижение 14-й армия приостановилось. Ее коммуникации слишком растянулись, к тому же наступила почти двухмесячная полярная ночь. Дальнейшие боевые действия со стороны финнов приобрели характер партизанской борьбы. В условиях подавляющего советского превосходства в силах ничего другого им не оставалось. Потери 14-й армии за всю войну составили 197 человек убитыми, 402 ранеными и обмороженными и 8 танков. В свою очередь, финны потеряли 33 человека убитыми, 69 пропавшими без вести и 87 ранеными [368]. В целом вооруженная борьба в этом районе носила ярко выраженный локальный характер, и на общий ход советско-финляндской войны практически не повлияла.

Решающие события на Карельском перешейке произошли после наступления нового 1940 года. Советское руководство больше не питало никаких иллюзий о быстрой и легкой победе над Финляндией. Осознав, наконец, всю сложность этой задачи, оно отнеслось к ее решению со всей серьезностью. Директивой Ставки № 0977/оп от 07.01.1940 был образован Северо-Западный фронт, объединивший действия 7-й и 13-й армий. Руководить им был назначен командующий КОВО С.К. Тимошенко, а членом Военного совета стал первый секретарь Ленинградского горкома и обкома ВКП(б) А.А. Жданов [369]. В состав фронта стягивались огромные силы из разных военных округов. В январе только на Карельский перешеек перебросили 12 дополнительных дивизий и шесть артиллерийских полков, в том числе большой мощности[66]. В результате соотношение сил там, как это видно из таблицы 4.3, стало еще более благоприятным для Красной Армии.

В основу разработки дальнейших операции был положен первоначальный план Шапошникова, от которого ранее легкомысленно отмахнулись. Главный удар было решено нанести смежными флангами 7-й и 13-й армий в общем направлении на Выборг (см. схему 6). Средняя плотность войск на участках прорыва доходила до 2–2,5 км на дивизию. На этот раз советские войска хорошо знали, что им предстоит, и были куда лучше подготовлены к решению стоявших перед ними задач. Их настойчиво обучали тактике действий в наступлении и методам прорыва укрепленных районов. Особенно тщательно отрабатывалось тесное взаимодействие пехоты, артиллерии и танков на поле боя. В их составе впервые появились штурмовые группы, обычно в составе стрелкового взвода, усиленного отделением саперов с подрывными зарядами, 2–3 снайперами, пулеметами, минометами, 1–2 45-мм пушками и четырьмя танками, один из которых, как правило, был огнеметным. Разведчики сумели установить места расположения многих ДОТов и огневых средств финнов. Существенно улучшилось питание солдат и их обеспеченность теплой одеждой, маскхалатами и лыжами. У них появились теплые рукавицы, в которых указательный палец был отделен от других, чтобы удобнее было нажимать на спусковой крючок.

Решающая роль в прорыве финской обороны отводилась артиллерии, особенно орудиям большой мощности. На Карельском перешейке были сосредоточены 96 203-мм и три 234-мм гаубицы, 28 280-мм мортир, а также четыре 180-мм, три 305-мм и два 356-мм морских орудия на железнодорожных транспортерах [372]. На решающих участках плотность артиллерии довели до 75–85 и более стволов на километр фронта. Накопленные запасы боеприпасов доходили до 12 боекомплектов.

С начала февраля были проведены частные наступательные операции с целью захвата ключевых опорных пунктов финнов и улучшения исходного положения для наступления. Еще большее значение эти действия имели для изматывания защитников «линии Маннергейма». Наконец, 11 февраля началось решающее наступление. Ему предшествовала мощнейшая артподготовка продолжительностью до трех часов. За это время на финский передний край обрушилось 230 тыс. снарядов всех калибров. Прямой наводкой по ДОТам били тяжелые орудия, вплоть до 280-мм мортир. Финнам еще повезло, что погода в тот день оказалась нелетной… Всесторонняя подготовка наступления полностью оправдала себя. Красная Армия, наконец, научилась реализовывать свое численное превосходство. Несмотря на отчаянное сопротивление финнов, за три дня боев 123-я сд прорвала главную полосу «линии Маннергейма» в районе Сумма. Оборонявшиеся там финские части потеряли до 40 % своего личного состава. На следующий день прорыв был расширен, и в него вошли еще три дивизии. Чтобы избежать назревающего окружения, в ночь на 17 февраля Маннергейм приказал финским войскам отойти на вторую полосу обороны. Темп наступления Красной Армии, составлявший ранее 2 км в сутки, теперь увеличился до 6-10. 19 февраля командующий финской армией «Перешеек» X. Эстерман был заменен генералом А. Хейнриксом, но и тот мало что мог изменить в создавшемся положении. И все же финнам повезло, им на руку сыграла погода. 21 февраля разразился трехдневный снежный буран, который сильно затруднил продвижение частей РККА. Финские войска сумели оторваться от преследования и вовремя занять заранее подготовленные позиции. Советская попытка прорвать их с ходу не удалась.

Несмотря на подавляющее превосходство противника, финны продолжали действовать активно. Ранним утром 26 февраля они провели свою первую танковую атаку в той войне силами одной танковой роты в составе восьми «Виккерсов»[67]. При этом два из них сломались еще на подходе, а остальные были подбиты советскими танкистами. Интересно, что пехота финнов не поддержала при этом своих танкистов. Финские танки продолжали участвовать в боях, когда 29 февраля еще два танка наткнулись на советские Т-28 из 20-й ттбр. Результат был вполне закономерен: оба были расстреляны. После такой трепки остатки роты отвели в Выборг.

28 февраля 7-я армия пошла на штурм второй полосы «линии Маннергейма». Он начался с полуторачасовой артподготовки с плотностью 135 и более орудий и минометов на километр фронт. Такого натиска финны не выдержали и к 3 марта отошли на тыловой оборонительный рубеж. На южных окраинах Выборга завязались ожесточенные уличные бои. В ночь на 2 марта войска 10-го ск начали обходить этот город с юго-запада по льду Выборгского залива. Через два дня к ним присоединились части 28-го ск из резерва Главного командования. Шесть дивизий из состава этих корпусов захватили плацдарм шириной до 40 и глубиной до 13 км. Финнам с огромным трудом удалось остановить их продвижение, угрожавшее перехватить основные пути снабжения армии «Перешеек». Но их последние резервы иссякали, а солдаты на передовой были до предела измотаны непрерывными тяжелыми боями. Между тем после прорыва «линии Маннергейма» линия фронта расширилась на треть и удерживать ее становилось невозможно. В то же время силы Красной Армии на финском фронте выросли до 60 дивизий, 8 танковых и 3 воздушно-десантных бригад, 10 танковых и 56 авиационных полков, не считая пограничные, тыловые и запасные части. В составе группировки насчитывалось 960 тыс. человек, 11 266 орудий и минометов, 2998 танков и 3253 самолета. К переброске на фронт готовились еще 12 дивизий. Против них финны имели только 340 тыс. человек и 1185 орудий и минометов [373]. Советское командование усиливало натиск, чтобы успеть покончить с сопротивлением финнов до наступления весенней распутицы.

В такой обстановке Маннергейм 9 марта доложил Госсовету Финляндии, что его войска не в состоянии длительное время сдерживать напор РККА. Не дожидаясь полного разгрома своей армии, финское правительство еще 5 марта передало в Москву согласие пойти на мирные переговоры с СССР на основе советских условий, полученных 22 февраля через Швецию. Кроме предвоенных территориальных запросов, советская сторона потребовала передачи ей Выборга — второго по величине города Финляндии. Переговоры начались в Москве 7 марта и закончились в 10 часов вечера

12 марта подписанием мирного договора. В соответствии с ним военные действия прекращались ровно в полдень

13 марта 1940 г.

Но даже в этот самый последний день войны, прекрасно зная, что Выборг все равно переходит в советские руки, командование Красной Армии продолжило штурм этого города, начатый 12 марта. В итоге взять Выборг так и не удалось, а войска понесли бессмысленные, ничем не оправданные потери. Это не говоря уже о разрушениях, которым подвергся Выборг в ходе штурма и которые пришлось восстанавливать после войны.

А ведь крови и без того пролилось немало. Потери вооруженных сил СССР и Финляндии за 105 дней войны сведены в таблицу 4.4.

Такое унизительное соотношение военных потерь никак не могло быть объявлено советскому народу, поэтому Председатель СНК Молотов на заседании VI сессии Верховного Совета СССР 29 марта 1940 г. официально озвучил совсем иные цифры, занизив безвозвратные потери в людях в 2,6 раза (пропавших без вести он вообще не упомянул):

«‹…› на нашей стороне количество убитых и умерших от ран составляет 48 745 человек, ‹…› количество раненых — 158 863 человека. ‹…› жертвы финнов значительно больше наших. По минимальным подсчетам нашего Генерального штаба у финнов количество убитых достигает не меньше 60 тысяч, не считая умерших от ран, а количество раненых не менее 250 ООО человек» [375].

Между тем финны сразу объявили правдивую информацию о своих потерях. Со временем они были только уточнены: из числа пропавших без вести были исключены вернувшиеся из плена и те, кто был признан убитым. Их перевели в соответствующую категорию. Более правдивые данные о потерях Красной Армии «на той войне незнаменитой», как ее назвал поэт А.Т. Твардовский, участвовавший в ней в качестве военного корреспондента, начали публиковаться в годы перестройки и гласности. Причем цифры с вводом в научный оборот новых источников изменяются в большую сторону.

Мы привели наиболее достоверные с нашей точки зрения данные из статистического исследования, подготовленного сотрудниками Генштаба и Военно-мемориального центра ВС РФ. Но финские потери в этом уважаемом труде бессовестно искажены. Ссылаясь на некие финские источники из газеты «За рубежом» № 48/1989, людские потери Финляндии авторы оценили в 48 243 человек убитыми и 43 тыс. ранеными. И тут же напечатали, что, по другим официальным источникам из «Военно-исторического журнала» № 4/1993, «финская армия потеряла в этой войне 95 тыс. убитыми и 45 тыс. ранеными» [376]. Оставим выбор таких сомнительных «источников» на совести Кривошеева и возглавляемого им авторского коллектива.

В апреле-июне 1940 г. произошел взаимный обмен военнопленных. При этом 20 финнов и 99 советских пленных не пожелали вернуться на свою Родину [377]. Наша страна встречала возвращавшихся из плена совсем неласково. Лишь 450 из них, попавших в руки врага ранеными, больными или обмороженными, были освобождены от уголовной ответственности. 4354 бывших пленных без всякого суда решением Особого совещания НКВД СССР получили от 5 до 8 лет исправительно-трудовых лагерей. По приговорам Военной коллегии Верховного суда СССР 158 были расстреляны, а остальные попали в те же лагеря. В противоположность им подавляющее число финских пленных после кратковременной задержки в фильтрационном лагере отправились домой [378]. Только 30 из них были осуждены на различные сроки тюремного заключения (главным образом, от 6 до 10 лет) по обвинению в шпионаже в пользу СССР и измене родине [379].

Советско-финляндская война нанесла огромный ущерб репутации СССР во всем мире. Крайне негативную реакцию международной общественности вызвали бомбежки городов Финляндии советской авиацией, сопровождавшиеся многочисленными жертвами среди гражданского населения. Надо отметить, что многие бомбы были сброшены на мирных жителей не преднамеренно, а в результате промахов и ошибок советских летчиков или потери ими ориентировки. Так в первый же день войны бомбардировщики ДБ-3 вместо морского порта сбросили свой смертоносный груз на густонаселенный район Хельсинки. При этом погиб 91 человек, а многие были ранены. В ответ на многочисленные протесты со стороны европейских стран Молотов цинично заявил, что советские самолеты сбрасывают на финские города не бомбы, а мешки с хлебом, чтобы помочь их голодающим жителям… Этими самыми «мешками с хлебом» в Финляндии было убито 956 гражданских лиц, 540 получили тяжелые ранения, а еще 1300 — легкие. Были разрушены 256 каменных и около 1800 деревянных зданий [380].

Маленькая Финляндия, подвергшаяся агрессии своего огромного соседа, вызвала естественное сочувствие во многих странах. За время войны туда прибыли 11 663 иностранных добровольца, пожелавших защищать ее с оружием в руках. Они приехали из Швеции, Дании, Норвегии, США, Венгрии, Бельгии, Германии, Голландии, Англии, Италии, Польши, Швейцарии, Латвии, Литвы, Люксембурга, Австрии, Испании, Франции, Португалии, Румынии, Чехословакии, Югославии и других стран. Прямую материальную и финансовую помощь Финляндии оказали такие разные государства, как Швеция, Италия, Франция, Англия, Бельгия, США, Венгрия, Норвегия, Дания, Испания и Швейцария. Правительство США 2 декабря 1939 г. наложило «моральное эмбарго» на продажу Советскому Союзу самолетов, авиаоборудования и стратегического сырья.

В то же время Германия в полном соответствии с пактом Молотова-Риббентропа поддерживала враждебный Финляндии нейтралитет. Она не только прекратила свои поставки в эту страну, но и запретила транзит оружия в Финляндию через свою территорию. Больше того, ее руководство ответило согласием на просьбу СССР об организации снабжения советских подводных лодок германскими судами [381]. Немецкие дипломаты были проинструктированы выражать симпатию советской точке зрения на этот конфликт [382]. В свою очередь, СССР запретил своим подводным лодкам топить немецкие транспорты с железной рудой из Швеции в зоне советской морской блокады [383].

В ответ на жалобу Финляндии на советское нападение Лига Наций попыталась урегулировать конфликт. Для этого 4 декабря ее Генеральный секретарь Ж. Авеноль пригласил главу правительства СССР Молотова приехать в Женеву на Совет Лиги Наций и ее Ассамблею. Молотов в тот же день обосновал свой отказ в телеграмме, которая, в частности, утверждала:

«Советский Союз не находится в состоянии войны с Финляндией и не угрожает войной финляндскому народу. ‹…› Советский Союз находится в мирных отношениях с Демократической Финляндской Республикой, с правительством которой 2 декабря с. г. им заключен договор о взаимопомощи и дружбе. Этим договором урегулированы все вопросы, по которым безуспешно велись переговоры с делегатами прежнего правительства Финляндии, ныне сложившего свои полномочия.

Правительство Демократической Финляндской Республики в своей декларации от 1 декабря с. г. обратилось к правительству СССР с предложением оказывать Финляндской Демократической Республике содействие своими военными силами для того, чтобы совместными усилиями возможно скорее ликвидировать опаснейший очаг войны, созданный в Финляндии ее прежними правителями» [384].

Лига Наций, возмущенная такой откровенной демагогией и продолжавшейся агрессией, 14 февраля исключила СССР из своих рядов и рекомендовала всем странам оказать помощь Финляндии.

Правительство «Демократической Финляндской Республики», на которое ссылался Молотов, было провозглашено 1 декабря 1939 г. в финском поселке Терийоке, только что захваченном Красной Армией. Его возглавил член Президиума и секретарь Исполкома Коминтерна О. Куусинен, 20 лет назад эмигрировавший в СССР из Финляндии. В отличие от него даже Генеральный секретарь компартии Финляндии А. Туоминен, проживавший тогда в Стокгольме, 13 ноября наотрез отказался возглавить марионеточное правительство и выступить против своей страны. СССР изо всех сил пытался придать эмигрантскому правительству Куусинена хоть какую-то легитимность. О нем постоянно писали в советских газетах. Сам Куусинен участвовал в официальных встречах и переговорах со Сталиным, Молотовым, Ворошиловым и Ждановым и подписывал с ними международные договоры. Ему даже организовали свои вооруженные силы. Еще 11 ноября появился приказ о формировании 106-й сд из финнов, карелов и ингерманландцев, призванных в Советской Карелии и Ленинградской области. 23 ноября ее начали разворачивать в отдельный горнострелковый корпус, получивший впоследствии название 1-й гск Финской народной армии. В середине декабря его численность достигла 18 тыс. человек, а к концу войны дошла до 20 тысяч. Декларация правительства Куусинена 1 декабря недвусмысленно публично провозглашала: «Первому финскому корпусу предоставляется честь принести в столицу знамя Финляндской Демократической Республики и водрузить его на крыше президентского дворца, на радость трудящимся и страх врагам народа» [385]. Но на фронт корпус так и не попал, а в мае 1940 г. его переформировали в 71-ю сд. Кроме СССР, правительство Куусинена официально признали только Монголия и Тува. А после заключения мирного договора между СССР и Финляндией оно тихо и незаметно кануло в небытие. Впоследствии некоторые его члены во главе с Куусиненом были назначены на важные посты в образованной 31 марта 1940 г. Карело-Финской ССР.

Очень часто обсуждаются вопросы, почему Красная Армия в марте 1940 г. остановились, когда полная победа была уже не за горами? Почему вся Финляндия не была оккупирована? Чтобы на них ответить, необходимо учесть тогдашнюю международную обстановку, развитие которой оказало несомненное влияние на советско-финляндскую войну. Она была только частью Второй мировой войны, хотя и шла на ее периферии. В то же самое время Англия и Франция пытались победить Германию, задушив ее блокадой. Одним из важнейших экономических партнеров немцев являлась Швеция, которая ежегодно поставляла им около 10 млн. тонн железной руды, жизненно необходимой для бесперебойной работы военной промышленности. В 1940 г. Германия импортировала больше половины используемой ею железной руды, и 83 % этого потока шло из Швеции [386].

Зимой большинство шведских портов на Балтике замерзало, и львиная доля поставок из Швеции в Германию шла через норвежский порт Нарвик. При этом рудовозы использовали территориальные воды Норвегии до самых проливов из Северного моря в Балтику. Поэтому союзники постоянно искали удобный шанс установить свой контроль над Скандинавией, хотя и не желали бесцеремонно нарушать нейтралитет стран этого региона. Вмешательство в советско-финляндскую войну предоставляло им именно такую возможность. Оно должно было последовать в ответ на просьбу финнов о помощи. Рассматривались самые разные варианты действий. Наконец, 16 февраля был закончен расчет сил, предназначенных для этой операции. Десанты должны были высадиться в Северной Норвегии — около 5 тыс. человек и Южной Швеции — свыше 100 тыс. человек. На финляндское направление планировалось отрядить не более 13 тыс. человек. Кроме того, прорабатывались варианты переброски войск в Петсамо, но и там основной целью был захват шведских железных рудников. Наряду с ним намечалась блокада и взятие Мурманска. Начало высадки планировалось на вторую половину марта [387].

Кроме того, еще с октября 1939 г. руководители Англии и Франции обсуждали планы воздушных бомбардировок нефтяных месторождений Баку, которые давали около 80 % добываемой в СССР нефти. Эти удары были призваны лишить Германию важнейшего источника стратегического сырья в случае, если бы СССР превратился в ее прямого военного союзника. Англо-французские замыслы стали известны советскому руководству и сильно его встревожили. Проблема состояла даже не в количестве войск, которые могли выступить против Советского Союза, оно было не таким уж большим. Но непосредственное военное столкновение с Англией и Францией означало неминуемое втягивание СССР в большую войну, да еще на стороне Германии. Такая перспектива никак не входила в советские планы, поэтому войну с Финляндией пришлось закончить как можно скорее, а ее советизацию отложить на будущее.

Формально победителем в советско-финляндской войне стал Советский Союз: он добился выполнения. всех своих предвоенных требований, и даже большего. Но если сравнить полученный результат со страшной ценой, которую пришлось за него заплатить, то становится ясным, что к успеху его относить никак нельзя. Больше того, СССР своими руками сделал из нейтральной Финляндии своего врага и союзника для Германии. Причем из всех немецких союзников во Второй мировой войне именно финны были наиболее боеспособными, не уступая в этом отношении даже вермахту. Знаменитый советский диверсант Илья Григорьевич Стари-нов, который сам участвовал в советско-финляндской войне и получил там 30 декабря тяжелое ранение, позже написал:

«В результате кровопролитной непопулярной войны, которая показала, как ослабла Красная Армия после репрессий 1937–1938 годов, граница была отодвинута на запад более чем на 100 километров от Ленинграда, но Финляндия из англо-французского блока перешла в гитлеровский лагерь, а это привело позже к гибели сотен тысяч ленинградцев во время блокады, которой не было бы, если бы мы не воевали с Финляндией» [388].

Для Финляндии война с СССР, кроме тяжелых людских и материальных потерь, закончилась утратой обширных территорий, в том числе 11 % ее пахотной земли, что сразу резко обострило продовольственную проблему в этой стране. Достаточно сказать, что если во время «Зимней войны» хлеб в Финляндии продавался свободно, то сразу после ее окончания там ввели хлебные карточки [389]. Но зато финны сумели отстоять свою независимость, а это дорогого стоит. Сценарий, по которому должны были пойти события в Финляндии, хорошо известен на примере Прибалтики, где он полностью осуществился.

ПРИСОЕДИНЕНИЕ БЕССАРАБИИ И СЕВЕРНОЙ БУКОВИНЫ

Во второй половине июня 1940 г. была довольно быстро решена проблема с возвращением в лоно советской страны Бессарабии, а заодно и Северной Буковины, которая никогда не входила в состав России и не была отнесена к сфере советских интересов советско-германскими договоренностями. Еще 30 марта 1940 г. Молотов заявил о наличии нерешенного спорного вопроса о Бессарабии, которая была захвачена Румынией в январе 1918 г. На случай, если Румыния не пойдет на уступки, вопрос предусматривалось решить силой. С целью разгрома румынских войск были запланированы охватывающие удары войск 12-й армии из района севернее Черновцы вдоль р. Прут на Яссы и 9-й армии из района Тирасполя на Хуши. К операции привлекалась также части 5-й армии. С целью окружения румынских войск предусматривалась и выброска воздушно-десантного корпуса в районе Бельцы-Яссы. Для нанесения ударов по аэродромам и войскам противника готовилось 120 самолетов ТБ-3 в сопровождении 300 истребителей. Вслед за ударами авиации планировалось десантировать 201, 204-ю и 214-ю воздушно-десантные бригады. Всего на завершающем этапе операции в районе Тыргу-Фрумос планировалось высадить 2040 человек.

По уже наработанному сценарию были приняты меры по скрытому усилению группировки войск в Одесском военном округе. Туда стали стягивать войска из соседних округов и из глубины страны. Считается, что военные приготовления начались 9 июня 1940 года с получением директив наркома обороны ОУ/583 и ОУ/584 Военными советами КОВО и ОдВО. Однако факты говорят о другом. Так, уже 10 апреля Военному совету БОВО директивой НКО № 0/2/104062 было приказано к 25 апреля перебросить в Одесский военный округ целый ряд артчастей. В их числе 3 мая 1940 года к румынской границе в район г. Коломыя был передислоцирован в полном составе 120-й гап б/м. В целях экономии подвижного состава почти все трактора были оставлены на месте. Там полк был доукомплектован по штатам военного времени[68].

26 июня в 22.00 Молотов вручил румынскому посланнику Давидеску в Москве ноту советского правительства о возвращении Бессарабии с ультиматумом, что Красная Армия в противном случае начнет боевые действия уже 28 июня. К 27 июня 1940 г. войска, сосредоточенные на границе Румынии, были полностью готовы к боевым действиям. Но они не понадобились. В 23.00 27 июня Москва получила ответ Бухареста с согласием на уступки, а в 11.00 28 июня 1940 г. правительство Румынии окончательно согласилось на условия эвакуации своих войск с территории, упомянутой в ультиматуме.

28 июня в 14.00 передовые части Южного фронта перешли границу и в тот же день заняли Черновцы, Хотин, Бельцы, Кишинев и Аккерман. Как обычно, действия советских войск были преподнесены советскому народу, как «освобождение трудящихся Бессарабии и северной части Буковины от гнета румынских бояр». При отводе румынских войск важно было не допустить вывоза и уничтожения материальных ценностей, разрушения важных объектов жизнеобеспечения, создания беспорядка и грабежей. С этой целью был запланирован быстрый выход подвижных механизированных частей на новую границу, чтобы обеспечить контроль за выводом румынских войск из Бессарабии. Однако из-за недостаточной организации и слабой подготовки понтонеров мехчасти задержались с переправой через р. Днестр.

Хотя до боевых действий дело не дошло, бессарабская кампания дала некоторый практический опыт командованию и штабам в подготовке наступательных операций, в управлении большими массами войск при выдвижении их в предвидении встречи с противником, чего так недоставало Красной Армии. В ходе выдвижения войск был выявлен ряд крупных недостатков. В том числе слабая работа штабов всех степеней по организации марша и службы регулирования, недостаточная подготовка личного состава к совершению маршей на большие расстояния, в том числе ночью. В результате в частях оказалось большое число отставших красноармейцев. Командный состав инженерных частей не сумел организовать работу по устройству переправ и строительству мостов. Наземные войска оказались совершенно не обученными взаимодействию с авиацией и не имели средств для связи с нею.

АННЕКСИЯ ПРИБАЛТИКИ И СОВЕТИЗАЦИЯ ВНОВЬ ПРИСОЕДИНЕННЫХ ТЕРРИТОРИЙ

После успешного решения вопроса с Западной Украиной и Западной Белоруссией советское руководство решило, что настало удобное время осуществить договоренности, зафиксированные в пакте Молотова-Риббентропа и последующих советско-германских соглашениях. В конце сентября 1939 г. оно начало оказывать неприкрытое давление на Прибалтийские государства с целью заставить их заключить договоры о взаимопомощи и разрешить создать на своей территории советские военные базы. Переговоры проходили в Москве, с советской стороны их вел Молотов, но Сталин тоже принял в них самое непосредственное участие. В ход пошла политика не только кнута, но и пряника. Так, Литве предложили передать Вильнюс, только что отобранный у Польши. В условиях уже начавшейся Второй мировой войны прибалты не могли рассчитывать на чью бы то ни было помощь. Да и укреплений, хоть как-то сравнимых с «линией Маннергейма», у них не было, а вооруженные силы не имели никаких шансов противостоять Красной Армии. Не выдержав угроз, подкрепленных демонстрацией внушительной военной силы на границах, 28 сентября Эстония, 5 октября Латвия и 10 октября Литва были вынуждены подписать требуемые от них договоры с Советским Союзом.

Согласно этим договорам, на территорию Прибалтики вводились советские войска: по 25 тыс. человек в Эстонию и Латвию, и 20 тысяч — в Литву. Если учесть, что собственные вооруженные силы мирного времени этих стран насчитывали, соответственно, 20, 25 и 28 тыс. человек, становится понятным, какой мощный рычаг воздействия на их внутреннюю и внешнюю политику получил СССР. Однако первоначально советское руководство никак не использовало этот рычаг. Оно держалось подчеркнуто нейтрально и не позволяло себе никакого вмешательства во внутренние дела прибалтийских стран. Объяснялось это неясной международной обстановкой. Никто тогда точно не знал, как и когда закончится противостояние Германии с Англией и Францией, поэтому Советский Союз вел себя предельно осторожно.

Ситуация коренным образом изменилась, когда на Западе заполыхали масштабные сражения, и всем сразу стало не до Восточной Европы. Руки у СССР оказались окончательно развязанными, и он приступил к более активным действиям. Для начала литовцев обвинили в насильственных похищениях красноармейцев. Случаи пропажи военнослужащих с размещенных в Литве военных баз действительно происходили, но причины их были куда более прозаическими. Надо сказать, что для службы в Прибалтике, за рубежом СССР, отбирали самых лучших. Например, перед вводом советских войск в Эстонию 30 сентября 1939 г. Ворошилов приказал:

«Личный состав вводимых в Эстонию войск тщательно проверить, выделить для этого лучший рядовой состав, обеспечить самым подготовленным начальствующим составом, особенно комиссарским и политическим, снабдить части табельным вооружением и имуществом. Войска хорошо обмундировать, обратив должное внимание на качество и пригонку» [390].

Красноармейцам строго запрещалось общаться с местным населением. Но полностью предотвратить людские контакты оказалось невозможным, тем более что вокруг было столько соблазнов: и невиданная заграничная жизнь, и магазины с изобилием разнообразных товаров, и, наконец, красивые девушки. Поэтому случаи самовольных уходов из части и даже дезертирства были отнюдь не редки. О том, что эти явления в то время имели далеко не единичный характер, свидетельствует появление 7 декабря 1940 г. специального постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О привлечении к ответственности изменников родины и членов их семей». Согласно ему члены семей перебежчиков фактически превращались в заложников и наказывались ссылкой «в отдаленные северные районы» на срок от 3 до 5 лет с конфискацией имущества [391].

Советское руководство использовало случаи пропажи военнослужащих в своих целях, голословно обвинив литовские власти во враждебных действиях. Кроме того, оно без малейшего на то основания инкриминировало им заключение тайного военного союза между Латвией, Эстонией и Литвой, противоречащего советско-литовскому договору.

На основании этих обвинений СССР потребовал смены правительства Литвы и ввода туда дополнительных воинских частей. Все это сопровождалось настоящим выкручиванием рук, вплоть до установления морской и воздушной блокады Прибалтики. Литовцы имели перед своими глазами пример Финляндии, где Советский Союз добивался своих целей, не считаясь ни с какими жертвами, ни со своими, ни с чужими. Они отнюдь не желали повторения таких событий на своей земле и поэтому 15 июня уступили советским требованиям. В тот же день Красная Армия приступила к оккупации Литвы. Через два дня аналогичные события произошли в Латвии и Эстонии.

А дальше начался открытый процесс советизации Прибалтики, подкрепляемый многочисленными штыками, пушками и танками РККА, размещенными на ее территории. Для управления этим процессом в каждую страну были направлены специальные представители правительства СССР, наделенные особыми полномочиями: в Литву — заместитель наркома иностранных дел В.Г. Деканозов, в Латвию — заместитель председателя СНК СССР А.Я. Вышинский, а в Эстонию — член Политбюро и секретарь ЦК ВКП(б) А.А. Жданов. Под руководством таких опытных и умелых «зубров» события начали развиваться очень быстро.

Прежде всего были сформированы новые правительства, безусловно лояльные СССР. Затем состоялись демонстрации и митинги с просоветскими лозунгами. А 5 июля одновременно во всех трех странах вышли постановления о проведении парламентских выборов. При этом на всю предвыборную кампанию отводилось всего-навсего девять дней. Чтобы исключить всякие неожиданности, весь процесс выборов был заранее тщательно продуман и организован. При этом их организаторы обращали очень мало внимания на действовавшие тогда в прибалтийских странах конституции и законы. Уже 6 июля было объявлено о создании «Союзов трудового народа» в Литве и Эстонии и аналогичного «Блока трудового народа» в Латвии. Только кандидаты, принадлежавшие к этим организациям, могли рассчитывать на победу на выборах. Остальных к ним просто не допустили, используя систему уловок и крючкотворства. Выборы стали, по существу, безальтернативными.

Искусно подобранный состав избирательных комиссий и комитетов гарантировал соответствующие результаты, полностью соответствовавшие советским традициям. В Литве за кандидатов просоветского блока проголосовало 99,2 % участников голосования, в Латвии — 97.8, а в Эстонии — 92,8 % [392]. При этом даже социальный и национальный состав будущих парламентов был заранее расписан и представлен для ознакомления Сталину. Вовсе не удивительно, что такие бутафорские парламенты на первом же своем заседании 21 июля провозгласили свои страны советскими социалистическими республиками. Одновременно они попросили Верховный Совет СССР принять их в состав Советского Союза в качестве союзной республики. 3–6 августа 1940 г. на VII сессии Верховного Совета СССР 1-го созыва их просьбы были удовлетворены. Так прибалтийские республики стали частью Советского Союза. Однако они с самого начала выглядели там чужеродными организмами.

Насколько советское руководство не доверяло армиям и населению присоединенных стран Прибалтики, можно понять по выдержке из служебной записки командующего войсками БОВО генерала Павлова от 21 июня 1940 г., адресованной Тимошенко:

«Высказываю следующие предложения:

Первое. Армии всех 3-х государств разоружить и оружие вывести в Сов[етский] Союз.

Второе, или После чистки офицерского состава и укрепления частей нашим комсоставом — допускаю возможность на первых порах — в ближайшее время использовать для войны части Литовской и Эстонской армий — вне БОВО, примерно — против румын, авганцев[69] и японцев.

Во всех случаях латышей считаю необходимым разоружить полностью.

Третье. После того как с армиями будет покончено, немедля (48 часов) разоружить все население всех 3-х стран. За несдачу оружия расстреливать» [393].

Но предложение Павлова не было принято. Вместо этого 17 августа появился приказ наркома Тимошенко:

«1. Существующие армии в Эстонской, Латвийской и Литовской ССР сохранить сроком на 1 год, очистить от неблагонадежных элементов и преобразовав каждую армию в стрелковый территориальный корпус, имея в виду, что комсостав закончит за этот срок усвоение русского языка и военную переподготовку, после чего территориальные корпуса заменить экстерриториальными, формируемыми на общих основаниях.

Корпусам присвоить наименование:

а) Эстонскому корпусу — 22-й стрелковый корпус,

б) Латвийскому корпусу — 24-й стрелковый корпус,

в) Литовскому корпусу — 29-й стрелковый корпус» [394].

Не только армиям, но и всем народам Прибалтики предстояло пройти через долгий и нелегкий процесс полной советизации, сопровождаемый немалыми жертвами.

А на бывшей польской территории он начался еще раньше. Официальное воссоединение Западной Белоруссии с Советской Белоруссией, а Западной Украины с Советской Украиной состоялось 2 ноября 1939 г. Сразу были национализированы крупные поместья и предприятия. Батраки получили землю и материальную помощь. Затем прижали средние слои населения, мелких торговцев и предпринимателей, ремесленников. По утверждению официальных историков, «советский народ оказал большую помощь своим украинским и белорусским братьям. Туда были посланы десятки эшелонов с продовольствием, промышленными товарами широкого потребления, машинами и медикаментами». Но бойцы и командиры Красной Армии, а позже и члены их семей сразу заметили, что по сравнению с жизнью трудящихся в Союзе с его карточной системой на продовольствие и постоянным дефицитом товаров широкого потребления, положение «освобожденных» жителей было намного лучше. Эти настроения были зафиксированы в соответствующих докладах органов НКВД и вызвали серьезную озабоченность властей.

Население вновь присоединенных районов с тревогой встретило некоторые мероприятия, проводимые новой властью. Землю батракам дали, но тут же стали организовывать колхозы, что не понравилось крестьянам. Однако особое недовольство местного населения вызвали открытые репрессии по отношению к «чуждым и контрреволюционным» элементам. Прежде всего в концлагеря были заключены пленные и интернированные офицеры и служащие польской армии и полиции. Позднее, как официально было признано Правительством СССР, по решению Политбюро во главе со Сталиным они были в основном все расстреляны. Когда места массовых захоронений расстрелянных поляков были обнаружены под Катынью, палачи из НКВД во главе с Берией попытались свалить это гнусное преступление на немцев.

Планомерная зачистка новых территорий, началась в конце 1939 г. Она проводилась в несколько этапов. Сначала арестовали и изолировали почти поголовно сотрудников польского государственного аппарата. С 10 февраля 1940 г. началась массовая депортация основной массы лесников, осадников и их семей. Согласно справке НКВД СССР от 11 февраля 1940 г. о количестве выселенных лесников и осадников[70], на тот момент было выселено 20 509 семей, или 108 838 человек. В операции участвовало 51 967 человек, из них 10 747 оперативных работников [395].

Для осуществления столь масштабной акции, помимо органов и оперативных частей НКВД, привлекался и личный состав армии. Например, лейтенант Н.И. Кондрашин из 120-го гап с группой солдат своей батареи в количестве шести человек был направлен на ст. Горынь (г. Речица). Согласно предписанию, в ночь на 10 февраля 1940 г. ровно в 24 часа он вскрыл секретный пакет, в котором было сказано, что его группа поступает в распоряжение военного коменданта г. Речица. Несколько дней они вывозили семьи осадников и лесников к эшелонам на станцию, откуда их отправляли на север страны, на Урал и в Сибирь. Потом дело дошло до разрушения памятников солдатам и офицерам польской армии, погибшим в ходе советско-польской войны 1918–1920 гт. Весной 1940 г. был разрушен прекрасный мемориал в военном городке на окраине Пинска. Конечно, сохранить его не представлялось возможным, так как на самом верху высокой и массивной стелы были установлены два красочных бронзовых барельефа с надписью, в тексте которой, в частности, было сказано: «‹…› павшим в боях с бандами Буденного и Ворошилова». Памятник был осквернен, а потом взорван.

Можно представить, как все это сказывалось на настроении поляков (и не только их — в польской армии служили и белорусы, и украинцы) с их обостренным чувством отчизны, которую в очередной — четвертый — раз в истории захватили соседи. По аналогичной схеме происходила советизация и в странах Прибалтики. Неудивительно, что к весне 1941 г. у определенной части населения недавно присоединенных территорий появились антисоветские настроения. Эти настроения немцы умело использовали в целях насаждения на нашей территории шпионских и диверсионных групп. Враждебные советской власти элементы польского, украинского и белорусского населения оккупированной части Польши, молдаван из Бессарабии и жителей Прибалтики с началом войны развили широкую диверсионную деятельность в Красной Армии.

В качестве итога можно отметить, что участие в локальных конфликтах с китайцами на КВЖД, с японцами у озера Хасан и на р. Халхин-Гол в силу ограниченного масштаба военных действий мало что дало Красной Армией в смысле приобретения боевого опыта. Война с Финляндией стоит особняком. Она стала ледяным душем для советского политического и военного руководства и быстро отрезвила многие горячие головы. Эта война оказалась совсем непохожей на сентябрьский поход в Западную Украину и Западную Белоруссию. Тогда немногочисленные попытки сопротивления поляков были быстро сокрушены советскими частями, имевшими подавляющее численное превосходство в живой силе и технике, а местные жители в большинстве своем радостно встречали красноармейцев хлебом-солью, цветами и объятиями. В то время все это многими было воспринято, как убедительное подтверждение тогдашней государственной идеологии, которая предполагала, что будущая война будет иметь, прежде всего, классовый характер. Поэтому ожидалось, что большинство населения стран, с которыми придется воевать СССР, станет относиться к Красной Армии как к своей освободительнице, а их армии, лишенные поддержки своего народа, неминуемо потерпят сокрушительное поражение. В Финляндии красноармейцы, к своему немалому удивлению, увидели совсем другое отношение к себе местного населения. Там они встретились с первым по-настоящему серьезным противником. Главное управление политической пропаганды Красной Армии в докладной записке, адресованной ЦК ВКП(б) в январе 1941 г., было вынуждено признать:

«Освободительные походы Красной Армии в Западную Украину и Западную Белоруссию в 1939 году и в Бессарабию и Прибалтику в 1940 году породили ряд неправильных толкований об интернациональных задачах Красной Армии, о силе наших вероятных противников. Глубоко укоренился вредный предрассудок, что будто бы в случае войны население воюющих с нами стран обязательно и чуть ли не поголовно восстанет против своей буржуазии, а на долю Красной Армии останется пройтись по стране противника триумфальным маршем и установить Советскую власть» [396].

К тому же ход боевых действий и особенно неудачные бои в декабре на Карельском перешейке выявили крупные недостатки в подготовке советских войск, прежде всего в полевой выучке личного состава. Но еще больше изъянов обнаружилось в подготовке командного состава в вопросах организации и подготовке операции (боя), управлении соединениями и частями, и особенно — в организации разведки, связи, взаимодействия и материального обеспечения войск. Это касалось командиров как тактического, так и оперативного звена. Многодневные бои на «линии Маннергейма» и в северных лесах, огромные потери советских войск в людях и боевой технике получили широкую международную огласку. Все это отрицательно сказалось на престиже Советского Союза и его армии.

Сталин сразу принял радикальные меры. 21 апреля на заседании Главного военного совета по итогам войны он потребовал «расклевать культ преклонения перед опытом Гражданской войны, он закрепляет нашу отсталость» [397]. 7 мая 1940 г. он снял с должности наркома обороны своего верного соратника К.Е. Ворошилова[71]. На этот пост был поставлен «победитель белофиннов» С.К. Тимошенко, которому присвоили звание маршала. Были приняты меры по укреплению единоначалия, наведению порядка в войсках и усилению боевой подготовки войск. Большая часть учебы теперь проводилась в поле, на полигонах и стрельбищах в любую погоду. Для отдыха времени почти не оставалось. Особенно напряженными были занятия в школах младших специалистов в окружных и при частях (полковых школах), где обучали младших командиров и специалистов родов войск (разведчики, топографы, вычислители, радисты, телефонисты, водители автомашин и трактористы). Здесь же готовили и командиров орудий, которым перед увольнением в запас присваивали звание младших лейтенантов.

Значительно ужесточились требования к дисциплине личного состава. В предвидении военных действий при освобождении Бессарабии 23 июня 1940 г. войскам Одесского и Киевского военных округов объявили приказ «О применении законов военного времени за преступления военнослужащих». Применять законы военного времени предписывалось впредь до особого указания. В частности, красноармеец и сержант за каждый час самовольной отлучки мог получить месяц дисциплинарного батальона, командир — год тюрьмы за каждый день уклонения от исполнения служебных обязанностей.

На занятиях по командирской подготовке изучался опыт боев на Западе, где Гитлер за шесть недель наголову разгромил Францию. В военной печати в то время можно было встретить довольно поучительные статьи, где освещались отдельные вопросы применения немецких танковых частей в ходе боев в Польше и во Франции. В приграничных округах и соединениях часто проводились командно-штабные и войсковые учения в районах их оперативного предназначения. К ним привлекались, как правило, и части родов войск, подчиненные в мирное время в организационном и оперативном отношениях соответствующим армиям. Войска и штабы в основном учились организации и ведению наступательных боев. Гораздо больше времени стало уделяться отработке действий зимой, особенно лыжной подготовке. Эти навыки очень пригодились советским бойцам и командирам в годы Великой Отечественной войны.

В то же время вопросам организации и ведения обороны внимания уделялось неоправданно мало. Так, в 4-й армии (командующий генерал-лейтенант В.И. Чуйков), прикрывавшей брестское направление, осенью 1940 года была проведена оперативная игра на местности — единственная, в ходе которой отрабатывались вопросы обороны. Соединения армии под напором превосходящих сил «противника» отходили с боями от рубежа к рубежу к старой границе. В конечном итоге вторгшаяся на нашу территорию группировка «противника» была разгромлена. Заметим, что через полгода на этом же направлении немцы за одну неделю прошли 400450 км и 28 июня захватили Минск и Бобруйск.

К сожалению (нам часто приходится применять это выражение в отношении нашей армии), времени для устранения выявленных недочетов в боевой подготовке войск и оперативной подготовке начсостава и штабов до начала войны так и не хватило. Они несомненно сказались и на трагических для РККА результатах приграничного сражения, и наложили свой жестокий отпечаток на всю первую половину войны.

Глава 5 ГЕРМАНСКИЕ ПЛАНЫ ВОЙНЫ С СССР

РАЗРАБОТКА ПЛАНА ОПЕРАЦИИ «БАРБАРОССА»

После разгрома Франции первоочередной целью Гитлера стала Англия. Он очень надеялся, что сокрушительный разгром французской армии и британского экспедиционного корпуса поставит эту страну на колени, но ему пришлось убедиться в ошибочности своих расчетов. Еще 4 июня 1940 г., когда сражения во Франции подходили к концу, новый британский премьер-министр Черчилль во всеуслышание заявил, что Англия будет продолжать борьбу с нацистами «если необходимо — годами, если необходимо — в одиночестве» [398]. Гитлер скоро осознал, что это были не пустые слова, и 16 июля 1940 г. распорядился начать разработку плана высадки войск на ее территорию, который получил кодовое название «Морской лев». Не отказался он и от других путей вывести Англию из войны. 19 июля фюрер произнес большую речь в рейхстаге, в которой прозвучали предложения о мире. Несмотря на тяжелейшее положение, в котором оказались англичане после потери всех своих союзников в Европе и утраты значительной части обученной армии, а также почти всего тяжелого вооружения в Дюнкерке, британский министр иностранных дел Галифакс от имени своего правительства публично отверг немецкую мирную инициативу. В своей речи, транслировавшейся по радио, он сказал:

«Мы никогда не хотели этой войны, и безусловно, никто из нас не желает, чтобы она продлилась хотя бы один лишний день. Но мы не прекратим сражаться, пока не обеспечим свободу как для нас самих, так и для других» [399].

Между тем положение Англии отнюдь не внушало оптимизма, слишком велика была ее зависимость от импорта. После захвата французских и норвежских портов немцы существенно улучшили свое стратегическое положение, намного растянув цепь английской морской блокады и уменьшив тем самым ее плотность. В то же время их подводные лодки получили множество удобных выходов на британские коммуникации. Экономическое положение Англии теперь уже не позволяло надеяться на выигрыш продолжительной войны на истощение с Германией в одиночку. Было очевидно, что силы для продолжения борьбы англичанам придает надежда на помощь США или на изменение позиции СССР. Америка в то время придерживалась политики изоляционизма, не имела большой сухопутной армии и значительных подготовленных людских резервов. К тому же она была отделена от Европы Атлантическим океаном.

Зато Советский Союз представлял собой для Германии реальную потенциальную угрозу. Прежде всего идеологии этих стран были изначально враждебны, и никто из их руководителей с самого начала отнюдь не заблуждался насчет прочности и долговременное™ заключенного между СССР и Германией 23 августа 1939 г. пакта о ненападении. Каждый из них стремился извлечь максимальные выгоды из временного соглашения с «заклятым другом» и не поколебался бы нарушить его в тот момент, который посчитал выгодным. При этом после раздела Польши армии обеих стран вошли в непосредственное соприкосновение. Гитлер имел серьезные основания полагать, что после уничтожения последнего реального соперника Германии на европейском континенте, каким был тогда Советский Союз, Англия одумается и подчинится, наконец, его воле. Но сделать это нужно было как можно скорее, пока англичане не успели сформировать, вооружить и обучить достаточно большую сухопутную армию, чтобы иметь возможность угрожать Германии сухопутной войной на два фронта. Главной целью нацистского руководства было громить своих врагов поодиночке, причем громить быстро, ведь ограниченные материальные и людские ресурсы Германии не позволяли ей вести длительную войну на истощение. До поры до времени такая стратегия приносила немцам впечатляющие военные и политические успехи, которые опьяняли их все больше и больше.

В случае с Англией Гитлер неожиданно для себя попал в стратегический тупик и почувствовал, что теряет инициативу и контроль над ситуацией. Эта страна ввиду своего географического положения находилась вне досягаемости победоносных германских войск, а все подступы к ней надежно прикрывал могучий британский флот. Необходимо было что-то предпринимать. Еще 14 июня, не дожидаясь капитуляции Франции, которая, впрочем, была уже неизбежной, Гитлер приказал начать перевод на штаты мирного времени 120 дивизий сухопутной армии, из которых 20 были танковыми, а 10 — моторизованными. Задача довести войну с Англией до победного конца возлагалась на авиацию и флот [400]. При этом армия сокращалась сразу на 39 дивизий, в результате примерно 500 тыс. человек высвобождались для работы в военной промышленности, перед которой ставилась задача как можно скорее произвести максимально возможное количество новейших боевых кораблей и самолетов, необходимых для окончательного сокрушения Англии [401].

Такой путь к победе был вполне реальным, но не сулил быстрых результатов, а Гитлер не хотел ждать. Кроме понятного нежелания предоставить Англии передышку и возможность прийти в себя после тяжелых поражений, у него была еще одна важнейшая причина действовать без промедления. Фюрер стремился реализовать все свои заранее намеченные планы покорения Европы еще до того срока, когда в них могли бы вмешаться США с их огромным экономическим и военным потенциалом. Как раз в то время Америка наглядно продемонстрировала всему миру, что начинает серьезную подготовку к войне. 19 июля 1940 г. президент Рузвельт подписал закон о беспрецедентной в истории страны программе строительства боевых кораблей. Среди них были семь линкоров, шесть линейных крейсеров, 18 авианосцев, 27 крейсеров, 115 эсминцев и 43 подводные лодки. Это была весомая прибавка к американскому флоту, который и без того насчитывал 358 боевых кораблей основных классов в строю и еще 130 — в постройке [402]. Гитлер отнюдь не тешил себя надеждой, что США никогда не посмеют выступить против него, но верно рассчитал, что они никак не успеют подготовиться к большой войне ранее 1942 года. Именно поэтому ему было совершенно необходимо покончить и с Англией, и с Советским Союзом еще до этого не такого уж далекого срока. Изначально захват «жизненного пространства» для Германии на Востоке предполагалось начать только после установления полной гегемонии на западе Европы. Но в создавшейся обстановке Гитлер решил попробовать догнать сразу двух зайцев: покорить СССР и тем самым принудить Англию к капитуляции или хотя бы к миру на германских условиях.

21 июля 1940 г. после очередного обсуждения подробностей будущего десанта в Англию фюрер поручил командующему германскими сухопутными войсками фельдмаршалу фон Браухичу изучить возможности войны с Советским Союзом и представить ему свои предложения по этому вопросу. Браухич должен был исходить из следующих соображений:

1. На полное сосредоточение армии вторжения отводилось от четырех до шести недель.

2. Военной целью операции был разгром Красной Армии или захват настолько большой территории СССР, чтобы военные заводы в восточной части Германии, особенно в Берлине и Силезии, а также районы добычи нефти в Румынии, стали недосягаемыми для советской авиации. В то же время все важные промышленные центры европейской части Советского Союза должны были оказаться в радиусе действия люфтваффе.

3. Политические цели операции включали создание независимых Украины, Белоруссии, федерации Прибалтийских государств и увеличение территории Финляндии.

4. Для проведения операции выделялись силы в составе 80-100 дивизий. При этом силы Красной Армии в европейской части СССР оценивались в 50–75 боеспособных дивизий. В случае начала кампании против Советского Союза ближайшей осенью часть немецкой авиации, сосредоточенной против Англии, планировалось перебросить на восток [403].

На следующий день Браухич довел эту информацию до начальника Генштаба сухопутных войск (ОКХ) генерал-полковника Гальдера и приказал ему проанализировать обстановку и представить наметки плана будущей кампании. Тот немедленно запросил у подполковника Кинцеля, начальника отдела иностранных армий «Восток», сведения о численности и дислокации советских войск. Маховик подготовки к будущей большой войне на Востоке начал набирать обороты.

Тогда же, в конце июля, немецкому руководству стало окончательно ясно, что высадка в Англии станет возможной не ранее середины сентября 1940 г. Только к этому времени флот смог бы подготовить достаточные силы и средства для высадки десанта на широком фронте. Но когда этот срок приблизился, оказалось, что немцам не удалось создать необходимых предпосылок для осуществления операции «Морской лев». Несмотря на все усилия и затраченные ресурсы, люфтваффе так и не сумело разгромить английскую авиацию и завоевать господство в воздухе. Поэтому 17 сентября высадка в Англии была отложена на неопределенное время. Но еще раньше — 31 июля в Бергхофе в конце совещания, посвященного, главным образом, операции «Морской лев», Гитлер впервые объявил широкому кругу людей, что война с Россией состоится будущей весной. Основные положения его выступления Гальдер подробно изложил в своем дневнике:

«‹…› Мы не будем нападать на Англию, а разобьем те иллюзии, которые дают Англии волю к сопротивлению. Тогда можно надеяться на изменение ее позиции. Сама по себе война выиграна. Франция отпала от «британского льва». Италия сковывает британские войска. Подводная и воздушная война может решить исход войны, но это продлится год-два.

Надежда Англии — Россия и Америка. Если рухнут надежды на Россию, Америка также отпадет от Англии, так как разгром России будет иметь следствием невероятное усиление Японии в Восточной Азии.

‹…› Англия особенно рассчитывает на Россию. В Лондоне что-то произошло! Англичане совсем было пали духом, теперь они вдруг снова воспрянули.

‹…› Россия недовольна быстрым развитием событий в Западной Европе. Достаточно России сказать Англии, что она не хочет видеть Германию слишком [сильной], чтобы англичане уцепились за это заявление, как утопающий за соломинку, и начали надеяться, что через шесть-восемь месяцев дела обернутся совсем по-другому.

Если Россия будет разгромлена, Англия потеряет последнюю надежду. Тогда господствовать в Европе и на Балканах будет Германия.

Вывод: В соответствии с этим рассуждением Россия должна быть ликвидирована. Срок — весна 1941 года.

Чем скорее мы разобьем Россию, тем лучше. Операция будет иметь смысл только в том случае, если мы одним стремительным ударом разгромим все государство целиком. Только захвата какой-то части территории недостаточно.

‹…› Существование второй великой державы [России] на Балтийском море нетерпимо. Начало-май 1941 года. Продолжительность операции — пять месяцев. Было бы лучше начать уже в этом году, однако это не подходит, так как осуществить операцию надо одним ударом. Цель — уничтожение жизненной силы России.

Операция распадается на:

1-й удар: Киев, выход на Днепр; авиация разрушает переправы. Одесса.

2-й удар: Через Прибалтийские государства на Москву; в дальнейшем двусторонний удар — с севера и юга; позже — частная операция по овладению районом Баку» [404].

Для реализации этого обширного плана Гитлеру пришлось отменить свое недавнее решение о сокращении сухопутной армии. Напротив, он решил сформировать еще 40 дивизий и вместе с теми 20, личный состав которых был временно отпущен в отпуск, довести ее численность до 180 дивизий, включая 25 танковых и 12 моторизованных, не позже начала мая следующего года [405]. Основываясь на разведывательной информации, полученной от Кинцеля, Гальдер пришел к выводу, что наиболее перспективным выглядело наступление из Восточной Пруссии и Северной Польши в московском направлении. В случае его успеха после падения Москвы советским войскам на Украине и юге России пришлось бы сражаться с перевернутым фронтом. Однако предварительная проработка Фейрабента, основные идеи которой доложили Гальдеру его подчиненные 27 июля, предполагала нанести главный удар на Украине, южнее Припятских болот. Для этого тоже намечалось задействовать 100 дивизий. Такое предложение работников его же штаба, идущее вразрез с его собственным замыслом, не понравилось Гальдеру, поэтому 29 июля он решил пригласить для разработки плана кампании против Советского Союза «человека со стороны». Им стал 49-летний генерал-майор Эрих Маркс, которого специально перевели в ОКХ с должности начальника штаба 18-й армии, незадолго до того переброшенной на границу с СССР. И что примечательно: работать он должен был совершенно самостоятельно, избегая посторонних влияний.

1 августа 1940 г. Гальдер детально обсудил с Марксом задачи и планы кампании. Оба согласились, что необходимо создать две главные ударные группировки: одна для наступления на Москву, другая — на Киев. Гальдер опасался, что южная группировка будет иметь необеспеченные тылы, если ей придется наступать из Румынии. Захват Прибалтики он считал вторичной целью, которая не должна была препятствовать выполнению главной задачи — наступлению на Москву. В результате обсуждения Маркс получил задание подробно изложить свои предложения на бумаге. Талантливый и весьма работоспособный штабист уже 5 августа представил Гальдеру свой план на 26 страницах, получивший наименование «Ост». Ниже излагаются его основные тезисы, которые в дальнейшем были использованы при разработке широко известного плана «Барбаросса».

1. Цель компании: разгром советских вооруженных сил, чтобы СССР в обозримом будущем не мог представлять угрозу для Германии. Необходимо было захватить территории до рубежа Ростов-Горький-Архангельск, чтобы исключить всякую возможность для советской авиации наносить удары по немецкой территории. С экономической точки зрения наиболее ценными регионами являлись Украина и Донбасс, а также индустриальные районы вокруг Москвы и Ленинграда. Главная цель — Москва как политический, экономический и духовный центр СССР. После ее захвата следует ожидать развала организованного сопротивления.

2. Местность. К северу и западу от Москвы простираются обширные леса и топи. Припятские болота, являющиеся южной частью этого массива, разделяют западную часть СССР на две части. К югу от Припяти леса не столь густы, но там подвижность войск сильно ограничивает недостаток хороших дорог и широкая река Днепр. К северу дорожная сеть гуще, однако непроходимые леса вынуждают вести боевые действия только вдоль крупных магистралей.

3. Советская тактика. Предполагается, что Красная Армия будет обороняться. Только на границе с Румынией можно ожидать попытки наступления русских с целью захвата центров добычи и переработки нефти, а также атаки на них с воздуха. Не следует ожидать от русских повторения тактики войны 1812 г., когда они долго избегали решительных сражений. Считалось, что РККА займет оборонительные позиции на линии Западная Двина — Полоцк — Березина — восточный край Припятских болот — Прут или Днестр, опирающиеся на заранее подготовленные там мощные укрепления. Западнее этой линии предвиделись только сдерживающие действия. Не исключалось и отступление Красной Армии на линию Днепра.

4. Расчет сил. Германское командование явно недооценивало состав Красной Армии: на западном ТВД она имела на 38 % больше соединений, чем предполагали немцы. В таблице 5.1 немецкая оценка сил РККА в августе 1940 г. сопоставлена с действительным их состоянием на сентябрь того же года:

Исходя из этой ошибочной оценки, Маркс посчитал достаточным задействовать против СССР в общей сложности 147 немецких дивизий, в том числе 24 танковые, 12 моторизованных, одну кавалерийскую и ПО пехотных. Их готовность ожидалась к весне 1941 г.

5. Распределение сил русских. Основные группировки советских войск, разобщенные Припятскими болотами, поделены примерно поровну: севернее в Прибалтике и Белоруссии и южнее — на Украине, резервы сосредоточены в районе Москвы. Такое распределение сил ожидалось при любом сценарии войны с Германией. Предполагалось, что после прорывов растянутого на большом протяжении фронта русских они утратят способность к согласованным действиям и будут разбиты по частям.

Советская авиация считалась серьезным противником, которого не следовало недооценивать. Не исключалось, что ее действия, направленные против войск, наступающих вдоль немногих имеющихся главных дорог, могут оказаться весьма эффективными.

6. Ход операций. Ввиду огромных размеров театра военных действий (ТВД) и разделения его на две части Припятскими болотами маловероятно выиграть кампанию путем проведения только одного решающего удара. Поэтому планировалось осуществить две независимые наступательные операции против главных группировок советских войск. В дальнейшем они могли объединиться в одну.

Основные силы вермахта целесообразно сосредоточить в северной части ТВД, чтобы подавить любое сопротивление на своем пути и овладеть Москвой. Главный удар намечался между Брестом и Гумбиненом по направлению на Рогачев — Витебск. Меньшим немецким силам, собранным к югу от Припяти, ставилась задача наступать в направлении на Киев. Тем самым предполагалось предотвратить русское наступление на Румынию, а заодно и образовать южную часть клещей, которые сомкнутся к востоку от верховьев Днепра. На северном фланге операций вспомогательные силы должны были продвигаться по Прибалтике в ленинградском направлении и захватить русские военно-морские базы на побережье Балтийского моря.

а) Наступление на юге. Наступление на Украине имело главной целью защитить румынскую нефть. В случае нанесения главного удара из Румынии, а вспомогательных — из северо-восточной Венгрии и юго-восточной Польши, эта операция имела шанс развиться в важнейшее наступление через Днепр на Москву. Но политическая ситуация на Балканах и редкая дорожная сеть Румынии и Венгрии не позволяли вовремя сосредоточить необходимые силы и средства к началу кампании. Удар только из юго-восточной Польши в киевском направлении считался возможным, но оставался ограниченным из-за недостатка места для маневра и чрезмерно большого расстояния до Москвы.

Для наступления на юге были необходимы достаточно большие силы, способные уничтожить русские войска на Западной Украине и выйти на левобережье Днепра. Направление дальнейшего продвижения должно было быть согласовано с развитием главной операции в северной части ТВД. Оно могло пойти на Харьков или на юго-восток, но главной целью при любом сценарии являлся Киев. Вспомогательные силы, действуя с румынской территории, должны были соединиться с основной группировкой в районе среднего течения Днепра. Румынской армии отводилась роль в оккупации Бессарабии, Одессы и Крыма.

б) Главный удар. Целью главного удара было уничтожение сил русских, расположенных к западу от Москвы, в результате прямого наступления на нее. После овладения столицей и северной частью России часть главных сил должна была повернуть на юг и захватить Украину во взаимодействии с южной группировкой. Основное наступление планировалось из Восточной Пруссии и Северной Польши на Москву, поскольку решающая операция не могла начаться в Румынии, а первоначальный удар в ленинградском направлении только удлинял путь к Москве и заводил в густые леса, расположенные к северу от Москвы. Левый фланг группировки, наступающей на Москву, прикрывался войсками, продвигающимися через Западную Двину на Псков и Ленинград. После взятия последнего они должны были действовать совместно с главными силами.

Дорожная и железнодорожная сеть к западу от русской границы была достаточно развитой, чтобы снабжать войска, наступающие на Москву. Но местность на пути этих войск была неблагоприятна. Им приходилось пересекать обширный лесной и озерный край между Западной Двиной и Днепром, поэтому решающей становилась борьба за транспортные артерии. Перед воздушно-десантными войсками ставилась задача захватить восточные выходы из лесной зоны и держать дороги открытыми для главных сил.

в) Маневр. Поскольку быстрота и неожиданность являлись важнейшими предпосылками для успеха наступления, танковые и моторизованные войска, поддержанные авиацией, должны были прорывать вражескую оборону, а пехотные дивизии следовать за ними без задержки, окружать и изолировать силы противника. Мощь первой атаки ограничивалась, главным образом, пропускной способностью дорог. В большинстве случаев по одной дороге могли одновременно наступать не более двух дивизий, поэтому ожидалось, что частям и соединениям придется эшелонироваться в глубину. Громадная ширина ТВД диктовала необходимость иметь сильные подвижные резервы, которые можно было быстро перебрасывать туда, где они необходимы.

7. Распределение германских войск. Войска, предназначенные для вторжения, состояли из двух групп армий (ГА), при этом ГА «Север» по количеству дивизий превосходила ГА «Юг» почти в два раза, по танковым дивизиям — в три. Состав групп армий и резервов показан в таблице 5.2:

8. Задачи сухопутных сил. Главной целью группы армий «Юг» являлось уничтожение сил русских на западе Украины и захват плацдармов на Днепре, с которых будет возможным дальнейшее продвижение в восточном или северо-восточном направлении. ГА «Север» ставилась задача захватить Москву. Для этого подвижные части должны были прорваться через лесные массивы между Рогачевом и Витебском, а воздушно-десантные войска обеспечить их продвижение на выходе из лесов. В случае организации русскими обороны между исходными районами немецкого наступления и лесами или Западной Двиной, их собирались оттеснить с московского направления на север. При этом немецкие танковые и моторизованные части должны были быстро продвигаться вперед до самой Москвы, не дожидаясь уничтожения этих русских войск, отброшенных с их пути.

9. Задачи ВВС. Люфтваффе поручалось нейтрализовать советскую авиацию, сорвать дорожные и железнодорожные перевозки, предотвратить сосредоточение Красной Армии в лесных районах, поддержать наступление передовых частей ударами пикирующих бомбардировщиков, подготовить высадку десантов и прикрыть важнейшие транспортные узлы и войска на марше.

10. Задачи ВМС. Флот был обязан нейтрализовать советский Балтийский флот, обеспечить бесперебойную доставку железной руды из Швеции и наладить транспортные перевозки через Балтику сразу после захвата армией морских портов.

11. Снабжение. Для координации снабжения и организации баз намечалось сформировать специальный штаб. Ожидалось, что русские попытаются организовать широкомасштабные разрушения и уничтожить склады, железные дороги и мосты. Этот ущерб намеревались уменьшить быстротой и неожиданностью действий. Планировались соответствующие меры по захвату на Украине, в Литве и Латвии мостов и железнодорожных станций и предотвращению их уничтожения. Все железные дороги к востоку от бывшей польской границы должны были перешиваться на западноевропейскую колею.

12. Временные рамки. Наиболее благоприятным временем для проведения кампании считался период с середины мая до середины октября. Но в случае мягкой зимы могло оказаться возможным начать ее с первых чисел мая.

Все части, участвующие в операции, должны были своевременно сосредоточиться перед началом боевых действий. В случае, если бы война началась неожиданно, силам, относящимся к ГА «Север», требовалось примерно 10 дней для прибытия в назначенные им районы. Для южной группировки этот срок составлял девять дней.

Наиболее вероятным сценарием начального этапа кампании были сдерживающие действия русских на глубину до 400 км, пока они не достигнут своих заранее подготовленных оборонительных позиций. Немецким пехотным дивизиям были необходимы три недели, чтобы покрыть эту дистанцию. Танковым дивизиям ставилась задача наступать настолько стремительно и прорываться так глубоко, чтобы русские не успели занять свои укрепления. Исход всей кампании всецело зависел от успеха танковых прорывов.

Предполагалось, что на втором этапе кампании будет преобладать борьба за лесные массивы и реки. Поскольку глубина этой зоны составляет 100–200 км, пехоте для ее пересечения было достаточно 2–4 недель. На этой стадии планировалось, что германская армия или добьется решающего прорыва, или уничтожит по частям ранее разбитые силы русских.

На третьем этапе кампании планировалось взять Москву и Ленинград и начать наступление на восточную часть Украины. Для этого требовалось пройти, соответственно, 400 и 320 км. Будет ли возможным начать этот этап немедленно после окончания второго — зависело от многих факторов, таких как состояние железных дорог, боеготовность гусеничных и колесных машин, а также степень предыдущего успеха. Если бы русские были к тому времени разгромлены, нескольких танковых и моторизованных дивизий было бы вполне достаточно, чтобы не дать им возможности прийти в себя. Этими же силами планировалось захватить Москву и Ленинград и прорваться глубоко в Восточную Украину. При наличии достаточного количества боеготовых танков и автомобилей для этого требовались 1–2 недели. Однако, если значительная часть Красной Армии к тому времени все еще была бы способна на организованное сопротивление, начало третьего этапа пришлось бы отложить, пока не удастся подвести достаточные запасы материальных средств, необходимых для продолжения наступления. В этом случае на этот этап пришлось бы затратить 3–6 недель, в зависимости от времени, необходимого для пополнения запасов.

На четвертом, заключительном этапе наступления немцы намеревались преследовать русских по направлению к Дону, Волге и Северной Двине. При этом было необходимо пройти 400 км на юге и до 800 км на севере и в центре. Ожидалось, что советское командование утратит управление своими войсками после потери Харькова, Москвы и Ленинграда, но полная оккупация всех территорий, захваченных на этой стадии, была все равно невозможна да и не нужна. Предполагалось, что для этой операции будет вполне достаточно подвижных войск и пехоты, перевозимой по железным дорогам. Для завершения этого этапа требовалось 2–4 недели.

Таким образом рассчитывалось, что время, необходимое для достижения всех поставленных целей в кампании на Востоке, будет находиться в пределах от девяти до 17 недель. В случае, если бы советское руководство к тому времени не рухнуло и не заключило мир, наступление пришлось бы продолжить до самого Урала. После уничтожения их армии и утраты ценнейшей европейской части страны Советы считались неспособными вести крупные военные операции, но все еще были бы в состоянии организовать свое правительство в Азии и продолжать войну в течение неопределенного времени.

Маркс приложил к своему плану рекомендации по подготовке кампании: об организации связи, о строительстве и усовершенствованию дорог, мостов, железнодорожных путей и станций, о районах расквартирования войск, их формировании, оснащении и боевой подготовке, о заготовке картографических материалов и т. д.

3 сентября 1940 г. оперативный отдел ОКХ под руководством нового начальника, генерал-лейтенанта Паулюса, начал работу над стратегической проработкой кампании против Советского Союза, основываясь на плане Маркса «Ост». Сам Маркс был отстранен от дальнейшей работы в штабе сухопутных войск[72].

Интересно, что планирование будущей войны с СССР велось параллельно и в штабе верховного главнокомандования вермахта (ОКВ), который подключился к этой работе еще 29 июля 1940 г. В этот день начальник его оперативного отдела генерал артиллерии Йодль сообщил начальнику отдела национальной обороны полковнику Варлимонту, что Гитлер принял решение «раз и навсегда покончить с большевистской угрозой путем внезапного нападения на Советскую Россию при первой же возможности» [408]. Поскольку война между нацистской и коммунистической идеологиями рано или поздно считалась неизбежной, фюрер решил было начать наступление немедленно, осенью 1940 г. Однако начальнику штаба ОКВ фельдмаршалу Кейтелю удалось отговорить его от этой авантюрной затеи, убедительно описав трудности войны на территории СССР в зимний период. Еще одним веским аргументом против такого поспешного нападения была слаборазвитая дорожная сеть на недавно захваченных Германией польских землях. Она делала невозможными переброску и снабжение достаточно большой группировки войск. Гитлер нехотя согласился отложить начало операции на середину мая 1941 г.

Работа группы Варлимонта началась с составления директивы с кодовым названием «Строительство на Востоке», которую уже 9 августа утвердил Кейтель. Директива предусматривала целый комплекс мероприятий, направленных на создание необходимых условий для быстрого сосредоточения войск на территории польского генерал-губернаторства и подготовку для них соответствующей инфраструктуры — дорог, аэродромов, казарм, складов, линий связи и прочего. Ее разработка велась с соблюдением строжайшего режима секретности. Больше всего Варлимонта волновал вопрос, будет ли Англия окончательно покорена к весне 1941 г. или Германии все же придется вести войну на два фронта? Йодль заверил его, что кампания против СССР будет проведена вне зависимости от состояния дел на Западе [409]. После завершения работы над этой директивой группа Варлимонта по приказу Йодля приступила к разработке своего собственного плана кампании против СССР. Главной целью Йодля была проверка предложений ОКХ еще до того, как они попадут на стол к Гитлеру, поэтому вся работа должна была проводиться без оглядки на армейское планирование. Ответственным за нее был назначен подполковник Бернгард фон Лоссберг, и по его имени этот план получил известность как «Этюд Лоссберга». Сам Лоссберг дал своему плану кодовое обозначение «Фриц», а позже предложил Йодлю более подходящее название — «Барбаросса». Так впервые всплыло это имя, завоевавшее впоследствии печальную известность [410].

Прежде всего фон Лоссберг проанализировал все возможные сценарии действий Красной Армии. Наиболее вероятными из них были следующие:

1. Неожиданное наступление на вермахт, еще не завершивший своего развертывания.

2. Оборонительное сражение в приграничных районах с целью удержать свою территорию.

3. Отход в глубину страны, чтобы растянуть коммуникации наступающей германской армии и создать для нее трудности со снабжением, а затем нанесение контрудара.

Первый вариант фон Лоссберг счел невероятным. Он не верил в способность РККА и ее командования развернуть широкомасштабное наступление в районе Польши или Восточной Пруссии. Максимумом активности, который он ожидал от советских войск, могли стать частные операции против Финляндии или Румынии. При этом наступление на Финляндию отвлекло бы туда часть сил Красной Армии, а выход вермахта в район Ленинграда создавал непосредственную угрозу их тылу. Действия против Румынии, направленные на уничтожение жизненно важной для Германии топливной базы, ожидались, главным образом, со стороны советской авиации. Считалось, что имевшиеся в Румынии немецкие войска вместе с румынской армией были достаточно сильны для отражения этой угрозы.

Наиболее вероятным фон Лоссберг полагал второй вариант: Красная Армия не уступит без боя вновь приобретенные районы своей страны. Именно такое развитие обстановки он, как и Маркс, считал наиболее выгодным для немцев. Оно позволяло им разгромить основную часть войск противника в приграничном сражении, а потом просто добивать остатки организованного сопротивления.

Наибольшие неприятности мог преподнести вермахту последний вариант. В этом случае у границы РККА вела бы только сдерживающие действия силами арьергардов. Под их прикрытием ее главные силы получали возможность беспрепятственно отойти на удобные для обороны рубежи за Западной Двиной и Днепром. Немцам очень не хотелось оказаться перед необходимостью прорывать заранее подготовленные и занятые многочисленными войсками позиции, да еще прикрываемые широкими реками [411].

«Этюд Лоссберга» был завершен 15 сентября. В отличие от плана ОКХ фон Лоссберг предложил использовать не две, а три группы армий. Двумя из них рекомендовалось нанести главный удар севернее Припятских болот, ибо именно там лежал кратчайший путь на Москву через Смоленск. После захвата района Смоленска силами ГА «Центр» дальнейшее развитие операции зависело от успехов ГА «Север». Если бы последняя была в состоянии самостоятельно продолжать наступление на Ленинград, ГА «Центр» бросила бы все свои силы на Москву. Но если бы ГА «Север» забуксовала, ГА «Центр» пришлось бы временно прекратить свое наступление и помочь соседу. В Финляндии намечалось сосредоточить все имеющиеся там силы финнов и немцев на южном направлении, а наступление на Мурманск не предполагалось.

21 сентября Гитлер распорядился начать воздушную разведку и фотографирование советской территории на глубину до 300 километров [412]. Первые разведывательные полеты были проведены уже в октябре того же года, а до 22 июня 1941 г. их состоялось более 500. Львиную долю этих вылетов совершили самолеты Не-111, Do-215, Ju-88P и Ju-86P из специальной разведывательной эскадрильи под командованием подполковника Теодора Ровеля. Они были оборудованы форсированными двигателями и герметичными кабинами и благодаря этому летали на высоте примерно девять километров [413].

Забегая несколько вперед, отметим, что 22.05.41 Гальдер записал в своем дневнике:

«Демонстрация снимков, сделанных эскадрильей Ровеля над пограничными районами русских. Ясно видны большие работы по усилению обороны (особенно отрывка противотанковых рвов) вдоль границы. Многочисленные траншеи для кабельных линий связи свидетельствуют о наличии сплошного оборонительного рубежа. Аэрофотоснимки подтверждают наше мнение о решимости русских удержаться на границе» [414].

Но сбор информации осуществлялся не только военными самолетами-разведчиками. Немецкие рейсовое пассажирские самолеты, летавшие по трассе Москва — Берлин, тоже разведывали объекты, находящиеся на их пути и даже преднамеренно отклонялись от установленного маршрута, чтобы расширить зону наблюдения. Нередко германские самолеты садились на советские пограничные аэродромы для сбора сведений о них под предлогом потери ориентировки в учебных полетах. До самого начала войны советской авиации, наземным войскам и пограничникам было категорически запрещено открывать огонь по немецким самолетам — нарушителям государственной границы. В директиве НКВД пограничным войскам этот запрет обосновывался тем, что нарушения со стороны Германии «носят непреднамеренный характер», поэтому «при нарушении германскими самолетами нашей границы оружия не применять» [415]. Благодаря этому запрету у немцев появилась редкая возможность собирать разведывательные сведения в спокойной обстановке, как на полигоне. Германский военный атташе в Москве Кестринг также получил задание отрекогносцировать маршруты и пути сообщения на направлениях наступления трех групп армий. Немцы использовали любую возможность для сбора разведывательной информации о СССР и его вооруженных силах.

Оперативный отдел ОКХ завершил стратегическую проработку кампании и 29 октября представил ее Гальдеру. Ее авторы пришли к неутешительным выводам. Большая численность Красной Армии, огромные размеры советской территории, предназначенной для оккупации, неблагоприятные природные условия и необходимость завершить кампанию в короткие сроки и с решительным результатом, поставили перед офицерами ОКХ неразрешимые проблемы.

Но с другой стороны, итоги недавней «Зимней войны» СССР с Финляндией убедительно продемонстрировали довольно низкий уровень боеспособности РККА, который контрастировал с впечатляющими результатами немецкого блицкрига на Западе против куда более серьезного, как считали немцы, противника. Кроме того, предполагалось, что население недавно приобретенных территорий настроено враждебно к советской власти, а недавние широкомасштабные «чистки» считались веским доказательством наличия в СССР широкой оппозиции.

Главными темами стратегической проработки были следующие:

1. Людские ресурсы. Исходное соотношение сил складывалось неблагоприятно для немцев. Они могли выставить, в лучшем случае, только 145 дивизий, включая 19 танковых, против примерно 170 советских дивизий, дислоцированных в западной части СССР, к которым в начале войны должны были добавиться многочисленные резервисты. Армии Румынии и Финляндии могли несколько улучшить этот расклад, но они были оснащены и обучены, особенно румыны, заметно хуже немецких войск и не могли сравниться с ними в боеспособности. Немцы не считали возможным недооценивать советского солдата и не ожидали, что Красная Армия развалится после первых же неудач. Недостаток сил планировалось компенсировать за счет создания превосходства на направлениях ударов за счет ослабления остального фронта.

Особое внимание предлагалось уделять мерам маскировки и дезинформации. Немцы прекрасно сознавали, что их попытки изобразить концентрацию огромных сил на советской границе, как средство отвлечения внимания англичан от последних приготовлений к высадке на их остров, не смогут надолго оставаться убедительными. Но они рассчитывали, что, в конце концов, секретными останутся только точная дата начала операции и направления главных ударов.

2. Местность. Громадные размеры будущего ТВД представляли собой еще одну серьезнейшую проблему, особенно учитывая ограниченную численность вермахта. Первоначальная протяженность фронта составляла более 1500 км, но по мере перемещения на восток его ширина росла подобно воронке, и на рубеже Астрахань — Архангельск (линия А-А) достигала 2500 км. Таким образом, по мере продвижения на восток плотность войск постоянно снижалась, даже если не принимать во внимание неизбежные боевые потери и необходимость оставлять в тылу оккупационные силы. Германия заранее отмобилизовала свою армию, и это дало ей очень важное преимущество в начале войны. Но чем дольше война продолжалась, тем больше она это преимущество теряла, ведь ее возможности пополнения были куда более ограниченными, чем у СССР. Было неясно, собиралась ли Красная Армия дать решительное сражение на границе или планировала отходить, ведя сдерживающие бои. Успех войны во многом зависел от способности немцев с самого начала навязать противнику свою волю, не дать ему организованно отступать в глубь страны и разгромить его основные силы в приграничных сражениях. Для этого необходимо проводить операции на окружение и уничтожение войск противника, не давая им возможности ускользнуть.

3. Время. Правильный выбор сроков наступления был как никогда важен. Сезон с мая до октября являлся наиболее подходящим с точки зрения погоды. После него на ТВД начинался период распутицы, а за ним следовала суровая зима. Поэтому было необходимо успешно завершить операции, пока погода оставалась благоприятной. За это время предстояло преодолеть расстояние от 800 до 1000 км. С самого начала кампании время было и оставалось важнейшим фактором.

4. Данные разведки. Немецкая разведка выявила две основные группировки советских войск: одна, насчитывающая до 70 дивизий, на Украине, и другая в Белоруссии, состоящая примерно из 60 дивизий. Еще 30 дивизий дислоцировались в Прибалтике. Но было неясно, захотят ли они дать сражение на границе или будут отходить в глубь страны. Предполагалось, однако, что советское командование не планирует отступление дальше рубежей Днепра и Западной Двины, чтобы сохранить свои важные промышленные центры.

5. Анализ ТВД. Отмечалось, что южнее Припятских болот дорожная сеть редкая, при этом основные магистрали идут вдоль рек и направлены с севера на юг. На севере дорог было больше, и при этом между Москвой и Варшавой лучшие шоссейные и железные дороги были проложены с запада на восток — как раз в направлении немецкого наступления.

На ленинградском направлении дороги тоже были сравнительно неплохими. При этом на юге наступающим войскам было необходимо преодолевать широкие реки: Днестр, Буг и Днепр, а на севере имелась только одна значительная водная преграда — Западная Двина.

Было очевидным, что Красная Армия не отдаст свою столицу без боя, поэтому удар на Москву позволял добиться решительных целей. Напротив, территории южнее Припяти не представляли из себя большой ценности в военном отношении. Там советские войска имели возможность пожертвовать пространство, выигрывая время, и отойти за Днепр. С другой стороны, на юге находились: хлеб Украины, уголь Донбасса, а за ними и кавказская нефть. Но главной целью вермахта была военная победа, а не материальные приобретения. Выигрыш всей кампании позволял заодно успешно решить и экономические задачи. Поэтому оперативный отдел ОКХ пришел к заключению, что основные усилия необходимо сосредоточить к северу от Припятских болот, и главный удар должен быть нанесен через Смоленск на Москву [416].

Руководство ОКВ возлагало большие надежды на внезапность нападения. Поэтому еще 7 сентября 1940 г. Йодль дал указания руководству германской разведки об основных принципах введения в заблуждение советского командования:

«1. Маскировать общую численность войск на востоке по возможности распространением слухов и известий о якобы интенсивной замене войсковых соединений, находящихся в этом районе. Передвижение войск обосновывать их переводом в учебные лагеря, переформированием и т. п.

2. Создавать впечатление, что основное направление в наших перемещениях сдвинуто в южные районы (выделено нами. — Авт.) генерал-губернаторства[73], в протекторат[74] и Австрию и что концентрация войск на севере сравнительно невелика.

‹…›

5. Работы по улучшению сети шоссейных и железных дорог и аэродромов объяснять необходимостью развития вновь завоеванных восточных областей, ссылаясь при этом на то, что они ведутся нормальными темпами и служат главным образом экономическим целям» [417].

Командующий германским флотом адмирал Редер был убежденным сторонником доведения войны с Англией до победного конца, прежде чем ввязываться в другие серьезные конфликты. Не без его влияния нацистское руководство решило предпринять еще одну попытку решить проблему нейтрализации СССР на время борьбы с Англией дипломатическим путем. Не исключалась и возможность сделать его своим военным союзником против Британии. Поэтому 17 октября 1940 г. Сталин получил от Риббентропа письменное приглашение для своего советского коллеги В.М. Мо-лотова прибыть в Берлин «для дальнейшего выяснения вопросов, имеющих решающее значение для будущего наших народов и для обсуждения их в конкретной форме» [418]. Подразумевалось разграничение сфер влияния между Германией, Италией, Японией и СССР в мировом масштабе.

Сталин сразу понял прозрачный намек и вечером 21 октября ответил согласием на переговоры. 12 ноября в Берлин для их ведения прибыл Молотов, который в то время был не только наркомом иностранных дел, но и одновременно занимал пост Председателя советского правительства. Его встречи и длительные беседы с Гитлером, Риббентропом, Герингом и Гессом продолжались два дня. Молотов получил заманчивое предложение присоединиться к «Тройственному пакту», заключенному между Германией, Италией и Японией совсем незадолго до того, 27 сентября. При этом Германии отводилось господство в Европе и в районе бывших немецких колоний в Центральной Африке, Италии — в Северной и Северо-Восточной Африке, Японии — в Восточной Азии, а Советскому Союзу предлагалось направиться на юг Азии, к Персидскому заливу и в сторону Индии.

По существу, немцы приглашали Советский Союз поучаствовать в разделе гигантской Британской империи, считая ее развал скорым и неминуемым событием. Но Молотов не испытывал особенного желания делить шкуру еще не убитого медведя и предпочел говорить о более актуальных вещах. Он не только хотел получить подтверждение, что прежнее германо-советское соглашение о Финляндии остается в силе, но и потребовал для СССР дополнительных сфер влияния. К ним относились прежде всего Болгария и Турция. Особенно упорно Молотов поднимал тему проливов Босфор и Дарданеллы. Он также интересовался дальнейшей судьбой Венгрии и Румынии и намерениями держав Оси относительно Югославии и Греции. Пожелал советский нарком и обсудить право выхода из Балтийского в Северное море через контролируемые Германией проливы. Германское руководство расценило все эти запросы как серьезное ущемление своих коренных интересов. Больше того, Молотов говорил с Гитлером как с равным партнером, настойчиво задавал ему неудобные вопросы и упрямо не уступал в спорах. Фюрер не привык к подобному обращению, восприняв его как грубое и раздражающее. Переговоры завершились безрезультатно.

Но на этом дело не кончилось. Вечером 25 ноября Молотов пригласил к себе посла Германии в Москве Шуленбурга и передал ему письменное заявление, в котором говорилось:

«СССР согласен принять в основном проект пакта четырех держав об их политическом сотрудничестве и экономической взаимопомощи, изложенный Г. Риббентропом в его беседе с В.М. Молотовым в Берлине 13 ноября 1940 года и состоящий из 4-х пунктов, при следующих условиях:

1. Если германские войска будут теперь же выведены из Финляндии, представляющей сферу влияния СССР, согласно советско-германскому соглашению 1939 года, причем СССР обязывается обеспечить мирные отношения с Финляндией, а также экономические интересы Германии в Финляндии (вывоз леса, никеля).

2. Если в ближайшие месяцы будет обеспечена безопасность СССР в Проливах путем заключения пакта взаимопомощи между СССР и Болгарией, находящейся по своему географическому положению в сфере безопасности черноморских границ СССР и организации военной и военно-морской базы СССР в районе Босфора и Дарданелл на началах долгосрочной аренды.

3. Если центром тяжести аспирации СССР будет признан район к югу от Батума и Баку в общем направлении к Персидскому заливу.

4. Если Япония откажется от своих концессионных прав по углю и нефти на Северном Сахалине на условиях справедливой компенсации.

Сообразно с изложенным должен быть изменен проект протокола к Договору 4-х держав, представленный г-ном Риббентропом, о разграничении сфер влияния в духе определения центра тяжести аспирации СССР на юге от Батума и Баку в общем направлении к Персидскому заливу.

Точно так же должен быть изменен изложенный г. Риббентропом проект протокола — Соглашения между Германией, Италией и СССР о Турции в духе обеспечения военной и военно-морской базы СССР у Босфора и Дарданелл на началах долгосрочной аренды с гарантией 3-х держав независимости и территории Турции в случае, если Турция согласится присоединиться к четырем державам.

В этом протоколе должно быть предусмотрено, что в случае отказа Турции присоединиться к четырем державам Германия, Италия и СССР договариваются выработать и пронести в жизнь необходимые военные и дипломатические меры, о чем должно быть заключено специальное соглашение.

Равным образом должны быть приняты: третий секретный протокол между СССР и Германией о Финляндии; четвертый секретный протокол между СССР и Японией об отказе Японии от угольной и нефтяной концессий на Северном Сахалине; пятый секретный протокол между СССР, Германией и Италией с признанием того, что Болгария, ввиду ее географического положения, находится в сфере безопасности черноморских границ СССР, в связи с чем считается политически необходимым заключение пакта о взаимопомощи между СССР и Болгарией, что ни в какой мере не должно затрагивать ни внутреннего режима Болгарии, ни ее суверенитета и независимости» [419].

С точки зрения Гитлера, СССР заломил непомерно высокую цену за свое вступление в союз с Германией, и фюрер на него не пошел. Впоследствии он так объяснил свое решение:

«Сталин умен и хитер. Он будет все время увеличивать свои требования. Сточки зрения русской идеологии победа Германии недопустима. Поэтому решение: как можно скорее разгромить Россию. Через два года Англия будет иметь 40 дивизий. Это может побудить Россию к сближению с ней» [420].

Время, когда Гитлер был готов пойти для Сталина на огромные уступки, к тому моменту уже прошло. После разгрома Франции немцам больше не нужно было опасаться за свой тыл, и наряду с этим, их уверенность в собственных силах достигла небывалой высоты. Сталин же, вовремя не осознавший, что обстановка коренным образом изменилась, своими чрезмерными запросами вызвал раздражение фюрера, который рассматривал Европу в качестве сферы своего безраздельного влияния. Гитлер окончательно уверился, что советская проблема может быть разрешена только силой. На следующий день после отъезда Молотова из Берлина Редер узнал, что планирование нападения на СССР продолжается полным ходом и что его попытки отговорить Гитлера от этой авантюры закончились безрезультатно. Агрессия Германии против СССР стала неминуемой.

В соответствии с планом в Германии непрерывно шло формирование, оснащение и обучение новых дивизий. В том же месяце в СССР впервые заподозрили что-то неладное и сделали официальный запрос в германское посольство в Москве о чрезмерной концентрации немецких сил н^ польской территории, прилегающей к советской границе. Немцы в ответ лицемерно заверили, что передвижение войск носит случайный характер и связано с их переброской на отдых после завершения кампании на Западе, с требованиями оккупации Польши и с подходящими условиями для боевой учебы в этих районах.

Наконец, 5 декабря Браухич и Гальдер представили Гитлеру свой план, носивший тогда кодовое наименование «Отто». Согласно ему, на Востоке создавались три главные группировки германских сухопутных войск. ГА «Север» должна была наступать из Восточной Пруссии на Ленинград, ГА «Центр» — через Смоленск на Москву, а ГА «Юг» — на Киев. Главной целью кампании был выход на Волгу и в район Архангельска. Для наступления предназначались 105 пехотных и 32 танковые и моторизованные дивизии. Для их сосредоточения требовалось восемь недель. Интересно отметить, что, по мнению самих немцев, примерно за месяц до его завершения будет уже невозможно скрывать приготовления к вторжению от русских.

Гитлер согласился с планом, но подчеркнул важность предотвращения отхода русских в глубь страны и необходимость уничтожения их армии в приграничном сражении, так чтобы они уже никогда не сумели прийти в себя. Поэтому главным видом маневра должны были стать охват и обход с целью последующего окружения противника. Группам армий «Север» и «Центр» следовало тесно взаимодействовать друг с другом, в то время как ГА «Юг» должна была перейти в наступление позже остальных, с задачей окружить и уничтожить силы русских на Украине. Гитлер тогда еще не считал особенно важным взятие Москвы, поэтому он не принял окончательного решения о дальнейшем направлении германского наступления после того, как с главными силами Красной Армии в Прибалтике, Белоруссии и на Украине будет покончено. Для победы в кампании он полагал достаточным задействовать 130–140 дивизий.

Гитлер также объявил, что армии Румынии и Финляндии примут участие в операции совместно с вермахтом. На Крайнем Севере удар должна была нанести группировка в составе трех немецких дивизий [421].

Представленный план был проверен на командно-штабной игре, проведенной под руководством Паулюса. В ней приняли участие начальники отделов ОКХ, а также генерал люфтваффе, приданный главнокомандующему армией. Игра была разделена на три этапа. Первый из них начался 29 ноября 1940 г. На нем отрабатывалось само вторжение и приграничное сражение, а затем проводилось «обсуждение оперативных возможностей после достижения первой оперативной цели» [422]. На втором этапе, начатом 3 декабря, разыгрывались наступательные операции до выхода на линию Киев-Минск-Чудское озеро. Темой последнего, третьего этапа, начиная с 7 декабря, стали дальнейшие возможные варианты действий. После завершения каждого этапа Паулюс отмечал достигнутые рубежи, состояние войск, ситуацию со снабжением, разведывательные данные и т. д. На третьем этапе стало окончательно ясно, что имеющихся сил едва ли будет достаточно для удержания постоянно расширяющегося фронта наступления, если Красная Армия сохранит способность к организованному сопротивлению.

Игры позволили вскрыть немало слабых мест в немецком оперативном планировании. Оказалось, что выполнение задачи оккупации Прибалтики может привести ГА «Север» к серьезному отставанию от ГА «Центр». Обнаружилось также, что в случае сосредоточения своих главных сил в Румынии, ГА «Юг» будет испытывать немалые трудности с развертыванием и проблемы с управлением. Поэтому основным плацдармом для ее наступления выбрали Южную Польшу. Главной задачей обеих этих групп армий стало надежное прикрытие флангов ГА «Центр», чтобы обеспечить ее быстрое продвижение вперед к ключевой цели — Москве. При этом в ГА «Центр» выявился недостаток пехотных соединений, необходимых для успешного создания «котла» в районе Минска. Пехота должна была как можно быстрее образовать внутренний фронт окружения, чтобы дать возможность подвижным частям без промедления двинуться вперед.

Кроме того, выяснилось, что после завершения первого этапа наступления и выхода на рубеж Днепра южнее Киева, и далее на север по линии Рогачев-Орша-Витебск-Великие Луки-Псков-Пярну, войскам потребуется оперативная пауза продолжительностью до трех недель, чтобы привести себя в порядок после предыдущих сражений, наладить снабжение и подтянуть припасы. Затем, на 40-й день операции, вермахт должен был перейти в решающее наступление на Москву [423].

Результаты игры Паулюс доложил Гальдеру. Примерно в это же время были проведены штабные учения, на которых отрабатывался план снабжения, составлявший часть стратегической проработки кампании, сделанной оперативным отделом ОКХ. При этом особое внимание было уделено организации эффективного снабжения войск в районах их сосредоточения и созданию действенной системы складирования, способной надежно обеспечить поставки всего необходимого в армию во время будущих широкомасштабных наступательных операций.

Одновременно с этими учениями, но независимо от них, начальникам штабов всех трех групп армий была поставлена задача начать проработку планов кампании против СССР. Гальдер ввел их в курс дела, но не раскрыл всех подробностей предстоящей операции, а ограничил их задачи разгромом сил Красной Армии в Белоруссии и на Западной Украине. Паулюс обеспечил их всей необходимой информацией, поставив условие, что они должны искать решения всех проблем без консультаций со своими коллегами. Результаты их работы были готовы в начале декабря и тщательно изучены Гальдером и Паулюсом. Для подробного обсуждения всех свежих идей 13–14 декабря в ОКХ было проведено совещание начальников штабов армий и групп армий. В итоге дискуссий на этом совещании удалось прояснить многие проблемы, которые никак не удавалось решить ранее. Но вывод был сделан, мягко говоря, чересчур оптимистичный: для выигрыша кампании против Советского Союза потребуется не более 8-10 недель [424].

6 декабря 1940 г. Йодль приказал отделу Варлимонта разработать требования к кампании против России на базе предварительных планов, одобренных Гитлером. Через шесть дней черновик будущей директивы № 21, составленный уже знакомым нам фон Лоссбергом, был готов. 16 декабря проект директивы, доработанный с учетом полученных замечаний, доложили Гитлеру, который внес в него небольшие поправки, касающиеся задач групп армий «Центр» и «Север». Фюрер решил в первую очередь захватить Ленинград с Кронштадтом и уничтожить силы Красной Армии в Прибалтике. Лишь затем главной целью становилось наступление на Москву. Впрочем, в случае, если бы сопротивление русских развалилось еще раньше, ГА «Центр» позволялось одновременно двигаться в обоих направлениях: на Москву и на Ленинград. В беседе с Йодлем Гитлер высказал еще одну вескую причину, по которой ему было необходимо срочно покончить с СССР. Он был убежден, что «в 1941 г. мы должны решить все континентальные проблемы в Европе, так как после 1942 г. США будут в состоянии вступить в войну» [425].

18 декабря 1940 г. после внесения последних изменений директива № 21 была подписана Гитлером, и изложенный в ней план получил свое окончательное имя — «Барбаросса». Ее полный текст приводится в Приложении 1. Эта директива наглядно показывает, что немецкое руководство в очередной раз готовилось одержать победу в кратчайшие сроки. Перед люфтваффе даже не ставилась задача вести стратегические бомбардировки объектов Советского Союза. Армейское командование и шеф германской авиации Геринг не считали их необходимыми. Они не сомневались в очередном будущем успехе.

Только адмирал Редер не был столь оптимистичен. Он дважды пытался переубедить Гитлера, подчеркивая опасность начинать новую большую войну, не покончив с Англией. Он доказывал, что в первую очередь необходимо сосредоточить все ресурсы страны против Англии. Эта страна постепенно оправлялась от недавних поражений и быстро набирала новые силы в результате широкой поддержки со стороны США. Она уже добилась реальных успехов в борьбе против Италии в Средиземноморье. Чтобы победить Англию, Германии было необходимо срочно использовать все свои возможности для усиления флота и авиации. Редер категорически возражал против начала войны с СССР до окончательной победы над Англией. Но его трезвые аргументы опять остались гласом вопиющего в пустыне: подготовка к нападению на СССР шла полным ходом. Адмиралу удалось только выторговать согласие Гитлера на ускорение строительства подводных лодок для морской блокады Англии.

Однако фюрер по-прежнему был глубоко убежден, что он должен уничтожить своего последнего реального соперника на европейском континенте еще до начала решающей битвы с англичанами. Вместе с тем победа над Англией продолжала оставаться его основной стратегической целью. Именно поэтому согласно указу Гитлера от 28 сентября 1940 г. первоочередной приоритет в распределении ограниченных ресурсов германской промышленности отдавался производству вооружений, необходимых для осады и последующего штурма островного государства. Кроме подводных лодок, к ним относились торпеды, мины, легкие корабли, бомбардировщики и бомбы для них. На втором месте стояли средства защиты рейха от английской авиации, прежде всего 88-мм зенитные орудия и боеприпасы к ним. Изготовлению оружия для сухопутной армии отводилось лишь третье место. Немцы всерьез надеялись покончить с Советским Союзом уже имевшимися в наличии силами и средствами [426].

ОПЕРАТИВНЫЕ РАЗРАБОТКИ ОКХ И ДАЛЬНЕЙШИЕ ПЛАНЫ НЕМЦЕВ

Задачи в соответствии с планом «Барбаросса» в январе 1941 г. были доведены до групп армий, в штабах которых были проведены командно-штабные учения для детальной отработки предстоящих боевых действий. Их результаты и найденные на них идеи тщательно обсуждались на совещаниях в ОКХ. На одном из них, 31 января, Браухич дал указание командующим групп армий исходить в своем планировании из того, что русские примут сражение к западу от линии рек Западная Двина и Днепр. Когда позже один из них вполне резонно спросил Гальдера, на чем основана такая уверенность, тот честно признался: «Все может произойти и по-другому» [427]. Немцам оставалось только надеяться на то, что главные силы русских вступят в приграничное сражение и будут в ходе него уничтожены, после чего война, казалось, должна была превратиться для вермахта в легкую прогулку. На основе учений, неоднократных обсуждений и совещаний оперативный отдел ОКХ разработал «Директиву по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск». Этот руководящий документ от 31 января 1941 г., представлявший собой практическую реализацию плана «Барбаросса», Гитлер утвердил 3 февраля.

В преамбуле директивы говорилось, что подготовка к проведению блицкрига против СССР проводилась на случай изменения его отношения к Германии[75]. Для быстрой и решительной победы над Красной Армией было необходимо вбить бронированные клинья далеко в глубь советской территории, чтобы уничтожить ее главные силы и не дать им возможности отойти. Предполагалось, что русские могут попытаться остановить германское наступление, заняв заранее подготовленные позиции на новой и старой границе, а также удерживая многочисленные водные преграды к западу от Западной Двины и Днепра. Сильное сопротивление ожидалось в Прибалтике и на Черноморском побережье для защиты расположенных там военно-морских баз и аэродромов. В случае неудачи в этих сражениях последующими рубежами обороны русских могли стать реки Западная Двина и Днепр. В директиве были определены задачи группам армий.

Группа армии «Юг» должна была сформировать две основные ударные группировки: одну — на реке Прут в Румынии, а другую — в районе Люблин-Ярослав. Этим силам ставилась задача наступать по сходящимся направлениям с целью окружить русские войска на территории Западной Украины. Особое внимание обращалось на Киев, который был не только центром крупнейшего советского военного округа, но и важным транспортным узлом. После его взятия дальнейшее наступление ГА «Юг» должно было координироваться с действиями ГА «Центр».

С юга через Кировоград к Днепру должна была наступать 12-я армия, состоявшая из немецких и румынских дивизий. Ей планировали подчинить моторизованный корпус из двух танковых и одной моторизованной дивизии. Северная ударная группировка, районом сбора которой был Люблин, состояла из 6-й армии и 1-я танковой группы (ТГр). Эти силы должны были выполнить наиболее важную и трудную задачу ГА «Юг›: прорваться к Киеву и захватить плацдармы на восточном берегу Днепра, после чего повернуть на юго-восток и соединиться с 12-й армией, завершив окружение войск противника. Кроме того, на них возлагалась задача прикрывать северный фланг группы армий со стороны Припятских болот. Перед 6-й армией ставилась задача следовать за 1-й ТГр на Киев с максимальной скоростью в готовности выделить достаточные силы для маневра на юго-восток. Между ударными группировками располагалась 17-я армия, не имевшая в своем составе подвижных соединений. Она имела задачу сковать центр русских и не дать им возможности избежать окружения.

Группа армий «Центр» сосредоточивала свои основные силы на флангах. Южная группировка в составе 4-й армии и 2-й ТГр должна была наступать вдоль магистрали Барановичи-Минск-Орша. Северная группировка в составе 9-й армии и 3-й ТГр наступала от Сувалки к Молодечно и далее на Оршу. Целью их операции было окружение и полное уничтожение сил Красной Армии, расположенных в Белостокском выступе между западной границей и Минском. В дальнейшем 4-я армия должна была наступать вслед за 2-й ТГр через Бобруйск и Борисов на Могилев и далее на север. 9-я армия, используя успехи 3-й ТГр, выходила к Западной Двине в районе Полоцка и выше его по течению.

Группа армий «Север» готовилась ударом из Восточной Пруссии через Каунас и Даугавпилс в направлении южнее Пскова отрезать советские войска в Литве, Латвии и Эстонии и прижать их к Балтийскому морю, а также захватить плацдарм в районе озера Ильмень с целью создать благоприятные условия для дальнейшего наступления на Ленинград. Первоначальной задачей 4-й ТГр ставилось: во взаимодействии с 16-й армией прорвать советские приграничные укрепления в районе магистрали Гумбинен-Каунас и форсировать Западную Двину у Даугавпилса и ниже по течению, чтобы как можно быстрее выйти в район южнее Пскова. В дальнейшем продвигаться на север или северо-восток, в зависимости от сложившейся ситуации. 18-я армия должна была прорвать советскую оборону у границы, форсировать Западную Двину у Екабпилса и уничтожить силы Красной Армии, окруженные к северо-западу от Риги. В дальнейшем ей следовало быстро продвигаться к Пскову, чтобы воспретить отход советских войск из района юго-западнее Чудского озера и создать условия для овладения Эстонией и островами Сааремаа и Хийумаа.

Финляндия должна была координировать свои действия с ОКХ. Ее войска могли наступать по их выбору восточнее или западнее Ладожского озера, но согласовывать свое продвижение с переправой сил ГА «Север» через Западную Двину.

Перед немецкой армией «Норвегия» ставились задачи:

А) Защитить Норвегию от любых попыток англичан высадиться в ней. Особенное внимание уделить обороне района Киркенес-Нарвик.

Б) Овладеть районом Петсамо с его никеледобывающими шахтами и оказывать давление в мурманском направлении, чтобы захватить этот порт, как только положение на фронте позволит высвободить достаточное количество сил для выполнения этого задания.

2 февраля Гитлер принял фельдмаршала фон Бока, командующего ГА «Центр», и обсудил с ним будущую операцию. Бок не сомневался в победе, если русские решат принять сражение на территории, прилегающей к границе. Но он не понимал, как можно заставить их капитулировать. Гитлер уверил своего военачальника, что после потери Украины, Москвы и Ленинграда у них просто не останется другого выхода. Но в случае, если русские захотят продолжать сопротивление, германские подвижные войска дойдут до самого Урала. Фюрер выразил свое полное удовлетворение состоянием войск и уровнем, достигнутым военной экономикой. Он отверг любую возможность улаживания назревающего конфликта и возбужденно воскликнул: «Я буду сражаться!» Вот только сражаться пришлось не ему, а другим…

На следующий день состоялось очередное совещание с участием Гитлера, посвященное кампании на Балканах и оперативному планированию на Востоке. Выступивший на нем Гальдер оценил силы Красной Армии, которые будут противостоять германскому вторжению, в 100 стрелковых и 25 кавалерийских дивизий, а также 30 мотомеханизированных бригад[76] [428]. Советские стрелковые дивизии того времени имели в своем штате танковые батальоны, но качество их танков немцы считали низким. По этой же причине они полагали, что, хотя советские танковые войска имели заметное численное преимущество над германскими, качественное превосходство все равно оставалось за немцами. Артиллерию РККА они считали многочисленной, но Не слишком эффективной, с устарелой матчастью. Среди высших советских военачальников высокой оценки немцев удостоился только маршал Тимошенко. Несмотря на отсутствие достоверных сведений о советских военных планах, Гальдер сделал вывод, что, судя по сосредоточению крупных сил недалеко от границы и интенсивному строительству укреплений, особенно на севере и юге, Красная Армия серьезно готовилась удерживать Прибалтику и Украину.

Доложил Гальдер и о германских силах, предназначенных для наступления. В состав групп армий «Центр» и «Север» планировалось включить 72 дивизии, из них 50 пехотных, девять моторизованных и 13 танковых. В ГА «Юг» предполагалось иметь 38 дивизий, из них 30 пехотных, три моторизованных и пять танковых. Основные резервы располагались к северу от Припятских болот. Шесть танковых дивизий, задействованных тогда на Балканах, намечалось перебросить на восток, как только позволит тамошняя ситуация и прояснится позиция Турции. В этом месте Гитлер вмешался и выразил уверенность, что Турция не пошевелит и пальцем, поэтому в специальных мерах предосторожности нет необходимости. Что же касалось планов, представленных Галь-дером, фюрер изъявил свое полное удовлетворение ими. Он считал, что русские не уступят Ленинград и Украину без боя, но если они все же разгадают намерения немцев и отойдут далеко назад, то Ленинград и Прибалтика должны были быть захвачены в первую очередь. Это существенно улучшало ситуацию со снабжением и позволяло фланговыми ударами глубоко охватить центр русских и не дать им ускользнуть в глубь страны.

Гальдер продолжил свой доклад описанием планов действий армии «Норвегия». Полторы ее дивизии должны были наступать на Петсамо, а другие полторы планировалось перебросить в северную Финляндию через Швецию. Задачей этих сил было прикрытие севера Финляндии и изоляция сил русских в районе Мурманска. Финны могли выделить четыре корпуса для действий в южной части своей страны: пять дивизий должны были наступать в направлении на Ленинград, три — на Онежское озеро и две — на Ханко. При этом они нуждались в немецкой поддержке, поскольку на южном участке им противостояли 15 советских дивизий и еще одна — у Мурманска.

После того, как Гитлер отметил, что быстрое наступление из Румынии жизненно важно для безопасности районов нефтедобычи, Гальдер поднял вопрос о Венгрии. Он считал необходимым использовать хотя бы ее территорию, даже если эта страна не желает принять активное участие в войне. Гитлер полагал, что с Венгрией можно будет договориться. Но время начать переговоры о сотрудничестве как с ней, так и с Финляндией, Швецией и Словакией должно было наступить только после того, как намерения Германии начать войну уже невозможно будет скрывать. Немецкие планы могли быть раскрыты только руководству Румынии, чье участие в будущей кампании уже не вызывало никаких сомнений. Еще в январе 1941 г. Гитлер намекнул ее правителю Антонеску, что война с СССР неизбежна, а 9 или 10 июня немецкий посол в Румынии Киллингер сообщил тому точный срок нападения [430]. Для всего остального мира сосредоточение вермахта на востоке должно было интерпретироваться как широкомасштабная уловка перед последними приготовлениями к высадке в Англии.

После обсуждения других проблем, в частности ПВО и транспорта, как автомобильного, так и железнодорожного, Гальдер разъяснил собравшимся порядок сосредоточения войск. Первый эшелон должен был начать свое выдвижение немедленно. Очередь второго эшелона наступала в середине марта, и его силы должны были размещаться на некотором удалении от границы. В начале апреля у Венгрии уже можно было попросить разрешение на транзит войск. Движение третьего эшелона планировалось на середину апреля, и после его начала сохранять сосредоточение в секрете становилось уже трудным делом. Последним в период с 25 апреля до 15 мая должен был выдвигаться четвертый эшелон, состоящий из танковых и моторизованных соединений. Гитлер подвел итоги совещания словами воодушевления: «После начала операции «Барбаросса» весь мир затаит свое дыхание!» В тот момент перспективы предстоящей кампании на востоке казались ему очень радужными.

После получения оперативного приказа штабы групп армий провели упражнения на картах и довели до подчиненных им армий и танковых групп их задачи. Те, в свою очередь, разыграли командно-штабные учения на своем уровне. Найденные при этом удачные идеи и решения были использованы в проектах оперативных приказов, разработанных в штабах групп армий. Эти приказы были представлены в ОКХ на утверждение. Затем пришел черед штабов корпусов и дивизий. Они, в свою очередь, проанализировали спущенные им сверху предварительные распоряжения на своих собственных упражнениях на картах и командно-штабных учениях. Закончилась эта подготовка только перед самым началом войны. 18 июня все немецкие командиры, вплоть до роты включительно, получили свои боевые задачи и ознакомились с местностью, на которой им предстояло действовать.

Но это случилось позже, а 5 февраля начальник штаба ГА «Юг» генерал Зоденштерн руководил командно-штабным учением, главной целью которого была проверка той части оперативного плана, которая относилась к его компетенции. В учениях приняли участие начальники штабов армий и корпусов, подчиненных группе, совместно с начальниками их оперативных отделов. Учения выявили серьезную проблему: советские войска в районе Припяти могли затруднить продвижение северной части немецких клещей и тем самым воспрепятствовать глубокому охвату сил Красной Армии к востоку от Днепра. Обнаружилось также, что неверно выбранные районы сосредоточения войск могут помешать их маневру в начале кампании. В планы немедленно были внесены необходимые изменения.

Особое внимание немцы уделили важнейшей проблеме взаимодействия пехоты и подвижных войск на стадии прорыва обороны русских. Решение было найдено: каждая танковая группа перед началом боевых действий получила во временное подчинение по одному армейскому корпусу. Главной задачей приданной пехоты было пробить бреши в советском фронте, через которые планировалось быстро ввести танковые и моторизованные соединения. Тем самым достигалась полная внезапность их действий, а ударная сила подвижных сил сохранялась для глубоких прорывов. После того, как танковые группы, продвинувшись далеко вперед, отрывались от своей пехоты, она возвращалась в состав своих прежних армий [431].

18 марта 1941 г. Гитлер принял решение, что главный удар на участке ГА «Юг» должна наносить 6-я армия. От намерения наступать через Молдавию на северо-восток силами 12-й армии отказались. Немецкие и румынские части, занимающие позиции вдоль реки Прут, должны были сковывать противостоящие им советские войска и вести преследование в случае их отхода. Это изменение было сделано после того, как Гитлер выразил опасение, что такую широкую водную преграду, как Днестр, не удастся преодолеть с ходу. Согласно новому плану усиленное левое крыло ГА «Юг» должно было пробиться к Киеву и выйти к днестровскому рубежу с тыла. Перед силами, сосредоточенными в Молдавии, ставилась задача предотвратить продвижение советских войск в Румынию. Но эта угроза не казалась немцам слишком серьезной. Браухич считал, что русские не станут наступать на румын, если не будут сами атакованы с их территории. Гитлер также довел до сведения своих генералов, что Венгрия примет участие в операции «Барбаросса», а помощь Словакии ограничится предоставлением ее территории для сосредоточения войск и их снабжения.

Переворот в Югославии, произошедший 26 марта, заставил Гитлера срочно перенести боевые действия на Балканы. Туда были направлены крупные силы вермахта, включавшие шесть танковых и три моторизованные дивизии. Большие размеры нового ТВД вынудили немцев после окончания боев поставить во главе своих оккупационных сил армейский штаб. Эта роль была возложена на управление 12-й армии, руководившее операциями в Греции. Вместо нее возглавить войска в Молдавии поручили штабу 11-й армии.

30 марта командующие армиями и группами армий были вызваны к Гитлеру. На этом совещании обсуждалась и роль 11-й армии. Гитлер распорядился разделить ее силы на три отдельные группы, способные поддержать в случае необходимости румынские войска. Поскольку армии отводилась сугубо оборонительная роль, все подвижные войска, первоначально предназначавшиеся ей, были переданы в 1-ю танковую группу. Немцы намеревались достичь окружения советских войск на Украине глубоким охватом с севера, путем прорыва подвижных сил к Днепру в районе Киева и южнее его. Дальнейшей их задачей был резкий поворот на юго-восток с целью развить наступление вдоль русла Днепра до самого его устья. В случае успеха все силы русских в западной части Украины попадали в ловушку.

В результате изменения планов в директиву № 21 были внесены надлежащие поправки, в том числе касающиеся ГА «Юг»:

«‹…› сосредоточивает свои главные ударные силы, в районе Люблина и южнее его для наступления в общем направлении на Киев. Оттуда усиленные танковые части совершат прорыв в глубь вражеской территории, охватывая русские войска вдоль нижнего течения Днепра» [432].

Объединенные германо-румынские войска на юге должны были обеспечить безопасность Румынии, сковать противостоящие силы противника и с развитием обстановки перейти в преследование с целью предотвратить организованный отход русских к Днепру.

Соответствующие поправки были внесены и в «Директиву по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск». В ГА «Юг» отныне не планировалось иметь ударные группировки на обоих флангах. Вместо этого ей предписывалось собрать мощный кулак на своем левом крыле, где подвижные войска должны были возглавить бросок на Киев, а вслед за этим повернуть на юго-восток, чтобы окружить и уничтожить, или, по крайней мере, отсечь советские войска, находящиеся в западной части Украины. В соответствии с этим замыслом задачи 1-й танковой группы и армий были изменены:

— 1-я ТГр должна была прорваться через Бердичев и Житомир к Днепру в районе Киева, а затем поворотом на юго-восток перерезать пути отступления советских войск на Украине;

— 6-й армии поручалось прикрыть северный фланг ГА «Юг» от любой угрозы со стороны Припятских болот и продвигаться непосредственно за 1-й ТГр до самого Житомира. После получения приказа в нужный момент ей было необходимо направить свою ударную группировку в юго-восточном направлении вдоль западного берега Днепра и совместно с 1-й ТГр уничтожить советские войска к западу от этой реки.

Аналогичным образом были изменены и задачи 17-й и 11-й армий.

ОКХ прекрасно понимало всю сложность этой операции, построенной на глубоком охвате противника только с одной стороны. Ее замысел носил несомненные следы влияния «удара серпом» Манштейна, который принес немцам столь блестящую победу в мае 1940 г. Но масштаб планируемой операции не шел ни в какое сравнение с событиями во Франции, а результаты операции в значительной мере зависели от способности советского командования правильно и своевременно реагировать на развитие обстановки.

На Крайнем Севере Гитлер пожелал продвинуться к Мурманску и, в случае благоприятной возможности, захватить этот важный незамерзающий порт. Это предотвратило бы использование Мурманска в качестве базы для наступления на Северную Финляндию и Норвегию и не позволило бы англичанам высадиться на Кольском полуострове. В то же время, наступая на Кандалакшу, немцы хотели перерезать линии снабжения Мурманска. Оба удара из Северной Финляндии наносились в дополнение к еще трем из ее южной части: через Карельский перешеек, к востоку от Ладоги и на Ханко. Первоначально предполагалось подчинить немецкие войска в Северной Финляндии финскому главнокомандующему фельдмаршалу Маннергейму. Но когда он от этого отказался, управление операциями в Северной и Центральной Финляндии возложили на командование немецкой армии «Норвегия». Зоной ответственности финнов осталась Южная Финляндия.

В начале апреля, сразу после немецкого вмешательства на Балканах, начало кампании против СССР было отложено на срок от четырех до шести недель. Сражения там завершились в самом конце апреля эвакуацией разбитых английских войск из Греции. Но уже во второй половине этого месяца большинство задействованных там германских дивизий были отведены для отдыха и пополнения, чтобы они успели как следует подготовиться к войне с Советским Союзом. Исключение составили две танковые дивизии — 2-я и 5-я, которые вместе с двумя горными дивизиями и моторизованным полком СС «Адольф Гитлер» продолжили наступление до самого юга Греции. Потом им пришлось долго приводить себя в порядок. Наконец, 30 апреля Гитлер установил новую дату вторжения в СССР — 22 июня 1941 г. [433].

В течение всего периода планирования и подготовки операции «Барбаросса» Гитлер и его военное руководство искренне верили в возможность победить Советский Союз в течение 3–5 месяцев. Победа над СССР давала Германии реальную возможность раз и навсегда решить все серьезные проблемы, вызванные британской блокадой. Нацистов ничуть не волновала судьба десятков миллионов людей, брошенных в топку войны, тем более что речь шла о победе Германии в войне за мировое господство. Именно к нему, собственно, они и стремились в конечном итоге. Захват советских ресурсов, в которых остро нуждалась Германия для ведения продолжительной войны, должен был стать только очередным этапом на этом длинном пути.

В сентябре 1941 г. Гитлер недвусмысленно выразил свой взгляд на этот вопрос:

«Борьба за мировое господство будет решена для Европы овладением русской территорией: это превратит Европу в самое устойчивое к блокаде место в мире» [434].

Он не сомневался в успехе…

Глава 6. ПЛАНЫ СССР В СВЯЗИ С НАРАСТАНИЕМ УГРОЗЫ ВОЙНЫ

ПЛАНЫ СТРАТЕГИЧЕСКОГО И МОБИЛИЗАЦИОННОГО РАЗВЕРТЫВАНИЯ РККА

С разгромом Польши, а затем и Франции геополитическая обстановка в Европе изменилась коренным образом. Советские войска вошли в непосредственное соприкосновение с германскими. С вводом советских войск на территорию Прибалтики, в Бессарабию и Северную Буковину прежние планы подготовки страны и вооруженных сил к возможной войне уже не соответствовали новым реалиям. Необходимость их переработки была обусловлена не только переменами в международной обстановке, но и продолжающимися изменениями в боевом составе РККА, в оперативно-стратегических способах ведения боевых действий с массовым применением новых видов оружия.

Важнейшим документом, определяющим структуру и основной боевой состав вооруженных сил страны, систему мероприятий и действий по переводу их с мирного положения на военное являлся в то время план стратегического развертывания, которое включало создание группировок войск (сил) на избранных направлениях или театрах военных действий (оперативное развертывание) в соответствии с целями войны и замыслом предстоящих действий, стратегические перегруппировки войск (сил) из внутренних районов страны на театры военных действий (при необходимости и между ними), а также развертывание первоочередных стратегических резервов.

Планы стратегического и оперативного развертывания вооруженных сил страны основываются на определенной концепции, обеспечивающей безопасность государства. То есть на том, что сейчас принято называть военной доктриной, которую определяет политическое руководство страны. Это фундамент, основа подготовки страны к грядущей войне. Конкретное содержание мероприятий, предусмотренных этими планами, находится в прямой зависимости от состояния экономики страны, определяющей уровень технического оснащения вооруженных сил, а также от возможностей по их мобилизационному развертыванию, так как по экономическим причинам вооруженные силы в мирное время невозможно содержать по штатам военного времени. Поэтому планы стратегического развертывания зависели от состава и состояния мобилизационных ресурсов, зависящих от состояния экономики страны. В свою очередь, план стратегического развертывания вооруженных сил оказывает обратное воздействие на экономику страны, развитие которой осуществляется в том числе и с учетом потребностей вооруженных сил и войны в целом в мобилизационных ресурсах. Другими словами, и те, и другие планы взаимосвязаны и взаимозависимы. Это не всегда учитывают в своих трудах некоторые историки и исследователи.

При планировании подготовки к войне следовало определить прежде всего вероятных противников, их военные возможности, степень и очередность угроз. В 1940 г. основным вероятным противником стали считать Германию и ее союзников. Сложнее было определить стратегические направления, на которых следует сосредоточить основные силы Красной Амии и флота. Это не такая простая задача. По этому поводу в политическом и военном руководстве страны существовали различные точки зрения. Тем более что с выдвижением новой границы на запад обострилась старая проблема — обширный болотистый район Полесья разделял территории Белоруссии и Украины, затрудняя маневр силами и средствами вдоль фронта.

В начале августа 1940 г. наркому Тимошенко был доложен новый оперативный план. Его основным исполнителем был заместитель начальника оперативного управления Генштаба, будущий знаменитый маршал, а в то время генерал-майор А.М. Василевский, работавший под непосредственным руководством тогдашнего начальника Генштаба Б.М. Шапошникова. Большинство необходимых оперативных расчетов для него Шапошников сделал лично. Общий замысел, как и в его предыдущем плане, базировался на предположении, что главный удар немцы нанесут севернее Припятских болот.

Но это в корне противоречило взглядам Сталина, который, вопреки Генштабу, считал, что немцы обязательно захотят овладеть хлебом, углем и рудой Украины, необходимыми им для ведения длительной войны. Следовательно, именно это стратегическое направление было необходимо усилить.

В связи с недостатками в работе Генштаба, отмеченными в акте сдачи и приема Наркомата обороны, 19 августа начальник Генштаба маршал Шапошников был заменен генералом армии К.А. Мерецковым. Под его руководством все тот же Василевский на основе последних указаний кардинально переработал этот план, получивший название «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и на Востоке на 1940 и 1941 годы». 18 сентября он был дополнен «Соображениями по развертыванию Вооруженных Сил Красной Армии на случай войны с Финляндией», представлявшими собой план разгрома этой страны, если это окажется необходимым. Но, так как вступление Финляндии в войну в одиночку считалось маловероятным, планирование велось с расчетом на борьбу прежде всего с Германией. Для этого предусматривалось развернуть на Западном ТВД войска трех фронтов: Северо-Западного (СЗФ), Западного (ЗапФ) и Юго-Западного (ЮЗФ). На случай войны с Японией планировалось создать Забайкальский и Дальневосточный фронты.

В новом плане, в отличие от всех предыдущих, наконец были совершенно точно определены все основные противники СССР и сделан правильный вывод о необходимости быть готовым к войне на два фронта: на западе и востоке. Генеральный штаб, несмотря на заключенные с Германией соглашения, верно определил основного противника и возможный состав враждебной СССР коалиции в Европе. Ясна для него была и позиция возможных союзников Германии — Финляндии и Румынии, которые надеялись в союзе с Гитлером вернуть утраченные в 1940 г. территории.

Планом предусматривалось два варианта стратегического развертывания на Западе. Согласно первому из них, главные силы Красной Армии должны были действовать южнее Припятских болот, имея главную задачу разгромить Люблин-Сандомирскую группировку немцев и отрезать Германию от Балкан и прежде всего от румынской нефти (так называемый «южный» вариант, см. схему 9).

Именно этот вариант считался основным. В записке был приведен расчет на создание группировки войск ЮЗФ. В нем указывалось, что с учетом существующей пропускной способности железных дорог юго-запада сосредоточение главных сил армий фронта (68 стрелковых дивизий) может быть закончено лишь на 30-й день от начала мобилизации, только после чего и возможен будет переход в общее наступление для решения поставленных выше задач. Поэтому разработчики честно указали, что «Столь поздние сроки развертывания армий Юго-Западного фронта и являются единственным, но серьезным недостатком данного варианта развертывания».

По второму варианту решающие сражения намечались севернее Брест-Литовска, где задачей советских войск ставилось: нанести поражение главным силам германской армии в пределах Восточной Пруссии и овладеть последней (так называемый «северный» вариант, см. схему 10). При этом в обоих случаях предполагалось, что боевые действия начнутся с активной обороны с задачей прикрытия мобилизации и сосредоточения главных сил советских войск. В записке указывалось, что «Окончательное решение на развертывание будет зависеть от той политической обстановки, которая сложится к началу войны, в условиях же мирного времени считаю необходимым иметь разработанными оба варианта».

Поэтому оба варианта развертывания главных сил Красной Армии (или к югу, или к северу от Бреста) рассматривались как равнозначные. В этом некоторые исследователи усмотрели более гибкий, чем прежде, подход к оценке возможных действий Германии. О возможности принятия окончательного решение по этому весьма важному вопросу говорилось в записке начальника Генштаба Б.М. Шапошникова еще 24 марта 1938 г.:

«Наша разведка производимых нашими вероятными противниками перевозок по сосредоточению позволит определить, где будут развертываться их главные силы, а поэтому, начиная с 10-го дня мобилизации, мы можем также изменить варианты нашего развертывания главных сил, приняв его к северу или югу от Полесья» [435].

Другими словами, все надежды возлагались на эффективность и расторопность нашей разведки. По мнению авторов книги, решение разрабатывать оба варианта развертывания главных сил можно признать оправданным только с точки зрения их предварительной проработки. На практике же, учитывая слаборазвитую транспортную систему страны, в том числе и недостаточную пропускную способность железных дорог, необходимо было заранее, еще в мирное время решить, где сосредоточивать основные усилия — севернее или южнее Полесья. В связи с переносом границы на запад болотистый район реки Припять целиком оказался на территории СССР, еще больше разделив театр военных действий на два разобщенных стратегических направления. Продолжать сидеть сразу на двух стульях, имея перед собой куда более грозного противника, нежели Польша, было по меньшей мере опасно.

Новый план был послан для предварительного ознакомления Сталину, а 5 октября доложен ему и Молотову. По указанию вождя состав войск будущего Юго-Западного фронта был еще больше усилен. Число дивизий довели: стрелковых — с 75 до 80, мотострелковых — с 4 до 5, танковых — с 9 до 11. При этом количество танковых бригад там возросло с 5 до 20, а число авиаполков — с 88 до 140 [436]. В доработанном виде этот план был утвержден Сталиным 14 октября. Но работа над ним продолжалась полным ходом. При этом в соответствии с пожеланиями высшего руководства акцент все больше смещался на южный вариант. 17 ноября Тимошенко и Мерецков подписали доклад «Основные выводы из указаний Политбюро и СНК СССР 5 октября 1940 г. при рассмотрении планов стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на 1941 г.». Согласно ему силы Красной Армии на западе планировалось довести до 182,5 расчетной дивизии и 159 авиаполков, из них 113 дивизий и 140 авиаполков предназначались для Юго-Западного фронта. В результате на юго-западном стратегическом направлении с учетом войск РГК концентрировались 74,5 % всех соединений и 88 % авиачастей Западного ТВД. Окончательное завершение плана в Генштабе намечалось на 15 декабря, а в округах соответствующую документацию должны были подготовить к 1 мая 1941 г. [437]. Однако все эти сроки были сорваны, и главным образом из-за продолжавшихся метаний во мнениях руководства на самом верху армии и государства.

В целях проверки и уточнения нового плана стратегического развертывания и оперативных планов фронтов в конце декабря 1940-го — начале января 1941-го в Москве были проведены оперативно-стратегические сборы высшего командного состава Красной Армии. Сборы получились на редкость представительными, в них участвовали свыше 270 человек, в число которых входили руководящий состав Наркомата обороны и Генштаба, начальники центральных управлений, командующие, члены военных советов и начальники штабов военных округов и армий, начальники военных академий, генерал-инспектора родов войск, а также командиры некоторых корпусов и дивизий. После окончания совещания, составившего первую часть сборов, и празднования нового, 1941 года, под личным руководством наркома Тимошенко проводились широкомасштабные оперативно-стратегические игры. Главной целью игр была отработка вариантов принятого недавно оперативного плана.

Первая из них состоялась 2–6 января 1941 г., всего на месяц позже германских игр, на которых обкатывался предварительный план агрессии против Советского Союза. Но игра в Москве имела совсем иную направленность. «Боевые действия» на ней разыгрывались на северо-западном направлении в соответствии со вторым вариантом недавно утвержденного оперативного плана. Силами «восточных» руководил командующий войсками ЗапОВО генерал-полковник танковых войск Д. Г. Павлов, а противостоявшими им «западными» — командующий войсками КОВО генерал армии Г.К. Жуков. В составе войск сторон в полосе шириной 660 км с обеих сторон «сражались» 92 стрелковые (пехотные), 4 кавалерийские, 6 моторизованных и 12 танковых дивизий, 26 танковых и механизированных бригад, свыше 17,8 тыс. орудий и минометов, более 12,3 тыс. танков, около девяти тысяч самолетов.

На второй игре, проведенной с 8 по 11 января, отрабатывался основной вариант оперативного плана. По составу привлекаемых войск и территории, на которой «действовали» войска, эта игра намного превосходила первую. В полосе шириной около полутора тысяч километров были задействованы 181 стрелковая, 10 кавалерийских, 7 моторизованных и 15 танковых дивизий, 22 танковые и механизированные бригады, около 29 тыс. орудий и минометов, свыше 12,1 тыс. танков, более 10,2 тыс. самолетов. На этот раз Г.К. Жуков командовал войсками «восточных», а «западных» возглавили Д.Г. Павлов и командующий войсками ПрибОВО генерал-лейтенант Ф.И. Кузнецов [438].

Согласно исходным данным, нападение летом 1941 г. в обоих случаях совершили «западные», но действия по отражению «агрессии» на играх не отрабатывались вовсе. Больше того, начальный период войны был полностью проигнорирован. Условный сценарий конфликта предполагал, что за первые неделю-две боевых действий «западные» совместно с их союзниками, не завершив развертывания, осуществили нападение на «восточных» и сумели продвинуться в глубь их территории на 50-120 км. Затем «восточные» наносили мощные контрудары и отбрасывали войска «западных» в исходное положение или даже переносили боевые действия на вражескую землю. Для этого создавалось значительное общее количественное превосходство «восточных» над «западными»: по танкам в первой игре — в два с половиной раза, во второй — в три, по самолетам, соответственно, в 1,7 и 1,3 раза.

Признавая оборону закономерным способом ведения военных действий, командование Красной Армии разработке теории и практике ведения оборонительных действий в стратегическом масштабе уделяло неправомерно мало внимания. С учетом соотношения сил и средств Германии и СССР отразить первый удар противника и ликвидировать достигнутые им успехи предполагалось в любом случае, словно по мановению волшебной палочки. И только с этого момента, собственно, и начинался в обеих играх розыгрыш «боевых действий», посвященных уже отработке наступательных операций «восточных».

Таким образом, игры, вопреки расхожему мнению, не имели ничего общего с реальными проблемами, которые пришлось решать Красной Армии и ее командованию в начальный период Великой Отечественной войны. Основной изъян разрабатываемых планов заключался в том, что все они исходили из возможности угрожаемого периода. Предусмотренный ими ввод в действие планов прикрытия госграницы с целью обеспечения развертывания главных сил намечался в день объявления мобилизации или с началом войны. К сожалению, подтвердилось известное выражение, что «генералы всегда готовятся к прошедшей войне». И не только генералы, как оказалось, но и политики.

Результаты, достигнутые в ходе игр, имели далеко идущие последствия. Прежде всего выяснилось, что наступление на Восточную Пруссию с ее сложными условиями местности, а главное, из-за возведенных там мощных линий укреплений, насыщенных большим количеством стационарных огневых сооружений, сулило мало перспектив. Подкреплял это мнение и недавний печальный опыт прорыва «линии Маннергейма». В противовес этому шансы на успех на юге расценивались значительно выше. В результате был сделан вывод, что нанесение главного удара на юго-западном стратегическом направлении при одновременном сковывании противника путем частных операций на северо-западе и в Румынии позволит решить несколько ключевых стратегических задач и обеспечит дальнейшие успешные действия Красной Армии.

Подводя итоги совещания высшего руководящего состава РККА, нарком Тимошенко 31 декабря 1940 г. отметил, что в ходе его обсуждались новые злободневные и проблемные вопросы военного искусства. В обстановке «смелой индивидуальной и коллективной творческой деятельности, являющейся базой военной науки и военного искусства, ‹…› мы начинаем создавать новые основы, новые предпосылки для дальнейшего роста нашей Красной Армии». Нарком не мог обойтись без славословий в адрес вождя: «мы «‹…› углубляем и расширяем ту перестройку в Красной Армии, которую стали осуществлять по директиве товарища Сталина полгода тому назад. ‹…›Мы начали по-настоящему выполнять указания товарища Сталина о поднятии военно-идеологического уровня наших командных кадров и положили начало созданию своей собственной военной идеологии» (выделено нами. — Авт.).

Заметим, что автократия, как правило, не совместима с подлинной наукой. Как тут не вспомнить Жомини, который обосновал и применил «принцип духовной независимости военного теоретика и историка, способность смело высказывать монарху свои рекомендации. Подлинный ученый свободен от гнева и пристрастий». «Я не знаю ни одного другого более независимого исследователя, кроме Жомини», — писал один из последователей генерала. По оценке Свечина, Жомини был «интернационалистом» — в том смысле, что военная теория не может быть разработана в узких рамках одной нации.

Тимошенко постарался принизить значение побед вермахта над англо-французскими войсками, заявив: «В смысле стратегического творчества опыт войны в Европе, пожалуй, не дает ничего нового». Обосновывать сей глубокомысленный вывод нарком не стал, дав понять присутствующим, что вопросами стратегии может заниматься только товарищ Сталин. Однако далее Тимошенко не смог не отметить, что «в области оперативного искусства, в области фронтовой и армейской операции происходят крупные изменения. ‹…› сила и успех современного наступления — в высоком темпе и непрерывности наступления», которые обеспечиваются «массированным применением мотомеханизированных и авиационных соединений, используемых для нанесения первого удара и для непрерывного развития удара в глубину». При этом «‹…› роль пехоты при атаке изменилась. Из ударного средства она превратилась в основание бронированного ударного клина, который острием танковых дивизий врезывался в глубину территории противника».

Нарком посчитал нужным подчеркнуть: «Огромное значение в успехах германской армии в войне 1939–1940 гг. имела тщательная подготовка театров предстоящих военных действий и операций: развитие автомобильных и рельсовых путей; создание аэродромной сети как на своей территории, так и агентурное ее обеспечение на территории противника; массовое насаждение агентуры в полосе предстоящих операций (создание паники среди населения, быстрая информация о группировках войск или важных передвижениях); подготовка передовых баз материально-технического обеспечения; накопление восстановительных средств путей сообщения». И сделал вывод: «При изучении армейской и фронтовой операции нам необходимо постоянно учитывать реальную материальную базу, с прогнозом на будущее, в связи с ростом экономики нашей страны» [439].

Уделил Тимошенко внимание и обороне. Он отметил, что «Ряд успешно проведенных на Западе прорывов в войне 1939–1940 гг. породил у некоторых исследователей мысль о кризисе современной обороны. Такой вывод не обоснован. Его нельзя делать из того, что ни на польском, ни на французском фронтах немцы не встретили должного отпора.

‹…› Опыт войны показывает, что современная оборона не может ограничиться одной тактической зоной сопротивления, что против новых глубоких способов прорыва необходим второй и, пожалуй, третий оперативный эшелон обороны, состоящий из оперативных резервов, специальных противотанковых частей и других средств, опирающийся на подготовленные в тылу оборонительные противотанковые районы или рубежи. При этих условиях оборона приобретает вновь свою устойчивость и сохраняет все права гражданства и в будущем ‹…›» [440]. Однако вопрос, при каких условиях оборона имеет право на существование и в стратегическом масштабе, так и не был поднят. И неудивительно: хотя сам Сталин на этом совещании не присутствовал, он лично отредактировал заключительное слово наркома обороны. Кроме немногих замечаний, им были вписаны фразы: «К обороне приступают для того, чтобы подготовить наступление» и «Оборона особенно выгодна лишь в том случае, если она мыслится как средство для организации наступления, а не как самоцель» [441].

К сожалению тех, кто мог по-настоящему оценить новые идеи и способы ведения войны, использованные немцами в Польше и на Западе, и высказать смело свое мнение, на совещании не оказалось. Почти не осталось их и во всех вооруженных силах. Инакомыслие к этому времени было в основном выкорчевано. А жаль. Например, видный военный теоретик Г.С. Иссерсон[77], имевший к тому же большой опыт командной и штабной работы, мог бы высказать свои мысли о содержании начального периода войны. В 1940 г. он на основе глубокого анализа опыта начавшейся Второй мировой войны написал небольшую, но весьма интересную книгу «Новые формы борьбы (опыт исследования современных войн)», где сделал поучительные выводы о способах развязывания современных войн и формах ведения начальных операций. В ней он за год до Великой Отечественной войны пророчески утверждал:

«Война вообще не объявляется. Она просто начинается заранее развернутыми вооруженными силами. Мобилизация и сосредоточение относятся не к периоду после наступления состояния войны, как это было в 1914 году, а незаметно, постепенно проводятся задолго до этого. Разумеется, полностью скрыть это невозможно. В тех или иных размерах о сосредоточении становится известным.

Например, не оказывается развернутой огромная вооруженная сила. После этого остается только дать сигнал, и война сразу разражается в своем полном масштабе» [442].

К несчастью, никто из власть имущих в СССР не пожелал прислушаться к мнению Иссерсона. Хотя его идеи были замечены и «отмечены»: Иссерсона арестовали за две недели до начала войны. Расстрелять не пожелали (за что? — ведь его прогноз полностью подтвердился), но осудили на 10 лет ИТЛ и 5 лет поражения в правах.

Как показали дальнейшие события, в сущности германской стратегии блицкрига, обеспечившей быстрые победы вермахта в Польше и во Франции, наши военные руководители по-настоящему разобраться не сумели. Слона «блицкрига» Тимошенко так и не приметил… И весьма актуальный вопрос, что же можно и нужно противопоставить массированному применению танковых и механизированных соединений противника, непрерывно поддерживаемых ударами авиации, должного внимания не получил. Несмотря на некоторые прорывы в теории военного дела, над основной массой командиров, особенно выходцев из народных низов, продолжал довлеть опыт Первой мировой и Гражданской войн. Изменившийся характер начального периода войны так и не был учтен при планировании первых операций и подготовке командных кадров, штабов и войск.

Однако впечатляющие успехи немцев в сражениях, развернувшихся на Западе в мае 1940 года заставили командование Красной Армии пересмотреть свое критическое отношение к созданию крупных танковых и механизированных соединений. Не дожидаясь окончания боев во Франции, было принято решение вновь сформировать танковые корпуса, поспешно распущенные сразу после польской кампании всего полгода назад, но уже в другом, более мощном составе.

По итогам игр в высшем руководящем эшелоне Красной Армии произошли существенные кадровые перестановки. На Сталина произвел благоприятное впечатление доклад Жукова на совещании (он же не знал, что доклад написал полковник Баграмян), и то, что тот действовал заметно лучше своих оппонентов. И 14 января 1941 г. Постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) «О начальнике Генерального штаба и командующих войсками военных округов» на место Мерецкова был назначен Г. К. Жуков. Он занял этот ответственнейший пост, несмотря на полное отсутствие у него соответствующего образования и открытую неприязнь к штабной работе. Что послужило причиной такого назначения, ведомо только Сталину. Жуков лично докладывал вождю о разгроме 6-й японской армии на р. Халхин-Гол[78]. Ему понравилась деятельность Жукова в качестве командующего войсками Киевского военного округа и то, как он выдворял румын из Бессарабии. Сталину импонировали смелые, энергичные люди с твердой волей и, конечно, преданные ему лично. Он доверял кавалеристам, выходцам из 1-й Конной армии — Тимошенко, Буденному, Щаденко и другим[79]. Когда 7 мая 1940 г. в РККА были учреждены звания генералов, Жукову в числе первых было присвоено звание генерала армии. Назначенный вместо Жукова на освободившуюся должность командующего КОВО М.П. Кирпонос 22 февраля 1941 г. получил звание генерал-полковника. Тем же постановлением были присвоены очередные воинские звания недавним оппонентам Жукова по играм: Павлов был повышен до генерала армии, а Кузнецов стал генерал-полковником.

Не теряя времени на раскачку, Жуков энергично принялся за ранее незнакомую ему работу. По его указанию оперативное управление Генштаба под руководством генерал-лейтенанта Г.К. Маландина приступило к уточнению недавно принятых «Соображений…» в соответствии с итогами только что проведенных оперативно-стратегических игр. 11 марта эта работа была завершена. В преамбуле нового плана говорилось:

«В связи с проводимыми в Красной Армии в 1941 году крупными организационными мероприятиями докладываю на Ваше усмотрение уточненный план стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на западе и на востоке» (выделено нами. — Авт.) [443].

Под запиской были заделаны подписи наркома обороны маршала С. Тимошенко и начальника Генерального штаба Красной Армии генерала армии Г. Жукова. А подписал ее только собственноручно исполнивший записку генерал-майор Василевский. Есть смысл подробнее рассмотреть этот документ, составленный всего затри месяца до начала войны. Там подчеркивалось:

«Сложившаяся политическая обстановка в Европе заставляет обратить исключительное внимание на оборону наших западных границ.

‹…› Германия в настоящее время имеет развернутыми 225 пехотных, 20 танковых и 15 моторизованных дивизий, а всего до 260 дивизий, 20 000 полевых орудий всех калибров, 10 000 танков и до 15 000 самолетов, из них 9000–9500 боевых» [444].

На самом деле в марте Германия располагала 191 дивизией и 4296 боевыми самолетами, включая транспортные. На 1 апреля у нее было 11 627 полевых орудий, не считая трофейных, которых тогда было сравнительно немного, а через два месяца, на 1 июня, — только 5162 танка [445]. Как мы видим, все цифры при оценке сил Германии были явно завышены.

Казалось бы, что это неплохо: на пороге войны лучше ошибиться в большую сторону, чтобы исключить возможность недооценки степени угрозы и, соответственно, скорректировать соответственно свои планы. Но столь значительная ошибка в оценке противника в дальнейшем сыграла злую шутку с аналитиками Генштаба и привела их к неверным выводам относительно готовности вермахта к нападению.

Согласно плану, центр тяжести советских усилий в будущей войне окончательно переносился южнее Припятских болот. То же самое ожидалось и от потенциального противника:

«Германия, вероятнее всего, развернет свои главные силы на юго-востоке — от Седлец до Венгрии, с тем чтобы ударом на Бердичев, Киев захватить Украину.

Этот удар, по-видимому, будет сопровождаться вспомогательным ударом на севере — из Восточной Пруссии на Двинск и Ригу или концентрическими ударами со стороны Су валки и Бреста на Волковыск, Барановичи».

В то же время не исключалось:

«‹…› что немцы сосредоточат свои главные силы в Восточной Пруссии и на Варшавском направлении, с тем чтобы через Литовскую ССР нанести и развить главный удар в направлении на Ригу или на Ковно, Двинск.

Одновременно необходимо ожидать вспомогательных концентрических ударов со стороны Ломжи и Бреста с последующим развитием их в направлении Барановичи, Минск».

При этом совершенно необоснованно предполагалось, что:

«Примерный срок развертывания германских армий на наших западных границах — 10-15-й день от начала сосредоточения» [446]. Приблизительно такой же срок отводился для этого и советским войскам. Ожидалось, что Румынии для развертывания войск потребуется 15–20 суток, а Финляндии и того больше — 20–25.

Первые бои будущей войны представлялись советскому руководству столкновением передовых частей, как это происходило в начале Первой мировой войны. До начала сражения между основными силами должны были пройти несколько дней, за которые в СССР надеялись успеть провести мобилизацию и развертывание своих вооруженных сил. Наглядный пример майского наступления на Западе в 1940 г., когда немцы вложили практически все имеющиеся силы в первый удар и, благодаря этому, быстро добились решающего успеха, к несчастью, не стал уроком для командования Красной Армии.

Генштаб предполагал следующую группировку сил противника при первом варианте развертывания:

— к северу от нижнего течения р. Западный Буг до Балтийского моря — 30–40 пехотных, 3–5 танковых дивизий, 2–4 мотодивизий, до 3570 орудий и до 2000 танков;

— к югу от р. Западный Буг до границы с Венгрией — до 110 пехотных, 14 танковых, 10 моторизованных дивизий до 11 500 орудий, 7500 танков и большая часть авиации, плюс венгерские и румынские войска.

Во втором варианте действий Германии ожидалось, что немцы выделят для действий на севере до 130 дивизий, большую часть своей артиллерии, танков и авиации, оставив для действий на юге 30–40 пехотных дивизий, часть танков и авиации. При этом в обоих вариантах западное направление считалось второстепенным, и удар в направлении Минска рассматривался как вспомогательный. Возможный состав вражеских группировок, которые могли быть развернуты на границах СССР в марте 1941 г. (с учетом сил сателлитов), показан в таблице 6.1.

В записке особо оговаривалось, что 200 немецких дивизий могут быть направлены против СССР только при условии окончания войны с Англией. Но самое главное: в плане не было четко определено, какой же вариант действий противника из двух наиболее вероятен, хотя они самым кардинальным образом (по распределению сил) отличались друг от друга. А от этого зависел и основной вариант стратегического развертывания основных сил Красной Армии на западе. За такую оценку противника слушателю академии Генерального штаба больше тройки не поставили бы. Двойку ставить нельзя: все-таки вскрыты три возможных стратегических направления наступления противника на глубину первых операций. При этом, судя по приводимому в документе распределению сил на них, главный удар противника ожидался в полосе Юго-Западного фронта. Но не будем обвинять Василевского и командование Красной Армии в неграмотности — этот вопрос был уже решен «высшей инстанцией». И Генштабу оставалось в соответствии с этим решением только распределить силы между Западом, Востоком и финским фронтом.

Вообще, документ производит странное впечатление: слишком много неясностей в оценке возможных оперативных планов противника на западе. Ближайшие и последующие задачи войск противника по направлениям просматриваются, а каковы дальнейшие? В плане вообще не сделана попытка определить, с какой же целью Германия может развернуть на своей восточной границе столь крупную группировку сухопутных войск. Из приведенной оценки противника получалось, что Гитлер просто хочет отобрать у Сталина то, что он уступил ему по пакту Молотова-Риббентропа — не более того. Похоже на полицейскую операцию с целью наказать непослушного союзника. И для этого могут быть развернуты столь крупные силы, перечисленные во втором разделе плана? Может быть, разработчики боялись, что их обвинят в пораженческих настроениях? Нет, скорее всего, они априори считали, что первые удары врага в любом случае будут отражены.

Основа решения на операцию в наступлении — выбор направления главного удара, в обороне — направления (района) сосредоточения основных усилий. Нереально быть сильным везде. Важно быть сильным в нужном месте и в нужный момент. При протяженности линии фронта около 1500 километров особенно важно сделать правильный выбор направления (района) сосредоточения основных усилий. Ошибка в распределении своих сил в первых стратегических операциях вела к тяжелым последствиям. Поскольку предполагалось, что агрессором может выступить Германия, необходимо было определить наиболее вероятное направление главного удара вермахта и в соответствии с этим противопоставить ему силы, достаточные для отражения нападения. Невозможно оборонять все и вся — для этого всегда не хватает сил. Известно крылатое выражение — «кто обороняет все, не обороняет ничего». Тем более, если вооруженные силы содержатся по штатам мирного времени.

При разработке плана развертывания исходили из того, что противник будет наносить главный удар на юго-западном стратегическом направлении. И здесь же сосредоточивались основные силы Красной Армии. Сосредоточивались не столько для отражения нападения противника, сколько для проведения в последующем наступательной операции с целью разгрома его главной группировки и отсечения Германии от ее союзников и прежде всего от румынской нефти. Столкновение двух крупнейших группировок войск сторон неизбежно могло привести к затяжным боям с неясным исходом.

Направление главного удара противника определяется путем глубокого анализа данных о его намерениях и возможностях, боевом составе, группировке сил и средств, боеспособности, сильных и слабых сторонах, способов боевых действий. При этом при оценке намерений вероятного противника надо было обязательно учитывать возможность дезинформации с его стороны. В то время достоверными и к тому же конкретными сведениями о противнике советское командование не располагало. Ответственными за этот важнейший участок работы были разведывательные органы. Они, к несчастью, оказались совсем не на высоте. И немудрено, ведь в годы репрессий советская военная разведка понесла весьма чувствительные потери. Ее центральный аппарат был почти полностью уничтожен. Достаточно посмотреть на список ее предвоенных руководителей, сменявших друг друга с калейдоскопической быстротой: Я: К. Берзин, СП. Урицкий, А.М. Никонов, С.Г. Гендин, А.Г. Орлов, И.И. Проскуров. Все они без исключения были расстреляны.

К чему привела эта кадровая карусель, можно узнать из доклада начальника Разведуправления И.И. Проскурова наркому обороны и комиссии ЦК ВКП(б) от 25 мая 1940 г.:

«Последние два года были периодом чистки агентурных управлений и разведорганов. ‹…› За эти годы органами НКВД арестовано свыше 200 человек, заменен весь руководящий состав до начальников отделов включительно. За время моего командования только из центрального аппарата и подчиненных ему частей отчислено по различным политическим причинам и деловым соображениям 365 человек. Принято вновь 326 человек, абсолютное большинство из которых без разведывательной подготовки» [448].

Каких результатов в своей деятельности могли добиться люди, пришедшие работать в военную разведку без специальной разведывательной подготовки? Ответ на этот, по существу, риторический вопрос дает «Акт о приеме Наркомата Обороны Союза СССР тов. Тимошенко С.К. от тов. Ворошилова К.Е.», составленный в мае 1940 г.:

«Организация разведки является одним из наиболее слабых участков в работе Наркомата обороны. Организационной разведки и систематического поступления данных об иностранных армиях не имеется.

Работа Разведывательного Управления не связана с работой Генерального штаба. Наркомат обороны не имеет в лице Разведывательного Управления органа, обеспечивающего Красную Армию данными об организации, состоянии, вооружении, подготовке к развертыванию иностранных армий. К моменту приема Наркомат обороны такими разведывательными данными не располагает. Театры военных действий и их подготовка не изучены» [449].

К этому добавилось и неприкрытое пренебрежение Сталина данными военной разведки. Это можно проследить по числу личных докладов вождю руководителями Разведывательного управления РККА. Прежний начальник управления Берзин за 11 с половиной лет работы попал к нему на прием 14 раз. Из них трижды — в июле и сентябре 1937 г., сразу после того, как он вернулся из Испании. Сменивший его на срок два года и два месяца Урицкий был у Сталина 13 раз, или каждые два месяца. Сталин оказал ему необычное внимание, ведь его преемники — Никонов, Гендин и Орлов — так и не удостоились его приема, Зато своего выдвиженца из авиации Проскурова за 15 месяцев пребывания на должности начальника Разведуправления вождь принял целых 10 раз. А вот занявший этот пост с 11 июля 1940 г. Ф.И. Голиков в том году побывал у Сталина только четыре раза: 11 октября, 20, 22 и 25 ноября, проведя у него в общей сложности 3 часа 20 минут. С начала 1941 г. до самой войны он попал к нему лишь однажды, 11 апреля, да и то всего на полчаса [450].

Примечательно, что Разведывательное управление, с 26 июля 1940 г. формально являясь одним из подразделений Генерального штаба, на деле напрямую подчинялось Сталину. Донесения Голикова направлялись непосредственно к нему, якобы минуя руководство Генштаба. В связи с этим утверждается, что многие данные военной разведки вообще не попадали к военным и потому не могли учитываться ими при оперативном планировании. Это утверждение не соответствует действительности. Так, по свидетельству бывшего начальника отдела информации Разведывательного управления подполковника В.А. Новобранца военные разведчики тщательно отслеживали обстановку на театрах военных действий. Данные о вооруженных силах вероятных противников суммировались, анализировались и отражались в ежемесячных разведывательных сводках, которые утверждались начальником управления. Эти разведсводки рассылались всем членам правительства и Политбюро, в Генеральный штаб, в центральные управления Наркомата обороны, штабам военных округов и в соединения до штаба корпуса включительно. Другое дело, что Голиков, боясь противоречить мнению Сталина, всячески смягчал выводы своих подчиненных, объявляя многие сведения дезинформацией.

При этом сам Сталин испытывал куда большее доверие к агентуре, работавшей по линии НКВД и НКГБ, и внимательно следил за ее работой. Но чекистская разведка, как и военная, тоже была полностью разгромлена недавними репрессиями. Ее тогдашнее состояние откровенно описано в совершенно секретном отчете 1-го (разведывательного) управления Наркомата госбезопасности за период с 1939 г. до апреля 1941 г.:

«К началу 1939 года, в результате разоблачения вражеского руководства в то время Иностранного отдела, почти все резиденты за кордоном были отозваны и отстранены от работы. Большинство из них затем было арестовано, а остальная часть подлежала проверке. Ни о какой разведывательной работе за кордоном при этом положении не могло быть и речи. Задача состояла в том, чтобы, наряду с созданием аппарата самого Отдела, создать и аппарат резидентур за кордоном» [451].

Заново воссоздать уничтоженную агентурную сеть за рубежом очень непросто. Это требует долгие годы кропотливого труда настоящих профессионалов своего дела. К тому же чекисты занимались, главным образом, политическими вопросами, разбираясь в них намного лучше, чем в военных. Все эти проблемы с разведкой, несомненно, способствовали фатальной ошибке с определением направления главного удара вермахта со всеми вытекающими отсюда трагическими последствиями.

В IV разделе плана Генштаба были изложены основы стратегического развертывания наших войск с распределением их по театрам военных действий (см. таблицу 6.2).

Общее число дивизий и доля соединений, развертываемых на Западе с учетом Финляндии, по новому плану заметно выросли. Нужно только отметить, что предыдущий план предусматривал, кроме перечисленных в таблице, развертывание еще 40 дополнительных стрелковых дивизий на Западе и двух — на Востоке в течение первого месяца войны. Добавим, что появление 30 японских пехотных дивизий, из числа учтенных в таблице, в Северной Маньчжурии ожидалось только к концу второго месяца от начала сосредоточения, поэтому соотношение сил на Дальнем Востоке на первом этапе боевых действий предполагалось почти равным. Перед советскими войсками на дальневосточном ТВД ставилась задача уничтожить первый эшелон японской армии еще до сосредоточения ее второго эшелона [452].

Таким образом, главным окончательно выбрали юго-западное стратегическое направление. Это был крупнейший стратегический просчет политического (в первую очередь) и военного руководства страны, во многом предопределивший дальнейший ход Великой Отечественной войны. В обстановке укрепившегося за последние годы непререкаемого авторитета Сталина свободное обсуждение важнейших проблем подготовки армии и флота к войне было невозможно. Чехарда со сменой руководящих лиц в НКО тоже не способствовала разработке планов, наиболее соответствующих складывающейся обстановке. Ее особенно наглядно иллюстрирует пример оперативного управления Генштаба, этой сердцевины «мозга армии». За шесть предвоенных лет там поменялись семь начальников [453]. Непосредственно перед войной сменилось практически все руководство Наркомата обороны, Генерального штаба, главных и центральных управлений, военной разведки, командование войск военных округов и флотов. Руководить практическим осуществлением мероприятий, намеченных новым планом, с февраля 1941 г. пришлось уже генералу армии Г.К. Жукову. В связи с этим иногда заявляют, а что мог сделать Жуков за пять с половиной месяцев, оставшихся до начала войны, если все было решено его предшественниками и «высшей инстанцией», то бишь, Сталиным?

Между тем, некоторые исследователи не согласны с самим выражением «просчет» в отношении выбора юго-западного направления в качестве главного. По их мнению, Сталин осенью 1940 и даже весной 1941 г. не допускал возможности нападения Германии на Советский Союз. Во-первых, потому, что Германия продолжала бесперспективную борьбу с Британией, во-вторых, он знал, что по соотношению сил и ресурсов Красная Армия намного сильнее вермахта. Следовательно, не было необходимости считать юго-западное стратегическое направление главным при нападении Германии на СССР, ибо таких действий от Гитлера не ждали (?!). Поэтому оперативное развертывание 1941 г., что якобы отлично показали январские штабные игры, строилось, как они считают, на идее внезапного и сокрушительного вторжения РККА в Европу. Однако удар вермахта, де-факто объективно оказавшийся упреждающим, это несостоявшееся вторжение перечеркнул, сделав бессмысленными все планы и намерения Сталина. Отсюда делается вывод: концентрация главных сил РККА на юго-западном стратегическом направлении к 22 июня 1941 г. — не «просчет» в определении основного операционного направления действий вероятного противника, а естественное следствие порочных для страны военно-политических устремлений Сталина и руководства ВКП(б). А Генштаб и Наркомат обороны начиная с августа 1939 г. выступали здесь лишь инструментами осуществления замыслов «Хозяина», ЦК и Политбюро.

Сторонники этой точки зрения, во-первых, неправильно трактуют тематику игр. Что же, по их мнению, Красной Армии, отразив первый удар агрессора, следовало продолжать и далее вести только оборонительные действия? Во-вторых, в спорный тезис о «просчете» они намеренно или невольно вкладывают совершенно другой смысл. А он заключался не в усилении юго-западного направления: это естественно — усилить фронт на вероятном направлении главного удара врага.

Просчет заключался в неправильной оценке намерений противника и, соответственно, в ослаблении западного стратегического направления, что стало одной из основных причин целой серии катастроф 1941 г. Что касается идеи внезапного и сокрушительного вторжения РККА в Европу в 1941 г., якобы планируемого Сталиным (с подачи Тимошенко и Жукова), то этот вопрос мы рассмотрим подробнее несколько позже. А пока отметим, что мартовский план по неизвестной пока причине не был утвержден Сталиным [454].

По результатам оперативных игр в Генштабе, состоявшихся в январе 1941 г., в последующие планы военных действий вносились соответствующие коррективы, но юго-западное стратегическое направление неизменно оставалось главным. В своей основе принятое распределение сил по направлениям не менялось вплоть до начала войны. Война же доказала правоту предвидения Шапошникова: главный удар немцы нанесли, как он и ожидал, севернее Припятских болот, через Минск на Москву. Они не планировали вести против СССР войну на истощение. А для очередного блицкрига экономические цели стояли не на первом плане — главным считалось разгромить вооруженные силы противника, а остальное приложится. Неправильно определив вероятное направление главного удара противника, наше командование неверно распределило свои силы, ослабив важнейшее западное стратегическое направление. Это поставило Красную Армию на грань полного поражения.

Разработка мобилизационных планов. План стратегического развертывания и замысел первых стратегических операций были рассчитаны на полное отмобилизование Красной Армии до начала боевых действий. Планомерный и своевременный переход от организации и штатов армии мирного времени к организации и штатам военного времени осуществлялся на основе мобилизационного плана, наличие которого является одним из условий обеспечения обороноспособности государства. Другими словами, мобплан — это план перевода вооруженных сил в состояние, обеспечивающее выполнение задач, определенных планом стратегического развертывания, а экономики страны — на рельсы военного времени. Он включает мероприятия по мобилизации: подаче и приему призывного контингента, автотракторной техники и лошадей из народного хозяйства, сдаче (приему) военных городков, развертыванию военных училищ и переводу их на ускоренный срок обучения, переход предприятий народного хозяйства на производство военной продукции и т. п. Без мобилизационного плана невозможно обеспечить полную боевую готовность войск: самые умные и глубоко продуманные оперативно-стратегические планы могут оказаться бесплодными, если не будут подкреплены людскими и материально-техническими ресурсами. План мобилизации зависел от мобилизационных возможностей страны, которые, меняясь, в свою очередь оказывали влияние на планы стратегического развертывания вооруженных сил.

В рассматриваемый период мобилизационные возможности СССР определялись ходом выполнения планов третьей пятилетки (1938–1942 гг.). В ее начале действовал мобилизационный план Красной Армии на 1938–1939 гг. МП-22, утвержденный Комитетом Обороны 29 ноября 1937 года. Согласно ему численность РККА мирного времени к 1 января 1939 г. доводилась до 1 665 790 человек, а в случае войны должна была достичь 6 503 500 бойцов. В ходе мобилизации предусматривалось развернуть 170 стрелковых и 29 кавалерийских дивизий, 31 танковую бригаду, в том числе четыре тяжелые, 155 авиабригад, а также 100 артиллерийских полков, из которых 57 были корпусными, а остальные — РГК. На вооружении планировалось иметь 15 613 танков, 15 218 орудий и 305 780 автомобилей. Кроме того, предусматривалось формирование еще 30 стрелковых дивизий, четырех артполков РГК и 80 авиабригад второй очереди [455].

По этому плану была проведена частичная мобилизация семи округов в сентябре 1939 г. На его основе были развернуты войска действующей армии и во время войны с Финляндией. Большие изменения в составе и дислокации войск округов, а также реорганизация военных комиссариатов, проведенная на основе Закона о всеобщей воинской обязанности, принятого 1 сентября 1939 г., требовали немедленного пересмотра мобилизационного плана. Однако работа по созданию нового плана недопустимо затянулась. Об этом свидетельствуют следующие документы. В акте передачи Наркомата обороны К.Е. Ворошиловым новому наркому СК. Тимошенко в мае 1940 г. указывалось:

«В связи с войной и значительным передислоцированием войск мобилизационный план нарушен. Нового мобилизационного плана Наркомат Обороны не имеет.

Мероприятия по отмобилизованию распорядительным порядком не закончены разработкой» [456].

То же самое отмечалось и в акте передачи Генштаба Б.М. Шапошниковым К.А. Мерецкову в августе 1940 г.:

«В связи с проведением оргмероприятий, передислокацией частей и изменением границ военных округов действующий мобплан в корне нарушен и требует полной переработки. В настоящее время армия не имеет плана мобилизации» [457].

Отсутствие мобплана привело к резкому снижению мобилизационной готовности вооруженных сил, поставив под вопрос реальность планов стратегического и оперативного развертывания, выполнение которых невозможно без своевременных поставок людских и материально-технических ресурсов. Вновь назначенное руководство НКО немедленно приступило к разработке нового мобплана (МП-40). Но время было упущено. К тому же мобилизационная заявка НКО, представленная в июне 1940 г. и еще окончательно не утвержденная Комитетом Обороны, в связи со значительными изменениями схемы организационного развертывания устарела и потребовала пересмотра. А новая заявка по основным видам вооружения и боевой техники могла быть представлена в 10-дневный срок лишь после утверждения схемы организационного развертывания. Схемы оргразвертывания определяли порядок развертывания войск военного округа (армии), их состав, дислокацию и сроки готовности. К работе с ними в полном объеме допускались командующий войсками округа (армии) и его заместители, член Военного совета, начальник штаба и его заместители, начальники управлений и отделов — в объеме их служебной деятельности. В войсковые части высылались лишь выписки из этих схем.

7 февраля 1940 г. округа были оповещены, что указания по разработке новых мобпланов будут даны одновременно с новой схемой развертывания. В связи с частыми изменениями схем развертывания приходилось пересматривать и мобилизационные планы, как общие, так и частные. Насколько это осложняло разработку мобилизационных планов, можно проследить на примере танковых войск Красной Армии, которые накануне войны подверглись неоднократным и наиболее кардинальным преобразованиям.

Впечатляющие результаты кампании 1940 г. на Западе вызвали срочные изменения в организационной структуре Красной Армии. Главной ударной силой вермахта там были моторизованные корпуса, состоящие из танковых и моторизованных дивизий. Неудивительно, что еще в самый разгар боев во Франции, 21 мая 1940 г., Сталин вызвал к себе начальника Генштаба РККА Шапошникова, его заместителя И. В. Смородинова и начальника АБТУ Красной Армии Д.Г. Павлова. Он дал им указание незамедлительно сформировать несколько танковых корпусов по подобию немецких. По мнению Сталина, в корпуса необходимо было включить две танковые и одну мотострелковую дивизию. В их танковых полках он пожелал иметь не менее 200 танков, а всего в корпусе — 1000–1200 танков. Отметим, что всего полгода назад советские танковые корпуса, состоявшие из двух танковых и одной моторизованной бригад и имевшие на вооружении 560 танков, были признаны слишком громоздкими и трудноуправляемыми. Собственно, это и явилось главной причиной их расформирования. Смородинов вместе с Павловым засели за составление штатов будущих соединений. Уже 27 мая Тимошенко с Шапошниковым прибыли на прием к Сталину с детально разработанным предложением сформировать шесть танковых корпусов. Каждый из них должен был иметь на вооружении 1030 танков. Кроме двух танковых и одной моторизованной дивизии, туда входили мотоциклетный полк, дорожный батальон и батальон связи, а также разведывательная авиаэскадрилья. Сталину число предложенных соединений показалось недостаточным, поэтому через пять дней проект был существенно переработан.

Новый вариант предусматривал формирование уже восьми танковых корпусов предложенного состава. Их планировали распределить следующим образом: по два корпуса получали Белорусский и Киевский военные округа и по одному — Ленинградский, Одесский, Московский и Забайкальский. Кроме корпусов, создавались две отдельные танковые дивизии для Закавказского и Среднеазиатского военных округов. На формирование всех этих новых соединений обращались пять управлений стрелковых и два управления кавалерийских корпусов, шесть стрелковых и пять кавалерийских дивизий, 17 танковых бригад, а также четыре существовавшие к тому времени моторизованные дивизии. Кроме них, в составе танковых войск Красной Армии сохранялись 26 танковых бригад, три мотоброневые бригады, учебные полк и батальон, а также 18 танковых батальонов стрелковых дивизий [458]. На этот раз одобрение Сталина было получено, и 9 цюня Тимошенко утвердил план формирования новых корпусов и разослал соответствующие приказы по округам. При этом вместо танковых их решили назвать механизированными.

Это было своевременное и правильное мероприятие, которое имело под собой прочную материальную базу. СССР тогда располагал вполне достаточным количеством боевой техники, снаряжения и транспорта для их полного укомплектования. Хватало для них и обученного личного и командного состава. Поэтому уже к началу октября 1940 г. их штаты были полностью заполнены людьми, хотя положение с боевой техникой было несколько похуже. Половина мехкорпусов получила 83-102 % штатных танков, еще три — 61–78 % и только в одном имелось налицо лишь 47 % [459]. В этих условиях напрашивалось решение не только окончательно завершить оснащение первых восьми мехкорпусов, но и на базе имеющихся ресурсов сформировать больше этих мощных соединений. Такое решение последовало без промедления.

В августе 1940 г. было принято постановление партии и правительства «О плане накопления госрезервов и мобзапасов на 1940 год». Очередной вариант мобилизационного плана был подготовлен к сентябрю 1940 г. Он учитывал итоги только что закончившейся кампании на Западе и был увязан с уже упоминавшимся проектом оперативного плана войны, который после существенных изменений в распределении войск по направлениям был утвержден 14 октября. Одновременно был утвержден и мобплан МП-40, согласно которому предусматривалось формирование пятидесяти авиадивизий, трех корпусов и одной дивизии ПВО. Он закрепил уже почти завершенное к этому времени появление в Красной Армии восьми мехкорпусов и двух отдельных танковых дивизий. После мобилизации численность Красной Армии должна была достичь 8 678 135 человек [460]. В течение первых трех месяцев войны планировалось сформировать еще 30 стрелковых дивизий и восемь управлений стрелковых корпусов, а в последующие девять месяцев — дополнительно 30 стрелковых дивизий и семь управлений стрелковых корпусов, четыре танковые и две моторизованные дивизии, а также ряд других частей и соединений. Таким образом, к концу первого года войны Красная Армия должна была иметь 80 стрелковых и 10 механизированных корпусов, а всего 292 различные дивизии сухопутных войск [461].

В тот же день Тимошенко и Мерецков послали в Политбюро и СНК СССР предложения о создании новых частей и соединений. Самым крупным из них был еще один, девятый по счету мехкорпус, предназначенный для КОВО. В целях усиления артиллерии РГК предлагалось сформировать три пушечных 122-мм, четыре гаубичных 152-мм, один гаубичный 203-мм артполков, один пушечный 210-мм, три гаубичных 280-мм и один гаубичный 305-мм артдивизион. Кроме того, предлагалось дополнительно сформировать восемь корпусных артполков (это позволяло довести их общее количество до 73 в мирное и 83 в военное время). Причем корпусные и артиллерийские полки РГК в ЗакВО, СКВО, ОдВО, КОВО, ЗапОВО и ПрибОВО предлагалось содержать частично по штатам военного времени, а частично в 80 % от этих штатов, что обеспечивало их повышенную боевую готовность. Для борьбы с вражескими танками планировалось сформировать 20 пулеметно-артиллерийских моторизованных бригад. 20 вновь создаваемых отдельных танковых бригад Т-26 предназначались для усиления и сопровождения пехоты в бою. Их добавление к уже существующим формированиям позволяло обеспечить каждый стрелковый корпус бригадой танков непосредственной поддержки пехоты. Готовность новых соединений планировалась к началу лета 1941 г. На базе опыта, полученного на учениях, намечалось реорганизовать шесть существующих авиадесантных бригад в более мощные бригады, способные действовать самостоятельно. Согласно плану создание частей следовало завершить к 1 мая 1941 г., а полностью обеспечить их материальной частью к 1 октября 1941 г. Численность Красной Армии мирного времени устанавливалась в 3 574 705 человек [462]. 16 октября все эти предложения были утверждены.

В связи с изменением некоторых положений оперативного плана пришлось перерабатывать и мобплан. По его новому варианту, представленному 23 января 1941 г., численность Красной Армии по штатам военного времени предлагалось увеличить до 10 058 791 человека, число стрелковых дивизий довести до 209 (увеличение на 42 дивизии), мехкорпусов — до девяти (увеличение на один мк), авиадивизий — до 79 (рост на 24 ад), авиаполков — до 343 (увеличение на 10 ап) [463]. Количество боевой техники тоже соответственно увеличивалось. Но и этот вариант плана не получил официального утверждения военным и политическим руководством. Видимо, потому, что в нем не нашли отражения новые взгляды участников только что законченных оперативно-стратегических сборов высшего командного состава Красной Армии. В частности, на сборах получила одобрение линия на создание крупных механизированных соединений, способных самостоятельно решать оперативно-тактические задачи в рамках глубокой наступательной операции.

Параллельно в Генштабе велась и работа по составлению мобплана на 1941 г. Решение о его разработке было принято на заседании Главного военного совета РККА 16 августа 1940 г. Срок его готовности был намечен на 1 мая 1941 г. [464]. Несколько раньше — 20 июня 1940 г. — приказом НКО № 0130 было принято и введено в действие «Наставление по мобилизационной работе войсковых частей, управлений и учреждений Красной Армии». Знаменательно, что за год до начала войны в первом же пункте «Наставления…» был сделан весьма актуальный вывод:

«1. Война против СССР, находящегося в капиталистическом окружении, «может вспыхнуть неожиданно. Ныне войны не объявляются. Они просто начинаются» (Сталин).

Поэтому в основу подготовки Красной Армии к защите социалистического государства положены указания т. Сталина о том, что «нужно весь наш народ держать в состоянии мобилизационной готовности перед лицом опасности военного нападения, чтобы никакая «случайность» и никакие фокусы наших внешних врагов не могли застигнуть нас врасплох… (Сталин)» [465].

К сожалению, это важное заключение так и осталось простой декларацией, и не было учтено в основных планах Генштаба. Результат известен — нападение немцев 22 июня застало армию врасплох.

Согласно Наставлению мобилизация по объему проводимых мероприятий делилась на два вида: общую, когда она касалась всей Красной Армии и затрагивала всю территорию СССР, и частичную, когда она касалась одного или нескольких военных округов или отдельных войсковых соединений и затрагивала только часть территории СССР. Важнейшее значение в мобработе придавалось сокращению сроков и обеспечению скрытности проводимых мероприятий. В зависимости от порядка проведения мобилизация разделялась на открытую мобилизацию, когда решение о ее проведении доводится до всеобщего сведения граждан Советского Союза и отмобилизование войск производится открыто. Уведомление об открытой мобилизации передавалось по обычным каналам связи. В тех случаях, когда в интересах обороны страны мобилизацию требуется провести скрытно, отмобилизование производится без доведения об этом до всеобщего сведения и без разглашения действительной цели проводимых мероприятий. Скрытая мобилизация осуществлялась с получением командирами частей и соединений шифрованных мобилизационных телеграмм или под видом «больших учебных сборов» (БУС).

В связи с проводимой реорганизацией стрелковых, танковых войск, ПВО и военно-воздушных сил, а также со значительным перемещением войск в округах и между ними, пришлось разрабатывать и новую схему мобилизационного развертывания Красной Армии. В ее основу была заложена возможность отмобилизования войск по очередям и каждого округа в отдельности в сроки, которые устанавливались в зависимости от дислокации соединений (частей) и их оперативного предназначения.

С утверждением схемы мобилизационного развертывания Красной Армии конкретная работа по созданию мобплана только начиналась. Ведь чтобы спланировать подачу мобресурсов в людях, вооружении и технике, надо сначала определить: откуда, куда, как и в какие сроки они должны быть поданы. Не случайно в проекте Постановления было записано: «Все мобилизационные разработки по новому мобплану начать немедленно, с расчетом окончания всех работ, как в центре, так и на местах, к 1 июля 1941 года»[80]. Когда практически началась работа на местах, мы покажем ниже, тем более что по некоторым показателям мобплана правительству пришлось принимать дополнительные постановления.

С мая 1940 г. по июнь 1941-го мобпланы кардинально перерабатывались четыре раза. Перед этим, в сентябре 1939 г., в связи с принятием Закона о всеобщей воинской обязанности была проведена реорганизация военных комиссариатов. Это и приход новых работников взамен репрессированных и ушедших в запас породили новые сложности. Качество подготовленных документов было низким из-за имеющихся многочисленных ошибок, не-согласованностей, неточных подсчетов и т. п. Мобплан МП-41 в связи непрерывными организационными мероприятиями рождался долго и трудно. Менялись боевой состав, численность и вооружение частей и соединений, места их дислокации.

Новый этап советского военного строительства начался с назначения на должность начальника Генштаба Г. К. Жукова, который официально вступил на высокий пост 1 февраля 1941 г. Уже 12 числа того же месяца Генштаб представил советскому руководству новую схему мобилизационного развертывания Красной Армии на 1941 г. Согласно ей численность личного состава РККА после мобилизации по сравнению с предыдущим планом увеличивалась совсем незначительно: с 8 678 135 до 8 682 827 человек, зато количество дивизий перевалило за 300. Основные варианты нового мобплана сравниваются с предшествующим в таблице 6.3.

Войска должны были иметь 61 223 орудий, 45 576 минометов, 36 879 танков, 10 679 бронеавтомобилей, 22 171 самолет во фронтовой и 10 284 в тыловой авиации, 90 847 тракторов, 595 021 тыс. автомобилей, 49 940 бензо- масло- и водозаправщиков, 6487 бензоприцепов и 65 955 мотоциклов. Штатная численность конского состава составляла 1 136 948 голов, из них: верховых лошадей — 288 732, артиллерийских — 274 921, обозных — 573 295 [467].

НКО и Генштаб обратились в Политбюро ЦК партии и в Правительство с запиской с изложением новой схемы мобилизационного развертывания Красной Армии. Одновременно (12 февраля 1941 г.) был представлен Проект постановления СНК СССР «О мобилизационном плане на 1941 год» [468]. Некоторые историки ошибочно считают, что мобилизационный план на 1941 г. был утвержден 12 февраля. По нашему мнению (и это следует из текста записки и Проекта), была утверждена лишь схема мобилизационного развертывания, в которой был установлен объем мобилизационного развертывания Красной Армии на 1941 г. в случае объявления общей мобилизации в самом общем виде. Другими словами, были определены лишь рамки (задачи) мобплана, в результате осуществления которого должна быть создана армия военного времени предложенного состава. До детально разработанного плана мобилизации вооруженных сил было еще очень далеко. Это отнюдь не лингвистические отличия в терминах. В конечном счете от тщательности и степени разработки мобплана зависели мобилизационная и боевая готовности Красной Армии к войне.

Работа в военных округах началась лишь с получением соответствующих директив Генштаба со схемами развертывания войск округа. В марте им было приказано представить точные места и районы дислокации соединений и частей и уточненные схемы их развертывания с расчетом готовности мобплана к 1 мая 1941 г. Войсковые части и учреждения, в свою очередь, приступили к работе с получением выписок из схем развертывания из штаба округа. Работа на местах в силу значительного ее объема и необходимости многочисленных согласований совершенно не успевала за частыми изменениями в предназначения и дислокации соединений и частей. Из войск и штабов шли доклады, что из-за отсутствия новых штатов, норм и табелей вооружения невозможно спланировать потребность в личном составе, вооружении и технике. Чтобы не терять время, директивой НКО войскам и органам местного военного управления (республиканским и областным военкоматам) было приказано все расчеты и заявки на поставку мобресурсов личного состава, вооружения и боевой техники готовить на основе расчетов мобплана МП-40 [469].

Затягивание с подготовкой руководящих документов по разработке мобилизационных планов в Генштабе и округах привело к тому, что на практическую организаторскую работу войскам оставалось слишком мало времени. В связи с этим срок окончания всех работ, как в центре, так и на местах, был перенесен с 1 мая на 1 июля 1941 года.

Командующий ПрибОВО в связи с разработкой мобпланов в частях отдал следующие указания:

«‹…› по «МП-41» разработать до деталей планы укомплектования [частей]до штатов военного времени ‹…›. Авиацию, мехчасти и части ПВО содержать в постоянной боевой готовности ‹…›.

Докладывать:

— к 15.6 о ходе разработки мобпланов войсковых частей и военкоматов;

— к 5.7 — представить на имя НКО доклад о мобготовности» [470].

Мобпланом 1941 года проведение мобилизации, в соответствии с Наставлением по мобработе, предусматривалось по двум вариантам:

а) первый вариант — мобилизация скрытым порядком отдельных военных округов, отдельных частей и соединений, устанавливаемых специальным решением Совета Народных Комиссаров Союза ССР — под видом так называемых «Больших учебных сборов» (БУС). В этом случае призыв военнообязанных запаса, а также поставка приписанного к частям автотранспорта и конского состава производится персональными повестками, без объявления приказов НКО. Это позволяло отмобилизовать при необходимости отдельно каждую часть, независимо от планируемых сроков ее готовности.

б) второй вариант — общая мобилизация всех Вооруженных Сил Союза ССР или отдельных военных округов открытым порядком после объявления Указа Президиума Верховного Совета СССР. В этом случае призыв военнообязанных производится приказами народного комиссара обороны, расклеиваемых для общего сведения (в порядке ст. 72–73 Закона о всеобщей воинской обязанности) [471].

Отмобилизование Красной Армии предусматривалось произвести в течение месяца с очередностью в четыре эшелона. Первыми должны были достичь полной боевой готовности войска армий прикрытия, дислоцированные вдоль западной границы. Они составляли 25–30 % всех боевых частей и соединений Красной Армии и уже в мирное время имели личного состава 70–80 % от штатов военного времени. Развертывался первый эшелон в два этапа. Постоянный кадровый состав его танковых, моторизованных и кавалерийских дивизий был обязан выступить по тревоге уже через 2–4 часа после получения приказа. За это же самое время должны были подготовиться к походу и бою гарнизоны укрепрайонов первой линии, воздушно-десантные войска, свыше 75 % частей ВВС, 85 % войск ПВО и 34 артиллерийских полка РГК. Танковые части первого эшелона получали два дополнительных часа на сборы, а зимой — даже четыре часа.

В состав первоочередных формирований входили все строевые подразделения с большей частью кадрового состава, необходимый личный состав и средства для хозяйственного, технического, санитарного и ветеринарного обслуживания, а также вся боевая техника (танки, орудия, пулеметы, зарядные ящики и пр.), которая могла быть поднята и обеспечена наличными в частях транспортными средствами. Пополнения (людские или транспортными средствами), которые успевали прибыть в часть к сроку готовности первого эшелона, тоже включались в его состав. Оставшиеся войска, входившие в первый эшелон, должны были закончить мобилизацию в течение первых трех суток. К ним относились военнообязанные запаса, транспорт и материальная часть, поступившая из народного хозяйства, оставшаяся часть кадрового состава (и материальных ресурсов), необходимая для проведения мобилизационных работ, приема пополнений и доставки их в виде маршевых команд для присоединения к первому эшелону, а также тыловые подразделения.

Ко второму эшелону относились танковые и моторизованные соединения, не вошедшие в состав первого эшелона, 109 стрелковых и горнострелковых дивизий, содержавшихся по усиленному штату, а также армейские части усиления и боевого обеспечения, включая тыловые формирования и учреждения. Им на отмобилизование отпускалось от четырех до семи суток. Третьим эшелоном через 8-15 дней после объявления мобилизации разворачивались тыловые и запасные части, а также ремонтные базы фронтового подчинения. Последним, четвертым эшелоном в период с 16 до 30 суток достигали боеготовности все остальные соединения и части, включая стационарные госпитали [472]. Таким образом, из 303 имеющихся в РККА дивизий 172 должны были быть полностью готовы на 2, 3 или 4-е сутки мобилизации, а еще 60 — на 4-5-е сутки [473]. Заметим, что все эти расчеты составлялись (и проверялись) для условий мирного времени, в боевой обстановке они оказались далеки от реальных. График достижения боеготовности остальных соединений тоже был очень плотным. Например, вот как

разворачивался стрелковый полк, входящий в стрелковую дивизию 6-тысячного состава (штат № 4/120):

Первые трое суток — прибытие в часть приписного состава;

4-е сутки — сколачивание подразделений;

5-е сутки — завершение формирования, боевая подготовка;

6-е сутки — завершение слаживания подразделений, подготовка к тактическим учениям;

7-8-е сутки — батальонные тактические учения;

9-10-е сутки — полковые тактические учения [474].

Вся дивизия достигала необходимого уровня боеспособности за 20–30 дней. За это время в дополнение к 5864 бойцам и командирам кадрового состава она получала шесть тысяч резервистов. За их счет формировались недостающие стрелковые роты, доукомплектовывались расчеты орудий и минометов, развертывались тылы и обозы. Кроме того, в дивизию поставляли до 400 автомобилей и около двух тысяч лошадей. Даже после всех пополнений личный состав такой дивизии все же недотягивал до полного штата примерно на две с половиной тысячи человек, но для военного времени и этого считалось вполне достаточным.

Согласно требованиям Наставления по мобработе, войсковые части в лагерный период, как правило, для отмобилизования должны были по заранее разработанному плану возвращаться на зимние квартиры, где находились запасы вооружения и материальных средств «НЗ». В связи с этим командующий ПрибОВО отдал следующее распоряжение:

«К 1.6.41 г. иметь краткие и реальные соображения по отмобилизованию частей и соединений на случай объявления мобилизации в лагерный период.

Доложить к 5.6.41 г.» [475].

Дополнительно он приказал представить перечень частей, подлежащих отмобилизованию по скрытой и открытой мобилизации в лагерях.

Основным изъяном оперативно-стратегического и мобилизационного планирования на 1941 г. являлось заложенное в его основу предположение, что противнику при подготовке нападения на СССР потребуется до 15 суток для полного стратегического развертывания войск. В действительности вермахт к моменту вторжения в основном был полностью развернут.

Все необходимые документы по войсковым перевозкам войск на период мобилизации Генштаб передал в Наркомат путей сообщения 21 февраля 1941 г. [476]. Специалисты Генштаба и НПС совместно подготовили графики переброски войск и материальных ресурсов из мест дислокации в районы, назначенные им согласно оперативному плану. Для этого было запланировано с началом мобилизации выделить и своевременно подать к местам погрузки достаточное количество железнодорожных составов. Паровозы для них должны были поступить на Западную железную дорогу с третьего дня мобилизации одновременно с нарастанием объема войсковых перевозок. Для обеспечения погрузки и выгрузки войск, боевой и транспортной техники, боеприпасов и других материальных средств были изготовлены и заложены в запас необходимое количество разборных войсковых платформ [477].

Однако в связи с реорганизацией, перевооружением и изменением схем развертывания менялись штаты частей и соединений и пункты (районы) их дислокации. А значит, менялись места и сроки подачи мобресурсов при отмобилизовании войск и переводе их на штаты военного времени. Все расчеты и согласования по поставке мобресурсов, отработанные к февралю-марту 1941 г., большей частью оказались бесполезными, так как они уже не соответствовали утвержденным срокам приведения частей и соединений в боевую готовность. К тому же в составе округов появились вновь сформированные части и, наоборот, некоторые части были расформированы.

В западных приграничных округах на вновь присоединенных территориях ощущался дефицит мобресурсов военнообязанных, особенно по специалистам родов войск. Поэтому пришлось планировать приписку их из внутренних областей страны. В связи с несовпадением размещения ресурсов военнообязанных с потребностью в них возникла необходимость производить межокружные перевозки в количестве: на восток — до 500 ООО человек и на запад — 300 000–400 000 человек [478]. А это приводило к увеличению нагрузки на железнодорожный транспорт и значительному увеличению сроков подачи людских ресурсов. В целях разрешения этого противоречия в ЗапОВО последовало указание:

«‹…› Военнообязанных коренных жителей территории Западной Белоруссии разрешается, при тщательном отборе, обращать на укомплектование боевых частей, если для них по срокам готовности невозможен завоз других ресурсов и на укомплектование тыловых частей и учреждений, в том числе и войсковых тылов» [479].

При этом военнообязанных местных национальностей разрешалось после тщательной проверки приписывать к боевым и тыловым частям рассредоточенно, не создавая национальных подразделений. Аналогичные указания были отданы и другим округам.

Совсем по-другому решался вопрос в отношении бывших национальных армий Прибалтийских государств, присоединенных к СССР. На основе решения ЦК ВКП(б) и СНК СССР приказом наркома обороны № 0191 от 17 августа 1940 г. армии Эстонской, Латвийской и Литовской ССР были преобразованы в стрелковые территориальные корпуса. Предполагалось в течение одного года очистить их от неблагонадежных элементов и после переподготовки комсостава превратить в экстерриториальные, формируемые на общих основаниях. Из соединений бывшей эстонской армии был сформирован 22-й ск, вошедший в состав 27 армии[81]. Соответственно, были также сформированы 24-й Латвийский и 29-й Литовский корпуса, каждый в составе двух стрелковых дивизий численностью 6 тыс. человек[82]. В каждом корпусе (вместе с корпусными частями) насчитывалось по 15 142 человека.

Командующий войсками ПрибОВО в связи с разработкой мобпланов в частях округа отдал следующие указания:

‹…› 7. Части 22, 24 и 29 ск мобпланов не разрабатывают. Ведение мобилизационной переписки с этими частями КАТЕГОРИЧЕСКИ запрещаю» [480].

Комплектование частей РККА комначсоставом по штатам военного времени планировалось осуществлять путем перемещения кадра внутри части, как правило, на ступень выше (и выделения его в другие части), сводя некомплект к низшим должностям, которые замещались командирами, призванными из запаса. Приписка личного состава для частей, не существующих в мирное время, согласно инструкции, осуществлялась к тем частям, на которые возложено их формирование. Например, 56-й корпусной артполк ЗапОВО, содержавшийся в мирное время по штату 8/42-А, должен был развернуться по штату военного времени (08/40) на третий день мобилизации (М-3). Одновременно на его базе к М-6 развертывался 29-й артполк (по штату военного времени 08/41) с артпарком, а к М-10 — 39-й запасный артполк, начсостав для которого выделялся уже распоряжением округа [481].

В целом для реализации мобплана МП-41 требовалось призвать из запаса до 5 млн. человек, в том числе около 600 тыс. командиров и 885 тыс. человек младшего начальства. В связи с реорганизацией и перевооружением войск приписники в качественном отношении не в полной мере отвечали возросшим потребностям вооруженных сил. В первую очередь это касалось большинства командиров запаса, которые нуждались в переподготовке. В сентябре 1940 г. задачу обучения военнообязанных запаса переложили с Осоавиахима непосредственно на Красную Армию. Но за короткое время, отпущенное до начала войны, успеть удалось немного. Редким исключением стали проведенные в 1941 г. сборы 25 тыс. младших командиров.

После объявления мобилизации военнообязанным было предписано, минуя военкоматы, явиться прямо в свои части. При этом на всякий случай туда направлялось на 15 % больше людей, чем требовалось по штату. Такая мера себя не оправдала: некоторые части оказались недоукомплектованными, в то время как другие получили избыток личного состава. Кроме того, это затрудняло контроль за явкой призывников со стороны военкоматов и не давало им возможности своевременно принять меры к розыску уклонившихся от призыва[83]. А таких было немало. Только в ЗапВО и КОВО так и не явились в свои части свыше 200 тыс. мобилизованных. По этой же причине на Западный фронт прибыли 3902 офицера запаса, или лишь 44 % от их необходимого числа [482].

Разработка М П -41 осложнялась еще и тем, что его важнейшая часть — мобилизационный план развертывания военной промышленности, весной 1941 г. пролежавший больше месяца в столе Председателя Комитета Обороны К.Е. Ворошилова, так и не был отработан к началу войны [483]. Достаточно сказать, что Постановление ЦК партии и Правительства «О плане накопления госрезервов и мобзапасов да 1941 год» было принято только в июне. И наша промышленность, лишь накануне войны частично переведенная на расширенное производство боевой техники, вооружения, боеприпасов, не успевала обеспечивать вновь формируемые и развертываемые соединения необходимыми видами вооружения, в том числе средствами противовоздушной и противотанковой обороны, связи, а также автотракторной техникой. Поэтому значительная часть соединений к началу войны оставалась неукомплектованной личным составом, вооружением и боевой техникой даже по штатам мирного времени, не говоря уже о военном. В результате уже в мирное время появилось большое количество ограниченно боеготовых или даже небоеготовых частей и соединений. Объявленная после начала войны мобилизация, не обеспеченная людскими и материальными ресурсами и проведенная в условиях, весьма далеких от мирного времени, только умножила их количество.

К 22 июня 1941 г. укомплектованность Красной Армии личным составом составляла 61 % от штата военного времени, а в западных приграничных военных округах — и того меньше, лишь 55 %. Имевшиеся в войсках и на складах запасы боевой техники и вооружения позволяли обеспечить армию после мобилизации артиллерийскими орудиями — на 75–96 %, танками — на 61 %, боевыми самолетами — на 67 %, автоматами и крупнокалиберными пулеметами — на 30 % от штатной потребности. Да и этот уровень мог быть достигнут только при условии полного выполнения намеченных планов поставок мобресурсов. Не лучше обстояли дела и с транспортом. Даже с учетом выполнения в полном объеме плана поставок техники из народного хозяйства в армии не хватало 32 % автомобилей и 55 % тракторов [484].

Наиболее напряженное положение с обеспечением артиллерийских частей мехтранспортом и средствами мехтяги сложилось в западных приграничных округах. Из-за неразвитости коллективных хозяйств и отсутствия МТС на вновь присоединенных территориях автотракторная техника могла поставляться в основном только из областей европейской части СССР. В целях обеспечения этих округов пришлось спланировать перевозку до 100 ООО единиц мехтранспорта. Но сроки возможной их поставки из районов приписки зачастую значительно превышали установленные сроки моб-готовности частей. Например, срок мобготовности части определен М-3, а поступление техники и мехтранспорта — не ранее М-5. Во многих случаях мехтягу приходилось заменять конной. Но не все так просто было и с лошадьми. Вот что говорилось о них в мобплане МП-41:

«Потребность в конском составе на укомплектование частей до штатов военного времени составляет — 671 770 лошадей.

Для покрытия этой потребности из народного хозяйства должно быть изъято до 20 % от числа годных лошадей» [485].

Решение этих вопросов упиралось в низкую пропускную способность железных дорог западного направления. Например, в КОВО на ст. Жмеринка с востока ежесуточно могло подходить 100–120 пар поездов, а выходить на запад вполовину меньше. То же самое и на ст. Коростень, соответственно — 96 и 48 пар поездов. Аналогичное положение сложилось и в других западных военных округах. Приграничные железнодорожные районы были мало приспособлены к массовой выгрузке войск, что ограничивало возможности по подаче снабженческих грузов в мирное время и осуществлению войсковых оперативных перевозок в военное. Так, пропускная способность Литовской железной дороги, подходящей к границе, составляла всего 84 поезда в сутки. Для сравнения: железные дороги Германии, ведущие к границе Литвы, были способны пропустить 220 поездов в сутки.

После мобилизационного развертывания численность Красной Армии должна была составить 8,9 млн. человек личного состава, 32 628 самолетов (из них 22 171 боевых), свыше 106 тыс. орудий и минометов, около 37 тыс. танков, 10 679 бронеавтомобилей, около 91 тыс. тракторов, 595 тыс. автомобилей. Работу по обеспечению поставок мобресурсов в таком громадном объеме пришлось выполнять в сжатые сроки и в исключительно сложных условиях. К сожалению, кардинально решить острую проблему их нехватки к началу войны так и не удалось. Все это делало мобилизационные планы нереальными. В результате продолжающихся изменений в схемах развертывания и различного рода несогласованностей между Генштабом, наркоматами и мобработниками на местах разработка МП-41 к июню 1941 г. полностью так и не была завершена. И Красная Армия вступила в войну с не до конца доработанным и не утвержденным мобилизационным планом.

РЕОРГАНИЗАЦИЯ КРАСНОЙ АРМИИ В КАНУН ВОЙНЫ

Затяжка с окончанием советско-финской войны, а потом и события в Бессарабии и Прибалтике вновь не позволили в полной мере провести начатую раньше реорганизацию Красной Армии. В Ленинградском, Калининском, Белорусском и Киевском округах она была сорвана. Между тем обстановка надвигающейся большой войны требовала продолжать реорганизацию и перевооружение войск. Но как? Ведь любая реформа войск неизбежно приводит к снижению мобилизационной и боевой готовности частей и соединений, подвергшейся ей. Затевая масштабную реорганизацию, руководство страны и командование РККА, судя по всему, не учитывали возросшую возможность втягивания СССР в войну. Быстрый рост новых формирований происходил без учета реальных возможностей по снабжению их вооружением, средствами связи и автотранспортом. Потребность в мобресурсах (личного состава, вооружения, техники, лошадей и обоза) рассчитывалась как разница между штатом мирного и военного времени. При этом некомплект по мирному времени в мобпотребность не включался. Уже здесь закладывалась возможность вступления в бой не полностью укомплектованных соединений и частей. Особенно это сказалось на готовности соединений приграничных округов, которые должны были первыми встретить врага. Так, чтобы уложиться в утвержденную численность вооруженных сил в мирное время, приходилось что-то сокращать. Например, 4 ноября 1940 г. в числе других перевели со штатов военного времени на усиленные штаты № 8/3 120-й и 318-й гап б/м РГК ЗапОВО общей численностью 1770 чел. каждый, но зато расформировали артпарк 120-го гап б/м, а заодно и 124-го гап б/м РГК [486]. Подобную реорганизацию провели и в других округах. Это отрицательно сказалось на боеспособности артчастей РГК, предназначенных для усиления войск прикрытия.

Далеко не все мероприятия по улучшению оргструктуры войск были достаточно обоснованными и оправданными. Высшее военное руководство в своих начинаниях порой неумеренно шарахалось из стороны в сторону. Только недавно, после польской кампании, расформировали четыре танковых корпуса из-за их якобы громоздкости (560 боевых танков), а всего через год решают сформировать уже 30 мехкорпусов в составе более тысячи танков каждый. Скороспелые и недостаточно продуманные решения зачастую принимались в отрыве от оперативно-стратегических задач, стоящих перед войсками. Желаемое принималось за действительное, поэтому нередко пренебрегали ограничениями, которые накладывали на военное строительство имевшиеся материальные возможности и обстановка, складывающаяся на западной границе. Оргструктура войск менялась слишком часто и столь кардинально, что самым отрицательным образом отражалось на их боеспособности. Чтобы проследить, как проходила реорганизация Красной Армии в последние предвоенные месяцы, мы остановимся подробнее на ее главной ударной силе — танковых войсках.

Важнейшей частью плана МП-41, вызвавшей наиболее далеко идущие последствия, было формирование 60 танковых и 30 моторизованных дивизий, что позволяло довести общее число мехкорпусов до 30 [487]. Каждый из них по штату должен был иметь 1031 танк. План был утвержден Сталиным практически без поправок [488], и формирование всех корпусов началось немедленно. Этот болезненный процесс коснулся и некоторых уже сформированных мехкорпусов первой волны. Для ускорения создания новых соединений дивизии из существующих корпусов передавались в новые. Например, из 4-го мк передали в 15-й 10-ю тд, из 8-го в 16-й — 15-ю тд, а из 9-го в 22-й — 19-ю тд. Им на смену начали создаваться, соответственно, 32-я, 34-я и 35-я танковые дивизии [489]. На организацию новых соединений были обращены все существовавшие танковые бригады и отдельные танковые полки, пять кавалерийских дивизий, недавно появившиеся моторизованные дивизии стрелковых войск и пулеметно-артиллерийские моторизованные бригады, а также другие соединения. Чтобы хоть как-то укомплектовать многочисленные мехкорпуса, боеспособные танки собирали отовсюду, откуда могли. Из стрелковых дивизий изымались их штатные танковые батальоны.

Хуже всего, что создание огромного количества новых формирований проводилось практически одновременно. Хотя нехватка людских и материальных ресурсов все же заставила советское командование установить приоритеты. Первоочередными для укомплектования личным составом и техникой считались 19 мехкорпусов, названных боевыми. 14 из них предназначались для западных военных округов. Еще один готовился для Закавказского военного округа, один — для Московского, а последние три вместе с двумя отдельными дивизиями — танковой и моторизованной — для Дальнего Востока. Кроме них, к формированиям первой очереди относились семь мехкорпусов сокращенного состава: шесть — для западных округов и еще один — для Московского. Последние четыре мехкорпуса сокращенного состава отнесли ко второй очереди. Дислоцироваться они должны были во внутренних военных округах Советского Союза.

Для завершения укомплектования всех мехкорпусов перед войной не хватало ни времени, ни техники, ни подготовленных кадров. Полное оснащение этих многочисленных мощных соединений требовало огромного количества танков — почти 31 тысячу. Только тяжелых и средних танков новых типов было необходимо свыше 16 тысяч. При сохранении существовавшего в 1941 г. темпа выпуска танков (5220 штук) полностью укомплектовать все мехкорпуса удалось бы только к концу 1943 года [490]. Неужели в Генштабе не знали реальное количество имеющихся в стране танков и планы по их производству? Даже к началу 1942 г. из 19 боевых мехкорпусов первой очереди планировалось обеспечить танками по штату всего лишь четыре[84]. Среди остальных таких мехкорпусов три должны были получить к тому сроку 92–94 % танков, четыре — 81–89 %, еще четыре — 72–77 %, два — 65–69 % и последние два — только 52–57 %. Из числа мехкорпусов сокращенного состава первой очереди шесть имели ли бы тогда на вооружении 10–35 % танков, а еще один — всего-навсего 1,6 %. Интересно, что этим самым обделенным почему-то оказался 20-й мк из ЗапОВО, войска которого прикрывали московское направление. Мехкорпусам сокращенного состава второй очереди к 01.01.42 запланировали передать от 12 до 30 % штатного количества танков [491].

Иными словами, обеспечить многочисленные мехкорпуса материальной частью в приемлемые сроки никак не получалось. Впрочем, это было и так давно известно. Еще до принятия решения о массовом формировании мехкорпусов руководство ГАБТУ в письме на имя Сталина и Молотова доложило, что «для укомплектования танковых войск до штатов военного времени требуется дополнительно построить 7000 танков, а в военное время потребность выпуска танков значительно увеличится». Чтобы обеспечить их производство, предлагалось «на основе Наркомата среднего машиностроения создать Союзный Наркомат танковой и автотракторной промышленности»[85] [492]. Всеобъемлющая реформа танковых войск намного увеличила потребности в боевых машинах, а покрыть их было нечем. Колоссальные ресурсы советской промышленности были уже и так до предела загружены массовым изготовлением танков. Но и этого не хватало, поэтому начальник ГАБТУ РККА Я.Н. Федоренко в июне 1941 г., еще до начала войны, предлагал построить три новых завода для выпуска танков и двигателей к ним. Кроме того, он требовал расширить мощности существующих танковых предприятий и привлечь к выпуску танков другие заводы [493]. При этом важность и необходимость производства автомобилей (особенно повышенной проходимости и большой грузоподъемности), бронетранспортеров, тягачей, самоходных артиллерийских и зенитных установок, а также другой специальной техники явно недооценивалась. Их выпускали очень мало или не делали вообще. Ресурсы военной промышленности поглощало безостановочное производство танков. Кроме того, мехкорпуса не были укомплектованы и вспомогательной техникой, транспортом и средствами связи, не были решены вопросы снабжения их горючим и боеприпасами. Все это откладывалось на потом. В результате многие мехкорпуса оставались сформированными только формально. Между тем с началом войны боевые задачи им ставились именно как соединениям, обладающим большой ударной и огневой мощью и высокой подвижностью.

Г.К. Жуков в своих послевоенных мемуарах вынужден был признать допущенную ошибку:

«Однако мы не рассчитали объективных возможностей нашей танковой промышленности. ‹…› Такого количества машин в течение одного года практически взять было неоткуда, недоставало и технических, командных кадров» [494].

В отрывке рукописи, не вошедшем в книгу, пытаясь преуменьшить масштаб своего просчета в отношении вновь формируемых мехкорпусов, он пишет несколько по-другому.

«‹…› В результате неправильных выводов из опыта войны в Испании, а также войны в Финляндии, по предложению участников войны, Сталин предложил расформировать механизированные корпуса и иметь вместо корпусов самой высшей единицей танковую бригаду трехбатальонного состава. В этом вопросе основную отрицательную роль сыграли начальник бронетанковых войск Д. Павлов, С. К. Тимошенко, К.А. Мерецков и другие участники этих войн, которые стояли во главе командования советскими войсками. На основе мнений, выявленных на совещании высшего командного состава Красной Армии (декабрь 1940 г.), мною было предложено поправить допущенную ошибку и немедля приступить к формированию пятнадцати танковых и механизированных корпусов, которые при необходимости без особых трудностей можно было бы свести в танковые армии. К сожалению, переговоры с Политбюро и лично со Сталиным затянулись на целых два месяца, и только в начале марта 1941 г. было принято решение о формировании пятнадцати корпусов, но это решение было принято только за три с половиной месяца до начала войны»[86] [495].

Получается, что Жуков предлагал сформировать всего 15 мехкорпусов, которые «при необходимости без особых трудностей (выделено нами. — Авт.) можно было бы свести в танковые армии». Здесь бывший начальник Генштаба явно лукавит — и по количеству мехкорпусов, и насчет легкости создания танковых армий. Тогда в условиях все возрастающей угрозы начала войны он не видел необходимости создания более крупных танковых объединений. Факты говорят, что порядок применения имеющихся и вновь созданных мехкорпусов — основной ударной силы Красной Армии — не был продуман.

Вот еще один фрагмент из неопубликованной рукописи маршала Г. К. Жукова:

«‹…› И самым крупным пробелом в нашей военно-политической стратегии было то, что мы не сделали надлежащих выводов из опыта начального периода второй мировой войны, а опыт уже был налицо. ‹…› Наш Генеральный штаб, нарком обороны не изучили новые методы ведения начального периода войны, не преподали войскам соответствующих рекомендаций по их оперативно-тактической переподготовке и переработке устаревших планов оперативно-мобилизационных и иных, связанных с начальным периодом войны» [496].

Нарком не изучил, Генштаб не учел, а как сам начальник Генштаба относился к изучению опыта вермахта по применению танковых корпусов в начальный период войны? Интересный факт в этом отношении приводит в своих «Записках военного разведчика» бывший начальник Информационного отдела Главного разведывательного управления Генерального штаба В.А. Новобранец. Он описывает реакцию Г. К. Жукова на доклад, подготовленный разведчиками на основе анализа «Официального отчета французского Генерального штаба о франко-немецкой войне 1939–1940 гг.», переданного главнокомандующим французской армии генералом Гамеленом советскому военному атташе. Вручая этот документ, генерал сказал: «Возьмите, изучайте и смотрите, чтобы и вас не постигла такая же судьба». Над изучением опыта этой войны работала целая группа сотрудников Информотдела, и вскоре труд «О франко-немецкой войне 1939–1940 гт.» был закончен и представлен начальнику Генерального штаба РККА генералу Г.К. Жукову. В докладе, кроме анализа причин быстрого разгрома французской армии и английского экспедиционного корпуса, были изложены также предложения по организационной структуре вооруженных сил Советского Союза.

«Ответ получили такой, что о нем стыдно писать. На нашем докладе коряво и безграмотно была начертана резолюция за подписью Г.К. Жукова: «Мне это не нужно. Сообщите, сколько израсходовано заправок горючего на одну колесную машину».

Прочитав эту резолюцию, офицеры информотдела пожимали плечами и молча смотрели друг на друга и на меня ‹…›» [497].

Между тем в докладе, кроме всего прочего, содержался анализ боевого и оперативного применения германских танковых корпусов и впервые созданных немцами танковых групп (по существу, танковых армий), удары которых всего через полгода спутали все карты и планы советского командования. Видимо, Жуков не разобрался в сущности гибкой структуры германских танковых групп, объединявших под единым командованием два, а то и три моторизованных (танковых) корпуса, причем в зависимости от обстановки нередко усиленных пехотой. Это качественно совсем иное средство решения оперативных и стратегических задач, нежели наши отдельные мехкорпуса с их неизменным и еще недостаточно продуманным и отработанным штатом. Хотя изначально они задумывались в качестве мощного средства в руках командующих фронтами и Главного командования для развития оперативного успеха в наступлении и/или для нанесения мощных контрударов в обороне. Никто не подумал хотя бы прикинуть состав мехгрупп, предусмотренных теорией глубокой операции, в качестве средства для решения стратегических задач в руках Главного командования, и заблаговременно создать штатные органы их управления. Кстати, это еще одно веское доказательство того, что советское руководство всерьез не планировало, по крайней мере, в 1941 г. нападать на Германию.

Вот и получилось, что многие мехкорпуса, причем наиболее укомплектованные, в соответствии с планом прикрытия оказались, по существу, в подчинении командующих армиями первого эшелона приграничных округов. Так, в ПрибВО оба мехкорпуса были приданы армиям прикрытия: 12-й мк — 8-й армии, а 3-й мк — 11-й армии. В ЗапОВО наиболее мощный 6-й мк был назначен в район прикрытия, являвшийся зоной ответственности командования 10-й армии, 11-й — подчинен 3-й армии, 14-й — 4-й армии. 13-й мк был предназначен для усиления войск в районе прикрытия 13-й армии, которая еще только формировалась. В руках командующего ЗапОВО Павлова остались два самых слабо укомплектованных мехкорпуса: 17-й и 20-й, имевших, соответственно, всего по 63 и 94 танка [498]. В КОВО наблюдалась аналогичная картина. Непосредственно прикрывавшим границу войскам были переданы: 5-й армии — 22-й мк, 6-й армии — 4-й мк, 26-й армии — 8-й мк, 12-й армии — 16-й мк. В резерве командования КОВО остались 9-й, 19-й, 24-й и 15-й мехкорпуса. Только последний из них был оснащен танками сравнительно неплохо — на 73 %, остальные имели их 22–44 % от штата.

Таким образом, в резервах округов (будущих фронтов), как и в резерве Главного командования, за редким исключением, оказались мехкорпуса, имевшие к началу войны явно недостаточное количество танков. Это, несомненно, существенно ограничило возможности командующих фронтами реально влиять на ход боевых действий при неблагоприятном развитии обстановки. Кстати, именно танковые (только по названию) полки этих корпусов пришлось в пожарном порядке вооружать, вместо танков, 76-мм и 45-мм пушками, чтобы использовать их на угрожаемых направлениях в качестве противотанковых.

Укомплектованность мехкорпусов западных приграничных военных округов к началу войны личным составом и танками сведена в таблицу 6.4.

Многие мехкорпуса, в которых была собрана основная масса танков, к началу войны напоминали больше учебные соединения, чем боевые единицы. Их устаревшая матчасть годилась разве только для обеспечения учебного процесса. Но наглядно показанная в таблице низкая укомплектованность большинства мехкорпусов людьми и основным вооружением была их далеко не единственным слабым местом. Соединения и части, входившие в их состав, зачастую дислоцировались в разных районах, нередко далеко друг от друга. Быстро собрать их в кулак в случае необходимости было совсем не просто. Иногда мехкорпуса по приказу вышестоящего начальства еще до начала войны буквально растаскивались по кускам. Скажем, 28-й моторизованный полк из 28-й тд, входящей в состав 12-го мк, остался в Риге, а ее танковые полки, 55-й и 56-й, в ночь на 19 июня выступили к границе, в район Шяуляя. Из-за этого танки дивизии оказались в 100 км от своей пехоты и были вынуждены пойти в бой без ее поддержки. 1-й мк находился в распоряжении командования ЛВО, но 1-я тд из его состава 17 июня была подчинена 14-й армии и убыла из района Пскова далеко на север, в Алакуртти Мурманской области. В ПрибВО 5-ю тд из 3-го мк передали в непосредственное подчинение 11-й армии.

Об истинных причинах столь резкого увеличения количества вновь формируемых мехкорпусов, для которых не было необходимой техники, историки спорят до сих пор. В своих мемуарах Жуков об этом написал так:

«В феврале 1941 года Генштаб разработал еще более широкий план создания бронетанковых соединений, чем это предусматривалось решениями правительства в 1940 году.

Учитывая количество бронетанковых войск в германской армии, мы с наркомом просили при формировании механизированных корпусов использовать существующие танковые бригады и даже кавалерийские соединения, как наиболее близкие к танковым войскам по своему «маневренному духу».

И.В. Сталин, видимо, в то время еще не имел определенного мнения по этому вопросу и колебался. Время шло, и только в марте 1941 года было принято решение о формировании просимых нами 20 механизированных корпусов» [500].

По мнению авторов, все началось с информации Главного разведуправления, согласно которой немцы довели количество своих моторизованных корпусов до 8-10 [501], а общее количество танков до 10 тысяч штук [502]. В действительности в то время танков в германской армии было только около половины этого количества. Такое большое преувеличение их истинного числа возникло совсем не случайно: в СССР предполагали, что немцы возьмут на вооружение трофейные французские и английские танки. На самом деле они не соответствовали немецким требованиям и использовались в вермахте очень мало, да и то не на советско-германском фронте, а главным образом, в тылу для охраны важных объектов и борьбы с партизанами. Но это мы знаем сейчас, а тогда при планировании за основу были взяты цифры — 10 вражеских моторизованных корпусов и 10 тысяч танков. А дальше простым умножением на 3 пришли к необходимости иметь в Красной Армии 30 мехкорпусов примерно по 1000 танков в каждом[87].

В связи с этим несколько слов о роли Г.К. Жукова в описываемый период. Конечно, это слишком сложная и противоречивая фигура, которую следует оценивать по делам, а не по панегирикам его восторженных поклонников и уж тем более не по его собственным воспоминаниям и позднейшим размышлениям. Авторы не склонны слишком высоко оценивать творческий вклад Георгия Константиновича в теорию и практику военного искусства. Руководство Генеральным штабом — «мозгом» Красной Армии — было доверено человеку, уровень образования которого никак не соответствовал должности его начальника. В 1906 году Жуков закончил три класса церковно-приходской школы, а из военного образования у него за плечами были четырехмесячная школа унтер-офицеров в 1916 г., полгода учебы на 1-х Рязанских кавалерийских курсах в 1920 г., годичные кавалерийские курсы усовершенствования командного состава, законченные в 1925 г., и 3-месячные курсы усовершенствования высшего начальствующего состава зимой 1929/30 г.

Учитывая уровень знаний и склад характера командира 2-й кавбригады Г.К. Жукова, его прямой начальник, будущий маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский, командовавший тогда 7-й Самарской кавалерийской дивизией, 8 ноября 1930 г. написал на него аттестацию с четким по военному выводом:

«Может быть использован с пользой для дела по должности помкомдива или командира межсоединения при условии пропуска через соответствующие курсы. На штабную или преподавательскую работу назначен быть не может — органически ее ненавидит» [503].

Однако больше Жукова ни на какую учебу не посылали. За десятилетие, прошедшее со времени окончания курсов, отношение Жукова к штабной работе не изменилось, он по-прежнему чурался ее, так как никакого опыта в этом отношении практически не имел.

Решение о массовом формировании мехкорпусов второй волны без соответствующей материальной базы и подготовленных кадров было огромной ошибкой, повлекшей за собой самые тяжелые последствия. В погоне за количеством в очередной раз пренебрегли качеством. Ко всему прочему, исходным материалом для их создания послужили части и соединения, которые были уже более или менее сколочены и имели если не боевой, то хотя бы практический опыт совместных действий на учениях. Свежеиспеченные формирования просто не успели его приобрести и являлись боевыми единицами лишь по названию.

Да и структура даже тех соединений, в которых количество танков удалось довести до штатной численности, была далека от оптимальной. Например, моторизованный стрелковый полк (мсп) новой танковой дивизии, состоявший из трех стрелковых батальонов, имел всего одну полковую 6-орудийную батарею. В обоснование его штата было сказано, что «по сравнению с нормальным стрелковым полком в полку предлагаемой организации исключены противотанковые пушки, учитывая, что для этой цели будут использованы танки, которые будут придаваться этому полку» [504]. Считалось, что танк сам по себе — лучшее противотанковое средство. В результате такого решения возможности мотострелкового полка по отражению атак вражеских танков были серьезно ослаблены, одновременно снижалась и ударная мощь танковых полков дивизии.

Для выработки рациональной организации советским танковым войскам потребовался свой собственный долгий и кровавый опыт большой войны. Такого опыта у руководства РККА в то время не было, поэтому мехкорпуса (конечно, те из них, которые были укомплектованы близко к штату) оказались сильно перегружены танками и, в то же время, для успешных действий им сильно недоставало пехоты, артиллерии, транспорта, средств связи и ремонтных средств, а самое главное — квалифицированных кадров. Недаром Василевский говорил, что нам было нужно еще год-два мирного развития, чтобы решить задачи военного плана. Видимо, следовало строже подойти к определению очередности создания мехкорпусов, делать это последовательно. При этом ни в коем случае нельзя было спешить расформировывать сразу все танковые бригады. Однако пошли другим путем. В результате к началу войны многие танковые и моторизованные дивизии оставались небоеспособными, так как имели минимальное количество танков и другой техники.

Между тем сосредоточение германских войск у западной границы страны продолжалось. И реально мыслящие военные, несмотря на заверения вождя о невозможности ведения Гитлером войны на два фронта, чувствовали назревающую опасность нападения, в том числе и с массированным применением танков. Вермахт в это время боевых действий в Европе не вел. Серьезно говорить о возможной высадке и захвате оперативных плацдармов на побережье Англии после провала воздушной войны против нее не имело смысла. Оставлять танковые соединения приграничных округов в небоеспособном состоянии граничило с преступлением. Начальник ГАБТУ РККА генерал-лейтенант Я.Н. Федоренко кожей ощущал неотвратимое приближение большой войны и не хотел допустить, чтобы танкисты встретили ее безоружными. Поэтому 14 мая 1941 г. он доложил наркому обороны, что из-за неполного обеспечения механизированных корпусов танками они «являются не полностью боеспособными. Для повышения их боеспособности впредь до обеспечения их танками считаю необходимым вооружить танковые полки мехкорпусов 76-мм и 45-мм орудиями и пулеметами с тем, чтобы они в случае необходимости могли бы драться, как противотанковые полки и дивизионы».

Для этого в распоряжении ГАБТУ имелось в наличии 1200 76-мм орудий, 1000 45-мм противотанковых орудий и 4000 ручных пулеметов ДП, которых было достаточно, что бы вооружить 50 танковых полков — по 24 76-мм и 18 45-мм орудий и по 80 пулеметов в каждом. Для буксировки этих пушек и транспортировки личного состава и боеприпасов планировалось также выделить частям 1200 грузовиков «ЗИС» и 1500 грузовиков «ГАЗ». Предложение Я.Н. Федоренко касалось танковых полков 16 мехкорпусов, 11 из которых находились в приграничных округах.

15 мая нарком обороны утвердил ведомость распределения вооружения и автомашин округам[88]. Уже на следующий день начальник Генштаба направил в соответствующие округа директивы об исполнении принятого решения к 1 июля 1941 г. Мероприятие следовало «провести таким образом, чтобы не нарушать организационный принцип полка как танковой единицы, имея в виду, что в последующем на вооружение будут поступать танки» [505]. Конечно, это было паллиативное решение, но оно позволяло хоть как-то использовать части, обделенные основной боевой техникой, до ее получения от промышленности.

Рассмотрим подробнее этот вопрос на примере ЗапОВО, в трех мехкорггусах которого планировалось довооружить не менее 11 танковых полков. Округу выделялось 480 орудий и 590 автомашин для их перевозки, в том числе: для 13-го мехкорпуса — 102 орудия (48 76-мм орудий и 54 45-мм ПТП), 160 ручных пулеметов, 48 автомашин «ЗИС» и 74 «ГАЗ». Наименее укомплектованные мехкорпуса должны были получить: 17-й — 168 (96 76-мм орудий и 72 45-мм ПТП), 320 ручных пулеметов, 96 автомашин «ЗИС» и 112 «ГАЗ»; 20-й — 210 (120 76-мм орудий и 90 45-мм ПТП) 400 ручных пулеметов, 120 автомашин «ЗИС» и 140 «ГАЗ»[89] [506].

В связи с этим считаем необходимым остановиться на широко известном утверждении бывшего начальника штаба 4-й армии генерала Л.М. Сандалова о 480 152-мм орудиях, якобы собранных в мае 1941 г. на артполигоне юго-западнее Барановичей для формирования десяти артполков РГК [507]. Ни в одном из известных документов ЗапОВО (и фронта) об этом нет никаких упоминаний, как и в мобплане МП-1941. Одинаковое количество стволов — 480 — и у Федоренко, и у Сандалова вряд ли можно объяснить простым совпадением. По нашему мнению, речь шла именно о тех самых 480 пушках, предназначенных для довооружения танковых полков, не имеющих танков, чтобы в случае необходимости их можно было использовать в качестве противотанковых. После принятия решения о довооружении танковых полков поставки орудий калибра 76 и 45 мм в округ пошли нарастающим темпом. Так, только за июнь ЗапОВО получил 117 45-мм противотанковых пушек и ПО 76-мм дивизионных пушек обр. 1902/30 г. А всего число 45-мм и 76-мм дивизионных орудий в округе во втором полугодии увеличилось на 513 штук[90] [509].

Л.М. Сандалов мог услышать о выделении округу такого количества орудий, но наверняка не знал плана Генерального штаба, тем более его деталей: кому, сколько, какого калибра и для чего они поставляются, ведь напрямую 4-й армии это не касалось. В это же время в западные пограничные округа продолжались поставки вооружения из внутренних округов и за счет запасов центра, в том числе и орудий крупных калибров. Так, только из Ленинградского военного округа во втором квартале должны были передать в ЗапОВО 40 152-мм гаубиц-пушек (в июне в округ поступило 24 таких орудия), 20 152-мм пушек образца 1910/30 г. (с начала года к 1 июня поступило 33 орудия), 24 122-мм пушки (к 1 июня поступило 36 и в июне еще 12) и 24 107-мм пушек (поступило к 1 июня 42) [510]. Но в данном случае речь шла о нескольких десятках 152-мм орудий, и общее их количество в округе соответствовало боевому составу его артиллерии. Поступающие орудия направлялись адресно — в конкретные полки, на базе которых должны были формироваться согласно схеме развертывания новые артчасти. Их и развозили по адресам немногими тягачами, о чем тоже упоминал Сандалов [511].

Резюмируя вышеизложенное, можно сказать, что реально достигнутая к началу войны боеготовность мехкорпусов далеко не соответствовала важности и объему возложенных на них задач. Первые же бои выявили это в полной мере. Недоукомплектованным, недоученным и вооруженным с бору да с сосенки советским танковым частям и соединениям пришлось с ходу вступить в тяжелейшие бои, не будучи еще готовыми к ним. В результате многочисленные и грозные на бумаге мехкорпуса Красной Армии быстро растаяли в огне приграничных сражений, так и не сумев нанести ощутимого урона противнику.

В целях усиления возможностей по отражению массированных ударов танковых войск противника руководство НКО через Совет Обороны обратилось с письмом в техническое управление Наркомата вооружения по вопросу формирования 20 артиллерийских противотанковых бригад РГК. Созданная комиссия признала это предложение своевременным и целесообразным. Первоначально предлагалось бригады иметь в составе трех полков по три дивизиона в каждом (всего — 36 четырехорудийных батарей). Однако в связи с прекращением производства 45-мм противотанковых пушек обр. 1937 г.[91], комиссия предложила использовать для вооружения бригад 37-мм противотанково-зенитные орудия образца 1940 г.[92] Кроме того, ввиду малой мобильности 76-мм зенитной пушки образца 1931 г. и недостаточного количества 76-мм бронебойных боеприпасов, было предложено заменить их в составе противотанковых бригад 85-мм зенитными орудиями обр. 1939 г. на четырехколесном лафете, обладающими лучшей подвижностью и отработанным в производстве бронебойным выстрелом.

В конце концов, хоть и с большим опозданием, было принято более реалистичное решение. По представлению Генштаба Постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР № 1112-459сс от 23 апреля 1941 г. к 1 июня разрешалось сформировать 10 противотанковых артиллерийских бригад. Этим же документом был определен состав и вооружение артиллерийской бригады ПТО, которая должна была состоять из управления 2 артиллерийских полков, штабной батареи, минно-саперного и автотранспортного батальонов. Общая численность бригады — 5322 человека[93] [512]. К формированию противотанковых бригад РГК в округах приступили немедленно. В ЗапОВО к 10 мая должны были прибыть 231-я и 224-я стрелковые дивизии из МВО и к 15 мая — 201-я сд из СибВО. На их базе за счет матчасти и личного состава шести переформируемых артполков этих дивизий за оставшиеся 15–20 дней планировалось сформировать три противотанковые бригады РГК, численностью по утвержденному штату 5309 человек[94] [513].

Глубокая реорганизация коснулась и воздушно-десантных войск. Тем же Постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 23 апреля утверждалось формирование пяти воздушно-десантных корпусов, каждый из которых состоял из управления, трех воздушно-десантных бригад, танкового батальона, связного авиазвена и взвода связи общей численностью 8020 человек [514]. Во исполнение этого решения на базе девяти стрелковых полков и других частей тех же расформированных дивизий и в эти же сроки в ЗапОВО были сформированы две воздушно-десантные бригады (7-я и 8-я), третья — 214-я — была сформирована еще раньше, а также и корпусные части 4-го воздушно-десантного корпуса. Аналогичным порядком и в те же сроки в других приграничных округах были сформированы остальные семь противотанковых бригад (пять в КОВО и две в ПрибОВО) и четыре воздушно-десантных корпуса (два в КОВО и по одному в ПрибОВО и ОдВО). Еще одну 202-ю отдельную маневренную воздушно-десантную бригаду оставили на Дальнем Востоке. Всего на формирование 10 противотанковых артиллерийских бригад РГК и пяти воздушно-десантных корпусов были обращены управления и части одиннадцати стрелковых дивизий, прибывших из глубины страны [515].

Таким образом, в течение последних мирных месяцев Советский Союз и его армия лихорадочно готовились к войне. При этом речь шла уже не о надуманной войне одновременно со всем миром, которую постоянно ожидали в тридцатые годы. На этот раз противник был определен совершенно точно. Это был очень опасный противник — вермахт, на деле неоднократно доказавший свою силу. К тому же все враги Германии в континентальной Европе были уже уничтожены, и помочь СССР в войне на суше не мог никто. Вместе с тем после участия РККА в вооруженных конфликтах и в войне с Финляндией у советского руководства значительно поубавилось иллюзий о собственном превосходстве. Поэтому в 1941 г. Сталин думал только об одном: как оттянуть начало войны хотя бы до следующего года, чтобы дать Красной Армии возможность завершить переоснащение на новую технику и довести свою боеготовность до приемлемого уровня. Но времени для этого, увы, уже не оставалось…

ПЛАНЫ ПРИКРЫТИЯ ГОСГРАНИЦЫ

В плане стратегического развертывания особое внимание уделялось организации оперативного прикрытия государственной границы, которое включало в себя целый комплекс мероприятий по обеспечению отмобилизования, развертывания и сосредоточения главных сил Красной Армии. Эта задача возлагалась на армии первого оперативного эшелона приграничных округов. Командование каждого из особых военных округов эту задачу решало по своему разумению, общие принципы организации прикрытия новой госграницы разработаны не были. В уже упомянутом акте приема и сдачи Наркомата обороны на этот счет было отмечено, что «Генштаб не имеет данных о состоянии прикрытия границ. Решения Военных советов округов, армий и фронта по этому вопросу Генштабу неизвестны» [516].

В связи с нарастанием угрозы войны с Германией с февраля 1941 года в Генштабе приняли меры по корректировке окружных планов прикрытия. Так, согласно апрельской директиве Генштаба о разработке плана оперативного развертывания армий ЗапОВО было записано:

«‹…› V. Прикрытие отмобилизования, сосредоточения и развертывания войск фронта.

1. Учитывая возможность перехода противника в наступление до окончания нашего сосредоточения, прикрытие границы организовать на фронте всех армий по типу прочной, постепенно усиливающейся по мере прибытия войск, обороны (выделено нами. — Авт.) с полным использованием укрепленных районов и полевых укреплений, с всемерным развитием их в период сосредоточения» [517].

Замысел Главного командования состоял в том, чтобы войсками первого стратегического эшелона (армиями прикрытия и резервами приграничных округов) отразить первый удар врага, обеспечить отмобилизование, сосредоточение и развертывание главных сил Красной Армии и тем самым создать благоприятные условия для нанесения ответного удара.

План обороны государственной границы был разработан Генштабом в мае 1941 г. Разработка планов прикрытия проводилась на основе директив наркома обороны, которые были направлены в ЗапОВО и КОВО 5 мая, в ОдВО 6 мая. а в ЛВО и ПрибОВО 14 мая 1941 г. [518]. Но в связи с проводимой реорганизацией штабы округов не успевали качественно разрабатывать документы, их проекты устаревали еще до утверждения. Наиболее существенным изменениям подверглись планы прикрытия в Западном и Киевском особых военных округах. Так, 14 мая командующему 3-й армией было приказано в связи с происшедшей передислокацией частей на основании директивы НКО СССР за № 503859/сс/ ов к 20 мая 1941 года разработать новый план прикрытия государственной границы. Как показали последующие события, установленные сроки оказались нереальными. Последние по времени директивы на разработку окружных планов прикрытия были направлены командующим войсками приграничных военных округов даже позже 14 мая. Согласно им округа должны были к 20–30 мая разработать свои конкретные планы обороны и прикрытия госграницы с целью:

«1. Не допустить вторжения как наземного, так и воздушного противника на территорию округа.

2. Упорной обороной укреплений по линии госграницы прочно прикрыть отмобилизование, сосредоточение и развертывание войск округа.

3. Противовоздушной обороной и действиями авиации обеспечить нормальную работу железных дорог и сосредоточение войск» [519].

В соответствии с требованиями директив основу обороны по планам прикрытия составляли укрепленные районы и полевые укрепления, которые строились вдоль новой государственной границы. С целью прикрытия отмобилизования, сосредоточения и развертывания войск округа территория каждого из них разбивалась на несколько армейских районов прикрытия (РП) государственной границы. Например, ЗапОВО, войска которого оказались на направлении главного удара вермахта, были определены четыре района прикрытия: № 1 — Гродненский, 3-й армии; № 2 — Белостокский, 10-й армии; № 3 — Вельский, 13-й армии; № 4 — Брестский, 4-й армии. Указывались соседи, их задачи и разгранлинии с ними. В состав каждой армии первого эшелона округа входил мехкорпус. Кроме того, в распоряжении командующего войсками округа оставались в резерве еще два мехкорпуса. Во многом планы были рассчитаны на перспективу. Так, 13-й армии назначили район прикрытия № 3, когда ее управление еще не было полностью сформировано, так как это планировалось сделать за счет сокращения штатов управлений НКО и штаба ЗапОВО[95].

Войскам КОВО директивой Генштаба № 503862/ОВ от 20 мая также были определены четыре района прикрытия:

1-й — 5-й армии, 2-й — 6-й армии, 3-й — 26-й армии и 4-й — 12-й армии [520]. Районы прикрытия армий в свою очередь делились на корпусные участки и на подучастки для дивизий, в зависимости от конкретных условий [521]. В плане прикрытия соединениям и частям указывались районы дислокации, сроки выхода в районы оперативного предназначения, боевые задачи, порядок взаимодействия с погранчастями, частями и подразделениями УРов.

Вопреки мнению военных специалистов, позиции соединений армий прикрытия, усиленных полевыми укреплениями, и даже долговременные огневые сооружения укрепрайонов были выдвинуты к самой границе. Поэтому построение обороны в районах и на участках прикрытия не предусматривало создания полосы обеспечения (предполья) достаточной глубины. Стремление прикрыть госграницу на всем ее протяжении привело к тому, что ограниченные силы армий прикрытия были вытянуты вдоль границы «в ниточку». Оборону соединениям первого эшелона армий прикрытия приходилось строить на непомерно широком фронте.

Распределение сил РККА накануне войны, их эшелонирование и средние оперативные плотности показаны в таблице 6.5.

Низкие оперативные плотности войск в районах (полосах) прикрытия, неготовность укрепрайонов и полевых укреплений не обеспечивали устойчивой обороны. Для ее прорыва противнику было достаточно сосредоточить на избранных направлениях не такие уж крупные силы. Очевидно, главный рубеж обороны выгоднее было отнести в глубину, привязав его по возможности к естественным препятствиям. За счет сокращения ширины полос прикрытия и участков соединений можно было несколько увеличить тактическую плотность войск.

В случае прорыва крупных сил противника в глубину обороны их разгром планировалось осуществить контрударами резервов округа в составе механизированных и стрелковых корпусов при поддержке авиации. Однако механизированные корпуса, предназначавшиеся для контрударов, не были, за редким исключением, полностью укомплектованы и, следовательно, являлись лишь частично боеспособными. Тем самым командующие фронтами не имели достаточных средств для решительного влияния на развитие обстановки.

Видимо, поэтому округам было приказано подготовить тыловые оборонительные рубежи, а на случай вынужденного отхода — разработать план создания противотанковых заграждений на всю глубину и план минирования важных объектов. Так, командующему войсками КОВО было приказано:

«Отрекогносцировать и подготовить тыловые оборонительные рубежи на всю глубину обороны до р. Днепр включительно.

Разработать план приведения в боевую готовность Коростеньского, Новгород-Волынского, Летичевского и Киевского укрепленных районов, а также всех укрепрайонов строительства 1939 года.

На случай вынужденного отхода (выделено нами. — Авт.) разработать план создания противотанковых заграждений на всю глубину и план минирования мостов, жел. дор. узлов и пунктов возможного сосредоточения противника (войск, штабов, госпиталей и т. д.)» [523].

Но на выполнение этой части плана прикрытия у командующих войсками приграничных округов не было ни сил, ни времени: все было брошено на завершение строительства укрепрайонов на новой границе и полевых укреплений. Да их бы и не поняли, если бы они отвлекли хоть часть сил от главной задачи.

План прикрытия мог быть введен в действие при получении шифрованной телеграммы за подписью народного комиссара обороны, члена Главного военного совета и начальника Генерального штаба Красной Армии следующего содержания:

«ПРИСТУПИТЬ К ВЫПОЛНЕНИЮ ПЛАНА ПРИКРЫТИЯ 1941 ГОДА».

Шифротелеграмма Военного совета округа о вводе в действие плана прикрытия имела следующее содержание (для ЗапОВО):

«Командующему (3, 4, 10, 13-й) армией. Объявляю тревогу (Гродно, Белосток, Вельск, Кобрин) 1941 года. Подписи».

Командующие армиями, в свою очередь, указывали следующие условные тексты шифртелеграмм (кодограмм) для соединений и частей района прикрытия:

«Командиру № корпуса (дивизии). Объявляю тревогу с вскрытием «красного» пакета. Подписи».

Принятая система многоступенчатой передачи шифрованных телеграмм (каждая за подписями командующего, члена Военного совета и начальника штаба) занимала много времени, в том числе и на расшифровку текста. При этом не учитывалась возможность вывода из строя противником проводной связи и некоторых звеньев управления еще до начала военных действий. На этот случай быстрый, четкий и надежный порядок оповещения соединений непосредственно из центра не был продуман[96]. Вопросы надежного и быстрого оповещения штабов и войск так и не были решены, а это входило в прямые обязанности начальника Генштаба.

Документами «красных пакетов» определялся порядок действий соединений и частей по прикрытию границы[97].

В них подробно были расписаны действия по тревоге всех частей и подразделений и указывалось: кто может поднять части по тревоге, боевой состав соединений и частей, в котором они должны выйти в свои районы, время готовности частей к выступлению и занятия районов обороны и т. п. Нормативы времени на выполнение мероприятий планов были установлены отдельно для лета и зимы. Они неоднократно проверялись во время учебных тревог. Действия войск отрабатывались с командным составом, а также с частями и подразделениями с выдвижением по назначенным маршрутам (с проведением хронометража), не приближаясь к границе ближе пяти километров.

Подъем частей округов по боевой тревоге имели право осуществлять:

а) народный комиссар обороны;

б) Военный совет округа;

в) военные советы армий;

г) лица, имеющие предписания, подписанные только народным комиссаром обороны или Военным советом округа.

При разработке планов прикрытия за основу был принят вариант, при котором соединениям (частям) армий прикрытия удастся занять долговременные и полевые укрепления ДО НАЧАЛА военных действий (в угрожаемый период), что позволит им организованно вступить в бой. Считалось, что обе стороны начнут боевые действия лишь частью сил и что армии прикрытия, располагавшие достаточным количеством сил и средств, смогут, отразив первый удар врага, успешно выполнить поставленную им задачу.

Возможность внезапного перехода в наступление крупных сил противника всерьез не рассматривалась. Совершенно непонятно, почему не были учтены обстоятельства нападения Германии на Польшу, Бельгию, Голландию, Люксембург, Данию, Норвегию, Грецию, Югославию, где Гитлер бесцеремонно попрал межгосударственные договоры. И везде сценарий боевых действий был один и тот же: внезапный удар люфтваффе по аэродромам с целью уничтожения авиации противной стороны на земле и захвата господства в воздухе, вторжение ударных группировок и стремительное развитие наступления в глубину при массированной поддержке с воздуха с целью окружения и разгрома основных сил противника. В этом заключался грубый и ничем не объяснимый просчет руководства страны и Красной Армии. Просчет — это еще мягко сказано, учитывая его трагические последствия.

Еще один из недостатков плана прикрытия заключался в том, что ввод его в действие означал не только подъем войск по боевой тревоге и вывод их на намеченные рубежи (в районы сосредоточения), но и проведение мобилизации на территории округов. На полное развертывание войск приграничных округов в полосах прикрытия планом отводилось до 15 дней. Не был предусмотрен вариант, при котором понадобилось бы занять войсками полосу прикрытия без проведения мобилизации, например, для пресечения возможных провокаций со стороны немцев. Учитывая серьезную опасность внезапного нападения немцев, некоторые командующие и командиры соединений на свой страх и риск предпринимали (или пытались предпринять) меры по подготовке к его отражению. Однако подобные попытки решительно пресекались «сверху»: над всеми довлело строжайшее указание ни в коем случае не «провоцировать» немцев.

В качестве наглядного примера запрещения малейшего проявления инициативы и самостоятельности в войсках перед лицом неотвратимо нарастающей угрозы является распоряжение начальника Генштаба командующему войсками КОВО Кирпоносу, отданное 10 июня 1941 г.:

«Начальник погранвойск НКВД УССР донес, что начальники укрепленных районов получили указание занять предполье.

Донесите для доклада народному комиссару обороны, на каком основании части укрепленных районов КОВО получили приказ занять предполье. Такие действия могут немедленно спровоцировать немцев на вооруженное столкновение и чреваты всякими последствиями. Такое распоряжение немедленно отмените и доложите, кто конкретно дал такое самочинное распоряжение.

Жуков» [524].

На следующий день он же послал тому же адресату еще одну телеграмму:

«1. Полосу предполья без особого на то приказания полевыми и уровскими частями не занимать. Охрану сооружений организовать службой часовых и патрулированием.

2. Отданные Вами распоряжения о занятии предполья уровскими частями немедленно отменить. Исполнение проверить и донести к 16 июня 1941 г.

Жуков» [525].

В мае разработка планов прикрытия в округах была завершена, и в период с 5 по 20 июня они были представлены в Генштаб на утверждение. Но утвердить их до начала войны так и не успели.

Таким образом, армии прикрытия по своему составу и оперативному построению, мобилизационной и боевой готовности соединений и частей, по существу, были не в состоянии выполнить поставленную задачу по прикрытию отмобилизования, сосредоточения и развертывания главных сил фронтов в случае внезапного нападения противника. Тем более они не были способны отразить массированные удары его крупных сил.

Глава 7. ВЕРМАХТ И КРАСНАЯ АРМИЯ НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

ОСНОВНОЙ БОЕВОЙ СОСТАВ ВЕРМАХТА И РККА К НАЧАЛУ ВОЙНЫ

Для нападения на СССР Гитлер решил вложить в первый удар максимум сил и средств. Для этого он собрал армию, превосходившую по своей мощи все, что до этого знала история войн. Туда вошла 151 немецкая дивизия, в том числе 19 танковых и 13 моторизованных, а также две бригады и один отдельный моторизованный полк. Численность этой группировки составляла 4050 тыс. человек. Подробнее боевой и численный состав вермахта в операции «Барбаросса» к началу войны указан в Приложении 2. С учетом 15 румынских и 16 финских дивизий, а также 8 румынских, 6 венгерских и 3 финских бригад состав армии вторжения соответствовал 192 эквивалентным дивизиям (боевой и численный состав армий союзников Германии в начальном периоде войны с СССР показан в Приложении 3).

Состав и группировка сухопутных войск Германии и ее союзников:

1. Войска в Финляндии в составе:

— немецкая армия «Норвегия»: горный корпус «Норвегия» (горные дивизии — 2); 36-й ак (пд — 1, горная бригада — 1); 3-й финский ак (пд — 2);

— финская армия: на Карельском перешейке (пд — 7); в Карелии (пд — 5, кавалерийская бригада — 1, егерские бригады — 2); в районе Лиекса (пд — 1), у Ханко (пд — 1).

— резерв (немецкая пд — 1).

Всего в Финляндии — 20 дивизий и 4 бригады. Для их поддержки выделялись 2 отдельных немецких танковых батальона.

2. ГА «Север» (командующий — фельдмаршал фон Лееб) в составе:

— 4-я ТГр (тд — 3, мд — 3, пд — 2), район сбора — южнее и восточнее Тильзита;

— 18-я А (пд — 8, охранная дивизия — 1), район сбора — севернее Тильзита;

— 16-я А (пд — 10, охранных дивизий — 2), район сбора — восточнее Инстербурга;

— резерв (пд — 1).

Всего — 30 дивизий (тд — 3,мд — 3,пд — 21, охранных дивизий — 3).

3. ГА «Центр» (командующий — фельдмаршал фон Бок) в составе:

— 3-я ТГр (тд — 4, мд — 3), район сбора — севернее и восточнее Сувалки;

— 9-я А (пд — 12, охранная дивизия — 1), район сбора — юго-восточнее и юго-западнее Сувалок;

— 2-я ТГр (тд — 5, мд — 3, кд — 1, отдельный моторизованный полк — 1), район сбора — юго-восточнее Варшавы;

— 4-я А (пд — 18, охранных дивизий — 2), район сбора — северо-восточнее и восточнее Варшавы;

— резерв (пд — 1).

Всего — 50 дивизий (тд — 9, мд — 6, кд — 1, пд — 31, охранных дивизий — 3) и 1 мотополк. Для прорыва советских укрепрайонов группе приданы 2 отдельных батальона огнеметных танков.

4. ГА «Юг› (командующий — фельдмаршал фон Рундштедт) в составе:

— 1-я ТГр (тд — 5, мд — 3, пд — 1, моторизованная бригада — 1), район сбора — юго-восточнее Люблина;

— 6-я А (пд — 10, охранная дивизия — 1), район сбора — юго-восточнее Люблина;

— 17-я А (пд — 7, горных или егерских 4, охранных дивизий — 2), район сбора — западнее Ярослава;

— 11-я А (немецких пд — 7, румынских тд — 1, румынских пд — 14, румынских бригад — 8), район сбора — восточнее и юго-восточнее Ботосани;

— резерв (пд — 1, горных или егерских дивизий — 2). Всего — 43 немецкие дивизии (тд — 5, мд — 3, пд — 26, горных или егерских дивизий — 6, охранных дивизий — 3) и 1 мотобригада, а также 15 румынских дивизий (тд — 1, пд — 14) и 8 бригад. Для прорыва советских укрепрайонов группе придан один отдельный батальон огнеметных танков. С началом операции она последовательно усиливалась итальянскими, венгерскими и словацкими частями.

5. Резервы главного командования:

Перебрасывались с назначением: для ГА «Север» (пд — 2); для ГА «Центр» (пд — 6); для ГА «Юг» (пд — 4).

Находились в процессе подготовки или переброски без определенного назначения: тд — 2, мд — 1, пд — 9.

Всего в состав резервов главного командования были включены 24 дивизии (тд — 2, мд — 1, пд — 21) [526].

Наиболее сильной по своему составу была ГА «Центр», на флангах которой действовали две танковые группы. В группировке противника четко просматривается стремление массировать силы и средства на направлениях главных ударов групп армий. Там на сравнительно узких участках фронта были сосредоточены крупные силы, позволявшие вбить в оборону советских войск мощные, глубоко эшелонированные бронированные клинья. Это было сделано за счет существенного ослабления районов Карпат и Белостокского выступа, где фронт держали только слабые боевые охранения. Наиболее сильными по своему составу являлись 6-я, 4-я и 9-я армии, в полосах наступления которых действовали танковые группы (о них и сравнении танковых парков Германии и СССР ниже).

Состав и группировка сухопутных войск Советского Союза. В условиях все возрастающей угрозы войны советское правительство принимало серьезные меры по усилению Красной Армии. Так, с 1 января 1939 г. до момента нападения Германии численность личного состава поднялась с 2485 тыс. до 5 434 729 человек, или на 119 %. Соответственно возросло и количество боевой техники. Так, число орудий и минометов с 55,8 тыс. увеличивалось до 117 581, или на 111 %, а танков и танкеток — с 21,1 тыс. до 25 482, или на 21 % [527].

Немецкое командование стремилось всеми способами добыть как можно более полную и достоверную информацию о противостоящих им силах Красной Армии. На агентурную сеть особой надежды не было ввиду активной работы советской контрразведки. Ценные сведения были получены в результате полетов дальних высотных разведчиков в глубину советской территории и радиоразведки. Для сбора информации использовались также показания перебежчиков и доклады агентов из Турции, Финляндии и других стран. В таблице 7.1 показаны состав и группировка сухопутных войск Красной Армии в сравнении с их немецкой оценкой по состоянию на 20 июня 1941 г. (подробнее реальный боевой и численный состав действующей армии СССР показан в Приложении 4).

Нетрудно заметить, что немецким разведчикам удалось довольно точно установить количество советских соединений только в пограничных районах. Состав дальневосточной группировки им, несомненно, помогли уточнить их союзники — японцы. Вместе с тем германская разведка допустила существенные ошибки в определении истинной структуры советских войск. Немцы более чем на четверть преувеличили количество советских стрелковых дивизий в западных округах и более чем в 2,5 раза — действительную численность советской кавалерии. Дело в том, что многие кавдивизии, наряду со всеми танковыми бригадами и некоторыми стрелковыми дивизиями, были переформированы в танковые и моторизованные соединения мехкорпусов. Вот эти качественные изменения в составе Красной Армии и не обнаружила вовремя разведка вермахта.

ВВС Германии на востоке. Поддержку с воздуха группам армий «Север», «Центр» и «Юг» обеспечивали, соответственно, 1-й, 2-й и 4-й воздушные флоты. Наиболее мощным из них, как и следовало ожидать, был 2-й ВФ, в то время как 1-й ВФ включал в себя только один авиакорпус. Силы люфтваффе, собранные для участия в операции «Барбаросса», насчитывали 3275 боевых самолетов, из которых 2549 на момент начала войны были исправными, а всего 3914 самолетов (3032 исправных) [529]. Подробнее состав люфтваффе по состоянию на 22 июня 1941 г. представлен в Приложении 5.

Советские ВВС накануне войны, по сравнению с другими видами вооруженных сил, развивались опережающими темпами: с 1 января 1939 г. до момента нападения Германии число боевых самолетов возросло с 7,7 тыс. до 18 759, или на 144 % [530]. Германская разведка явно недооценила их количественный и качественный состав. Это можно проследить по данным таблицы 7.2:

Но еще больше немцы просчитались в оценке общей численности советских ВВС, определив ее в 8000 самолетов. На самом деле на вооружении советской авиации на 1 июня 1941 г. с учетом ВВС флота состояло 18 759 боевых самолетов. Существенное расхождение немецких данных о числе советских штурмовиков на Западе с реальными объясняется тем, что значительная часть истребителей старых типов ВВС РККА в действительности использовалась в качестве штурмовиков. Детальная информация по численности советских ВВС на 1 июня 1941 г. находится в Приложениях 6 и 7. Она наглядно демонстрирует, что главной проблемой советской авиации накануне войны была отнюдь не нехватка боевых самолетов. Самолетов имелось вполне достаточно, но для многих из них отсутствовали подготовленные экипажи. Особенно это относилось к самолетам новых типов в западных военных округах, меньше половины были обеспечены подготовленными экипажами.

Всего на 20 июня 1941 г. на советских границах в составе сухопутных войск немцы сосредоточили 3 454 000 солдат и офицеров, а не 4,6 млн. человек, как принято считать в советской историографии [532]. Дело в том, что в ВВС, ПВО и на флоте должны учитываться (как и на нашей стороне) только боевые средства, а не персонал. В составе сил вторжения насчитывалось 37 099 орудий и минометов. Среди них были 4760 легких и 2252 тяжелых полевых орудий, 104 88-мм зенитные пушки армейского подчинения и 30 орудий особой мощности [533]. Остальная немецкая артиллерия была представлена, в основном, легкими пехотными, противотанковыми и зенитными орудиями. Транспортными средствами служили 625 тыс. лошадей и 600 тыс. автомобилей, включая разведывательные бронемашины [534].

Длительный период непрерывных успехов сыграл над немцами злую шутку: они возомнили себя непобедимыми. Гитлер не сомневался в своем очередной триумфе. Между тем в группировке вермахта на востоке отчетливо просматривается нехватка резервов, как оперативных, так и стратегических. Так, в ГА «Центр» и «Север» имелось лишь по одной резервной дивизии. Но у ОКХ не было иного выбора: если уменьшить состав стратегических резервов, верховное командование не сможет своевременно реагировать на изменения в обстановке и активно воздействовать на ситуацию.

Резервов изначально было явно недостаточно для успешного наступления в полосе шириной более полутора тысяч километров. Между тем по мере продвижения вермахта в глубину Советского Союза непрерывно расширяющийся из-за чисто географических факторов фронт наступления усугублял и без того непростую ситуацию с нехваткой сил вермахта. Даже в случае полного успеха наступления на направлении главного удара и успешного продвижения к Москве фланги группы армий «Центр» повисали в воздухе и становились все более уязвимыми по мере их растяжения. В таких условиях поддерживать приемлемые плотности сил и средств на основных направлениях ударов становилось невозможно. А для успешного проведения последующих операций резервов тем более не хватало. При предполагаемом уровне потерь пополнений для их компенсации за счет подготовленного личного состава в запасных частях, по расчетам, хватало на период только до октября. Особенно напряженно дела обстояли с резервом офицеров: их имелось всего-навсего 300 человек [535].

Грубейшим промахом немцев, дорого обошедшимся им в кампании 1941 года, стала неверная оценка численности советских войск во внутренних военных округах. Поэтому немцы и надеялись, что стоит только разгромить у границы противостоящие им силы Красной Армии, и желанная победа окажется у них в кармане. Но, с другой стороны, подобные надежды — это единственное, что у них оставалось. Ведь никто не знал, как можно покорить или принудить к капитуляции огромную страну с почти неисчерпаемыми людскими и материальными ресурсами и с руководством, обладавшим несгибаемой волей к сопротивлению. Сил для ее полной оккупации у Германии просто не было. По этой причине самым оптимистическим результатом блицкрига был выход вермахта на линию Архангельск-Астрахань. Оттуда немцы планировали подавить советскую экономическую базу на Урале с помощью авиации или экспедиционными силами, сформированными из небольшого числа подвижных соединений. Но такой вариант был возможен только в условиях полного развала СССР и его армии. Думать о том, что же произойдет, если организованное сопротивление русских будет продолжаться даже после падения Москвы, Гитлер и его окружение просто не желали. Ставка откровенно делалась только на успех блицкрига, никаких запасных вариантов, по существу, не предусматривалось. Это было серьезнейшим изъяном германской стратегии и показателем ее несомненного авантюризма. Таким образом, планирование операции «Барбаросса», при всей его тщательности и продуманности, было построено на неверных начальных условиях. Самые главные из них — сведения о противнике — далеко не соответствовали действительности.

Состав танковых войск вермахта. Основную ставку в предстоящей войне немцы делали на свои подвижные войска, и прежде всего — на танковые соединения. На 1 июня 1941 г. в вермахте имелось в общей сложности 5162 танка немецкого и чешского производства. В том числе: 877 Pz.I, 1074 Pz.II, 170 Pz.35(t), 754 Pz.38(t), 350 Pz.III с 37-мм пушкой, 1090 Pz.III с 50-мм пушкой, 517 Pz.IV и 330 командирских танков [536]. В то время в вермахте имелись 20 танковых дивизий (с номерами от 1-й до 20-й) и одна 5-я легкая. Последняя по своему составу мало отличалась от танковых и вскоре — 1 августа 1941 г. — была переформирована в 21-ю тд [537]. С весны 1941 г. 5-я легкая и 15-я танковые дивизии воевали против англичан в составе Африканского корпуса Роммеля. Оставшиеся 19 танковых дивизий были задействованы в операции «Барбаросса». 17 из них вошли в первый эшелон войск вторжения, а еще две (2-я и 5-я тд) остались в резерве ОКХ. Обычно считается, что на их вооружении имелось около 350 танков. Эта цифра впервые появилась в справочнике Мюллера-Гиллебранда [538]. Однако Мюллер-Гиллебранд написал свою капитальную работу более полувека назад. С тех пор сведения о вермахте и его танковых войсках были существенно расширены и уточнены благодаря работам позднейших исследователей, особенно Томаса Йенца.

В действительности 2-я и 5-я танковые дивизии остались в тылу в связи с выходом из строя почти всего их танкового парка в ходе кампании на Балканах. Боевые потери в Греции и Югославии оказались небольшими. Так, 2-я тд, имевшая в своем составе 142 танка, безвозвратно потеряла 15 из них, причем только пять были уничтожены вражеским огнем. 5-я тд потеряла 13 танков из 121, из них лишь четыре в бою. Остальные утонули в бурных реках при попытках переправиться вброд или сорвались с обрыва на узких и извилистых горных дорогах. Эти две танковые дивизии были задействованы в кампании дольше других. Они преследовали отступающие британские войска до самого юга Греции и закончили воевать уже в конце апреля. Интенсивные действия в условиях труднопроходимой пересеченной местности привели к сильному износу материальной части.

В результате к 21 июня 1941 г. в 31-м танковом полку 5-й тд имелось всего 23 танка, остальные ремонтировались[98]. 2-я тд пострадала еще сильнее. Большая часть ее личного состава на колесных машинах своим ходом совершила марш из Греции в Югославию, а оттуда по железной дороге уехала в Германию. Гусеничную технику, включая танки, отправили в Италию морем на двух транспортных судах, «Marburg» и «Kybfels». 21 мая 1941 г. они подорвались на только что поставленном англичанами в Ионическом море минном заграждении и пошли на дно вместе со всем своим ценным грузом [539]. В результате всех этих перипетий 2-я и 5-я танковые дивизии полностью восстановили свою боеспособность и были переброшены на Восточный фронт только в сентябре 1941 г.

До сих пор историки не могут прийти к единому мнению о том, сколько же танков бросил Гитлер против СССР. Эти противоречия зачастую имеют объективные причины. Дело в том, что существуют разночтения относительно штатного состава немецких подразделений и частей, к тому же некоторые исследователи не учитывают командирские и специальные боевые машины. Не хватает заслуживающих доверия данных о количестве танков, состоявших на вооружении союзников Германии. Имеются неясности по поводу использования немцами трофейной боевой техники. Во многих случаях забывают про боевые машины пяти отдельных танковых батальонов вермахта, а ведь их было немало — 309 штук. Давно пора прийти к общему знаменателю и определиться, наконец, сколько танков было брошено в сражения на германо-советском фронте начиная с 22 июня 1941 года. Мы попытаемся внести свою лепту в этот непростой вопрос, используя наиболее достоверные результаты исследований последних лет.

Расхождения в общем количестве боевых машин в составе вермахта чаще всего связаны с легкими танками Pz.I, которые к тому времени морально устарели и не имели резервов веса для модернизации. Большей частью они были выведены из первой линии, и только недавно сформированные 12, 19-я и 20-я танковые дивизии из-за нехватки лучших танков имели в своих танковых полках в общей сложности 126 Pz.I.

Еще суммарно 26 таких танков были на вооружении танковых полков 9, 12-й и 18-й танковых дивизий. Остальные 185 этих танков этого типа, принявших участие в войне на Восточном фронте, состояли на вооружении рот, которые были включены по одной в саперные батальоны каждой из немецких танковых дивизий. При этом все такие танки, кроме машин командиров рот, были оборудованы устройством на корме для перевозки и сбрасывания подрывного заряда весом до 50 килограммов. Их применяли для уничтожения препятствий и заграждений на поле боя, поэтому сбросить заряд в нужное место можно было изнутри танка. Некоторые исследователи не относят их к числу боевых танков на том основании, что они не входили в состав танковых полков, и считают специализированными инженерными машинами. С нашей точки зрения, это неверно, ведь установка вышеописанного устройства на Pz.I мало отразилась на его боевых качествах. И свою роль в ходе боевых действий они сыграли.

Следует также учитывать, что немецкие танковые полки имели разный состав. Чаще всего это было связано со стремлением уравнять силы дивизий, оснащенных танками немецкого и чешского производства. Чешские легкие танки уступали по мощи немецким средним, поэтому все вооруженные ими дивизии (6, 7, 8, 12, 19-я и 20-я тд) имели по три танковых батальона. 17-я и 18-я танковые дивизии получили третий танковый батальон, видимо, потому, что в их танковых полках были устаревшие «единички». При этом 9-й тд с точно такими же «единичками» почему-то пришлось довольствоваться только двумя танковыми батальонами. Зато 3-й тд дали дополнительный танковый батальон неизвестно за какие заслуги. Но это еще не все расхождения с общей логикой: в 4, 7-й и 10-й танковых дивизиях танковые батальоны по какой-то причине были 4-ротного состава, в то время как все остальные были 3-ротными.

Количество танков в подразделениях немецкого танкового полка согласно штату от 1 февраля 1941 г. показано в таблице 7.3.

Если учесть 11 штатных «единичек» в дивизионном саперном батальоне, то дивизия с 2-батальонным танковым полком должна была иметь на вооружении 173 танка, а с 3-батальонным — 250 танков. Однако ни одна немецкая танковая дивизия тогда не была оснащена боевой техникой согласно штатному расписанию. Несомненный отпечаток на реальное положение дел откладывала история развития каждого конкретного соединения и сложившиеся к тому времени традиции. Но главной причиной была нехватка современных танков, и прежде всего Pz.IV. Из-за этого в большинстве немецких танковых батальонов в то время в средних танковых ротах отсутствовал 3-й танковый взвод. В штабном подразделении Pz.IV тоже обычно не было. Таким образом, в батальоне, как правило, имелись 10 танков Pz.IV вместо 15, положенных ему по штату.

Всего немцы из состава вермахта использовали против СССР 3811 танков. Подробный боевой и численный состав танковых частей и соединений вермахта в операции «Барбаросса» показан в Приложении 8.

Танков непосредственной поддержки пехоты в вермахте не было вообще, но для выполнения их роли в Германии создали принципиально новое средство ведения боя — самоходные штурмовые орудия. Их родоначальником стал полковник Манштейн, будущий фельдмаршал. В 1935 г. он предложил ввести в состав каждой пехотной дивизии по дивизиону бронированных самоходных орудий, предназначенных

для непосредственной поддержки пехоты. Он сам же придумал и их наименование — «штурмовые орудия». Оно появилось неспроста. Полное бронирование значительной для того времени толщины и низкий силуэт делали их трудноуязвимыми на поле боя и позволяли им успешно действовать в передовом эшелоне атаки. По существу, немецкие штурмовые орудия представляли собой безбашенные танки, а не просто пушки на самоходных установках. Из-за отсутствия вращающейся башни они, конечно, не обладали такими возможностями быстрого маневра огнем, какие были у танков, но ничем не уступали им в подвижности и защищенности и были дешевле.

На 1 июня 1941 г. в вермахте числилось 377 штурмовых орудий [541]. Они находились на вооружении отдельных дивизионов и батарей, которые могли входить в штат соединений, или придавались войскам, действовавшим на главных направлениях. В операции «Барбаросса» приняли участие 290 штурмовых орудий, сведенные в 11 дивизионов и 10 отдельных батарей, три из которых относились к войскам СС [542]. Тут тоже нередко встречаются расхождения. Например, М. Мельтюхов, совершенно точно подсчитав число формирований немецкой штурмовой артиллерии, называет несколько иную цифру общего количества их боевых машин — 258 штук [543]. Причина этой досадной ошибки известного историка проста и понятна: он считал, что по штату в немецкой батарее тогда числились шесть штурмовых орудий, а в дивизионе, соответственно, — 18. Между тем 18 апреля 1941 г. в штурмовой артиллерии вермахта начался переход с 6-орудийной батареи на 7-орудийную, и к началу войны с СССР большинство ее подразделений успели перейти на новые штаты[99] [545].

Мельтюхов относит к танкам и штурмовым орудиям еще и 156 немецких 47-мм самоходных пушек, однако эти орудия использовались только в роли противотанковых. К тому же они были защищены лишь легким противопульным бронированием и имели открытую рубку. То же самое относится и к имевшимся у немцев 24 150-мм самоходным орудиям, выполнявших функции огневой поддержки войск [546]. Ни технические характеристики и тех, и других машин, и в первую очередь — слабая защищенность, ни область их тактического применения не позволяют отнести их к категории штурмовых орудий.

В операции «Барбаросса» приняли участие и танковые части союзников Германии. В их составе насчитывалось 533 танка и танкеток. В том числе:

— в армии Румынии: 35 танкеток R-1, 126 легких танков R-2 и 75 легких танков R-35, а всего 236 штук [547];

— в армии Венгрии: 60 танкеток CV L.3 и 81 легкий танк «Толди», а всего 141 штука [548];

— в армии Финляндии: 27 легких танков Виккерс 6-т и трофейные советские танки: 29 легких плавающих танков Т-37А, 13 легких плавающих танков Т-38 и Т-38М-2, 10 легких танков Т-26 обр. 1931 г., 20 легких танков Т-26 обр. 1933 г., четыре легких танка Т-26 обр. 1937 и 1939 гг., четыре легких огнеметных танка ОТ-130 и два средних танка Т-28, а всего 109 штук [549];

— в армии Словакии: 30 легких танков LTvz.35,10 легких танков LT vz.38 и 7 легких танков LT vz.40, а всего 47 штук [550].

Таким образом, суммарно в нападении на СССР участвовали 4634 танка, танкетки и штурмовых орудия Германии и ее сателлитов.

Трофейная бронетехника. В ходе победоносных войн в 1939–1940 гг. немцам удалось овладеть огромными трофеями, в том числе и тысячами боевых машин. Но на вооружение вермахта пошла только очень незначительная их часть. Вопрос использования немцами трофейной броне- и автотехники заслуживает отдельного подробного рассмотрения. Дело в том, что на этой теме, пользуясь недостатком достоверной информации, нередко пытаются спекулировать некоторые недобросовестные любители, а порой и профессиональные историки.

Даже в наше время находятся люди, пытающиеся оспаривать огромное численное превосходство Красной Армии над вермахтом в танках в начале Великой Отечественной войны. Например, в одной из статей[100] это делается на основе сведений из предвоенного доклада начальника ГРУ генерала Голикова. Согласно им у немцев было 12 тыс. танков. Там же утверждается, ссылаясь на какие-то неопределенные «другие оценки», в том числе неких неназванных «иностранных специалистов», что «общее число танков, имевшихся в Европе у Гитлера, с учетом захваченных трофеев составляло 16 ООО». Цель подобных измышлений прежняя: оправдать поражения Красной Армией мнимым превосходством немцев в количестве и качестве танков. Эту позицию, к сожалению, поддержал центральный орган Министерства обороны РФ — газета «Красная звезда». Она отвела под столь малограмотную писанину целых три полосы. В статье, в частности, утверждается, что на Восточном фронте использовалось порядка 400 захваченных немцами французских танков В1. Между тем их было построено только 35 штук. Даже вместе с ВIbis, которых выпустили 342, их суммарное число никак не дотягивало до 400. На самом деле немцы отремонтировали и взяли на вооружение примерно 160 танков этого типа, из них на Восточный фронт в 1941 г. попали всего 30, да и то совсем ненадолго [551]. На разоблачение других подобных измышлений, опубликованных в статье, касающихся количества и качества немецких и советских танков, тратить время не будем[101].

Многие отечественные историки и исследователи в своих научных трудах по истории Великой Отечественной войны из-за ограниченности источниковой базы зачастую вынуждены оперировать устаревшими сведениями. Это прежде всего касается реального количественного и качественного состава вермахта и армий союзников Германии, в том числе и использования трофейной боевой техники. Кстати, в одной из своих статей известный ученый генерал армии М.А. Гареев по этому поводу заметил:

«‹…› некоторые историки, специализирующиеся на тематике Великой Отечественной войны, не особенно-то и стремятся работать в архивах, слабо владеют иностранными языками, чтобы свободно пользоваться оригиналами документов. Остается неизученной значительная часть трофейных документов немецко-фашистской армии» [552].

Дело вовсе не в плохом знании иностранных языков, а в том, что исследователям неизвестно, на каком основании в Центральном архиве МО РФ выдают только те трофейные документы разгромленного вермахта, что уже переведены на русский язык. И не подпускают к оригиналам. Вот и приходится пользоваться материалами иностранных авторов, которые свободны в выборе нужных документов в архивах ФРГ и США.

По поводу использования трофейного вооружения и боевой техники М.А. Гареев пишет:

«Захватив значительную часть Европы, Германия получила в свое распоряжение большие людские, экономические и технические ресурсы. В 11 оккупированных странах были захвачены вооружение, боевая техника и материальные запасы 92 французских, 30 чехословацких, 22 бельгийских, 18 голландских, 12 английских и 6 норвежских дивизий. ‹…› Во Франции было захвачено 3 тыс. самолетов и свыше 3,5 тыс. танков. Всего в 11 оккупированных странах было захвачено военной техники на 150 дивизий» [553].

Из слов Гареева может создаться превратное впечатление, что все эти дивизии организованно сдали свое вооружение, находящееся к тому же в образцовом порядке. А ведь такое произошло только в Чехословакии. Остальные трофеи немцам пришлось добывать в бою. При этом значительная часть этого вооружения и боевой техники была повреждена или полностью уничтожена. Например, из всех задействованных в кампании на Западе в мае-июне 1940 г. французских и английских танков только чуть больше половины достались немцам пригодными к использованию [554].

Попробуем подробнее разобраться, сколько и где трофейных польских, французских и английских танков использовали немцы на самом деле.

В Польше немцам достались 111 пригодных для ремонта танков и танкеток. Восемь танков Pz.Kpfw(3,7cm)(p) — бывших польских 7ТР — некоторое время были на вооружении немецких танковых дивизий. Рота «Варшава», оснащенная этими танками и танкетками, 6 октября 1940 г. участвовала в торжественном параде в захваченной немцами польской столице. Еще одна рота в составе 21 танка Pz.Kpfw(3,7cm) (р) была сформирована в мае 1941 г. и включена в батальон личной охраны Гитлера. Но всего за несколько дней до начала Великой Отечественной войны все они были заменены на чешские танки Pz.38(t). Только польские танкетки всю войну состояли на вооружении оккупационных и охранных частей на территории Польши [555].

В ходе кампании на Западе немцы захватили в общей сложности 4930 разнообразных гусеничных боевых машин, включая тягачи, и наладили целую программу их восстановления и конверсии для своих нужд. Львиная доля этой техники была французского производства. К началу 1942 г. были отремонтированы около 500 танков FT-17/18, 125 R-35, 200 Н-35/38 и 20 S-35, а еще около 400 Н-35/38 и 120 S-35 оборудованы немецкими двустворчатыми люками для их командиров и радиостанциями. На некоторые из S-35 установили немецкую командирскую башенку [556]. С мая по октябрь 1941 г. 200 танков R-35 были оснащены 47-мм чешскими пушками и переделаны в противотанковые самоходки [557].

Поневоле возникает законный вопрос: почему такие рачительные хозяева, как немцы, не приняли себе на вооружение все трофейные боевые машины? Только потому, что использовать иностранные танки совсем непросто. Для этого требовалось наладить их бесперебойное снабжение специальными боеприпасами, запчастями, инструментами и приспособлениями. Нужны были горюче-смазочные материалы, нередко отличающиеся от германских стандартов. Возникала необходимость создать систему технического обслуживания и ремонта трофейных танков, натренировать их экипажи и технический персонал, научить свои войска распознавать их издалека безошибочно и быстро и т. д. и т. п. В дополнение ко всем этим сложностям большинство танков иностранного производства не отвечали немецким тактическим требованиям, предъявляемым к этим боевым машинам. О недостатках французских танков, выявленных в ходе боев на Западе, уже было сказано. Их модификация для приведения в соответствие со стандартами вермахта требовала больших затрат времени и средств, поэтому они использовались, главным образом, в качестве шасси для самоходных орудий, тягачей и транспортеров боеприпасов.

Трофейные танки порой использовали при постройке бронепоездов. Их ставили целиком на железнодорожные платформы, превращая их таким образом в бронеплощадки. При этом они имели возможность съехать на землю, чтобы огнем и гусеницами поддерживать действия десанта. В июне 1941 г. бронепоезда № 26, 27 и 28 получили по три французских танка S-35, а бронепоезда № 29, 30 и 31 — по два таких же танка. Все эти бронепоезда воевали на Восточном фронте [558]. Иногда трофейные танки встраивались в долговременные укрепления в качестве стационарных огневых точек. Но намного большее их количество было попросту расстреляно на полигонах вместо мишеней для тренировки немецких танкистов и артиллеристов.

Некоторое число трофеев немцы передали своим союзникам, но и тут речь шла о совсем незначительных количествах. Например, 19 марта 1941 г., после того, как Болгария присоединилась к Тройственному пакту, немцы продали ей 40 французских танков R-35 [559]. Румыны в сентябре 1939 г. интернировали 34 польских танка R-35 французского производства, перешедших к ним через границу. Ранее в том же году они успели импортировать из Франции 41 танк того же типа из 200 заказанных. После начала войны поставки прекратились [560]. Этими машинами и исчерпывалось использование румынами французских танков во время Второй мировой войны.

Лишь очень ограниченное число трофейных танков немцы использовали хотя и по прямому назначению, но для выполнения вспомогательных функций. Так из числа французских танков 350 FT-17/18,30 R-35 и 60 Н-35/38 были переданы охранным частям. В феврале 1941 г. 1-й батальон 202-го тп был оснащен 18 S-35 и 41 Н-38 и после освоения новой техники в сентябре того же года переброшен в Югославию для борьбы с партизанами. Туда же и с теми же целями в мае 1941 г. отправили 30 FT-17/18. Одновременно начали готовить 100 экипажей этих танков для охраны важных военных заводов в Германии и Чехословакии, а еще 100 FT-17/18 — для обороны побережья Ла-Манша от десантов. Очередные 100 FT-17/18 с пулеметным вооружением в том же мае были переданы люфтваффе, из них в марте 1943 г. 25 использовались в Голландии, 30 — в Бельгии и 45 — на западе Франции. Они не только охраняли аэродромы, но и привлекались зимой к расчистке взлетных полос от снега в качестве бульдозеров. Для оккупационной службы на Крите первоначально предназначались 20 FT-17 и 10 Н-35/38, но осенью 1941 г. туда переправили 212-й отдельный тб, имевший на вооружение пять S-35 и 15 Н-38 [561]. Можно привести еще примеры использования в вермахте французской бронетехники. Но и без них понятно, что оно носило весьма ограниченный и вспомогательный характер. Интересно, что немцы широко использовали французские танки FT-17, выпущенные еще во время Первой мировой войны[102]. Эти безнадежно устаревшие ветераны вполне подходили для выполнения возложенных на них не слишком сложных и ответственных задач, так как были очень просты в ремонте и эксплуатации, а небольшие размеры и вес позволяли транспортировать их в кузове тяжелых грузовиков.

Пожалуй, наиболее известным случаем применения немцами трофейных танков в операции «Барбаросса» является переоборудование 60 французских танков В1 и В Ibis в огнеметные. В составе 102-го отдельного батальона огнеметных танков 24 из них совместно с шестью своими обычными собратьями, получившими в вермахте обозначение Pz.Kpfw.B2, участвовали в прорыве Рава-Русского укрепрайона в районе Львова. Но провоевали они там совсем недолго, и к 8 августа батальон был расформирован[103]. Надо отметить, что формально огнеметные Pz.Kpfw.B2 считались у немцев даже не танками, а специальными боевыми машинами, поэтому и не входили в состав танковых дивизий.

Только для Севера в вермахте сделали исключение из общего правила: там воевали два отдельных танковых батальона, 40-й и 211-й. Это обуславливалось спецификой северного ТВД, его отдаленностью и неудобством применения крупных масс танков из-за танконедоступной местности и неблагоприятных погодных условий. При этом 211-й отб был оснащен трофейными французскими танками в количестве 44 штук. В ходе войны в связи с большими потерями в танках немцы возобновили попытки использования французских боевых машин, но только в незначительных количествах и на второстепенных участках.

Во время кампании на Западе в мае-июне 1940 г. немцами было захвачено около 350 исправных английских танков [563]. Но если ремонт польских и французских танков и изготовление к ним запчастей еще можно было как-то наладить на захваченных в этих странах предприятиях, то с трофейными английскими танками это было неосуществимо. Особенно недоставало для них боеприпасов. Поэтому после испытаний для выявления их боевых качеств они использовались, главным образом, как наглядные пособия в школах и центрах для обучения противотанкистов или в качестве мишеней на стрельбищах. На Восточном фронте воевала только одна рота английских крейсерских танков А13 из девяти машин в составе 100-го отдельного батальона огнеметных танков. Их хватило меньше чем на три недели боев, после чего все они были списаны в результате поломок и боевых повреждений [564].

И еще несколько слов по другому аспекту вопроса, связанного с использованием немцами трофейных танков. Генерал Гареев сетует на то, что в последнее время в многочисленных публикациях якобы сравнивают все наши танки (в т. ч. учебные, устаревшие и небоеспособные) с германскими, находившимися в строю. И при этом:

«Не принимаются в расчет немецкие танки, имевшиеся в учебных центрах и военно-учебных заведениях, несколько тысяч трофейных танков и другие. Говорят, трофейные танки немцы использовали в основном для учебных целей и на советско-германском фронте они не участвовали. Но без них они не могли готовить резервы. Если бы их не было, германское командование было бы вынуждено снять часть танков с фронта.

Нет единого подхода, общего знаменателя при подсчете количества самолетов, артиллерийских орудий и других видов боевой техники.

Таким образом, и порождаются легенды о том, что к началу войны у нас танков и самолетов было в 5–6 раз больше, чем в фашистской армии» [565].

Мы тоже за единый подход при сопоставлений данных о вооружении вермахта и Красной Армии. Конечно, не следует упускать из виду и боевые машины, оставленные в тылу, ведь именно на них готовились пополнения для фронта. Число танков вермахта, находившихся накануне операции «Барбаросса» в тыловых районах, можно легко подсчитать, зная их общее количество (5162) и численность боевых машин, находящихся на фронтах. На границах СССР были сосредоточены 3728 танков немецкого и чешского производства, еще 287 числились в Африканском корпусе Роммеля. Таким образом, немцы располагали в своем тылу 1147 танками. Там же имелись 87 штурмовых орудий. Вот на этой технике главным образом и велась подготовка будущих немецких танкистов и самоходчиков в учебных и запасных частях. Кроме боевых машин, для обучения всю войну использовались 150 гусеничных шасси La.S, которые еще называли «Крупп-трактор» [566]. Трофейные машины в роли учебных выступали лишь эпизодически, в очень ограниченных количествах и никакой погоды, по существу, не делали.

Рассказывая о других трофеях вермахта, М.А. Гареев утверждает: «Трофейной автомобильной техникой, главным образом французской были оснащены 92 немецких дивизий» [567]. Это и в самом деле относилось к одной танковой, трем моторизованным и 88 пехотным дивизиям [568]. На первый взгляд получается, что 44 % всех дивизий вермахта использовали тогда трофейный автотранспорт. Однако для полноты картины очень важно разобраться, что это были за соединения. Из упомянутых пехотных дивизий 17 относились к 13-й и 14-й волнам формирования, слабо вооруженным, с весьма ограниченным количеством транспортных средств и серьезными недостатками в укомплектовании личным составом. Предназначались они для охраны морского побережья и несения оккупационной службы. 15 пехотных дивизий 15-й волны, тоже оснащенные трофейным автотранспортом, имели еще более низкую боеспособность: в их составе имелись только два пехотных полка вместо трех по штату. Взамен артиллерийского полка они располагали лишь одним артдивизионом в составе трех легких батарей, а противотанковые средства у них полностью отсутствовали. Не хватало им и тыловых подразделений. Понятно, что они тоже выполняли только оккупационные обязанности, а для использования на фронте были непригодны. Ни одна из этих 32 дивизий, конечно же, не участвовала в операции «Барбаросса». А все девять охранных дивизий несли службу только в тылу Восточного фронта, впрочем, это и так ясно из самого их названия. На полноценную фронтовую службу они были никак не способны, ведь их основой были единственный пехотный полк и всего один легкий артиллерийский дивизион 3-батарейного состава. Таким образом, накануне Великой Отечественной войны только 30 % полностью боеспособных немецких дивизий — 51 из 167 — были оснащены трофейными автомашинами [569]. Картина получается несколько иной, чем та, которую рисуют некоторые историки.

Советский танковый парк. О советской бронетехнике следует поговорить подробнее, и вот почему. Действительное число наших танков к началу войны долгое время оставалось «страшной» тайной. Причем тайной именно от советского народа, ведь для советских специалистов и зарубежных исследователей все давно было известно. Официальные историки и военачальники, авторы известных мемуаров в СССР уж как только не изворачивались, замалчивая тот неприятный факт, что в канун войны у нас было в несколько раз больше танков, чем у немцев. Они были вынуждены этим заниматься, ведь основными причинами немецких успехов первого периода войны официальная советская историография, наряду с внезапностью нападения, объявила численное превосходство вермахта над Красной Армией в танках и самолетах. Говоря о вооружении Красной Армии, обычно назывались весьма скромные данные. Скажем, 12-томная советская «История Второй мировой войны» утверждала:

«В западных приграничных округах насчитывалось 170 дивизий и 2 бригады, 2680 тыс. человек личного состава, 37,5 тыс. орудий и минометов, 1475 новых танков КВ и Т-34, 1540 боевых самолетов новых типов, а также значительное количество легких танков и боевых самолетов устаревших конструкций» [570].

Эти же самые лукавые цифры благополучно перекочевали в мемуары маршала Жукова [571]. Вот так списывались со счета многие тысячи советских танков и боевых самолетов, большинство из которых были выпущены незадолго до войны. Тем самым совершенно незаслуженно предавался забвению огромный труд, вложенный в их постройку. Масштабы этого труда лучше всего характеризует количество танков, имевшихся тогда в Красной Армии.

В результате титанических усилий всего советского народа по строительству боевых машин и ценой серьезного снижения его жизненного уровня за предвоенные годы в РККА был создан, без преувеличения, гигантский танковый парк. К началу Второй мировой войны Советский Союз построил вдвое больше танков, чем все остальные страны мира, вместе взятые. За период по 22 июня 1941 г. промышленность страны поставила в Красную Армию 30 120 танков и танкеток [572]. Часть из них за это время была безвозвратно потеряна в вооруженных конфликтах, отправлена в другие государства, списана из-за полного морального или физического износа, тяжелых аварий и несчастных случаев, а также по другим причинам. На 1 июня 1941 г. в РККА состояли на вооружении 23 078 танков и 2376 танкеток Т-27 [573].

В пяти западных военных округах (к ним относились ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО и ОдВО) тогда имелось 12 765 танков и 936 танкеток. С 1 по 21 июня 1941 г. западные военные округа получили еще 206 танков, из них 41 КВ, 138 Т-34 и 27 Т-40. Их распределили следующим образом: в ЛВО — 1 танк КВ-1, в ЗапОВО — 20 танков КВ и 138 Т-34, в КОВО — 20 КВ и 27 Т-40. С их учетом исправными и годными к использованию по прямому назначению в западных округах были 10 738 танков и 471 танкетка. Средний ремонт требовался для 1243 танков и 176 танкеток, а для остальных 990 танков и 289 танкеток был необходим капитальный ремонт [574].

Подробные данные о танках Красной Армии к началу войны с распределением их по округам, типам и техническому состоянию приведены в Приложении 9.

Тут необходимо пояснить, что такое категории исправности танков, отраженные в таблице. «Наставление по учету и отчетности в Красной Армии»[104] предусматривало деление всего военного имущества по качественному состоянию на следующие категории:

1-я категория — новое, не бывшее в эксплуатации, отвечающее требованиям технических условий и вполне годное к использованию по прямому назначению.

2-я категория — бывшее (находящееся) в эксплуатации, вполне исправное и годное к использованию по прямому назначению.

3-я категория — требующее ремонта в окружных мастерских (средний ремонт).

4-я категория — требующее ремонта в центральных мастерских и на заводах (капитальный ремонт).

5-я категория — негодное. При этом машины 5-й категории в сводную ведомость не включались.

К исправным танкам относятся машины 1-й и 2-й категории.

Надо учитывать, что ко 2-й категории также относилось имущество, требующее войскового (текущего) ремонта. Он представлял собой в основном крепежные работы и затяжку отдельных деталей, производимые в процессе эксплуатации и при выполнении технических осмотров. В случае надобности допускалась замена отдельных деталей в агрегате с частичной его разборкой. Текущий ремонт производился по мере необходимости силами экипажа под руководством техника за счет возимого индивидуального комплекта запчастей и инструментов в любых условиях. Его продолжительность составляла 5–8 часов. Определить соотношение полностью исправных танков, входивших во 2-ю категорию, и танков, требовавших текущего ремонта, сейчас уже невозможно [575]. Но это никак не может поменять общей картины.

Кроме вышеперечисленных, в войсках четырех резервных армий, успевших прибыть в назначенные им районы в западных военных округах, насчитывалось 1307 легких танков. Точное число исправных машин среди них пока не выяснено. Но зная, что доля исправных танков в войсках второго стратегического эшелона составляла 90,4 %, можно с высокой степенью уверенности предположить, что среди прибывших имелось 1182 исправных и годных к использованию по прямому назначению танка [576].

Казалось бы, публикация всех этих подробных данных, да еще такой серьезной организацией, как Институт военной истории Министерства обороны России, должна была окончательно расставить все точки над Но даже в наши дни при сопоставлении сил и средств противоборствующих сторон не прекращаются попытки тиражировать давно устаревшие данные о составе и вооружении вермахта. Так, М.А. Гареев серьезно утверждает:

«Для нападения на СССР фашистская Германия вместе со своими сателлитами сосредоточила группировку вооруженных сил, насчитывающую ‹…› около 4300 танков и штурмовых орудий, в том числе 2800 тяжелых и средних ‹…›» [577]. Поневоле возникает вопрос, где он умудрился насчитать 2800 тяжелых и средних танков Германии и ее сателлитов?

Тяжелых танков в вермахте тогда вообще не имелось, ведь до появления знаменитых «тигров» было еще далеко. Единственными претендентами на это название могут считаться разве что уже упомянутые трофейные французские танки В1 и В1bis. Эти машины иногда относят к тяжелым на основании французской классификации времен их создания. Но давайте же использовать для систематизации одинаковые критерии. Очевидно, что в начале 40-х годов В1 и В1bis никак не соответствовали весовой категории тяжелых танков. Первые из них весили 25 т, то есть меньше, чем знаменитые советские средние танки Т-34 первых выпусков, а вторые — 32 тонны, или ровно столько же, сколько Т-34-85. Но ведь никто и никогда не относил тридцатьчетверки к тяжелым танкам, поэтому и В1, и В1bis к началу войны ими не являлись.

Средних танков Pz.III и Pz.IV вместе с Pz.35S, Pz.B2 (Flamm) и Pz.B2, а также двумя трофейными советскими Т-28 (у финнов), в вермахте вместе со всеми его союзниками насчитывалось в общей сложности 1479 — почти вдвое меньше указанной Гареевым цифры. Откуда же она взялась? Даже если записать в средние чешские Pz.35(t) и Pz.38(t), все равно получится только 2259 машин. Но эти танки весом 9,7-10,5 т и вооруженные 37-мм пушкой, никак не тянут на средние, ведь по аналогичным показателям они заметно уступали даже советским легким танкам типа БТ-5 и БТ-7. Трофейные английские танки Pz.A13 по основным данным тоже примерно соответствовали легкому БТ-7, а французские Pz.38H и до него недотягивали. Pz.II, боевой вес которых не превышал 10 т, а основным вооружением была 20-мм пушка, на роль средних танков тем более не годились. А про «единичку», весящую меньше 6 т и вооруженную парой пулеметов винтовочного калибра, вообще говорить нечего. Из всех союзников Германии, выступивших с ними с самого начала войны, только финны располагали двумя трофейными средними танками Т-28, но мы их уже учли. Таким образом, рассказывать о 2800 тяжелых и средних танках вермахта, сосредоточенных для нападения на СССР в 1941 г., в наши дни просто несерьезно.

Нужно отметить, что безответственные манипуляции с цифрами и фактами, которые умышленно или по незнанию позволяют себе некоторые маститые историки, носят отнюдь не невинный характер. Они дают возможность разнообразным конъюнктурщикам от истории типа В. Резуна продемонстрировать свое превосходство в эрудиции и завоевать себе репутацию специалиста в глазах неискушенной публики. На самом-то деле он слабо разбирается в танках. Но даже его скромных познаний оказалось достаточно, чтобы едко высмеять В.А. Анфилова, Г.Ф. Кривошеева и других историков и авторов мемуаров, которые в своих работах упоминали 35- и 38-тонные немецкие танки. А имелись в виду те самые легкие танки Pz.35(t) и Pz.38(t), которые мы только что упоминали. Латинская буква «t» в их немецком названии не имела никакого отношения к весу машин. Она обозначала только страну их изготовления, ведь «tschechisch» в переводе с немецкого — чешский.

Однако справедливо раскритиковав своих оппонентов за техническую безграмотность, Резун сам тут же демонстрирует ее яркий образец, на полном серьезе утверждая: «Танки эти — воплощение технической отсталости в наихудшем виде. Видно это невооруженным глазом: броня на них не сварная, броневые листы соединены заклепками» [578]. Речь тут идет все о тех же Pz.35(t) и Pz.38(t). А ведь эти боевые машины по праву относились к одним из лучших легких танков Второй мировой войны. Вовсе не зря немцы из всех многочисленных трофейных танков иностранного производства полностью взяли на вооружение только их. Лучшие в мире, согласно Резуну, Т-34 и KB применялись в вермахте лишь эпизодически. Совсем незначительная часть этих танков, которые попали в немецкие руки в больших количествах, особенно в первой половине войны, была поставлена ими в строй. А вот надежные, долговечные, недорогие и удобные в эксплуатации чешские боевые машины немцы ценили и использовали на всю катушку. Больше того, они всю войну продолжали заказывать чехам сначала Pz.38(t), а потом и самоходки на его базе.

Резун откровенно «плавает» не только в вопросах предназначения и тактики применения танков (за что его нещадно критиковали), но и в технических вопросах. Презрительно отзываясь о чешской броне на заклепках, он лишний раз доказывает свою вопиющую безграмотность в технологии производства танков того времени. А она имела свои традиции и особенности в каждой стране. При сборке корпусов и башен чешских танков широко использовались заклепки, в то время в СССР и Германии для этого применялась сварка. Каждый из этих процессов имеет и свои достоинства, и свои недостатки. Преимуществами сварки являются более высокая производительность труда и обеспечение герметичности соединений. Но при этом перегрев брони в районе сварных швов ослабляет ее защитные качества. К тому же образующаяся на внутренней стороне силового сварного шва окалина в случае близкого попадания снаряда крошится, отлетает и бьет прямо в лицо танкистам, нанося им болезненные ранения и ослепляя. Клепка более трудоемка и требует высококвалифицированных сборщиков, особенно для придания ее соединениям водонепроницаемости. У чехов не было недостатка в опытных и умелых клепальщиках, и корпуса их танков были герметичны до уровня одного метра над опорной поверхностью. А сами заклепки, сделанные из специальной стали, отличались достаточной стойкостью к пулям и осколкам. При объективном сравнении преимущество чешских танков над БТ очевидно по большинству показателей[105].

Интересно, как сами немцы оценивали советскую технику. В августе-сентябре 1941 г. они отремонтировали и поставили на вооружение охранных дивизий в тылу Восточного фронта 15 трофейных танков БТ разных модификаций и 16 Т-26. К концу года у них накопился практический опыт их эксплуатации, вполне достаточный для выводов. 26 февраля 1942 г. в ГА «Север» появился отчет об этом опыте:

«Принимая во внимание тот факт, что большинство русских танков были захвачены без всяких боевых повреждений, можно прийти к заключению, что разработка и изготовление этих танков сопровождались многочисленными дефектами. После ремонта на Рижском Арсенале, где танки были полностью разобраны, они постоянно выходили из строя из-за плохой конструкции и некачественных материалов, несмотря на тщательную сборку.

Постоянно повторяются следующие проблемы:

Т-26: Фрикционная накладка сцепления изнашивалась после короткого пробега из-за того, что ее размеры слишком малы. Управление ненадежно, потому что ленточные тормоза, используемые в механизме управления, перегреваются. Имеющееся моторное масло не годится для высоких температур двигателя воздушного охлаждения, приводя к повреждению и заклиниванию подшипников. ‹…› Гусеницы очень часто слетают, потому что гребни их траков неудовлетворительны.

БТ (Кристи): Главной причиной отказов является трансмиссия, которая слишком слаба для мощного двигателя. Она должна обеспечивать танку высокую скорость, но перенапрягается при движении вне дорог, когда в течение продолжительного времени приходится использовать низкие передачи. В дополнение, как и на Т-26, постоянно проявляются проблемы, связанные с общей конструкцией и низким качеством узлов и деталей, например, отказы в электрической системе, прекращение подачи топлива, поломки маслопроводов и т. д.

Что касается вооружения трофейных русских танков, то их пулеметы невозможно согласовать с прицелами, потому что они жестко установлены. Во время учебной стрельбы на короткой дистанции цель так и не удалось поразить, израсходовав 180 патронов.

В заключение, трофейные русские танки не могут быть использованы массированно. После доставки их по железной дороге в районы назначения, они могут найти ограниченное применение в качестве мобильных огневых точек» [580].

Такая вот любопытная характеристика. Особенно впечатляет рекомендация по методу использования машин, которые Резун во всеуслышание объявил «танками-агрессорами»…

Интересно, что немцы первые же неудачи выполнения графика плана «Барбаросса» стали списывать на превосходство русских в количестве танков. Гудериан в послевоенных воспоминаниях процитировал характерное высказывание Гитлера, сделанное им на совещании с командованием группы армий «Центр», которое проводилось в Борисове 4 августа 1941 г.: «Если бы я знал, что у русских действительно имеется такое. количество танков ‹…› я бы, пожалуй, не начинал эту войну» [581].

Но Гитлер явно лукавил. 3 февраля 1941 г. Гальдер сделал для него доклад по операции «Барбаросса». В нем содержались известные немцам сведения о советских танках, которые могли использоваться против вермахта с самого начала войны:

«Количество танков в целом (пехотные дивизии + подвижные соединения) очень велико (до 10 тыс. танков против 3,5 тыс. немецких танков). Однако, учитывая их качество, это превосходство незначительное. Тем не менее не исключены неожиданности» [582].

Если сравнить эту цифру с уже упомянутым числом исправных танков в западных советских военных округах — 10 738, не считая неизвестное немцам количество танков в глубине страны, — то мы опять видим достаточно близкое совпадение с действительностью. И заодно узнаем, почему немцев не испугало большое советское численное преимущество в танках: они считали свое качественное превосходство вполне достаточным для его компенсации. Неожиданностью, которую не исключал осторожный Гальдер, стало появление на полях сражений новейших советских средних танков Т-34 и тяжелых КВ. Но даже почти полутора тысяч этих очень мощных для своего времени боевых машин, имевшихся к началу войны в западных военных округах, оказалось совершенно недостаточно, чтобы изменить ход борьбы. И понятно, почему: воевать нужно, как известно, не числом, а умением. Существенное превосходство в умении воевать в первом периоде войны было на стороне немцев, отсюда и его результаты.

Высокая насыщенность войск предвоенной Красной Армии танками создавала только видимость их несокрушимой боевой мощи. Свою главную задачу — отпугнуть потенциального агрессора и отбить у него охоту к нападению на СССР самим фактом своего существования — эти танки решить так и не сумели. Не удалось им и стать «палочкой-выручалочкой» РККА в приграничном сражении. Многочисленные стальные армады не смогли ни принести Красной Армии победу, ни хотя бы предотвратить ее тяжелое поражение. Такой исход событий был вполне предсказуем, ведь у него имелись веские причины, очевидные для грамотных военных специалистов. Выдающийся советский теоретик Триандафиллов еще в 1929 г., за 12 лет до начала Великой Отечественной войны, написал: «Увеличение технических средств борьбы, состоящих на вооружении современной армии, и новые приемы ведения боя, предоставляющие мелким войсковым подразделениям и отдельным бойцам большую самостоятельность, требуют в настоящее время и более высокой выучки войск. Армия, недостаточно обученная и сколоченная, обречена на то, что будет терять свое вооружение и большими массами попадать в плен» [583].

Пророческие слова, Триандафиллов как в воду глядел. Это как раз и произошло жарким летом 1941 г.

Общее состояние РККА в сравнении с вермахтом.

Обычно при оценке войск Германии и СССР накануне войны в первую очередь внимание обращают на их численность, количество дивизий и основных видов вооружения. При таком подсчете Красная Армия по многим показателям превосходила вермахт. Это наглядно показано в Приложении 10.

Однако чисто количественное сравнение, оторванное от учета качественных показателей войск, не позволяет определить действительное соотношение сил сторон и может привести к неверным выводам. Тем более что сравнивают обычно соединения и части в их штатном составе, полнокровные, обученные и сколоченные, забывая порой, что германские войска к началу вторжения были уже давно отмобилизованы и развернуты, а наши вступили в войну из положения мирного времени. Реорганизация оргштатной структуры и одновременное перевооружение войск, на завершение которых не хватило ни времени, ни материальных ресурсов, несомненно привели к снижению их боевой готовности. Нереальность мобпланов, незавершенность их разработки в войсках и военкоматах только усугубили положение.

При попытке подробнее рассмотреть состояние наших войск к июню 1941 года в сравнении с германскими картина, к сожалению, чаще всего оказывается не в пользу Красной Армии. Аргументы единомышленников Резуна, среди которых мало людей, знакомых не понаслышке с проблемами армии, рассчитаны, прежде всего, на безграмотных в военном отношении людей. Они не учитывают всей сложности подготовки командиров, штабов и войск к военным действиям, слабо представляют порядок и сроки перевода армии с мирного на военное положение. На стороне военных специалистов, которых нередко огульно и порой уничижительно именуют «полковниками» или «генералами», большой опыт работы не только в крупных штабах, но и в войсках, а также знание изнутри всей сложности практической работы по повышению их мобилизационной и боевой готовности. Вызывает удивление, когда в вопросах строительства вооруженных сил, оперативного искусства и стратегии их начинают поучать новоявленные «знатоки», как правило, имеющие очень отдаленное представление об элементарной тактике даже на уровне подразделений, не говоря уже о частях и соединениях. Такие «спецы» предпочитают с пафосом рассуждать о глобальных общих вопросах, не желая демонстрировать свою полную беспомощность в частных. Для них бросить многомиллионную армию в наступление до чрезвычайности легко и просто. Достаточно всего лишь легкого мановения руки вождя, и все пойдет как по маслу. Но гладко бывает только на их бумаге, а на деле войскам постоянно приходится преодолевать на своем пути обширные и глубокие овраги. О некоторых из них мы сейчас напомним.

Личный состав. Главным достоянием любой организации, общества или страны в целом, обусловливающим ее основные достоинства и недостатки, являются люди. Не исключение здесь и вооруженные силы. В период Второй мировой войны в связи с массовым применением новых видов вооружения, изменением и усложнением боя резко возросли требования, предъявляемые не только к кадровым военнослужащим, но и к военнообязанным запаса. Особенно это касалось их образования и навыков обращения с техникой. В Германии давно поняли важность и необходимость высокого образовательного уровня будущих призывников, составлявших основу массовых армий. По мнению канцлера Бисмарка, войну с Францией в 1870–1871 гт. выиграл обыкновенный прусский школьный учитель, а вовсе не знаменитые стальные пушки Круппа. К концу XIX века Германия стала первой страной в мире с всеобщей грамотностью населения. А в СССР согласно переписи 1937 г. все еще проживало почти 30 млн. неграмотных возрастом старше 15 лет, или 18,5 % всего населения [584].

В конце 1939 г. в Германии имелись 1416 тыс. только частных легковых автомобилей [585]. Для сравнения, на 1 июня 1941 г. во всем СССР было 120 тыс. легковушек [586]. В пересчете на душу населения у немцев было в 30 раз больше частных легковых машин, чем всех автомобилей этого класса в Советском Союзе. Более двух третей населения СССР тогда жили в сельской местности, и уровень образования призывников оттуда (особенно с национальных окраин) оставлял желать много лучшего. В большинстве своем до прихода в армию они никогда не пользовались даже велосипедом, не говоря уже о мотоциклах или автомашинах. Таким образом, изначально, только за счет более грамотного и технически подкованного человеческого материала вермахт имел значительное преимущество над Красной Армией. В дальнейшем это превосходство еще больше усиливалось за счет высокой дисциплины, индивидуальной выучки и лучшей системы обучения, в которой большую роль играл хорошо подготовленный унтер-офицерский состав.

До поры до времени советское руководство не уделяло должного внимания проблеме подготовки военнообязанных. По данным Акта о приеме должности наркома обороны Тимошенко, в 1940 г. в числе военнообязанных запаса числилось 3 155 000 совершенно необученных приписников, плана подготовки которых наркомат не имел [587]. Большое численное превосходство в людях и боевой технике считалось вполне достаточным для победы над любым противником. Над тем, что это превосходство надо еще уметь успешно реализовать, никто особенно не задумывался.

В Финляндии Красная Армия совершенно неожиданно для себя натолкнулась на упорное сопротивление вооруженных сил этой страны, которые отнюдь не входили в число сильнейших армий мира, ни по численности, ни по обученности, ни по оснащению. Однако противоборство даже с такой армией сразу же выявило массу существенных изъянов в организации подготовки личного состава Красной Армии. Бичом предвоенной Красной Армии по-прежнему оставался недопустимо низкий уровень дисциплины. К тому же частые перегруппировки войск в новые не обустроенные районы дислокации, постоянные отрывы личного состава на строительные и хозяйственные работы, слабая учебно-материальная база и неопытность командного состава отрицательно сказывались на качестве боевой подготовки. Процветали упрощенчество на занятиях и даже очковтирательство при проведении проверок, учений и боевых стрельб. Усугубляло и без того нелегкую ситуацию то обстоятельство, что обнаружились все эти недостатки в условиях уже развязанной Второй мировой войны, когда вермахт раз за разом быстро и более чем убедительно громил своих куда более сильных, чем финны, противников. Ошеломительные успехи немцев очевидно и разительно контрастировали, мягко говоря, со скромными результатами «Зимней войны», добытыми к тому же за гораздо более длительный срок и ценой большой крови.

Сразу же после своего назначения новый нарком обороны Тимошенко принял радикальные меры. 14 мая 1940 г. он издал приказ № 120 «О боевой и политической подготовке войск в летний период 1940 учебного года». В нем содержались горькие признания:

«Опыт войны на Карело-Финском театре выявил крупнейшие недочеты в боевом обучении и воспитании армии.

Воинская дисциплина не стояла на должной высоте. ‹…›

Подготовка командного состава не отвечала современным боевым требованиям.

Командиры не командовали своими подразделениями, не держали крепко в руках подчиненных, теряясь в общей массе бойцов.

Авторитет комсостава в среднем и младшем звене невысок. Требовательность комсостава низка. Командиры порой преступно терпимо относились к нарушениям дисциплины, к пререканиям подчиненных, а иногда и к прямым неисполнениям приказов.

Наиболее слабым звеном являлись командиры рот, взводов и отделений, не имеющие, как правило, необходимой подготовки, командирских навыков и служебного опыта» [588].

В числе поставленных там основных задач подготовки войск была и такая: «Обучение войск приблизить к условиям боевой действительности». Окончательно этот принцип был сформулирован в приказе № 30 «О боевой и политической подготовке войск на 1941 учебный год» от 21 января 1941 г.: «Учить войска только тому, что нужно на войне, и только так, как делается на войне» [589]. Прекрасная чеканная формулировка, но вся беда в том, что появилась она на свет слишком поздно. Времени для ее практического осуществления до начала войны оставалось совершенно недостаточно. По-настоящему учиться воевать Красной Армии пришлось уже непосредственно в ходе невиданно жестокой борьбы с сильным, умелым и безжалостным противником, который не прощал ни малейшей ошибки и сурово наказывал за все и за каждую из них. Отсюда и тяжелейшие поражения и громадные потери первого периода войны…

Боевой опыт является одним из важнейших компонентов уровня боеспособности войск. Единственным путем его приобретения, накапливания и закрепления является непосредственное участие в боевых действиях. «Обстрелянные» солдаты умеют успешно выполнять свои задачи под вражеским огнем, а их командиры точно знают, чего можно ожидать от бойцов в обстановке реального сражения. Особую ценность имеет свежий боевой опыт, полученный войсками в условиях, аналогичных тем, где им предстоит воевать. В то же время устаревший боевой опыт нередко только вредит. Скажем, попытки повторить лихие сабельные атаки, вполне эффективные во времена Гражданской войны, в период Великой Отечественной приводили к прямо противоположным результатам. Большинству советских командиров, успевших повоевать, довелось это сделать еще в Гражданскую войну, которая носила своеобразный характер. Боевые действия большей частью велись полупартизанскими методами и коренным образом отличались от широкомасштабных сражений с участием огромных масс регулярных войск, до предела насыщенных разнообразной боевой техникой, которые были характерны для обеих мировых войн.

По количеству офицеров — ветеранов Первой мировой войны — вермахт намного превосходил Красную Армию. И это естественно, учитывая, сколько русских офицеров погибли в период революции и Гражданской войны, сражаясь по обе стороны баррикад, и даже тех, кто пытался оставаться нейтральными. После поражения белых многие «золотопогонники» бежали в эмиграцию, а немало оставшихся были расстреляны красными. В первую очередь это относилось к кадровым офицерам русской армии, успевшим еще до начала Первой мировой войны получить полноценное общее и профессиональное образование. В этом отношении они на голову превосходили своих куда более многочисленных скороспелых коллег выпуска военного времени. Офицеры, оставшиеся в рядах РККА в результате ее послевоенного сокращения, в большинстве своем были уволены оттуда во время многочисленных чисток и судебных процессов начала и второй половины тридцатых годов. Преемственность офицерских традиций была прервана. В Германии же удалось сохранить преемственность и лучшие вековые традиции армии и на этой основе привить командирам всех уровней самостоятельность и инициативу при выполнении боевых задач.

Более свежий боевой опыт, который получила Красная Армия в локальных конфликтах с китайцами на КВЖД, с японцами на Хасане и в походе в Польшу далеко уступал боевому опыту вермахта в польской, западноевропейской и балканской кампаниях. Масштаб и характер сражений не шел ни в какое сравнение. Только бои на р. Халхин-Гол и особенно финская война дали возможность «обстрелять» сравнительно большое число советских частей и соединений. Однако боевой опыт, приобретенный в Финляндии ценой большой крови, оказался не столь полезным для советского командования, как это может показаться на первый взгляд. Эта война велась в очень специфических природных и климатических условиях северо-западного ТВД. Да и характер основных боевых действий там разительно отличался от того, с чем пришлось столкнуться нашей армии на войне с вермахтом. Многодневные кровопролитные бои на «линии Маннергейма» произвели сильнейшее впечатление на всех их участников и заставили изменить прежние приоритеты в обучении войск. После них в РККА неоправданно большое внимание стало уделяться отработке методов прорыва обороны, оснащенной мощными фортификационными сооружениями. Это умение советским бойцам и командирам пригодилось только на завершающем этапе войны с Германией, когда они подошли к Восточной Пруссии с ее еще довоенными стационарными линиями укреплений.

К тому же боевой опыт даже тех советских частей и соединений, которые его все же получили, к началу Великой Отечественной войны в значительной степени был утрачен. Например, все восемь участвовавших в боях с финнами советских танковых бригад были расформированы и обращены на формирование мехкорпусов. Такая же судьба постигла воевавшие там девять сводных танковых полков и 38 танковых батальонов стрелковых дивизий. Большинство рядовых бойцов и младших командиров, ветеранов Финской войны и конфликта на Халхин-Голе, к июню 1941 г. были демобилизованы, а на их место пришли необстрелянные новобранцы. Поэтому даже успевшие повоевать части и соединения в значительной мере растеряли свою боевую закалку, выучку и спаянность. К тому же изначально их было не так уж много. Накануне войны в состав западных приграничных военных округов РККА входили только 42 соединения с боевым опытом Халхин-Гола или Финской войны, или меньше четверти из всех имевшихся[106]. Для контраста, 82 % дивизий германской армии, выделенных для проведения операции «Барбаросса», обладали свежим боевым опытом, полученным непосредственно в сражениях в Европе в 1939–1941 гг. Да и в остальных немецких соединениях тоже хватало ветеранов этих кампаний [590].

Нельзя забывать, что масштабы боевых действий, в которых довелось поучаствовать немцам, были куда более значительными, чем у Красной Армии. Таким образом, вермахт имел, без преувеличения, подавляющее превосходство над Красной Армией в практическом опыте современной мобильной войны. И именно такую войну он навязал ей с самого начала.

В связи с быстрым ростом численности вооруженных сил и предвоенными репрессиями уровень подготовки советских командиров тактического звена и особенно оперативной подготовки высшего командного состава Красной Армии резко снизился. Виднейшие советские теоретики и практики военного дела, кто имел смелость отстаивать свои взгляды, были объявлены врагами народа и уничтожены. А вместе с ними канули в небытие и их практические рекомендации по подготовке и ведению операций в новых условиях. Среди них оказались многие десятки лучших командиров Красной Армии, в том числе из самого высшего звена, прошедших обучение в германских военных школах в СССР или в самой Германии, включая академию генштаба рейхсвера. Им так и не довелось использовать и эту подготовку, и свой опыт и способности против своих немецких учителей. Практически всех их постигла одна и та же трагическая участь: они были уничтожены в период «большого террора» как фашистские шпионы. Их знания стратегии и тактики вермахта, которые они получили из первых рук, от самих же немцев, были зарыты вместе с ними в безымянные могилы… В результате в системе оперативной подготовки наметился отрыв теории и практики планирования операций и управления крупными массами войск от требований современной войны.

Быстрое формирование новых объединений и крупных соединений Красной Армии привело к массовому выдвижению на высшие должности командиров и штабных работников, чей служебный рост был стремительным, но не всегда обоснованным. Нарком обороны в директиве № 503138/оп от 25.01.1941 г. констатировал:

«1. Опыт последних войн, походов, полевых поездок и учений показал низкую оперативную подготовку высшего командного состава, войсковых штабов, армейских и фронтовых управлений ‹…›.

Высший командный состав ‹…› не владеет еще в должной мере методом правильной и полной оценки обстановки и принятия решения в соответствии с замыслом высшего командования. ‹…›

Войсковые штабы, армейские и фронтовые управления ‹…› имеют лишь начальные знания и поверхностное представление о характере современной операции армии и фронта. ‹…›

Ясно, что при таком уровне оперативной подготовки высшего командного состава и штабов рассчитывать на решительный успех в современной операции нельзя».

В приказной части директивы, в частности, говорилось:

«…г) всем армейским управлениям ‹…›к 1 июля закончить изучение и отработку армейской наступательной операции, к 1 ноября — оборонительной операции» [591].

Но принимаемые меры не могли быстро выправить это положение. Кадрового резерва не было, а командирам, выдвинутым на вышестоящие должности после систематических чисток, негде было набраться опыта: крупные маневры начали проводиться в 1935–1937 гг., а армейские управления были восстановлены только в 1939 г. перед польской кампанией. К началу войны было создано 20 армейских управлений[107]. Перед войной командиры и работники крупных войсковых штабов, армейских и фронтовых управлений имели совершенно недостаточные навыки в организации боевых действий войск, взаимодействия, боевого, технического и тылового обеспечения. К тому же штабы армий, как и штабы округов были не укомплектованы личным составом, средствами связи и транспортом даже по штатам мирного времени. Так, управление 13-й армии ЗапОВО, которой уже был назначен район прикрытия госграницы № 3, начали формировать только в первой половине мая 1941 г. На 21 июня оно было укомплектовано личным составом на 40, а техникой — на 20 %, средств связи вообще не имело. Не хватало 64 человек начальствующего состава [592]. Армия так и не вышла на свой Вельский участок прикрытия. Входившую в ее состав 49-ю стрелковую дивизию, находившуюся в приграничной полосе, уже в ходе боев пришлось переподчинять 10-й армии.

17 мая 1941 г. Тимошенко подписал директиву № 34678 «О задачах боевой подготовки на летний период 1941 года». Там на основе данных, полученных во время проверки Наркоматом обороны и руководством округов хода боевой подготовки войск, было сказано немало горьких слов о выявленных недостатках. Среди них был и такой: «Не отработано взаимодействие в бою мотомеханизированных войск с саперными частями, артиллерией и авиацией, особенно в труднопреодолимой местности и в сложных видах боя». В той же директиве совершенно справедливо констатировалось, «что в современной войне не будет простых форм боя и что основой успеха в современном бою является организация взаимодействия всех родов войск снизу доверху» [593].

Не лучше обстояло дело с командующими оперативно-стратегического (фронтового) уровня, которые на крупных учениях и маневрах (за исключением игр, проведенных в декабре 1940 г.) никогда не выступали в роли обучаемых, а только — руководителей. Это относится и к вновь назначенным командующим приграничными особыми военными округами, войска которых противостояли полностью развернутому вермахту.

Например, КОВО на протяжении 12 лет возглавлял впоследствии расстрелянный И. Якир. Затем округом командовал Тимошенко, Жуков, а с февраля 1941 г. — генерал-полковник М.П. Кирпонос[108]. Командуя в 1939–1940 гп 70-й сд, за отличия при взятии Выборга он получил звание Героя Советского Союза. Через месяц после окончания «Зимней» войны» он уже командует стрелковым корпусом, а в июне того же года — Ленинградским военным округом. Конечно, к началу войны у Кирпоноса не было достаточного опыта управления крупными объединениями войск.

Должность командующего Западным особым военным округом, которым в свое время руководил казненный впоследствии И.П. Уборевич, с июня 1940 г. занял генерал армии Д.Г Павлов[109]. С 1928 г. он — командир и военком кавполка и мехполка, а с 1934 г. — командир и военком мехбригады. Участвовал в боях на КВЖД. Полгода командовал танковой бригадой в Испании, где заслужил звание Героя Советского Союза. С августа 1937 г. приступил к работе в АБТУ РККА, а в ноябре того же года стал его начальником. Во время финской войны инспектировал войска Северо-Западного фронта. С таким, мягко говоря, не впечатляющим командным багажом в июне 1940 г. был назначен на должность командующего войсками ЗапОВО.

Командующий ПрибОВО генерал-полковник Ф.И. Кузнецов, судя по занимаемым должностям имел хорошую теоретическую подготовку[110]. Но ему тоже остро не хватало практических навыков полководца. Хотя в качестве заместителя командующего Белорусским фронтом в сентябре 1939 г. он принял участие в походе в Западную Белоруссию. С июля 1940 г. — начальник Академии Генштаба РККА, уже в августе 1940 г. назначен командующим Северо-Кавказским военным округом, а в декабре того же года — командующим ПрибОВО.

Даже из их кратких биографий понятно, что ни один из командующих западными приграничными военными округами, которые за их важность официально называли «особыми», по уровню своей квалификации и опыта мало соответствовал занимаемой должности. Никто из них не обладал в полной мере навыками оперативно-стратегического планирования и до назначения на свои высокие и ответственейшие посты не получил практики самостоятельного управления большими массами войск. На их становление судьба отвела слишком мало времени. Их немецкие противники чувствовали себя во главе своих войск гораздо уверенней. Чтобы в этом убедиться, достаточно сравнить приведенные выше краткие биографии советских военачальников и аналогичные жизнеописания командующих противостоявшими им германскими группами армий. Начнем, как и положено в вермахте, справа — налево.

Командующий ГА «Юг» фельдмаршал фон Рундштедт[111], участник Первой мировой войны, которую закончил ее начальником штаба корпуса в звании майора. Продолжил службу в рейхсвере. В сентябре 1932 г. ему было присвоено звание генерала пехоты и он был назначен на должность командующего 1-й армейской группой в составе четырех военных округов и шести дивизий, что составляло более половины тогдашнего рейхсвера. В ноябре 1938 г. из-за разногласий с Гитлером отправлен в отставку в звании генерал-полковника. В апреле 1939 г. возвращен в вермахт. В ходе польской кампании возглавлял группу армий «Юг» в составе трех армий, войска которой наносили главный удар. Во время кампании во Франции командовал группой армий «А» в составе четырех армий и танковой группы, сыгравшей ключевую роль в победе немцев.

ГА «Центр» командовал фельдмаршал Федор фон Бок[112]. С началом Первой мировой войны — начальник оперативного отдела гвардейского пехотного корпуса. В мае 1915 г. переведен в штаб 11-й армии. В начале 1916-го для приобретения командного опыта на две недели направлен в войска командиром батальона, затем вернулся на штабную работу. Закончил войну начальником оперативного отдела группы армий в звании майора. В рейхсвере фон Бок продолжал служить на различных штабных и командных должностях. В 1929 г. — генерал-майор, командир 1-й кд. В 1931 г. переведен на должность командира 2-й пд, руководил Штеттинским военным округом. С 1935 г. командует 3-й армейской группой. Это его войска осуществили аншлюс Австрии. В войне с Польшей возглавлял ГА «Север» в составе двух армий. В период французской кампании был командующим ГА «Б», в которую вначале входили две, а потом три армии и танковая группа.

Командующим ГА «Север» был фельдмаршал фон Лееб[113]. С началом Первой мировой войны — капитан, начальник службы материально-технического снабжения 1-го баварского корпуса. С марта 1915 г. — начальник штаба 11-й баварской пехотной дивизии. Закончил войну майором в должности начальника службы материально-технического снабжения армейской группы в составе четырех армий. В составе рейхсвера в 1923 г. участвовал в подавлении нацистского «пивного путча». В 1930 г. — генерал-лейтенант, командир 7-й пд, одновременно командовал 7-м военным округом и являлся военным комендантом Баварии. В октябре 1933 г. стал командующим 2-й армейской группой. 1 марта 1938 г. в ходе нацистской чистки армии в звании генерал-полковника уволен в отставку. Но уже в июле опять возвращен на службу на должность командующего только что сформированной 12-й армией. Участвовал в оккупации Судетской области Чехословакии. С самого начала Второй мировой войны на Западном фронте командовал группой армий «Ц» в составе двух армий.

Контраст в уровне подготовки, квалификации, служебного и боевого опыта у противостоявших друг другу полководцев более чем очевиден. Полезной школой для полководцев Германии стало их последовательное продвижение по служебной лестнице. Им довелось в полном объеме освоить и отработать на практике нелегкое искусство планирования боевых действий и вождения войск в условиях высокоманевренной войны против сильного и хорошо оснащенного противника. До вторжения в СССР немцы с блеском завершили самые настоящие блицкриги в Польше и в Западной Европе, а затем еще один — на Балканах. При этом масштабы боевых действий, в которых довелось поучаствовать вермахту, были куда более значительными, чем у Красной Армии. Под вражеским огнем прошли самое строгое испытание многие тактические и оперативные новинки, которые ранее были найдены немцами лишь теоретически и проверены только на учениях. Основываясь на результатах, полученных на полях сражений, немцы внесли важные улучшения в структуру своих подразделений, частей и соединений, в боевые уставы и методику обучения войск.

Вознесенные волей вождя на недосягаемую для них в обычном порядке высоту, советские командующие неуверенно чувствовали себя во главе столь важных приграничных округов. Печальная участь их предшественников постоянно маячила у них перед глазами. Поэтому они слепо выполняли указания Сталина, который в то время слабо разбирался в оперативно-стратегических тонкостях военного дела. Робкие попытки некоторых из них проявить самостоятельность в решении вопросов повышения готовности войск к отражению внезапного нападения противника немедленно пресекались «Хозяином» и его аппаратом.

Конечно, вряд ли кому бы то ни было, оказавшемуся на месте командующих ПрибОВО, ЗапОВО и КОВО в июне 1941 г., удалось нанести поражение противостоящим им войскам вермахта или хотя бы остановить их наступление. Слишком много было других причин поражения кадровой армии в приграничных сражениях, кроме некомпетентного командования. Но ошибки высшего советского военного и политического руководства, в том числе и командующих округами, умножили масштабы поражений РККА в начальном периоде войны и усугубили их тяжелейшие последствия. Иногда можно услышать мнение, что с этой задачей не смогли бы справиться и военачальники, уничтоженные Сталиным. Трудно сказать наверняка, но люди, прошедшие Первую мировую войну и занимавшие в годы Гражданской войны и в послевоенное время высокие должности, были сильны уже в том, что обладали самостоятельностью и не боялись высказать свое мнение. Они имели большой опыт руководства большими массами войск, на своем горбу познали важность и цену боевого, технического и тылового обеспечения в сложных условиях Гражданской войны. Во всяком случае, они не стали бы слепо выполнять указания, которые не соответствовали их взглядам на строительство вооруженных сил, их подготовку к войне. За это их и расстреляли. Доживи они до 22 июня, несомненно, многое сложилось бы по-другому. Более опытные и решительные военачальники, не боящиеся отстаивать свое мнение, не в пример тому же Павлову с его «кураторами» в лице Шапошникова, Ворошилова и Кулика, могли существенно поправить положение. Неверная расстановка кадров на ключевые должности всегда обходится особенно дорого.

В целях повышения боевой и мобилизационной готовности перед войной в Красной Армии были запланированы и проводились мероприятия, направленные на усиление ударной силы, огневой мощи, маневренности, а также защищенности и управляемости соединений и частей. К основным из них можно отнести улучшение оргштатной структуры войск; постепенный перевод соединений и частей на штаты, близкие к военному времени; оснащение их более совершенным вооружением и техникой. Однако не всегда вводимые изменения были хорошо продуманы. К тому же недостаток времени и ограниченные возможности промышленности не позволили полностью завершить намеченное. Кратко рассмотрим состояние сухопутных войск и ВВС Красной Армии к началу войны.

Основу РККА, как и любой другой регулярной армии мира, составляли стрелковые войска, проще говоря — пехота. В отличие от технических родов войск пехота всегда была гораздо более консервативной. Тем не менее с сентября 1939 г. по июнь 1941 г. штатная структура стрелковых дивизий изменялась трижды. При этом дивизии «тройного развертывания» были переведены в ординарные, а их количество увеличилось с 98 в январе 1939 г. до 198[114] к началу апреля 1941-го. Согласно штату, утвержденному в апреле 1941 г., количество личного состава в дивизии уменьшалось до 14 483 человек, т. е. на 23 %, а конского состава — на 51 %. Сокращению были подвергнуты главным образом пехотные и тыловые подразделения. Дивизия стала менее громоздкой, но вряд ли более подвижной. Танковые батальоны были выведены из состава большинства стрелковых соединений и сохранились только в 18 дальневосточных дивизиях. По штату стрелковые дивизии были хорошо оснащены артиллерией и имели в своем составе, кроме трех стрелковых, два артполка, один из которых был гаубичным. Только 43 дивизии из-за нехватки материальной части имели по одному артполку [594]. Суммарный вес всей штатной артиллерии и минометов стрелковой дивизии в 1940 г. достиг 1822,2 кг, увеличившись за 5 предыдущих лет почти на 70 % [595]. Пожалуй, главным недостатком их артиллерийского парка было недостаточное количество минометов среднего и крупного калибров. Многочисленные, но маломощные 50-мм минометы не могли полноценно заменить их по дальности и эффективности огневого поражения.

Но в действительности дела обстояли куда хуже, чем на бумаге. Прежде всего потому, что соединения даже западных военных округов содержались по штатам мирного времени. При этом некомплект в личном составе у них составлял от 20 до 40 %, в автомобилях и тракторах — больше половины. Не хватало полевых и зенитных орудий, имелось очень мало автоматов [596]. К июню части удалось несколько пополнить за счет призыва военнообязанных на учебные сборы. Однако дивизии по-прежнему остро нуждались в пополнении транспортом, в том числе гужевым. Необходимые для этого сроки, рассчитанные для условий мирного времени, с началом военных действий оказались нереальными, особенно для дивизий пограничных военных округов. К тому же последующие события показали, что неподготовленные новобранцы из числа местных жителей присоединенных территорий разбежались уже в первых боях.

Надо признать, что качество тогдашней советской пехоты оставляло желать много лучшего. Тому было много причин, но все начиналось с остаточного принципа ее комплектования личным составом. В пехоту попадали призывники, оставшиеся после их отбора для комплектования авиации, артиллерии, танковых частей, конницы, инженерных частей и даже подразделений местной охраны [597]. Ей доставались новобранцы не самые грамотные и толковые, ростом пониже, в плечах поуже и зачастую не умеющие говорить по-русски. Вместо воинской специальности их прежде всего приходилось долго обучать элементарному русскому языку. Между тем именно пехотинцы выдерживали на своих плечах основные тяготы войны, и они же несли на ней самые тяжелые потери.

Финская война наглядно продемонстрировала, что недостаточно обученная советская пехота не проявляла должной инициативы и настойчивости в наступлении. Зачастую она не вела огонь из личного оружия, ожидая, что все мешающие ей вражеские огневые точки будут подавлены артиллерией.

Не умела пехота и грамотно взаимодействовать с другими родами войск, особенно с танками. Эти недостатки не были изжиты и к началу Великой Отечественной войны и несомненно мешали полностью использовать потенциал стрелковых соединений. Советская пехота имела на вооружении вполне достаточно огневых средств. Например, стрелковые подразделения превосходили германские пехотные в количестве автоматического оружия: ручных и станковых пулеметов, автоматов (пистолетов-пулеметов), самозарядных винтовок. Так, советский стрелковый батальон имел на вооружении 36 ручных и 18 станковых пулеметов, а немецкий пехотный — 36 ручных и 12 станковых. Тем не менее немецкая пехота заметно превосходила советскую в плотности огня. Дело в том, что основной немецкий пулемет того периода MG34 мог использоваться и с треноги в качестве станкового, и с сошек, как ручной. Ленточное питание давало ему возможность выпускать от 300 до 400 пуль в минуту при темпе стрельбы 800–900 выстр./мин [598], а быстросменный ствол позволял поддерживать такой огонь в течение длительного времени, избегая перегрева. За счет этого MG34 существенно превосходил в огневой мощи ручные пулеметы. Для сравнения, при темпе стрельбы 600 выстр./мин. боевая скорострельность советского ручного ДП-27 доходила только до 80 выстр./мин, а у станкового «Максима» с водяным охлаждением — до 200–250 выстр./мин. [599]. Вместо ленты, которая мешала перемещению пулемета, на пулемете MG34 мог использоваться и куда более удобный магазин на 75 патронов. С ним немецкие пулеметчики имели возможность быстро передвигаться на поле боя, не прекращая огня. Еще большее превосходство над подразделениями советской пехоты могли создать соответствующие подразделения немецкой мотопехоты. В мотопехотных и мотоциклетных батальонах немецких танковых дивизий насчитывалось 58 ручных и 12 станковых пулеметов (в моторизованных дивизиях — на 4 ручных пулемета меньше) [600]. Таким образом, эти подразделения превосходили советские стрелковые батальоны в суммарной боевой скорострельности своих пулеметов более чем втрое! И это они, как правило, шли в авангарде атакующих.

Немецкая пехота очень умело использовала свои пулеметы в бою, постоянно создавая высокую плотность огня в решающих пунктах. Ливень пуль, обрушивавшийся на противников немцев на протяжении всего боя, породил широко распространенные и устойчивые мифы о вездесущих подразделениях немецких автоматчиков. На самом деле в немецкой пехоте таких подразделений не существовало. Автоматами там вооружались только командиры отделений и взводов. А огневое превосходство солдаты вермахта создавали за счет своих пулеметов, умело маневрируя ими в бою и сосредотачивая шквальный огонь в нужное время и в нужном месте. Тем самым они буквально подавляли своих противников и не давали им поднять головы для ведения прицельной стрельбы. Так немцы искусно конвертировали высокие боевые характеристики своих пулеметов в тактические преимущества. К этому надо добавить непрерывную артиллерийскую и авиационную поддержку наступающей германской пехоты.

Инспекторская проверка и войсковые учения, проведенные весной 1941 г., показали слабую подготовку соединений и частей стрелковых войск, их низкую боевую готовность. Так, в приказе командующего ПрибОВО за неделю до начала войны была отмечена низкая боевая готовность войск округа. В нем, в частности, подчеркивалось, что сбор личного состава соединений и частей по тревоге осуществляется медленно, особенно подразделений, занятых на оборонительных работах, срывались сроки занятия оборонительных сооружений и рубежей (на это отводилось от 4 до 20 часов в зависимости от удаления их от пунктов дислокации) [601]. А дивизиям западных приграничных округов, боевая подготовка которых получила оценку не выше удовлетворительной, противостояли полностью отмобилизованные, оснащенные вооружением и техникой по штатам военного времени и имевшие богатый боевой опыт германские войска.

Вместе с тем первые же бои показали, что многие стрелковые части Красной Армии, руководимые грамотными и решительными командирами, в отличие от польских и французских войск, продолжали упорно сражаться даже в полном окружении. Немцы, наряду с недостатками, отмечали и несомненные достоинства советской пехоты: стойкость в обороне, неприхотливость, умение маскироваться и применяться к местности, устойчивость к потерям, нечувствительность к обходам и охватам.

Танковым войскам Красной Армии за предвоенные годы пришлось пройти через неоднократные глубокие и не всегда обоснованные преобразования, которые отрицательно отразились на их боеспособности. Стремление обеспечить количественное превосходство над вероятным противником привело к гигантомании, выразившейся в формировании 30 мехкорпусов, каждый из которых по штату должен был иметь более тысячи танков. Усугубляла организационную чехарду недостаточная обученность, а зачастую и просто техническая безграмотность советских танкистов. Отсутствие у большинства новобранцев навыков обращения с машинами и механизмами особенно сказывалось, когда они попадали служить в танковые войска. Они не привыкли соблюдать правила обращения с чересчур сложной для них боевой техникой, не понимали важности ее своевременного техобслуживания и зачастую допускали при ее эксплуатации грубые ошибки. Например, в начале 1941 г. бывали случаи, когда танкисты по незнанию заправляли Т-34 бензином, тем самым полностью выводя из строя его дизельный двигатель. При этом система подготовки квалифицированных кадров для танковых войск страдала большими недостатками. Да и некому было их обучать. К началу войны укомплектованность корпусов командно-начальствующим составом составляла от 22 до 40 %. Для заполнения штатов там не хватало еще около 20 тыс. командиров-танкистов [602].

К тому же ресурсы на боевую подготовку в предвоенной Красной Армии выделялись очень скупо. В то время, как на массовое производство новой техники ничего не жалели, при ее использовании во главу угла ставилась строгая экономия материальных средств. Необходимость всесторонней подготовки экипажей боевых машин явно недооценивалась. А ведь любая самая лучшая техника мертва без людей, умеющих владеть ею в совершенстве. На 1 июня 1941 г. в учебно-боевых парках западных военных округов использовалось всего лишь 70 КВ и 38 Т-34 [603], а остальные стояли на консервации. И это в тот самый момент, когда там на вооружении имелись 469 КВ и 832 Т-34! [604]. Больше того, инструкции по эксплуатации к новым танкам в подразделения не передавалась, ведь по распоряжению самого Генштаба КВ и Т-34 считались «особо секретными» машинами. Поэтому документация на них хранилась в штабах мехкорпусов «за семью замками» и выдавалась танкистам только на время проведения занятий под роспись, конспектировать ее при этом строго запрещалось.

Неудивительно, что накануне войны в западных военных округах успели обучить не более 150 экипажей для танков КВ и примерно столько же — для тридцатьчетверок [605]. Таким образом, всего лишь 20 % этих машин получили подготовленных для них танкистов. Экипажи танков старых типов, как правило, владели своими боевыми машинами гораздо лучше воевавших на Т-34 и КВ. Нет никакого смысла спорить о высоких боевых качествах новейших предвоенных советских средних и тяжелых танков, если некому было реализовать их на деле. Точно так же без толку рассуждать о боевом потенциале танковых частей, основываясь только на скрупулезном подсчете количества их боевых машин. Ведь воюют не танки, а люди. А неподготовленные люди в схватке с опытным и умелым противником обречены на поражение. К тому же эта неподготовленность сразу заметна опытному глазу и только ободряет врага, придавая ему больше уверенности в своих силах. Низкую степень обученности водителей советских танков в начале войны отметил в своем дневнике начальник штаба сухопутных войск Германии Франц Гальдер [606]. И это неудивительно, ведь механики-водители тридцатьчетверок тогда имели практический опыт вождения, в лучшем случае, 11 часов. У механиков-водителей тяжелых танков КВ этот опыт был не менее 30 часов, но приобретали они его большей частью на танкетках Т-27, которые были почти в 20 раз легче КВ. Такая практика началась с приказа НКО № 0349 «О сбережении тяжелых и средних танков» от 10 декабря 1940 г. Он предписывал:

«В целях сбережения материальной части тяжелых и средних танков (Т-35, КВ, Т-28, Т-34) и поддержания их в постоянной боевой готовности с максимальным количеством моторесурсов, приказываю:

1) Все танковые батальоны (учебные и линейные) тяжелых и средних танков к 15 января 1941 г. укомплектовать танками Т-27 из расчета по 10 танков на каждый батальон.

Все тактические учения этих батальонов проводить на танках Т-27.

Для обучения личного состава тяжелых и средних танков вождению и стрельбе и для сколачивания частей и соединений разрешается израсходовать на каждую тяжелую и среднюю машину:

а) учебно-боевого парка — по 30 моточасов в год,

б) боевого парка — по 15 моточасов в год.

Все остальное количество моточасов, положенное на боевую подготовку согласно приказа НКО от 24 октября 1940 г. № 0283, покрывать за счет танков Т-27» [607].

В первую очередь устаревшие и подготавливаемые к списанию танкетки Т-27 были направлены в батальоны, оснащенные наиболее дорогостоящими танками КВ, поэтому там такая практика получила наибольшее распространение. Но и раньше в Красной Армии уделялось большое внимание сохранению ресурса техники. Согласно «Положению о порядке эксплуатации танков, автомобилей, тракторов и мотоциклов в Красной Армии в мирное время», все танки, состоящие на вооружении частей РККА, делились на боевые и учебно-боевые [608]. К боевым танкам относились лучшие, исправные и полностью укомплектованные всем необходимым машины, имеющие ресурс до очередного среднего ремонта не менее 75 моточасов. Как правило, это были танки последних выпусков, возрастом не старше пяти лет. Их содержали в полной боевой готовности на консервации и периодически эксплуатировали, но при этом расходовали не более 30 моточасов в год на машину. В таких же условиях хранились танки из неприкосновенного запаса, которые порой имелись в частях сверх установленного штата. Однако, в отличие от машин из боевого парка, их эксплуатация полностью запрещалась.

К сохранению стоявших на консервации танков относились очень строго. Даже их собственные экипажи допускались к ним только с письменного разрешения командира части. Периодически, но не реже, чем раз в два месяца, боеготовность этих машин проверял лично командир соединения. План использования ресурса боевых танков, составляемый командиром соединения, утверждал начальник АБТ войск округа. Ресурс расходовался только для подготовки частей и соединений на тактических учениях, подвижных лагерях и боевых стрельбах подразделениями. Снимать боевые танки с консервации начали по приказу только после начала боевых действий.

Танки учебно-боевого парка в войсках хранились отдельно. К ним относились наиболее старые и изношенные машины. Для повседневной боевой учебы танкистов служили именно они. В военно-учебных заведениях учебно-боевыми были все имеющиеся танки. Несмотря на интенсивное использование, учебно-боевые танки тоже постоянно поддерживались в состоянии полной боевой готовности. Эксплуатировать их разрешалось только в пределах установленных норм. После каждого выхода в поле требовалось немедленно привести их в полный порядок, заправить, смазать, вычистить и только потом ставить на хранение. Учебно-боевые машины после отправки их в ремонт запрещалось заменять боевыми. По возвращении в часть из капремонта их направляли в боевой парк, а оттуда взамен специальным приказом по части танки с наибольшей выработкой моторесурсов переводились в учебно-боевые. Таким образом, количество машин боевого парка оставалось неизменным.

Система сбережения моторесурсов техники действовала в Красной Армии до войны на протяжении многих лет. Поэтому большинство танков выпуска второй половины 30-х годов к началу Великой Отечественной войны сохранили вполне приемлемый запас ресурса, тем более, что их двигатели изначально имели минимальную наработку до капитального ремонта до 600 и более моточасов. Ресурсу дизеля В-2, модификации которого были установлены на танках БТ-7М, Т-34 и КВ, до этих цифр в то время было очень далеко. Несмотря на требования АБТУ обеспечить гарантированную наработку до капремонта хотя бы 200 моточасов, у двигателя Т-34 этот показатель тогда составлял в среднем только 100–120 моточасов, а у двигателя КВ — и того меньше, 80-100 моточасов [609]. Причина этого была проста: недавно появившийся двигатель В-2 оставался еще очень сырым и не успел выйти из периода «детских болезней». Собственно говоря, именно его явно недостаточная надежность и долговечность и были первопричинами замены танков Т-34 и КВ на танкетки Т-27 для обучения танкистов.

Техническое и тыловое обеспечение танковых войск Красной Армии тоже оставляло желать много лучшего. Танковые соединения были укомплектованы грузовиками только на 41 %, передвижными ремонтными мастерскими — на 34,7 %, бензоцистернами — на 18,5 % и передвижными зарядными станциями — на 28,2 % от положенного по штату военного времени. При этом автотранспорт почти не имел запасов шин: они были израсходованы во время боевых действий в Монголии, Польше и Финляндии. На первое полугодие 1941 г. шин было выделено только 37 % от годовой заявки. При подсчете некомплекта вспомогательной техники в предвоенных советских танковых войсках необходимо учитывать, что общее число танков составляло 61,4 % от штата военного времени. Поэтому относительная нехватка вспомогательной техники в пересчете на имевшиеся в частях танки была примерно в полтора раза меньше абсолютной. Однако общую безрадостную картину это улучшало совсем ненамного.

К многочисленной, но не слишком надежной технике не хватало запчастей. В СССР традиционно уделяли первостепенное внимание выпуску основной продукции и совершенно недостаточное — снабжению ее запасными частями. В 1941 г. производство запчастей к танкам Т-28 и моторам М-5 и М-17 было полностью прекращено, а к танкам Т-37А, Т-38, Т-26 и БТ — сокращено. Это произошло потому, что их к тому времени уже не строили, а все ресурсы танковой промышленности были брошены на изготовление Т-40, Т-34 и КВ, на подготовку производства Т-50, а также на выпуск запчастей к новым танкам. Накопленные ранее запасы запасных частей к самым массовым советским предвоенным танкам Т-26 были практически полностью израсходованы во время финской войны, поэтому в 1941 г. пришлось срочно начать строительство завода запчастей для Т-26 в Чкаловске. В 1941 г. фонды на запчасти для танков были выделены в размере всего 46 % от расчетных потребностей. Не хватало не только запасных частей, но и самых необходимых материалов, станков и инструментов, поэтому план по ремонту техники в первом полугодии 1941 г. выполнялся только на 45–70 % [610]. А ведь это было еще мирное время, когда объемы ремонтных работ были куда меньше тех, с которыми пришлось столкнуться на войне.

В танковых войсках вермахта многие проблемы, присущие РККА, были уже решены. Организация немецких танковых дивизий постоянно совершенствовалась с учетом боевого опыта и к началу Великой Отечественной войны была близка к оптимальной для того периода. Интересно проследить за динамикой ее развития. Перед самым началом Второй мировой войны в пяти первых немецких танковых дивизиях насчитывалось в среднем по 340 танков. Во время кампании на Западе весной 1940 г. их среднее число в 10 участвовавших там танковых дивизиях снизилось до 258 штук или на 24 %. Начиная с августа 1940 до января 1941 г., немцы провели глубокую реформу своих подвижных войск. Вместо прежних двух танковых полков в штате танковой дивизии оставили лишь один. За счет этого мероприятия число германских танковых дивизий было удвоено и доведено до 20, при этом общее количество боевых машин в них увеличилось не столь значительно. Поэтому среднее число танков в 17 немецких танковых дивизиях действующей армии перед нападением на СССР упало еще на 20 %, на этот раз до 206 машин [611].

Нередко можно услышать мнение, что тем самым немцы значительно ослабили ударную мощь своих танковых дивизий, и единственной тому причиной была нехватка боевых машин. Разумеется, новейших танков немцам постоянно недоставало. Именно поэтому им приходилось использовать в первой линии и морально устаревшие к тому времени легкие танки Pz.I и Pz.II, и трофейные чешские Pz.35(t) и Pz.38(t). На совещании с армейской верхушкой 26 августа 1940 г. Гитлер согласился оставить в танковой дивизии один танковый полк исключительно в качестве временной меры. В дальнейшем он надеялся резко увеличить темпы производства танков, довести их число в армии до 26 700 штук к концу 1944 г. и вернуть в танковые дивизии второй танковый полк [612]. Этот план фюрера оказался очередной утопией, но временное решение уменьшить число боевых машин в танковых дивизиях доказало свое право на жизнь. Больше того, как выяснилось на практике, оно оказалось на редкость удачным.

Нельзя забывать, что приняли его не на пустом месте. Главным аргументом для самой возможности такой реформы стали результаты тщательного всестороннего анализа боевого опыта применения подвижных войск в Польше и во Франции. Они показывали, что танковые дивизии первоначальной организации были перегружены танками и страдали от недостатка пехоты, необходимой для их поддержки в бою. К тому же массовое поступление в войска новых средних боевых машин Pz.III и Pz.IV, заменявших легкие танки с их слабым бронированием и вооружением, дало возможность на самом деле существенно усилить ударную и огневую мощь танковых дивизий даже с учетом меньшего числа боевых машин в их составе. При этом оптимальное соотношение между танками и моторизованной пехотой позволяло использовать эту мощь наиболее эффективно[115].

Для осуществления операции «Барбаросса» из моторизованных корпусов были сформированы четыре танковые группы, во главе которых стояли опытные, инициативные, решительные, а главное, испытанные в недавних боях военачальники. Немаловажное значение имела и гибкость оргструктуры танковых войск Германии. Их состав в ходе боевых действий менялся в зависимости от поставленных задач. В танковых соединениях и частях, сообразно текущей обстановке, также создавались различные по комплектации и численности боевые группы, в их состав включались самые разные подразделения. Всесторонняя подготовка и заранее четко наработанные навыки взаимодействия позволяли им успешно решать поставленные задачи. Очень важно, что артиллерия танковой дивизии имела мехтягу, а ее пехота и обозы транспортировались на грузовиках. Таким образом, все подразделения и части, входившие в состав соединения (при условии движения по дорогам), не отставали от танков. Это давало дивизии возможность действовать самостоятельно, осуществлять стремительные и глубокие маневры и сразу же вступать в бой в полном составе. Происходило это очень быстро, например, по нормативам немецкий танковый полк полностью разворачивался из походных колонн в боевые порядки за время не более 25 минут [613].

В отличие от советских танкистов, личный состав германских танковых войск проходил всестороннее обучение и в большинстве своем обладал к 1941 г. свежим боевым опытом. Для поддержания непрерывного взаимодействия артиллерии с танками, артиллерийские наблюдатели артполков танковых дивизий и приданных артчастей в ходе наступления передвигались на специальных боевых машинах, в качестве которых использовались устаревшие командирские танки или бронетранспортеры. Следуя за атакующими танками, они своевременно обнаруживали цели и вызывали огонь артиллерии. Целеуказание и корректировка артиллерийского огня в германской армии зачастую осуществлялись не только с земли, но и с воздуха. Особенно запомнился всем фронтовикам характерный силуэт немецкого ближнего самолета-разведчика и корректировщика ФВ-189, прозванного за двухбалочную конструктивную схему «рамой». Его появление, как правило, было предвестником смертоносных артобстрелов и авианалетов, корректируемых сверху, а потому наиболее эффективных.

В немецких танковых войсках функционировала хорошо отлаженная система обслуживания техники, а также ремонта и восстановления машин, вышедших из строя из-за поломок и боевых повреждений. Она начиналась с каждой танковой роты, в которой имелась ремонтная секция из 19 человек во главе с унтер-офицером, располагавшая двумя легкими 1-тонными полугусеничными тягачами, двумя ремонтными «летучками» и грузовиком с запасными частями. В штат танковых полков входила ремонтная рота численностью от 120 до 200 человек в зависимости от состава полка и типов танков, имевшихся на его вооружении[116]. Мастерские, развернутые на базе полковой ремонтной роты не далее 70 км от линии фронта, могли одновременно восстанавливать до 30–40 танков. Обычно ремонт там длился до двух недель, хотя иногда в случае ожидания необходимых запчастей это время растягивалось до месяца [614]. Кроме того, в вермахте существовали отдельные ремонтные и эвакуационные роты, находящиеся в резерве командования сухопутных войск, которые придавались армиям и группам армий для использования на важнейших участках фронта [615]. Отремонтированные танки были существенным источником пополнений вермахта на протяжении всей войны. Особенным было их число в период успешных наступлений, когда поле боя оставалось за немцами, и эвакуировать подбитые танки немцами не мешал.

Таким образом, с учетом оргструктуры и оснащения, высокого уровня подготовки частей и соединений, организации взаимодействия, управления, технического и тылового обеспечения танковые войска вермахта оказались к началу войны чрезвычайно серьезным и опасным противником, имеющим веские предпосылки для будущих успехов.

В связи с насыщением германских войск танками противотанковым средствам в Красной Армии стали уделять больше внимания. Однако к началу войны с вооружением и боеприпасами предвоенных советских танкистов и противотанкистов тоже далеко не все обстояло благополучно. Наиболее распространенным противотанковым средством в Красной Армии накануне войны служила 45-мм пушка. Она же использовалась и в качестве танкового орудия. Такой калибр в 30-е годы считался вполне достаточным для поражения любых бронированных целей на реальных дистанциях боя. Это и на самом деле долгое время полностью соответствовало действительности. Сразу после своего появления на свет в 1932 г. «сорокапятка» обладала вполне достаточной дульной энергией, чтобы надежно преодолевать броневую защиту подавляющего большинства танков своего времени. Однако поражает врага не само орудие, а его снаряд. Качество бронебойного снаряда во многом определяет конечный результат соревнования между ним и вражеской броней. И это качество, как оказалось, сильно хромало.

Первый тревожный звонок прозвучал осенью 1939 г. во время опытного обстрела немецкого среднего танка Pz.III, который достался Красной Армии в Польше. Вопреки всем ожиданиям при стрельбе с дистанции 400 м советские 45-мм бронебойные снаряды не смогли пробить немецкую 30-мм броню, хотя теоретически должны были это сделать даже с 500 метров. Дальнейшие испытания весной 1940 г. на полигоне в Кубинке позволили установить, что большая партия 45-мм бронебойных снарядов, выпущенная в 1936–1939 гг., оказалась бракованной. Из-за грубого нарушения технологии термообработки они стали слишком хрупкими и раскалывались при ударе в цементированную немецкую броню еще до того, как успевали ее пробить. Таким образом, в начале войны значительная часть советских 45-мм бронебойных снарядов была способна пробить броню немецких средних танков только с короткой дистанции.

С 76-мм бронебойными снарядами была другая проблема: их катастрофически не хватало, так как производство в СССР было налажено лишь в 1939 г. и накопить их достаточных запасов просто не успели. Ведущим предприятием по производству таких снарядов перед войной был завод № 73 Наркомата боеприпасов в городе Сталино (ныне Донецк), который за последний предвоенный мирный месяц при плане 21 тис. не сдал ни одного [616]. Если обеспеченность Красной Армии перед войной 45-мм бронебойными снарядами достигала 91 %, то для 76-мм она составляла только 16 %. При обсуждении в Совете обороны вопроса о формировании противотанковых бригад РГК выяснилось, что в распоряжении артуправления в начале 1941 г. имелось всего лишь немногим более 20 тыс. выстрелов для орудий калибра 76-мм. Тогда же было предложено обязать Наркомат боеприпасов обеспечить программу оснащения необходимым количеством 76-мм бронебойных боеприпасов. Но к началу войны на каждую 76-мм дивизионную или танковую пушку в среднем приходилось всего-навсего 12 бронебойных снарядов, или 15 % от потребности. В некоторых пограничных военных округах положение было еще хуже. Например, в Западном особом на одну 76-мм пушку приходилось девять бронебойных снарядов, а в Ленинградском — даже менее одного. Зато Одесский военный округ почему-то получил 34 76-мм бронебойных снаряда для каждой пушки этого калибра. Из-за этого большинство дивизионных пушек и танков Т-34 и КВ не были обеспечены бронебойными снарядами даже по минимальным потребностям [617]. А для других орудий, кроме 45- и 76-мм пушек, бронебойных снарядов в Красной Армии в то время практически не имелось. Таким образом, нехватка надлежащих боеприпасов существенно снижала возможности советской артиллерии вести эффективную борьбу с немецкими танками.

В вермахте еще перед началом кампании на Западе прекрасно знали, что им предстоит столкнуться с многочисленными французскими и английскими танками, оснащенными прочным противоснарядным бронированием. Основная немецкая противотанковая пушка Pak36 калибра 37 мм была неспособна их пробить. Работы над значительно более мощным 50-мм орудием велись еще с 1938 г., но до серийного производства его сумели довести только в конце 1940 г. [618]. Пара сотен чешских 47-мм противотанковых пушек, поставленных на вооружение в вермахте, погоду сделать не могли, ведь их требовалось многие тысячи. Чтобы решить возникшую проблему, в Германии ускоренными темпами началась разработка новых боеприпасов с повышенной пробивной способностью. Работа завершилась несомненным успехом, хотя к началу наступления во Франции новые снаряды все же опоздали. К их массовому изготовлению приступили только в июне 1940 г., и они были немедленно отправлены на фронт. Уже 10 июня 1940 г. 1-го тп из 1-й тд упоминалось использование нового снаряда Panzergranaten 40 [619].

Новый подкалиберный снаряд, оснащенный вольфрамовым сердечником, весил почти вдвое меньше обычного бронебойного снаряда той же пушки. Это позволяло ему получить высокую начальную скорость в 1020 м/с. За счет большой кинетической энергии и малой площади поперечного сечения сверхтвердого сердечника этот подкалиберный снаряд, получивший индекс Pzgr.40, под углом 30 градусов к нормали прошивал броню толщиной 64 мм на дистанции в 100 м. Обычный 37-мм бронебойный снаряд при тех же условиях мог пробить только 35 мм брони [620]. Недостатком нового вида боеприпасов была сравнительно быстрая потеря скорости после вылета из ствола орудия. По этой причине их рекомендовалось применять на расстоянии до 500 м. По заброневому действию они тоже уступали обычным бронебойным снарядам, которые, в отличие от них, обычно оснащались разрывным зарядом. Но зато на коротких дистанциях подкалиберные снаряды показали себя очень эффективными. Там их энергии хватало и на пробитие брони, и на достаточно сильное заброневое действие. В том же 1940 г. их начали массово производить для всех немецких танковых и противотанковых пушек калибром от 37 до 50 мм.

Не полагаясь на одни боеприпасы, немцы развернули производство и новых противотанковых пушек, значительно превосходящих калибром и мощностью 37-мм «колотушки»[117]. К 22 июня 1941 г. в немецкой армии имелись 1064 50-мм противотанковые пушки Pak38 с длиной ствола в 60 калибров [621]. Подробные характеристики танкового и противотанкового вооружения вермахта и их боеприпасов в начале войны с СССР сведены в Приложении 11. Для самозащиты от прорвавшихся на их позиции вражеских танков основные дивизионные орудия вермахта — 105-мм гаубицы le.EH.18 — тоже получили противотанковые снаряды. Как видно из вышеупомянутой таблицы, на коротких и средних дистанциях боя они вполне могли пробивать 45-мм броню советских танков Т-34 даже с учетом ее наклона. Таким образом, вопреки широко распространенному мнению, германской артиллерии с самого начала войны было чем успешно поражать броневую защиту советских танков Т-34 и KB, особенно с близкого расстояния. А для боев на дальних дистанциях немцы широко привлекали к борьбе с новыми тяжелыми и средними советскими танками свои знаменитые 88-мм зенитки и мощные 105-мм корпусные пушки.

Немецкая пехота тоже была в достатке оснащена многочисленными и разнообразными штатными средствами ближнего боя с танками противника. В их число входили различные мины, в том числе магнитные, гранаты, подрывные заряды, дымовые и зажигательные средства. Еще более важно, что немцы неплохо умели использовать их в бою. А советская пехота была лишена эффективных противотанковых средств. Имевшийся на вооружении ружейный гранатомет Дьяконова был рассчитан на ведение огня только противопехотной осколочной гранатой. Накануне войны был поставлен вопрос о разработке к нему кумулятивной противотанковой фанаты. Такая граната под индексом ВПГС-41 была принята на вооружение только 13 октября 1941 г., но и она оказалась не слишком удачной. Пришлось красноармейцам для борьбы с танками использовать связки ручных фанат и бутылки с горючей смесью.

Артиллерия предвоенной Красной Армии по обеспеченности материальной частью находилась в наиболее благополучном положении по сравнению с другими родами войск. Общее количество орудий и минометов составляло 110 444 штуки, из них в западных военных округах на 22 июня 1941 г. имелось 52 666 исправных орудий и минометов. Большое внимание уделялось производству минометов. Но при этом наблюдалось чрезмерное увлечение малоэффективными 50-мм минометами (34 622 шт.) [622]. Производство 45-мм противотанковых и 76-мм полковых орудий перед войной постепенно сворачивалось, поскольку войска уже к началу 1941-го были обеспечены этими системами, соответственно, на 96 и 98 % от мобилизационной потребности [623].

Артиллерийские части приграничных военных округов были, как правило, укомплектованы орудиями до штатных норм. Например, в ЗапОВО имелось 10 296 орудий и минометов, а в КОВО и того больше — 12 604, и это не считая 50-мм минометов. Такое количество стволов вполне соответствовало уровню насыщения артиллерией фронтовых объединений в важнейших операциях в период Великой Отечественной войны. Например, в Курской битве Центральный и Воронежский фронты, имевшие в среднем по 9000 орудий и минометов каждый, решили задачу по отражению мощнейших ударов противника. В 1941 г. реально ощущался недостаток лишь зенитных и мощных противотанковых пушек, что отрицательно сказалось на возможностях войск по отражению ударов противника с воздуха и его массированных танковых атак.

Подавляющая часть советской артиллерии (92 % всех стволов) входила в состав стрелковых, танковых, моторизованных и кавалерийских частей и соединений, а также укрепленных районов. Остальные орудия и минометы были сведены в части РГК: 61 гаубичный и 14 пушечных артполков, 12 отдельных дивизионов особой мощности, девять отдельных минометных батальонов и две отдельные тяжелые пушечные батареи [624]. С февраля 1940 г. до начала войны количество артиллерии РГК удвоилось. Части артиллерии РГК отличались заметно лучшей подготовленностью и боеспособностью по сравнению с обычными. Их «ахиллесовой пятой» была нехватка средств тяги и транспорта, особенно специального. Штатных тягачей там имелось только 20 %, и для их замены приходилось использовать обычные сельскохозяйственные гусеничные тракторы ЧТЗ-60 и ЧТЗ-65, которые могли перевозить тяжелые орудия со скоростью пешехода, всего лишь 5 км/час[118]. В условиях маневренных боевых действий реализовать боевые возможности артиллерии РГК в полной мере было невозможно.

Известный борец с «официальными фальсификаторами» и «процентоманией» М. Солонин не упускает случая, чтобы в который раз обвинить своих оппонентов в чрезмерном стремлении подчеркнуть неготовность Красной Армии в 1941 г. к наступлению. Он считает, что Красная Армия была вполне готова к нанесению упреждающего удара по противнику наличными силами, который потом можно было бы нарастить за счет проведенной мобилизации. Все «доказательства» Солонина здесь привести невозможно, но на некоторых из них нельзя не остановиться. Например, он ставит под сомнение якобы завышенные цифры ГАБТУ, касавшиеся потребности войск в средствах тяги, в частности в артиллерийских тягачах и тракторах. Он пытается доказать, что тракторов в Красной Армии на 15 июня 1941 г. было вполне достаточно. При этом он почему-то не видит других объектов для буксировки, кроме орудий калибра 107-мм, 122-мм и 152-мм. Вот пример его расчета по корпусным и артполкам РГК. В полку в среднем 36 орудий, всего полков 168 (кап — 94, полков РГК — 74). Для пущей убедительности Солонин считает, что все они двойного развертывания (?!). Отсюда потребность — 12 100 тракторов. Но щедрость автора не знает границ, и он не моргнув глазом утверждает:

«Итого максимальное количество объектов для буксировки составляет 20 тыс. единиц. На 15 июня 1941 г. (здесь и ниже цифры приведены по докладу начальника Главного автобронетанкового управления РККА) в войсках уже находилось 33,7 тыс. тракторов (и это не считая специальных артиллерийских тягачей СТ-2, «Коминтерн», «Ворошиловец», предназначенных для буксировки тяжелых орудий корпусных артполков и артполков РГК). Казалось бы, никаких причин для катастрофы нет — тягачей в полтора раза больше, чем орудий. Однако в МП-41 стоит цифра 55,2 тысячи» [625].

А ведь тогдашний начальник ГАБТУ РККА генерал-лейтенант танковых войск Я.Н. Федоренко был грамотным специалистом и дело свое знал на совесть. Потребность Красной Армии в тракторах на 15 июня 1941 г. он приводит в той же самой таблице, откуда Солонин позаимствовал и округлил цифру 33,7 тыс. тракторов. Она составляла 28 661 штуку для мирного времени и 60 778 — для военного. В докладе отмечается:

«В числе общего наличия тракторов на 15.06.41 г. имеется 14 277 устаревших тракторов типа ЧТЗ-60, СТЗ-3 и «Коммунар», которые подлежат изъятию, так как по своим техническим качествам не могут обеспечить боевой работы войсковых частей, особенно артиллерии» [626].

Почему не могут обеспечить — понятно каждому мало-мальски разбирающемуся в этом вопросе человеку: мешала недопустимо низкая скорость буксировки и невозможность перевозить вместе с орудием ни его боекомплект, ни расчет. Такую безнадежно устаревшую технику приходилось использовать не от хорошей жизни, но и ее не хватало. А Солонин делает вид, что лучше Федоренко знает, сколько тракторов было необходимо Красной Армии. Наличного количества тракторов было более чем достаточно только по его расчетам, но расчеты эти построены на откровенном незнании дела. Солонин и не подозревает, что в артчастях надо было на чем-то возить 1–2 боекомплекта боеприпасов, приборы и различного рода принадлежности, а вместе с ними инженерное, вещевое и химическое имущество. Автомашин для этого не хватало. На конной тяге? Тогда в их штат надо будет ввести, кроме артпарка (ему тоже положены трактора), еще и конный парк.

Для сведения: в батарее гаубичного полка РГК на два орудия положено четыре тягача типа «Ворошиловец» и два трактора С-2 под боеприпасы, а всего шесть, а к ним еще четыре трехтонных прицепа, которых тоже не хватало. Всего в полку РГК на 24 орудия по штату мирного времени 8/44 было положено 88 тракторов [627]. В то же время в гаубичных полках РГК большой мощности, входивших в состав армий прикрытия, по штату военного времени, утвержденному 19.02.1941 г., на 24 203-мм гаубицы полагалось 112 тракторов. В аналогичных пушечных артполках, согласно утвержденному тогда же штату, 104 трактора приходились на 24 152-мм пушки [628]. Как мы видим, тракторов для этих полков требовалось в 4,5 раза больше, чем считает нужным выделить им Солонин. Тяжелое положение с моторизованными средствами транспорта и тяги сложилось во многих артчастях Красной Армии. Например, в ПрибОВО по штату требовалось 3399 тракторов, на 05.03.1941 г. в наличии было 2826 (некомплект — 573, т. е. 17 %), из них 520 требовался срочный ремонт (18,4 %) [629].

К началу войны некомплект в средствах тяги устранить не удалось. 23 апреля 1941 г. было принято решение о формировании 10 артиллерийских противотанковых бригад РГК двухполкового состава. Сроки, отведенные на их создание — к 01.06.1941 г., или 15–20 дней с момента прибытия стрелковых дивизий, из которых они формировались, были заведомо нереальны. В бригадах не хватало людей, способных освоить обязанности младших командиров и специалистов. Неудивительно, что все три противотанковые бригады РГК ЗапОВО к 13 июня были укомплектованы личным составом лишь на 47–52 % [630]. На покрытие образовавшегося некомплекта в личном составе было приказано отобрать и направить в западные округа наиболее подготовленных красноармейцев из ЗакВО (2000) и САВО (1400). Во вновь формируемых частях предлагалось срочно создать войсковые школы. Чтобы полностью покрыть потребность в младшем начсоставе и специалистах после очередного осеннего увольнения старослужащих, выпуск курсантов школ назначили на декабрь 1941 года.

Еще хуже обстояло дело с укомплектованием бригад средствами тяги и мехтранспортом. В каждой из них по штату на 120 орудий и 16 37-мм зенитных пушек положено было иметь 165 тракторов и 718 автомашин [631]. 9 июня 1941 г. отмечалось, что укомплектование противотанковых бригад осуществляется медленно, особенно это касается обеспеченности тракторами, автотранспортом и боеприпасами [632]. По свидетельству бывшего члена Военного совета ЗапОВО А.Я. Фоминых, в сформированные в округе три противотанковые бригады не дали ни одного трактора. Это лишало их мобильности и ставило под угрозу выполнение задач по их предназначению. «И только в последнее время было разрешено по нашему ходатайству взять трактора из стрелковых дивизий, а артиллерию стрелковых дивизий перевести на конную тягу (там, где брались трактора). Перекантовка тракторов из стрелковых дивизий происходила в июне месяце самым энергичным порядком, и к началу войны ПТБр были в основном тракторами укомплектованы» [633].

Но трактора забирали не только из артполков стрелковых дивизий. Буквально за день до начала войны, 21 июня, из 301-го гап б/м РГК, находившегося в лагере на артполигоне Обуз-Лесьна, отправили в г. Лиду в адрес в/ч 3066 (8-я противотанковая бригада РГК. — Авт.) 56 новых тракторов СТЗ-НАТИ. Не ясно, каким образом были отправлены трактора, видимо, по железной дороге (105 км). Возможно, они успели дойти по назначению, но о боевой готовности и тем более о сколоченности частей бригады все равно говорить не приходится. За редким исключением наспех сформированные противотанковые бригады РГК с началом боевых действий надежд, возлагаемых на них, не оправдали.

Солонин нас утешает: «‹…› в ходе открытой мобилизации уже к 1 июля 1941 г. из народного хозяйства в Красную Армию было передано еще 31,5 тыс. тракторов, так что по этой категории мобплан был выполнен» [634]. Его не интересует, когда эти трактора дойдут до войск, которые уже вступили в сражение. Что, Солонин не понимает, о чем идет речь? Отлично понимает: речь идет о готовности Красной Армии к нанесению упреждающего удара или к отражению нападения противника. Но ему надо еще раз «разоблачить официальных фальсификаторов». А ведь из-за недостатка средств тяги и автотранспорта при отходе наших войск пришлось бросить очень много орудий, а также другого вооружения, техники, боеприпасов и снаряжения.

Так, в «ограбленном» 301-м гап, имевшем на вооружении 35 203-мм гаубиц Б-4 (еще одна находилась на заводском ремонте), из остававшихся у него 97 тракторов СТЗ-3, полученных из народного хозяйства в 1939 г. перед польской кампанией, 22 трактора по разнарядке отправили в 155-ю сд. При выдвижении полка в район Снов для доформирования из-за нехватки исправных тракторов в лагере под охраной оставили и замаскировали три гаубицы, а также 19 неисправных тракторов СТЗ (им требовался капитальный ремонт), 8 прицепов, 94 автомашины различных типов и часть имущества [635]. Транспорт полка сумел поднять только 895 выстрелов. Остальные 3718 снарядов, хранившиеся на складах в Барановичах (на два полка), при оставлении города пришлось взорвать [636]. Развертывание на базе этого полка с объявлением мобилизации полка второй очереди было сорвано. Аналогичное положение сложилось и в Дубно, где дислоцировался 330-й (номер требует уточнения) гап БМ РГК. В случае мобилизации на его базе должен был формироваться такой же артполк второй очереди, для которого были поставлены 24 203-мм гаубицы, но тракторов для него не прислали. По свидетельству начальника артиллерии КОВО генерал-полковника Н.Д. Яковлева, 22 июня этот гаубичный артполк был в числе первых подвергнут бомбардировке с воздуха. Никакого второочередного полка на его базе создано не было [637]. 27 июня Гальдеру доложили о захвате больших складов в Дубно. Немцам там досталось большое количество жидкого топлива и бензина, 42 210-мм мортиры (калибр 203-мм гаубиц, видимо, определили на глазок), 65 пулеметов, 95 грузовых автомашин, 215 танков, 50 противотанковых пушек, 18 артиллерийских батарей[119] [638].

Не лучше обстояло дело с обеспечением войск боеприпасами. Общее количество имеющихся боеприпасов на первый взгляд было весьма внушительным. В пересчете на стандартные 16,5-тонные вагоны их было накоплено 88 тысяч. В это число входили 64,2 тыс. вагонов, 5,5 тыс. вагонов мин и 18,3 тыс. вагонов боеприпасов к стрелковому оружию и ручных гранат. Но из-за систематического невыполнения промышленностью планов текущих заказов накопленные к началу войны запасы артиллерийских и минометных выстрелов намного не соответствовали исчисленной потребности в них. Так, по действовавшим тогда нормам имевшихся в середине мая боеприпасов должно было хватить: снарядов мелких калибров — на три недели, средних и тяжелых калибров — на месяц, мин — на полмесяца. Выстрелов для зенитных орудий имелось: 37-мм — на 5 дней, 76-мм — на полтора месяца, 85-мм — на 11 дней [640]. Эти сроки были явно недостаточными для завершения мобилизации промышленности и ее перехода на массовый выпуск боеприпасов, в полной мере удовлетворявший громадные потребности военного времени.

Предусмотренные мобпланом объемы производства боеприпасов не были обеспечены соответствующими ресурсами. В частности, для них не хватало основного компонента — пороха. Пороховое производство являлось едва ли не самым узким местом в мобилизационном плане. Суммарная расчетная производственная мощность заводов, выпускавших самый массовый пироксилиновый порох, составляла 160,5 тыс. т в год. В то же время по плану его было необходимо иметь 236 тыс. т, или почти в полтора раза больше [641]. К тому же большинство советских пороховых заводов размещались на западе страны и подвергались опасности выхода из строя в случае вражеского наступления или ударов с воздуха.

Однако самым большим недостатком советской артиллерии, как, впрочем, и других родов войск, была слабая профессиональная подготовка личного состава, в том числе ком-начсостава. Об этом свидетельствует приказ № 059 наркома обороны Тимошенко от 14 февраля 1941 г.:

«Проверка ‹…› показала следующие результаты:

ПрибОВО — по наземной артиллерии проверялся командный состав четырех артиллерийских полков, из них все получили плохую оценку; по зенитной артиллерии проверены один полк и пять дивизионов, все получили плохую оценку.

ЗапОВО — по наземной артиллерии проверялся командный состав пяти артиллерийских полков, из них четыре получили плохую оценку и только один посредственную.

ОдВО — по наземной артиллерии проверялся командный состав трех артиллерийских полков, из них один получил плохую и два посредственную оценку; по зенитной артиллерии проверены один полк и пять дивизионов, из них только два дивизиона получили посредственную оценку, остальные плохую.

‹…›ЛВО — по наземной артиллерии проверялся командный состав трех артиллерийских полков, все получили посредственную оценку» [642].

В актах проверок в качестве главной причины вскрытых недостатков, как правило, указывалась плохая организация командирской подготовки, низкая исполнительность командиров частей и слабая требовательность к подчиненным. Чаще всего приказная часть заканчивались наложением взысканий и назначением сроков устранения недочетов. А дежурные указания «обеспечить контроль», «повысить ответственность» и т. п. явно запаздывали: до начала войны оставалось все меньше времени.

Кавалерия. В середине 30-х гг. имевшиеся в составе РККА 32 кавдивизии (в том числе пять горно-кавалерийских) образовывали самостоятельный род войск — стратегическую конницу. К началу войны ее численность резко сократилась в связи с переформированием ряда кавалерийских соединений в танковые и моторизованные. Сохранились лишь девять кавалерийских и четыре горнокавалерийские дивизии, шесть из них в составе трех корпусов дислоцировались в западных военных округах. В состав каждой кавалерийской дивизии входили танковый полк (64 легких танка), четыре кавполка, конно-артиллерийский, зенитный и артпарковый дивизионы и отдельные эскадроны: связи, саперный, автотранспортный, ремонтно-восстановительный, химзащиты и санитарный. В составе горнокавалерийской дивизии бронетанковый эскадрон заменил танковый полк, вместо зенитного дивизиона была зенитная батарея, а вместо автотранспортного эскадрона — автотранспортная рота. Ремонтно-восстановительный батальон там отсутствовал [643].

Кавалерийские соединения к началу войны были укомплектованы заметно лучше всех остальных в Красной Армии — в среднем на 97 % от штатной численности [644]. В целом советская кавалерия оставалась на высоте стоявших перед нею задач и была способна на куда большее, чем былые лихие атаки лавой с шашками наголо. Лошади придавали ей приличную мобильность, а в бой кавалеристы шли, как правило, спешенными. Имея сходные задачи и сопоставимую подвижность с танковыми войсками, кавалерийские дивизии планировалось использовать совместно с мехкорпусами в составе конно-механизированных групп. Однако ввиду наличия конского состава и недостаточного количества зенитных средств они были сильно уязвимы от авиации противника.

В вермахте сохранилась только одна кавалерийская дивизия — 1-я. Она вошла в состав 24-го мк, который был частью 2-й танковой группы Гудериана. Дивизия состояла из четырех кавполков, конно-артиллерийского полка, противотанкового дивизиона, саперного и самокатного батальонов, батальона связи и обоза. В отличие от советских кавдивизии танков в ней не было. Авиация была родом войск, о развитии которого Сталин всегда проявлял особую заботу. Не зря летчиков в СССР в то время называли «сталинскими соколами». Но после пробы сил на Халхин-Голе Сталину пришлось с разочарованием убедиться, что положение дел в ВВС совсем не такое радужное, каким его рисовала официальная пропаганда. В разговоре в узком кругу 7 ноября 1940 г. он откровенно признал, что, несмотря на победу над японцами, советские самолеты «оказались ниже японских по скорости и высотности». Больше того, Сталин прямым текстом высказался: «Мы не готовы для такой воздушной войны, которая идет между Германией и Англией» [645]. Он имел в виду знаменитую «Битву за Британию», выигранную англичанами ценой крайнего напряжения сил. Победа в воздухе, по существу, спасла эту страну от нацистского вторжения и лишний раз подтвердила растущую важность авиации в современной вооруженной борьбе. Поэтому накануне войны ВВС в СССР развивались опережающими темпами.

На примере авиации лучше всего видны и «болезни роста», которыми сопровождалось быстрое увеличение количества личного состава и боевой техники, а также перевооружение на ее новые типы. Для укомплектования экипажами и обслуживания новых самолетов требовались многие тысячи пилотов, штурманов и механиков. В середине 1941 г. их подготовкой в СССР занимались три академии и 100 авиационных училищ и школ. Всем выпускникам этих учебных заведений присваивались офицерские звания, а младших авиационных специалистов и воздушных стрелков готовили совсем другие учебные заведения. Кому-то из начальства пришло в голову, что такое количество офицеров является чрезмерным, и 22 декабря 1940 г. Тимошенко подписал приказ № 0362 «Об изменении порядка прохождения службы младшим и средним начальствующим составом ВВС Красной Армии» [646]. В соответствии с ним всем выпускникам летных и технических училищ и школ стали присваивать звание «сержант». Но это еще не все: летчиков до командиров звена включительно, прослуживших менее четырех лет, перевели на казарменное положение, а их семьи выселили из военных городков. Вместо использовавшегося ранее добровольного принципа комплектования авиашкол туда стали набирать призывников. Все эти меры по понятным причинам были крайне непопулярны среди личного состава авиации и отнюдь не способствовали повышению его морали. Только через два года высокое начальство убедилось в надуманности и несправедливости новых порядков и вернулось к прежней системе.

Огромное число состоявших на вооружении советских ВВС боевых самолетов не подкреплялось соответствующим количеством подготовленных для них экипажей. И если в среднем более трех четвертей всех самолетов были укомплектованы боеготовыми экипажами, то для самолетов новых типов их было менее половины, а для новейших бомбардировщиков — и того меньше, только немногим более трети[120]. Таким образом, на бумаге советская авиация выглядела куда внушительней, чем была на самом деле. Начавшаяся война это убедительно подтвердила.

Нельзя не отметить чрезвычайно плохие условия базирования авиации приграничных округов. Там для размещения многочисленных советских самолетов требовались 1112 аэродромов. К началу войны удалось оборудовать только 617, или 55 % от потребности. До конца года было запланировано построить еще 333 аэродрома. Выполнением этой задачи занимались 98 специально сформированных аэродромостроительных батальонов, силами которых при выполнении плана обеспеченность аэродромами советской авиации на западе к началу 1942 г. можно было довести только до 85 % от потребного [647]. В результате на многих аэродромах вынужденно теснились одновременно по два авиаполка, что не только создавало многочисленные неудобства, но и делало невозможным выполнение приказа о рассредоточении авиации. При этом некоторые из них были расположены так близко к границе, что находились в зоне досягаемости огня немецкой артиллерии. Скажем, на аэродромах Долубово, Чунев, Черновцы и Бельцы, отстоящих всего на 10–20 километров от госграницы, располагались 403 истребителя, включая 239 новейших МиГ-3 [648].

Настоящим бичом советской авиации в предвоенный период стала высокая аварийность, нередко сопровождавшаяся гибелью людей и уничтожением дорогостоящей техники. Массовый выпуск летчиков по ускоренным программам обучения резко ухудшал боеготовность частей, в которые они зачислялись. А ведь им было еще необходимо переучиваться на новую технику, которая как раз начала поступать на вооружение. Уровень летного мастерства экипажей западных приграничных округов хорошо иллюстрируют следующие цифры: если к дневным полетам в простых метеоусловиях было подготовлено подавляющее большинство из них, то в сложных метеоусловиях могли летать менее 18 % экипажей. Но к ночным полетам летчики были готовы куда хуже: только 19 % из них умели летать в темноте в простых метеоусловиях, а в сложных — лишь 0,8 %. Неудивительно, что при такой обстановке в первом квартале 1941 г. в авариях и катастрофах ежедневно разбивались 2–3 самолета [649]. Меры для снижения аварийности были приняты самые простые. Вместо устранения ее основных причин, которыми были прежде всего недостаточный уровень подготовки личного состава, низкое качество материальной части и скверная организация полетов, решили бороться в первую очередь с их последствиями. Пилотам урезали количество летных часов, поэтому за три месяца 1941 года летчики ПрибОВО налетали в среднем только по 15,5 часа, ЗапОВО — по девять часов, а КОВО — всего-навсего по четыре часа. Но это еще не все, им позволялось летать только по упрощенным программам. Так, истребителям в 1941 г. было запрещено выполнять сложные фигуры высшего пилотажа, в частности штопор. Больше того, это запрещение продолжало действовать даже в первые месяцы войны [650]. Такие меры хотя и уменьшили число потерянных в мирное время людей и самолетов, но отнюдь не способствовали росту мастерства авиаторов как раз накануне беспримерной битвы в воздухе.

Между тем люфтваффе тоже несло немалые потери в результате аварий и катастроф. Так, по этим причинам всего за восемь месяцев за период с 1 августа 1940 г. по 31 марта 1941 г. немцы безвозвратно потеряли 575 самолетов. При этом из состава летных экипажей 1368 человек погибли, 50 пропали без вести и 804 были ранены. Из них 588 погибших, 27 пропавших без вести и 246 раненых служили в боевых частях, а остальные пострадали в процессе учебы [651]. Но при этом немцам и в голову не пришло снижать требования к программам обучения и совершенствования летного искусства своих пилотов. Они прекрасно понимали, что такие действия, несомненно, приведут к падению эффективности действий авиации и росту ее потерь в ходе реальной войны. Поэтому в массе своей экипажи немецких самолетов превосходили советские и в индивидуальном мастерстве, и в групповой слетанности, и в умении ориентироваться, и в тактике боя. Обширный боевой опыт немцев намного увеличивал это превосходство.

В приграничных округах СССР имелось 57 укрепленных районов (УР), из них 41 располагался на западе. Впечатляющая цифра, если не учитывать, что к началу войны были достроены только 14 из них. 13 западных У Ров возвели еще в период 1928–1937 гг. В 1938–1939 гг. началось строительство еще восьми укрепрайонов, причем к осени 1939 г. их успели довести в среднем до 59 % готовности, а завершили лишь один [652]. Все они составляли линию обороны, которая получила известность как «линия Сталина». Чтобы лучше оценить ее масштабы, достаточно сказать, что на 1 июня 1941 г. в нее входили 3279 долговременных оборонительных сооружений, а еще 538 были не закончены [653]. Эти укрепления настоятельно нуждались в завершении и дальнейшем совершенствовании, но после присоединения Западной Украины и Западной Белоруссии их законсервировали.

Граница переместилась на запад, и там в начале 1940 г. началось сооружение новой линии обороны, получившей название «линия Молотова». Советское политическое и военное руководство возлагало особые надежды на строившиеся вдоль новой границы УРы и полевые укрепления, оборудованные силами войск. В случае своевременного занятия их соединениями армий прикрытия они могли оказать организованное сопротивление противнику и выиграть время для выдвижения на угрожаемые направления сил второго эшелона округов. Хотя из анализа действий немецких войск при захвате бельгийских фортов и обходе «линии Мажино» уже можно было сделать вывод о нецелесообразности дорогостоящего и требующего много времени строительства укрепрайонов на новой границе. Известный американский генерал Д. Паттон назвал стационарные укрепления памятником людской глупости. Затраченные на них средства было бы эффективнее направить на улучшение подготовки и оснащения войск. Но опыт боев на «линии Маннергейма» довлел над умами советского руководства и внушил ему чрезмерное представление о неприступности УРов.

Вопреки теории и мнениям военных специалистов передний край укрепрайонов был необоснованно выдвинут к самой границе. Видимо, политические соображения в угоду буквально понятому лозунгу — «своей земли вершка не отдадим», взяли верх над оперативными. Хотя, например, командование ЗапОВО с самого начала предлагало строить укрепления на удалении 25–50 км от границы [654]. Так была изначально допущена принципиальная ошибка с далеко идущими последствиями. Дело в том, успех обороны любой линии укреплений зависит от готовности ее гарнизонов своевременно занять свои места и встретить врага во всеоружии. Взаимодействующие с ними воинские части также должны успеть выдвинуться на свои позиции. Поэтому долговременные укрепления обычно строят не на самой границе, а на расстоянии, позволяющем создать перед ними предполье достаточной глубины. Эта территория прикрывается различного вида заграждениями и боевым охранением. Время, которое противнику приходится затратить на преодоление предполья, позволяет обороняющимся полностью подготовиться к отражению его атак.

К тому же в первую очередь начали сооружать ДОТы, выдвинутые вперед. Так, строительство некоторых ДОТов Брестского укрепрайона велось в пределах прямой видимости с сопредельной территории. Эшелонированной обороны создать не удалось, ведь к строительству сооружений в глубине так и не приступили. Грозно выглядевшие на бумаге УРы зачастую представляли собой только редкую цепочку ДОТов, нередко плохо замаскированных, без надлежащего вооружения и оборудования и с незавершенной системой огня. В таком виде УРы не представляли собой серьезного препятствия для немцев. Им не составляло большого труда уничтожить их штурмовыми группами или просто обойти. Тем более что они прекрасно знали места расположения большинства советских пограничных оборонительных сооружений, ведь их строительство во многих случаях велось буквально перед их глазами. На сооружение «линии Молотова» были направлены громадные людские и материальные ресурсы. Весной 1941 г. на строительстве укреплений трудились 285 саперных и строительных батальонов, 25 строительных рот и 17 автобатов, которые насчитывали 130 тыс. человек [655]. Кроме них для ускорения работ туда на постоянной основе привлекли саперные батальоны многих дивизий и корпусов не только приграничных, но и части внутренних округов. Вместо боевой учебы они постоянно занимались строительством, а их соединения в начале войны остались без саперов.

Укрепить всю границу целиком не представлялось возможным, УРы должны были прикрыть около 30 % полосы западных рубежей СССР. В первую очередь новые укрепления возводились на наиболее вероятных направлениях возможного наступления врага. Особое внимание уделили северо-западу. В 1941 г. ПрибВО получил около половины всех средств, выделенных на оборонительное строительство. Для сравнения, ЗапОВО досталось вдвое меньше, а КОВО и вовсе только 9 %. На такое распределения ресурсов повлияли более поздние сроки начала сооружения УРов в прибалтийских республиках, которые вошли в состав СССР на несколько месяцев позже, чем Западная Украина и Западная Белоруссия. За счет ускоренной постройки укреплений на северном участке границы оттуда стремились высвободить силы для усиления группировки на юго-западном направлении.

К моменту начала Великой Отечественной войны на «линии Молотова» успели соорудить примерно 2500 долговременных огневых сооружений (ДОС), из которых около 40 % имели артиллерийское или смешанное вооружение, а остальные — только пулеметное [656]. Они должны были дополняться полевыми укреплениями, возводимыми войсками. Новые ДОСы имели улучшенные системы защиты, наблюдения и жизнеобеспечения, вот только потребного для них оборудования и вооружения остро не хватало. Так, в ЗапОВО к началу лета 1941 г. успели возвести 550 железобетонных сооружений, но вооружили всего 193 из них [657]. Для завершения строительства требовались в первую очередь пушечные и пулеметные установки, а также амбразурные коробки, поэтому с УРов на старой границе демонтировали и перебросили на «линии Молотова» часть вооружения. Но в длинный список некомплектов входили еще и вентиляторы, электромоторы, распределительные щиты, короба, водогрейные котлы и многие другие вещи, необходимые для нормального функционирования оборонительных сооружений.

Спохватившись, что «снабжение вооружением строящихся укрепленных районов проходит неудовлетворительно», Сталин 16 июня (за 6 дней до войны) подписал очередное постановление. Оно санкционировало передачу в новые УРы 2700 ручных пулеметов из неприкосновенного запаса тыловых частей и еще 3000 ручных и 2000 станковых пулеметов из мобзапаса Дальневосточного фронта. В этом же документе был составлен график поставки в УРы 45-мм пушечных установок, пулеметов и перископов для долговременных огневых сооружений, рассчитанный до начала 1942 г. Закончить изготовление прицелов планировалось еще на месяц позже. И это несмотря на то, что промышленности разрешили ускорить выпуск остро необходимой техники за счет сверхурочных работ и сокращения производства запчастей и комплектующих изделий [658]. Но несмотря на все усилия, времени для завершения «линии Молотова» так и не хватило. Не удалось ни достроить все ее запланированные сооружения, ни оборудовать всем необходимым уже построенные.

Но самое главное — укрепрайоны не успели укомплектовать подготовленным личным составом. Меры к этому предпринимались очень серьезные, но они явно запоздали. Так, 4 июня 1941 г. на самом высшем уровне, в Политбюро ЦК ВКП(б), было утверждено постановление СНК СССР «Об укрепленных районах». Согласно ему для вновь возводимых УРов началось формирование 13 управлений комендантов, ПО артиллерийско-пулеметных батальонов, 16 артиллерийско-пулеметных рот, шести артиллерийских дивизионов, 16 артиллерийских батарей, шести отдельных рот связи и 13 отдельных саперных рот. Штатная численность этих войск в военное время устанавливалась в 239 566 человек, в мирное — 120 695. Из них лишь 45 тысяч по плану поступали на формирование 1 июля 1941 г., а остальные — к 1 октября [659]. А ведь гарнизонам новых УРов было еще необходимо потратить немало усилий на освоение своей сложной техники и устранение ее недоделок, сколачивание подразделений, отработку взаимодействия, изучение местности и т. д. и т. п. Времени для этого уже не было…

Инженерные войска. Летом 1940 г. Инженерное управление Красной Армии было переформировано в Главное военно-инженерное управление (ГВИУ). Перед ним была поставлена задача в короткие сроки преодолеть отставание инженерных войск в техническом оснащении и специальной подготовке. Однако в их подготовке был допущен перекос в сторону обеспечения наступательных действий войск в ущерб оборонительным. Поскольку воевать собирались на чужой территории, вопросам инженерного обеспечения войск в обороне уделялось недопустимо мало внимания. Больше думали о способах и средствах разминирования местности, нежели об устройстве минно-взрывных заграждений, в том числе оперативных, в целях противодействия наступающим танковым и моторизованным войскам противника.

В 30-е годы на случай внезапного вторжения противника были продуманы и выполнены специальные мероприятия по подготовке территории в приграничной полосе (предполье укрепрайонов), чтобы задержать его продвижение. В частности, все мосты были готовы к подрыву: созданы запасы взрывчатки, подготовлены шурфы. При инспекции подразделений, охраняющих мосты, обязательно проверялась их готовность к подрыву. Но в конце 30-х годов все эти меры были поставлены в вину многочисленным «врагам народа», признаны вредительскими и отменены. С установлением новой границы начали приниматься меры по подготовке мостов к уничтожению, но они не были доведены до конца. Все запросы и предложения из войск по этому поводу в Генштаб оставались без ответа. Не стало ни складов с минно-подрывным имуществом и готовыми зарядами около важных охраняемых мостов и других объектов, ни бригад, предназначенных для устройства и преодоления заграждений, ни даже специальных батальонов. В инженерных и железнодорожных войсках остались лишь небольшие подрывные команды да роты спецтехники [660]. С началом войны это облегчило массовый захват мостов противником и в огромной степени способствовало его быстрому продвижению в глубину обороны наших войск. Например, в первые же минуты и часы войны в полосе наступления танковой группы Гудериана немцам удалось захватить в полной исправности четыре дорожных и два железнодорожных моста через Буг. Они даже сочли нужным подчеркнуть, что «ни один советский войсковой начальник не мог принять самостоятельного решения уничтожать переправы и мосты» [661].

Накануне войны инженерные части, входившие в состав корпусов и дивизий, а также части армейского и центрального, содержались в сокращенном составе. Даже в приграничных военных округах они были укомплектованы средним и старшим комсоставом только на 40–65 %, а младшим — на 30–80 %. Их организация и вооружение отставали от требований времени, а новая техника начала поступать к ним на вооружение лишь перед самой войной. Инженерной техникой они были обеспечены лишь наполовину, противотанковыми минами — на 28 %, противопехотными минами — на 12 %, МЗП[121] — на 60 %, а колючей проволокой — на 32 % [662].

Отвлечение на длительное время дивизионных и корпусных саперных батальонов (около 70 из западных приграничных округов и еще 41 из внутренних) на строительство укрепленных районов отрицательно сказалось на уровне боевой подготовки и боеготовности инженерных частей и подразделении. Положение усугубилось тем, что многие саперные подразделения, попавшие под первый удар врага на границе, понесли большие потери и так и не смогли влиться в свои соединения. В последующем недостаток инженерных средств и боеприпасов, а также неумение общевойсковых командиров использовать ограниченные возможности немногочисленных инженерно-саперных подразделений не позволили обеспечить начавшийся отход наших войск и своевременное занятие ими тыловых рубежей.

Недооценка советским командованием роли инженерных войск накануне войны привела к тому, что не были в полной мере решены важнейшие задачи по инженерному обеспечению действий войск как в прифронтовой полосе, так и в оперативном тылу.

Организации войсковой разведки. До начала военных действий органы и подразделения войсковой разведки западных приграничных округов содержались в сокращенном составе. Их штабы, скованные указаниями не провоцировать немцев, уделяли недостаточно внимания ведению агентурной, радио-и авиационной разведки. В свою очередь, штабы армий, не имея своих штатных разведывательных подразделений, мало занимались организацией разведки силами разведывательных подразделений дивизий и налаживанием связей с разведорганами погранотрядов.

Между тем Г.С. Иссерсон в развитие высказанных им взглядов писал: «‹…› современная война начинается ранее вооруженной борьбы» [663]. И первыми должны вступать в дело органы военной разведки. Другими словами, уровень укомплектованности разведорганов и подразделений разведки, оснащенности самыми современными средствами и боевой готовности должен быть существенно выше соответствующих показателей войск, а действия разведчиков — на несколько шагов опережать их действия. Но доклады пограничников и войсковых разведчиков в последние два предвоенных дня о явных признаках непосредственной подготовки немцев к нападению были просто проигнорированы советским командованием. Оно неумело использовало возможности разведки в мирное время, ограничившись лишь разработкой планов. В них подробно — по часам — были расписаны порядок отмобилизования разведорганов, укомплектования их личным составом, вооружением и техническими средствами, определен порядок сбора и доподготовки агентов оперативных пунктов с началом отмобилизования для ведения разведки в тылу противника. Для этого были поданы заявки на обеспечение их иностранной валютой на три месяца войны (немецкие марки, а также польские злотые, не менее 300 в месяц на человека), цивильной одеждой, а также военным обмундированием и оружием немецкого образца [664].

Однако внезапное вторжение врага привело к срыву, в числе других, и планов введения в действие сил и средств разведки. Сведения о противнике пришлось добывать уже в ходе развернувшихся сражений. При этом в связи с отсутствием опыта, слабой обученностью разведорганов и подразделений добыванию достоверных сведений о противнике, а также плохо налаженным взаимодействием между различными видами разведки организовать непрерывный сбор данных о противнике долго не удавалось. Так, начальник разведотдела ЗапФ на все запросы Генштаба о данных наземной разведки отвечал: «‹…› два дня штаб фронта связи со штабами армий не имеет, и никаких данных от наземной разведки не получаем. Высланы делегаты в разведотделы армий». Например, не удалось сразу установить нумерацию и состав наступающих соединений противника. А без достоверных данных о противнике невозможно принятие обоснованных решений и постановка задач войскам. В результате лишь на 5-е сутки войны советское Главное командование смогло сделать окончательный вывод, что противник на советско-германском фронте свои основные усилия сосредоточивает на западном стратегическом направлении.

В вермахте организации разведки уделялось первостепенное значение. До начала военных действий одним из основных способов добывания сведений о противостоящих группировках противника было прослушивание и перехват его радиопереговоров. В Германии была создана весьма мощная служба радиоразведки, которую организовал и возглавлял начальник связи германской армии с октября 1934 г. генерал Э. Фельгибель[122]. В 1935 г. были сформированы первые пять мобильных моторизованных «рот радиоперехвата». К 1938 г. их было уже восемь. Центральным органом новой системы стала «Главная станция радиоперехвата», подчиненная непосредственно самому Фельгибелю и занимавшаяся оперативной разведкой[123].

Немецкая радиоразведка начала свою работу против Советского Союза задолго до начала Великой Отечественной войны. После Гражданской войны на работу к немцам перешел бывший белый офицер Петр Новопашенный — опытный специалист в области дешифровки. Кроме того, германскому «Шифровальному отделу» удалось близко познакомиться с достижениями польской разведки, сумевшей во время войны 1920 г. взломать советские коды. На базе этих знаний немцы смогли в 20-е и 30-е годы успешно перехватывать и читать многочисленные советские военные и дипломатические шифрованные сообщения. Опыт перехвата советских радиограмм значительно пополнился во время войны с Польшей, где немцы активно прослушивали переговоры советских войск и штабов во время ввода Красной Армии в ее восточные районы. Благодаря низкой дисциплине в эфире советских радистов и несоблюдению ими правил шифровки радиограмм германским специалистам по радиоперехвату удалось значительно пополнить свой багаж знаний о РККА и ее системе связи, который очень пригодился им в недалеком будущем.

Во время польской и французской кампаний «Служба радиоперехвата» была с успехом испытана в деле. Добытые ею данные пользовались доверием германского командования. С учетом полученного боевого опыта структура службы была усовершенствована, в ней отказались от жесткой централизации управления. При каждой группе армий были организованы штабы командиров войск радиоперехвата, пользовавшиеся значительной независимостью в своих действиях. Подчиненные им подразделения получили большую самостоятельность. Это позволило существенно повысить эффективность их работы: добытые данные перехвата стали гораздо быстрее попадать непосредственно к тем, кто их использовал. В канун германского нападения на СССР на востоке сосредоточились все 8 имеющихся в вермахте «рот радиоперехвата», которые были оснащены в общей сложности 250 приемниками [665]. Применяемая аппаратура обеспечивала уверенный перехват переговоров в зоне, расположенной западнее Десны и Днепра, в Прибалтике и территории, прилегающей к финской границе. Подобной столь разветвленной и мощной службы радиоперехвата в СССР тогда еще не было. Немногие существующие подразделения радиоразведки вели ее только в диапазоне длинных и коротких волн. Прослушивать передачи противника в ультракоротковолновом диапазоне, который широко использовался в танковых частях и подразделениях вермахта, начали только в конце 1941 г. Но сведения, добытые советской радиоразведкой с началом боевых действий, доверием высокого начальства не пользовались (подтвердить их другим способом не всегда удавалось) и до войск не доводились.

Не менее важным преимуществом в организации разведки в вермахте являлось то, что ее органы части и подразделения были хорошо укомплектованы, оснащены и заблаговременно развернуты, а их личный состав обладал боевым опытом. Для ведения разведки в тактической глубине немецким танковым дивизиям и армейским корпусам были приданы в непосредственное подчинение разведывательные эскадрильи, с самолетов которых командованию передавали ценнейшие сведения о местонахождении, количестве и составе вражеских сил, а также информацию о состоянии местности, дорог и мостов, по которым им предстояло пройти[124]. В вермахте были хорошо продуманы способы скорейшей передачи войскам добытой развединформации. Кроме обычной радиосвязи, широко использовалась система условных сигналов, которые летчики подавали с воздуха наземным войскам с помощью разноцветных ракет или сбросом письменного донесения (карты с нанесенной обстановкой), помещенной в специальные цилиндрические контейнеры, которые содержали источники желтого дыма, позволявшие наземным войскам легко их обнаруживать [666]. Самолеты могли также маркировать дымовыми шашками обнаруженные позиции противника, его засады, которые нередко было трудно вовремя засечь с земли. В результате передовые немецкие части и подразделения зачастую получали от своих самолетов разведывательную информацию раньше, чем командование их соединений. Это позволяло немецким командирам принимать решения, основанные на реальном знании войск противника и местности, и на этой основе добиваться максимальных результатов с наименьшими потерями.

Организация связи была одним из самых слабых мест предвоенной Красной Армии. Развитие войск связи не поспевало за быстрым ростом вооруженных сил. Их подразделения перед войной также содержались в штатах мирного времени и только после начала мобилизации должны были резко увеличиться. Так, батальоны связи, обеспечивающие управление армиями, разворачивались в полки. Но грамотных специалистов для них остро не хватало. Видимо, поэтому части и подразделения связи во многих случаях имели большие сроки развертывания, чем у соединений, которые они должны были обслуживать. Но даже после отмобилизования они были не в состоянии полностью обеспечить управление войсками, поскольку их материальная база не соответствовала растущим потребностям. Особенно это касалось средств радиосвязи. Даже Генштаб и фронтовые управления были обеспечены радиостанциями менее чем на 35 % от штата, а штабы армий и корпусов — лишь на 11 %. Заметно лучше были обеспечены радиосредствами войска: дивизии — на 62 %, полки — на 77 %, а батальоны — на 58 %. Однако значительная часть их оборудования не относилась к современному. Во фронтовом звене успели устареть 75 % наличных радиостанций, в армейском — 24 %, в дивизионном — 89 %, а в полковом — 63 %. Традиционных проводных средств связи тоже не хватало. Телеграфных аппаратов имелось 78 %, а полевых телефонов — 65 % [668]. Для фельдъегерей тоже недоставало необходимых автомашин, мотоциклов и связных самолетов.

И без того тяжелую ситуацию со связью заметно усугубляло низкое качество имевшегося оборудования. Большая часть средств связи РККА к лету 1941 г. уже устарела и не подходила для маневренной войны. Они были ненадежны и не могли обеспечить необходимую оперативность и бесперебойность передачи и получения информации, жизненно важной для успешного ведения боевых действий. Это относилось даже к обычному телефонному проводу. Его изоляция не обеспечивала необходимой герметичности, поэтому попавшая на него влага, особенно во время дождей, нередко приводила к перебоям в связи. А это было неизбежно для полевых линий, проложенных прямо по земле. И, конечно же, его нельзя было вести по дну рек, озер, ручьев, каналов и прочих водных преград.

В мирное время в военных округах широко использовались проводные каналы гражданского Наркомата связи, которые не обеспечивали надежного управления войсками. Угроза вывода их из строя авиацией противника, действиями его агентуры или диверсионных групп явно недооценивалась. В целях повышения надежности проводной связи начальник штаба ПрибОВО приказал с первого дня выхода дивизий в свои полосы обороны по установленному сигналу выставлять на ближайшие узлы связи специально назначенные команды из состава отдельных дивизионных батальонов связи. Но на это требовалось много времени. В связи с внезапностью немецкого нападения взять под свой контроль узлы связи во многих случаях не удалось. В результате действий антисоветского подполья проводная связь на многих направлениях была выведена из строя.

В отличие от связистов вермахта их советские оппоненты не были оснащены ни радиорелейными станциями, ни аппаратурой высокочастотного телефонирования и тонального телеграфирования, ни УКВ-радиостанциями, ни кабелями дальней связи. Несколько лучше было поставлено шифровальное дело. В штабах РККА от дивизии и выше для кодирования передаваемых донесений использовалось машинное шифрование. На оперативно-тактическом уровне применялись малогабаритные дисковые кодировочные машины К-37 «Кристалл», на оперативно-стратегическом уровне — шифровальные машины М-100 «Спектр». Специальная техника позволяла повысить скорость обработки текста в 5–6 раз по сравнению с ручным способом, сохраняя при этом гарантированную стойкость передаваемых сообщений. Однако советские шифровальные машины уступали в портативности и удобстве применения немецкой «Энигме», тоже предназначенной для автоматического кодирования и раскодирования текста. А главное — их было слишком мало, поэтому в большинстве случаев кодирование приходилось производить вручную. Из-за необходимости постоянно зашифровывать и расшифровывать передаваемые сообщения обмен в эфире занимал слишком много времени. Это сильно замедляло и затрудняло радиопереговоры и делало радиосвязь неудобной для повседневного пользования.

К тому же многие советские военачальники в то время просто не доверяли радиосвязи и считали, что она только демаскирует их командные пункты. Эти страхи были отнюдь не беспочвенными. Немецкие подразделения радиоразведки постоянно следили за эфиром и быстро засекали места с повышенной активностью радиопереговоров. Затем они по типу и интенсивности используемых передатчиков определяли иерархию узлов связи. Важные пункты управления пеленговали и оперативно передавали их координаты своей авиации.

В начале войны основным средством связи в высшем звене Красной Армии являлись телеграфные аппараты Бодо. Они были слишком громоздки и сложны в эксплуатации и потому не отличались удобством в использовании, особенно при передислокации. Это и понятно, ведь для их работы было необходимо прокладывать проводные линии, способные пропускать более сильный ток, чем в обычных телеграфных проводах. Но по требованию Сталина именно их приходилось использовать для прямых переговоров между Ставкой и штабами фронтов и армий. Тогдашний начальник Главного управления связи РККА И.Т Пересыпкин свидетельствовал:

«И.В. Сталин очень верил в аппарат Бодо и в невозможность перехвата его работы. Возможно, кто-то из специалистов убедил его в этом. Работу буквопечатающих аппаратов Бодо перехватывать было значительно труднее, чем простейших аппаратов Морзе, но возможно. Это было доказано еще в период Первой мировой войны, во время специальной проверки, которая была организована русским морским генеральным штабом» [669].

Советским войскам приходилось пользоваться средствами связи, не отвечающими современным требованиям, да и тех зачастую не хватало. Перебои в связи, а тем более ее полное отсутствие вели к дезорганизации войск, и без того страдавших нехваткой должной выучки, координации и грамотного командования. Особенно тяжело приходилось в таких условиях недостаточно опытным советским командирам, не приученным к самостоятельности и привыкшим постоянно получать приказы на все случаи жизни. При потере связи они нередко терялись и даже не пытались проявить инициативу, тщетно ожидая руководящих указаний сверху. Такая картина была разительным контрастом с обстановкой, в которой воевали немецкие войска. Они постоянно поддерживали связь друг с другом и со своим командованием и в случае необходимости по вызову быстро получали поддержку и с земли, и с воздуха. У маршала Буденного были веские причины тогда сказать: «Сильна Красная Армия, но связь ее погубит».

Транспорт. В Красной Армии, неплохо оснащенной к началу войны основными видами вооружения и боевой техники, положение с обеспечением войск транспортными средствами было совершенно неудовлетворительным. Некомплект армейских машин был огромным: в РККА накануне войны имелось только 36 % автомобилей от потребностей военного времени. Особенно сложным было положение со специальным автотранспортом. Санитарные и штабные автомашины заменялись пассажирскими автобусами и обычными грузовыми машинами, автоцистерны — грузовыми машинами с бочками из расчета одна грузовая машина с 6 бочками по 250 литров на одну автоцистерну. Некомплект автотранспорта планировалось компенсировать, хотя бы частично, путем мобилизации этой техники из народного хозяйства. Но найти замену спецмашинам, которых не было в народном хозяйстве (водо-, масло-, бензозаправщики, пожарные, автомастерские и т. п.) было невозможно. Командирам частей предлагалось содержать их в некомплекте до получения из промышленности. Так, для доукомплектования войск ЗапОВО требовалось 103 передвижных авторемонтных мастерских (ПАРМ) типа «А» и «Б», которые имелись только в МТС восточных областей БССР (при этом заранее было известно, что 35 из них требовали капремонта и 49 среднего) [670].

В том, что расчеты во многом были построены на песке, убеждал опыт частичной мобилизации в 1938 и в 1939 гг. Руководители предприятий, которые должны были отдать в армию часть своей техники по мобилизации, обычно старались избавиться от самых худших ее экземпляров, ведь с оставшимися машинами им предстояло продолжать работать и выполнять план! Неудивительно, что «поставленные в РККА автомашины и трактора оказались в очень плохом состоянии и совершенно не обеспеченными запасными частями и резиной, ‹…› эксплуатация машин в народном хозяйстве не налажена, ею (эксплуатацией) никто не руководит, не налажен также своевременный текущий и восстановительный ремонт» техники, предназначенной к поставке в армию в случае объявления мобилизации» [671]. Созданной комиссии было поручено представить перечень конкретных мероприятий по исправлению обнаруженных недостатков. Но решить в короткие сроки такую сложную проблему оказалось невозможно. Это констатировал Я.Н. Федоренко в своем докладе «О состоянии обеспечения автобронетанковой техникой и имуществом Красной Армии». Он подготовил его для выступления на Главном военном совете Красной Армии, запланированном на 25 июня 1941 г. Начавшаяся война сорвала это заседание, но доклад Федоренко сохранился, и вот что там было сказано о грузовых машинах:

«Рассчитывать на покрытие некомплекта по этим машинам[125] за счет поставки по мобилизации из народного хозяйства, как показал опыт польской и финской кампаний, не представится возможным, так как громадное количество машин будет поступать на сдаточные пункты в плохом техническом состоянии и с изношенной резиной» [672].

Даже в случае полного выполнения планов мобилизации транспорта из народного хозяйства обеспеченность РККА автомобилями не достигла бы и 68 % от потребностей военного времени. В связи с этим НКО поставил вопрос об увеличении производства необходимых для армии грузовых машин большей грузоподъемности, прицепов, специальных машин, тракторов и направлении их в первую очередь в хозяйства на территорию приграничных округов [674].

В действительности все оказалось гораздо хуже. Вооруженные силы рассчитывали получить по мобилизации из народного хозяйства более 447 тыс. автомобилей и около 50 тыс. тракторов [675]. Фактически после начала войны к 1 июля в армию были поданы только 234 тыс. гражданских автомобилей и 31,5 тыс. тракторов [676]. Особенно туго с транспортом было в войсках западных округов, которые приняли на себя первый вражеский удар. Они не только не успели получить львиную долю причитающейся им гражданской техники, но и потеряли массу своих машин в результате крайне неудачного для них начала боевых действий. В первые же дни войны из войск пошел поток жалоб, в том числе и на имя главного военного прокурора, на подачу из народного хозяйства автомашин, требовавших капитального и среднего ремонта. Такие составляли до 80 % от общего объема поставок и только загружали и без того перегруженную железную дорогу. Поэтому 5 июля в автотракторное управление поступила просьба о дополнительной мобилизации из народного хозяйства 1000 лучших по техническому состоянию автомашин, в том числе для обеспечения связи: ЗапФ — 100, СЗФ — 208, ЮЗФ — 100, ЮФ — 211 [677].

Вермахту в 1941 г. было далеко до полной моторизации, но по оснащенности транспортом он, несомненно, существенно превосходил Красную Армию. Это превосходство в количестве не только колесных и гусеничных машин, но и самых обычных лошадей показано в Приложении 8. Так, в 1941 г. немецкой пехотной дивизии по штату были положены 1009 автомобилей и 4842 лошади [678], а в советской стрелковой — 558 автомобилей и 3039 лошадей [679], т. е. она в 1,6–1,8 раза уступала современной ей немецкой пехотной дивизии по всем видам транспорта. Поэтому соединения вермахта, и не только танковые и моторизованные, но и пехотные, намного превосходили в подвижности соответствующие соединения Красной Армии, в том числе и за счет лучшей организации маршей. Это позволяло им быстро маневрировать своими силами и средствами, создавать на ключевых участках фронта в нужное время необходимое для успеха превосходство в силах и средствах и поддерживать высокие темпы наступления, а также обеспечивать снабжение войск всем необходимым для ведения боевых действий.

Но была у этой монеты и другая сторона. Чтобы снабдить свою армию штатным количеством автомашин в условиях явно недостаточного собственного производства, немцам приходилось использовать все мало-мальски подходящие разномастные транспортные средства. В вермахте одновременно эксплуатировалось около 2000 различных типов и модификаций мотоциклов, легковых автомобилей, грузовиков и тягачей, немалое число из которых были мобилизованными гражданскими и трофейными образцами с явно недостаточной для уровня требований вермахта проходимостью и надежностью. Для их техобслуживания требовалась номенклатура из почти миллиона различных запасных частей [680]. Немецким ремонтным подразделениям пришлось решать крайне нелегкую задачу по поддержанию в работоспособном состоянии чрезвычайно разнообразного парка транспортных средств вермахта в условиях плохих дорог СССР.

Тыловое обеспечение войск являлось поистине «ахиллесовой пятой» Красной Армии. Основную причину постоянных перебоев со снабжением точно подметил СМ. Буденный в своем выступлении на совещании высшего руководящего состава РККА в конце декабря 1940 г.:

«Мне думается, что насчет тыла мы много разговариваем, а сейчас нужно делать. В первую очередь нам нужны люди оперативно грамотные и прекрасно знающие оперативный тыл, чтобы они при Академии Генштаба прошли курс по организации соответствующего тыла. А сейчас люди не знают как организовать тыл» [681].

Упомянул он там и вермахт: «‹…› хотя о немецкой армии пишут, когда она действовала на востоке, то ее тыл действовал как хороший хронометр; в этом я сомневаюсь». Сомневался Буденный на основании собственного опыта, ведь он своими глазами видел страшную неразбериху со снабжением во время недавнего похода Красной Армии в Польшу. Поэтому ему трудно было себе представить, что это дело может быть поставлено как-то иначе. В отличие от РККА, в германской армии всегда уделяли должное внимание организации тылового обеспечения. Второй после самого начальника штаба по значению офицер в управлениях немецких частей и соединений занимался материально-техническим снабжением. Непременным требованием к людям, назначаемым на эту должность на дивизионном и выше уровнях, был диплом Академии Генштаба.

В Красной Армии накануне войны разнообразные службы тыла были разобщены и не имели централизованного управления. В мирное время тыловые части и органы тыла содержались в сокращенном составе, составлявшем не более 30 % от штатов военного времени. По плану фронтовые и армейские тылы должны были полностью развернуться только на 15-е сутки мобилизации. Между тем непосредственно в войсках имелись запасы материальных средств лишь на трое суток, а продовольствия на 5–6 суток. Мобилизационные запасы были рассчитаны на ведение 3-месячных боевых действий [682]. В то же время запасы горючего в западных военных округах были минимальными из-за нехватки складских помещений и емкостей для их хранения. На середину мая 1941 г. там имелось бензина Б-78 всего-навсего на 10 дней войны, бензина Б-74 — на месяц, бензина Б-70 — на 2,5 месяца, автобензина — на 1,5 месяца, а дизельного топлива — на месяц. Основные запасы горюче-смазочных веществ, предназначенных для снабжения войск на западе, хранились в глубине страны [683].

Автомобилями части войскового тыла были укомплектованы только на 50–60 % от штата. Нехватка транспорта вынуждала командование приграничных военных округов придвинуть имевшиеся там склады поближе к границе, чтобы в случае начала войны иметь их под рукой. Вследствие этого 30 млн. снарядов и мин оказались в опасной зоне и большей частью были потеряны в самом начале войны [684]. Из-за дефицита транспорта, неразвернутых тылов и общей неразберихи такая же участь постигла до 70 % запасов продовольствия, фуража, вещевого и другого имущества, сосредоточенных у западных границ [685]. В результате войскам пришлось сражаться в условиях острой нехватки материальных средств, особенно боеприпасов и горючего.

Перед службой тыла вермахта также стояла сложнейшая задача обеспечить всем необходимым многомиллионную армию, наступающую одновременно на фронте шириной во многие сотни километров. К тому же ширина железнодорожной колеи в СССР отличалась от европейской. Это создавало большие проблемы с переброской больших объемов грузов через границу и существенно ее замедляло. Но на стороне немцев была неоднократно проверенная на деле система материального обеспечения широкомасштабных боевых действий своих войск в самых разных районах. Ее бесперебойная работа стала одним из краеугольных камней, на которых были построены успехи вермахта. И во время приграничных сражений короткое плечо снабжения позволяло автомобильному транспорту вермахта вполне успешно справляться с задачей своевременной доставки нужных грузов в действующую армию. Для этой цели значительная часть германских грузовиков была сосредоточена в распоряжении высшего командования и использовалась централизованно.

Немалое значение для исхода вооруженной борьбы играет предварительная подготовка инфраструктуры будущего театра военных действий, приспособление его заранее для специфических нужд войск, которым предстоит там сражаться.

И в этом отношении существенное преимущество было за немцами, которые уделяли этому вопросу особое внимание. Немаловажную роль тут сыграло успешное выполнение директивы «Строительство на Востоке», разработанной ОКВ в августе 1940 г. К концу мая все предусмотренные там работы полностью завершились. К приему авиации были подготовлены до 350 аэродромов и 210 посадочных площадок, построены 53 авиационных склада. Всего немцы подготовили 185 различных складов, из них для боеприпасов — 45, для горюче-смазочных материалов — 65, продовольственных — 13. Пропускная способность железнодорожной сети в Западной Польше увеличилась более чем в 2,6 раза — с 84 до 220 пар поездов в сутки. Это позволяло ежедневно перебрасывать к советской границе до семи дивизий [686].

На советской стороне границы дела обстояли намного хуже. Выигрыш во времени в полтора года после переноса границы на запад, о котором столько говорят, был использован далеко не в полной мере. Работы по подготовке ТВД все еще находились в самом разгаре. Серьезнейшей проблемой была недопустимо низкая пропускная способность железных дорог на западе СССР. Возможности по сосредоточению войск на том самом направлении, где по плану развертывались главные силы Красной Армии, были проанализированы в штабе КОВО не позднее декабря 1940 г. и изложены в записке по плану развертывания войск округа на 1940 г. Чтобы лучше представить себе масштабы этого развертывания, достаточно сказать, что общая протяженность Юго-Западного фронта достигала 600 км. Железнодорожный транспорт был единственным средством быстро перебросить достаточное количество войск на границу в случае начала войны. Но при попытке запланировать необходимые воинские перевозки во весь рост встала проблема низкой пропускной способности железнодорожной сети в приграничных районах. Она хорошо описана в вышеупомянутой записке:

«До линии рокады[126] Коростень, Шепетовка, Проскуров подходит 6 магистралей с общей пропускной способностью 270 пар поездов, с учетом факультатива[127] 180–200 пар. От этой рокады на запад идут 5 магистралей с пропускной способностью только 90 пар поездов, а с учетом факультатива — 60 пар.

Значит, до линии Коростень, Проскуров можно подвозить ежесуточно 4 дивизии, а дальше только 1–1,5 дивизии. При расчете на 1,5 дивизии в сутки требуется на перевозку по железной дороге 60-[ти] условных дивизий (45 сд, 2 танк, бригады, 18 ап РГК, 35 авиабаз и тыловых учреждений) — 45 дней от начала поступления эшелонов, т. е. от 8-10 дня мобилизации.

На территорию КОВО до линии Коростень, Проскуров все условные дивизии могут быть перевезены на 23–25 день мобилизации.

Напрашивается вывод о необходимости производить разгрузку 2,5–3 дивизий на линии Коростень, Проскуров и далее вести их походом.

Расстояние от линии Коростень, Проскуров до госграницы 350–400 км, на преодоление его потребуется 13–14 дней. При этом можно рассчитывать, что [на] 35–40 день мобилизации] все части фронта могут быть развернуты на линии госграницы» [687].

Как мы видим, западнее рубежа старой границы пропускная способность советских железных дорог на Украине падала ровно втрое. В результате для полного сосредоточения войск у новой границы требовалось целых 53–55 дней после объявления мобилизации. Из них 20–22 дня затрачивались на преодоление последних 350–400 километров в условиях острой нехватки железнодорожных путей. Чтобы хоть как-то сократить этот срок, некоторым соединениям для прибытия в места назначения пришлось бы совершить пеший марш длительностью почти в две недели. Но даже с этой вынужденной мерой для полного развертывания войск у границы требовалось от 43 до 50 дней.

А ведь враг отнюдь не собирался ждать полного завершения развертывания Красной Армии. По оценке начальника штаба КОВО, «германо-итальянские войска для действий против Юго-Западного фронта могут быть сосредоточены на 15-й день от начала сосредоточения» [688], т. е. втрое быстрее советских. Таким образом, нельзя не признать, что настоятельные требования военных коренным образом расширить и модернизировать железнодорожную сеть в приграничных районах страны были вполне обоснованными. Работы в этом направлении, конечно, велись. Но они были слабо обеспечены необходимыми материалами и особенно механизмами. При установленной норме механизации земляных работ 60 % на деле там преобладал ручной труд. Всего лишь 2 % этих работ были механизированы [689]. Таким образом, к лету 1941 г. недопустимое отставание пропускной способности железных дорог на западе СССР от аналогичного показателя железных дорог, расположенных по другую сторону рубежей страны, ликвидировать не удалось.

С советской стороны к границам по-прежнему можно было подать меньше половины поездов в сутки, чем со стороны противника. Это наглядно показано в таблице 7.4:

Нельзя забывать, что низкая пропускная способность железнодорожной сети в приграничных районах СССР препятствовала не только оперативной переброске войск, но и их снабжению всем необходимым для ведения интенсивных боевых действий. В первую очередь это относится к наступательным операциям. Ведущие их войска нуждаются в усиленных поставках, особенно горюче-смазочных материалов и боеприпасов. Неготовность советских железных дорог обеспечить в полной мере материальные потребности армии западнее рубежа старой границы — это еще один довод, что Сталин не планировал никакого нападения на немцев летом 1941 г.

В качестве вывода можно констатировать, что к лету 1941 г. вермахт полностью подготовился к очередному блицкригу — именно тому типу войны, который Гитлер собирался навязать Советскому Союзу. Главнокомандующий немецкими сухопутными войсками фельдмаршал фон Браухич после инспектирования войск на востоке накануне войны 13 июня 1941 г. высказал свои впечатления от поездки начальнику штаба ОКХ генералу Гальдеру:

«Общее впечатление отрадное. Войска в хорошем состоянии. Все вопросы, связанные с подготовкой операции, в общем продуманы хорошо» [691].

У Браухича были веские основания быть довольным своими солдатами и офицерами. Все шло по плану, как и во время подготовки к предыдущим кампаниям. Непрерывные скорые и ошеломительные военные успехи внушили всем немецким военнослужащим, от солдата до главнокомандующего, безграничную уверенность в собственных силах. Победа над СССР должна была стать очередной вехой на пути Третьего рейха к мировому господству.

Сделать подобный вывод в отношении готовности советских войск к войне нового типа рука не поднимается. Несмотря на огромную работу по военному строительству, проделанную в СССР в предвоенные годы, Красная Армия по-прежнему уступала вермахту практически по всем качественным показателям. Она не была готова к войне, в которую ей пришлось вступить.

Глава 8. СОБИРАЛСЯ ЛИ СТАЛИН НАПАСТЬ НА ГЕРМАНИЮ В 1941 ГОДУ?

После успешного завершения кампании на Западе германское командование уже в июле 1940 г. начало переброску высвободившихся войск на восток. К концу этого года к рубежам СССР были стянуты 34 немецкие дивизии, из них 6 танковых. Они были объединены в группу армий «Б» в составе трех армий. Часть этих сил была задействована на Балканах, и к началу февраля 1941 г. у советских границ остались 29 немецких дивизий, в том числе две танковые дивизии, дислоцированные в Румынии под предлогом подготовки и обучения румынской армии. На самом деле им были поставлены куда более важные задачи: защита районов нефтедобычи от возможного захвата или уничтожения, быть в готовности действовать с территории Румынии совместно с другими германскими и румынскими силами, оказывая последним необходимую поддержку [692].

С февраля началось стратегическое сосредоточение сил вермахта, выделенных для вторжения в СССР. Основная масса войск транспортировалась по железным дорогам. В целях скрытности войсковые перевозки начались с минимальным темпом — 12 железнодорожных эшелонов в сутки. С 16 марта он должен был удвоиться, а с 11 апреля дойти до 48 эшелонов в сутки [693]. Только за месяц до начала войны темп переброски войск должен был достичь максимума. Однако первоначальные планы были скорректированы в связи с вынужденным отвлечением сил для агрессии против Югославии в апреле 1941 г. На завершающем этапе планировалось ликвидировать накопившееся ранее отставание. Соединения и части люфтваффе также сосредоточивались у границ СССР последовательно, в 2 этапа. Первыми с февраля по май 1941 г. отправились вперед части обеспечения и тыловые службы. С 22 мая по 18 июня на подготовленные ими базы должны были выдвинуться летные соединения.

Столь широкомасштабные приготовления к агрессии, которые полным ходом шли на рубежах СССР, не могли не привлечь внимания советского командования. Постоянные доклады о переброске все новых и новых германских частей и соединений в приграничные районы генерал-губернаторства неопровержимо свидетельствовали, что там сосредоточивается группировка войск, появление которой не подходило под объяснения германского руководства по дипломатическим каналам. Было бы странным, если бы Сталин не почувствовал сосредоточение на своей границе армии численностью несколько миллионов человек. Будучи достаточно опытным политиком, он, безусловно, ощущал, что опасность войны неумолимо надвигается, и готовился к ней. Важное место в этой подготовке отводилось поднятию боевого духа ее бойцов и командиров. В своих предвоенных публичных выступлениях Сталин постоянно расхваливал РККА и результаты, которых она смогла добиться в военных конфликтах. Так, в заключительной речи на Совещании начальствующего состава по сбору и обобщению опыта боевых действий против Финляндии при ЦК ВКП(б) 17 апреля 1940 года он заявил:

«Мы разбили не только финнов — эта задача не такая большая. Главное в нашей победе состоит в том, что мы разбили технику, тактику и стратегию передовых государств Европы, представители которых являлись учителями финнов. В этом основная наша победа» [694].

Сталин не мог не осознавать, что это его утверждение мало соответствует действительности, ведь технику, тактику, а тем более стратегию передовых государств Европы Красная Армия в «Зимней войне» не разбивала. Львиная доля финской техники была отнюдь не современной, да и тактику финны применяли общеизвестную, лишь искусно приспосабливая ее для специфических условий ТВД. Просто воевали они куда более умело, чем Красная Армия. Но вождь, видимо, решил ободрить своих полководцев и вернуть им уверенность в собственных силах, которая была сильно поколеблена унизительными неудачами и тяжелыми потерями. Его выступление на выпуске слушателей военных академий в Кремле 5 мая 1941 г. тоже было попыткой поднять боевой дух красных командиров и вселить в них уверенность, что они вполне способны бить немецкую армию, когда это окажется необходимым. Поэтому он попытался публично умалить достоинства вермахта:

«С точки зрения военной в германской армии ничего особенного нет и в танках, и в артиллерии, и в авиации.

Значительная часть германской армии теряет свой пыл, имевшийся в начале войны.

Кроме того, в германской армии появилось хвастовство, самодовольство, зазнайство. Военная мысль не идет вперед, военная техника отстает не только от нашей, но Германию в отношении авиации начинает обгонять Америка»[128] [695].

При этом Сталин особенно не утруждал себя доказательствами своих слов, рассчитанных на слепо доверявших ему людей. Но, трезво оценивая недостаточную способность Красной Армии противостоять вермахту на равных, он делал все возможное, чтобы оттянуть начало войны с Германией. Для устранения крупных недостатков РККА, столь рельефно проявившихся в финской войне, проведения задуманной реорганизации вооруженных сил и перевооружения их на новую технику требовалось много времени, которое надо было выиграть. Время тогда определенно работало на СССР, который вел перевооружение Красной Армии на новую технику, развивал военную промышленность и укреплял свою западную границу.

К сожалению, советское командование, разрабатывая планы стратегического развертывания вооруженных сил, не полностью учло опыт поразительно быстрого разгрома Польши в 1939 г. и англо-французских войск в 1940 г. Начальник штаба ПрибОВО генерал-лейтенант П.С. Кленов на декабрьском совещании высшего командного состава РККА самоуверенно заявил:

«Я просмотрел недавно книгу Иссерсона «Новые формы борьбы». Там даются поспешные выводы, базируясь на войне немцев с Польшей, что начального периода войны не будет, что война на сегодня разрешается просто — вторжением готовых сил, как это было проделано немцами в Польше, развернувшими полтора миллиона людей. Я считаю подобный вывод преждевременным. Он может быть допущен для такого государства, как Польша, которая, зазнавшись, потеряла всякую бдительность и у которой не было никакой разведки того, что делалось у немцев в период многомесячного сосредоточения войск. Каждое уважающее себя государство, конечно, постарается этот начальный период использовать в своих собственных интересах для того, чтобы разведать, что делает противник, как он группируется, каковы его намерения, и помешать ему в этом» [696].

Видимо, Кленов не понял смысл доказательств Иссерсона и переоценил возможности советской разведки, которая, как он считал, всегда сможет своевременно вскрыть подготовку агрессора к нападению. Исходя из этого он поставил вопрос о возможности организации особого рода наступательных операций начального периода войны, назвав их «операциями вторжения», имеющими целью нанести упреждающий удар по противнику, армии которого «не закончили еще сосредоточения и не готовы для развертывания». Сторонники подготовки и нанесения упреждающего удара по Германии часто ссылаются на это его выступление[129].

В связи с этим хотелось бы еще раз напомнить читателям, как разрабатывались планы нападения на СССР в верховном командовании вермахта, как рассматривались всевозможные варианты действий войск, как учитывались различные точки зрения на развитие первых операций, даже лиц, отнюдь не первого ранга. При этом чины и должности авторов свежих идей особой роли не играли. Так, при обсуждении кардинального вопроса о составе армии вторжения было принято предложение подполковника фон Лоссберга о создании не двух, а трех групп армий.

В Красной Армии все подстраивалось под мнение старшего начальника, критиковать которого не каждый мог решиться. Но решающее слово всегда оставалось за Сталиным, которого в кругу приближенных называли «Хозяином». Такое же положение сложилось и в области развития теории вооруженной борьбы. Она развивалась сама по себе, а в практической работе учитывалась одна, единая точка зрения, утвержденная высшей инстанцией, и никаких вариантов.

Например, В.Е. Звягинцев[130] приводит характерное для тех дней (только ли тех?) высказывание Щаденко, который в 1935 г., будучи заместителем начальника Военной академии им. Фрунзе, запретил чтение курса лекций по теории стратегии, сказав: «Какая еще стратегия? Стратегией занимается лично товарищ Сталин» [697]. Вот так, ни больше ни меньше…

Не прислушались и к мнению видного военного теоретика, начальника кафедры оперативного искусства Военной академии Генерального штаба ГС. Иссерсона, того самого, которого критиковал Кленов. Возможность внезапного нападения противника признавалась, но только на словах, никаких мер по подготовке к отражению такого нападения, тем более крупными силами, на практике принято не было.

В апреле-мае 1941 г. в пограничной зоне находились только войска армий прикрытия, основные силы округов располагались в глубине. По мере получения новых данных о массированном развертывании у границы войск противника, становилось очевидным, что в случае внезапного нападения возможностей армий прикрытия окажется недостаточно, чтобы парировать удар крупных немецких группировок. В связи с этим советское правительство и военное руководство предприняли некоторые шаги по усилению обороны наших западных границ. Еще 8 марта 1941 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило постановление СНК СССР о призыве в период с 15 мая по 20 октября на сроки от 30 до 90 дней 975 870 военнообязанных запаса. При этом от сборов были освобождены работники ключевых оборонных отраслей: авиационной, танковой, судостроительной и химической промышленности, а также наркоматов вооружения, боеприпасов и путей сообщения. За счет призыва на учебные сборы войсковые соединения западных и части внутренних военных округов были пополнены личным составом. Дополнительных людей получили ряд частей ВВС, ПВО, артиллерии, инженерных войск, связи и тыла. Для обеспечения сборов было также привлечено 57 500 лошадей и 1680 автомашин сроком на 45 дней [699]. По сравнению с мобпотребностями Красной Армии это была лишь капля в море. Поэтому даже пополненные бойцами и командирами дивизии по-прежнему имели большой некомплект автотранспорта, средств мехтяги и конского состава. Недостающие автомобили, трактора и лошади должны были поступить в войска из народного хозяйства лишь после объявления мобилизации. Таким образом, в условиях нарастающей прямо на глазах угрозы нападения мер, принимаемых нашей стороной, было явно недостаточно.

Немецкая разведка установила усиление нашей группировки на театре военных действий. В разведывательной сводке Отдела иностранных армий «Восток» 15 марта было отмечено:

«1. Проводится частичная мобилизация, вероятно, будут призваны четыре возраста. Ее масштабы трудно оценить точно, поскольку Красная Армия частично мобилизовалась на протяжении 18 месяцев. Невозможно сказать, происходит ли пополнение существующих частей до полного штата военного времени или формируются новые дивизии.

2. Войска всех родов выдвигаются из Московского военного округа в направлении Минск-Смоленск, в Прибалтике происходит передвижение войск на запад: силы Красной Армии перебрасываются к западной границе.

3. В дополнение к приказам о полном затемнении некоторых небольших городков, в крупных городах проводятся учебные воздушные тревоги и тренировки по затемнению.

4. Ширится «психологическая война». Гражданское население часто поговаривает о надвигающейся войне, иногда с энтузиазмом, иногда с тревогой. Офицерские семьи из приграничных районов отправляются в глубь страны» [700].

В очередной разведсводке от 20 марта было, в частности, отмечено, что начиная с 10 марта в Литву по железной дороге отправлялись пехотные и танковые части. На центральном участке, по неподтвержденным сведениям, появились пять новых дивизий и мехбригада. Там же были выявлены новые корпусные управления. На юге речь шла о семи стрелковых дивизиях, пяти мехбригадах и четырех штабах корпусов. Согласно заключению самих немцев, все это не выходило за рамки обычных оборонительных приготовлений, но не исключалось и возможное намерение Красной Армии провести частную наступательную операцию против Румынии в районе нижнего течения Прута [701]. Впрочем, о железнодорожных перевозках в связи с проводимыми летними сборами запасных Красной Армии прямо говорилось в известном сообщении ТАСС от 13 июня 1941 г.

4 апреля Гальдер отметил в своем дневнике:

«‹…› численность русских сухопутных войск в европейской части России следует считать большей, чем предполагалось до сих пор. (Это уже давно утверждали финны и японцы.) Предполагается, что войска русских насчитывают 171 стрелковую дивизию, 36 кавалерийских дивизий и 40 мотомеханизированных бригад.

Вновь сформированный танковый корпус в составе трех дивизий дислоцируется, очевидно, в районе Ленинграда» [702].

Весьма характерно, что никакой тревоги у германского руководства это сообщение не вызвало. Красную Армию немцы не считали серьезным противником, способным причинить им крупные неприятности. Это наглядно демонстрирует доклад «О политико-моральной устойчивости Советского Союза и о боевой мощи Красной Армии», подготовленный Отделом иностранных армий «Восток» к первому дню 1941 г.:

«Командиры всех степеней в ближайшее время не будут еще в состоянии оперативно командовать крупными современными соединениями и их элементами. И ныне и в ближайшем будущем они едва ли смогут проводить крупные наступательные операции, использовать благоприятную обстановку для стремительных ударов, проявлять инициативу в рамках общей поставленной командованием задачи.

Войска, обладающие определенными достоинствами благодаря своей численности и насыщенности огневыми средствами, будут сражаться храбро. Но требованиям современного наступательного боя, особенно в области взаимодействия всех родов войск, солдатская масса не отвечает; одиночному бойцу часто будет недоставать собственной инициативы. В обороне, особенно заблаговременно подготовленной, Красная Армия окажется выносливой и упорной, сможет достигнуть хороших результатов. Способность выдерживать поражения и оказывать пассивное сопротивление давлению противника в особой мере свойственна русскому характеру.

Сила Красной Армии заложена в большом количестве вооружения, непритязательности, закалке и храбрости солдата. Естественным союзником армии являются просторы страны и бездорожье.

Слабость заключена в неповоротливости командиров всех степеней, привязанности к схеме, «‹…› боязни ответственности и повсеместно ощутимом недостатке организованности» [703].

С сожалением следует признать, что недостатки нашей армии, особенно в отношении характеристики командных кадров подмечены довольно точно. У немцев не было никаких оснований опасаться такого врага. Больше того, сосредоточение советских войск на западных рубежах объективно играло им на руку. Именно на это германское командование и рассчитывало, планируя разгромить основные силы РККА в приграничном сражении. В ОКХ по этому поводу вспомнили короля вестготов Алариха, который на угрозу римлян выставить против него многочисленное войско ответил их послу: «Чем гуще трава, тем легче косить». Не случайно германская сторона ни разу не предъявляла никаких претензий Советскому Союзу в связи с передислокацией войск к границе.

25 мая 1941 г. произошло знаменательное событие: Гитлер предупредил ОКВ, что в течение нескольких ближайших недель возможны превентивные меры со стороны русских, поэтому необходимо обеспечить против них надежную оборону [704]. Что же побудило фюрера к этому, на первый взгляд, нелогичному поступку? Вспомним тогдашнюю обстановку. Окончательный срок нападения на СССР был установлен еще 30 апреля. 22 мая, ровно за месяц до начала операции «Барбаросса», начался предпоследний этап переброски войск вермахта к советским границам, при этом темпы воинских перевозок выросли более чем втрое. Одновременно туда же начала перебазироваться и немецкая авиация. События развивались в полном соответствии с тщательно продуманными и детально разработанными немецкими планами. Никакие внешние причины уже не оказывали на него заметного влияния. Понятно, что Гитлер просто-напросто изощрялся в поисках хоть какого-то обоснования своего вероломства. Ведь он собирался без всякого повода нарушить, и пакт о ненападении от 23 августа, и договор о дружбе и границе с Советским Союзом от 28 сентября 1939 г.

Не сочинив ничего более убедительного, фюрер официально использовал этот надуманный предлог о сосредоточении советских войск на германской границе, чтобы оправдать свою агрессию против СССР. В ноте, которую германский посол вручил советскому правительству в 5 часов 30 минут утра 22 июня 1941 г., когда на нашу землю уже сыпались бомбы и снаряды, были сформулированы многочисленные претензии к Советскому Союзу. Но самой главной из них было уже знакомое нам лживое обвинение:

«‹…› Советское правительство вопреки взятым на себя обязательствам ‹…› сосредоточило на германской границе все свои войска в полной боевой готовности. Таким образом, Советское правительство нарушило договоры с Германией и намерено с тыла атаковать Германию, в то время как она борется за свое существование. Фюрер поэтому приказал германским вооруженным силам противостоять этой угрозе всеми имеющимися в их распоряжении средствами» [705].

Для обоснования «претензий» к Советскому Союзу был задействован весь мощный аппарат геббельсовского министерства. И В. Резун, обвинивший в книге «Ледокол. Кто начал Вторую мировую войну?» Сталина в принятии решения о превентивной войне против Германии, лишь развил и дополнил измышления нацистского руководства «свежими» фактами. Некоторые из них он надергал, вырывая из контекста, другие буквально притянул за уши, не брезгуя их искажением, а некоторые просто выдумал. При этом из высказываний участников сражений начального периода войны различного ранга он использовал только то, что работает на его версию событий, сознательно отбросив остальное.

Книга «Ледокол» появилась в ФРГ весной 1989 г., а потом была издана в Англии, Франции, Канаде, Италии и Японии.

Серьезные исследователи на Западе, в том числе Великобритании и Германии, в основном проигнорировали творения русского перебежчика. Но Резун ведь пишет не для них! Он сочиняет в расчете в первую очередь на читателей, далеких от военной истории и техники. Появление этой его книги в 1992 г., а потом и других работ на русском языке вызвало значительно больший резонанс[131]. Резун ловко воспользовался тем, что наши люди давно уже перестали верить официальной истории, которую раз за разом меняли в угоду каждому новому вождю. Ему удалось, используя ошибки и прямые подтасовки некоторых «маститых» советских историков, завоевать некоторый авторитет и популярность у российских читателей. В годы перестройки, когда широкой общественности стали известны многие документы, ранее скрывавшиеся в архивах и опровергавшие официальную советскую версию событий, это не составило особого труда.

Сторонники и последователи Резуна (за ними уже закрепилось условное название — «резунисты») подхватили его выдумки, ссылаясь уже на документы, введенные в научный оборот в последнее время. В России началась широкая дискуссия о том, готовил ли Сталин упреждающий удар по Германии, было ли нападение Гитлера действительно превентивным? Лучше всего было бы обратиться к мнениям и документам стороны, представители которой впервые выдвинули эту версию о превентивном характере войны со стороны Германии. Уж они-то не упустили бы ни малейшего доказательства агрессивности Советского Союза.

Еще генерал Маркс, стоявший у истоков разработки плана «Барбаросса», предсказывал, не пряча своего глубокого сожаления: «Русские не окажут нам услуги своим нападением на нас» [706]. И он, и его коллега по разработке планов нападения на СССР фон Лоссберг, не сговариваясь, считали, что Красная Армия не только не собирается наступать на Германию, но и не в состоянии это сделать [707]. Да и сам Гитлер в свое время в беседе с германским послом в Москве Шу-ленбургом выражал недовольство тем, что «Советский Союз невозможно спровоцировать на нападение» [708]. А 21 июля 1940 г. на совещании с фон Браухичем фюрер со всей определенностью заявил: «Русские не хотят войны» [709]. В сентябре 1940 г., когда разработка планов операции «Барбаросса» шла уже полным ходом, начальник отдела иностранных армий «Восток» полковник Кинцель категорически отверг саму возможность наступления Красной Армии на вермахт, назвав ее «полнейшим бредом» [710]. Не было никаких оснований ожидать каких-либо упреждающих действий с советской стороны и у Главного командования германских сухопутных войск (ОКХ), которое в директиве от 22 января 1941 г. отметило, что тактика Красной Армии на границе будет оборонительной [711]. Эта точка зрения не изменилась и перед самой войной, тем более что она находила все новые подтверждения. Полковник Кребс, временно замещавший военного атташе в Москве, по возвращении в Берлин доложил 5 мая в генштабе: «Россия сделает все, чтобы избежать войны. Можно ожидать любую уступку, кроме отказа от территориальных претензий» [712]. 4 июня, всего за 18 дней до начала операции «Барбаросса», на совещании в Цоссене с командованием ГА «Север», а также 17-й и 18-й армий, Гальдер оценил развертывание советских войск, как оборонительное, а масштабное наступление Красной Армии посчитал совершенно невероятным. Больше того, он назвал предположение о таком наступлении полной чушью. В отличие от Гитлера Гальдер не верил даже в возможность частной советской операции против Румынии [713]. Наконец, 13 июня 1941 г. разведывательный отдел ОКХ в очередной раз подтвердил, что «в общем и целом от русских надо ожидать оборонительного поведения» [714]. 14 июня Гальдер записал в своем дневнике:

«Большое совещание у фюрера.

Доклады командующих группами армий, армиями и танковыми группами о предстоящих действиях в операции «Барбаросса».

‹…› После обеда фюрер произнес большую политическую речь, в которой мотивировал причины своего решения напасть на Россию и обосновал то положение, что разгром России вынудит Англию прекратить борьбу» [715].

В кругу своих высших военачальников Гитлер был вполне откровенен. Миф об угрозе советского нападения он придумал для обывателей своей страны да и всего мира. Вот и получается, что ни ОКВ, ни ОКХ, ни гитлеровские командующие не знали о приготовлениях русских к нападению на Германию, а Резун и его единомышленники откуда-то узнали. Кроме уже упомянутых свидетельств, масштабы, размах и глубина проводимой реорганизации Красной Армии и, как следствие, ее временно снизившаяся боеспособность, полностью опровергают домыслы о якобы готовящейся в 1941 г. советской агрессии. Что, собственно, и подтвердилось в ходе вторжения: немцы так и не обнаружили признаков подготовки Красной Армии к нападению. Так что нападение Германии на СССР можно считать превентивным только с той точки зрения, что Гитлер, оценив появление реального стратегического соперника на континенте, решил устранить его заранее.

На этом можно было бы и остановиться. Тем более что тратить время на опровержение измышлений Резуна первоначально не входило в наши планы. Ведь достойную оценку им уже дали многие исследователи и специалисты в многочисленных публикациях последних лет. Кое-какие свои ошибки Резун уже признал, но сдаваться не собирается. Нагромоздив завалы лжи, он прикрылся своеобразной «презумпцией невиновности»: разоблачать его приходится с привлечением кучи нудных данных, усвоение которых требует от читателя определенных знаний и мыслительных усилий. У лжи, как известно, — короткие ноги. Но пока сторонников Резуна достаточно много. Поэтому мы не можем пройти мимо попытки его самого и его последователей выставить Советский Союз «поджигателем» уже ведущейся мировой войны.

Главное место в системе аргументации «резунистов» занял документ, полный текст которого в России впервые опубликовал в 1993 г. генерал-полковник Ю.А. Горьков[132] в своей статье «Готовил ли Сталин упреждающий удар против Гитлера в 1941 г.» [716]. Прежде всего о самом документе. Рукописный текст его исполнен на пятнадцати страницах заместителем начальника оперативного отдела Генерального штаба генерал-майором А.М. Василевским. Начнем с того, что документ не имеет названия. Нет там и даты: на первой странице бланка Народного комиссара обороны СССР, там указаны только месяц и год. Документ адресован Председателю Совета Народных Комиссаров СССР тов. Сталину, который был назначен на этот пост 6 мая. Учитывая, что данные о соотношении в силах и средствах сторон в записке приведены по состоянию на 15 мая 1941 г. (эта дата проставлена на одной из приложенных карт), можно сделать вывод, что работа над документом в любом случае была выполнена после 6 мая и завершена не ранее 15 мая. Но и это — еще не факт. Документ никем не подписан, подписи наркома обороны СССР маршала С.К. Тимошенко и начальника Генштаба Красной Армии генерала армии Г.К. Жуков только «заделаны». Впрочем, Ю.А. Горьков отмечает, что «после 1938 г. все оперативные планы, разработанные Генштабом, не имеют подписей наркома и начальника Генштаба (кроме сентябрьского плана 1940 г., подписанного Тимошенко и Мерецковым)» [717]. То есть такое оформление документа от 15 мая 1941 г. могло быть в порядке вещей. К тексту были приложены подробнейшие карты Польши, Восточной Пруссии и части Германии. Само собой, нет на нем (да и не могло быть) резолюции Сталина. По свидетельству А.М. Василевского, при рассмотрении подобных документов советским руководством все указания Сталин давал устно [718].

В первом разделе документа дается краткая оценка противника, в том числе — состав группировки и его намерения. При этом характерно, что в выводе подтверждается вероятное направление главного удара вермахта на юге:

«Докладываю на Ваше рассмотрение соображения по плану стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками[133].

I. В настоящее время Германия по данным разведывательного управления Красной Армии имеет развернутыми около 230 пехотных, 22 танковых, 20 моторизованных, 8 воздушных и 4 кавалерийских дивизий, а всего около 284 дивизий. Из них на границах Советского Союза, по состоянию на 15.5.41 г., сосредоточено до 84 94 пехотных, 13 танковых, 12 моторизованных и 1 кавалерийской дивизий, а всего до 112 120 дивизий.

Предполагается, что в условиях политической обстановки сегодняшнего дня Германия, в случае нападения на СССР, сможет выставить против нас — до 144 137 пехотных, 20 19 танковых, 18 15 моторизованных, 2 4 кавалерийских и 5 воздушно-десантных дивизий, а всего до 189 180 дивизий.

‹…› Вероятнее всего главные силы немецкой армии в составе 76 пехотных, 10 11 танковых, 10 8 моторизованных, 2 кавалерийских и 5 воздушных, а всего до 100 дивизий будут развернуты к югу от линии Брест — Демблин для нанесения удара в направлении Ковель, Ровно, Киев.

Одновременно надо ожидать удары на севере из Восточной Пруссии на Вильно и Ригу, а также коротких, концентрических ударов со стороны Сувалки и Бреста на Волковыск, Барановичи.

‹…› Вероятные союзники Германии могут выставить против СССР: Финляндия до 20 пехотных дивизий, Венгрия — 15 пехотных дивизий, Румыния до 25 пехотных дивизий.

Всего Германия с союзниками может развернуть против СССР до 249 240 дивизий.

Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар.

Чтобы предотвратить это и разгромить немецкую армию, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий Германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию и в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск» (выделено нами. — Авт.)[134] [719].

Во втором разделе записки излагались цели и предлагаемый порядок действий Красной Армии:

II. Ближайшей Первой стратегической целью действий войск Красной Армии поставить — разгром главных сил немецкой армии, развертываемых южнее линии Брест — Демблин и выход к 30 дню операции на фронт Остроленка, р. Нарев, Лович, Лодзь, Крейцбург, Оппельн, Оломоуц.

Последующей стратегической целью иметь: наступлением из района Катовице в северном или северо-западном направлении разгромить крупные силы Центра и Северного крыла германского фронта и овладеть территорией бывшей Польши и Восточной Пруссии.

Ближайшая задача — разгромить германскую армию восточнее р. Висла и на Краковском направлении, выйти на р.р. Паров, Висла и овладеть районом Катовице, для чего:

а) главный удар силами Юго-Западного фронта нанести в направлении Краков, Катовице, отрезая Германию от ее южных союзников;

б) вспомогательный удар левым крылом Западного фронта нанести в направлении Седлец, Демблин, с целью сковывания Варшавской группировки и содействия Юго-Западному фронту в разгроме Люблинской группировки противника;

в) вести активную оборону против Финляндии, Восточной Пруссии, Венгрии и Румынии и быть готовым к нанесению удара против Румынии при благоприятной обстановке.

Таким образом, Красная Армия начнет наступательные действия с фронта Чижов, Мотовиско силами 152 дивизий против 100 дивизий германских. На остальных участках госграницы предусматривается активная оборона».

В четвертом разделе указаны состав и задачи развертываемых на Западе фронтов, а также:

«‹…›Для того, чтобы обеспечить выполнение изложенного выше замысла, необходимо заблаговременно провести следующие мероприятия, без которых невозможно нанесение внезапного удара по противнику как с воздуха, так и на земле:

1. Произвести скрытое отмобилизование войск под видом учебных сборов запаса;

2. Под видом выхода в лагеря произвести скрытое сосредоточение войск ближе к западной границе, в первую очередь сосредоточить все армии резерва Главного командования;

3. Скрыто сосредоточить авиацию на полевые аэродромы из отдаленных округов и теперь же начать развертывать авиационный тыл;

4. Постепенно под видом учебных сборов и тыловых учений развертывать тыл и госпитальную базу».

В пятом разделе указаны состав (пять армий, всего 47 дивизий, в том числе 12 танковых и 8 моторизованных) и группировка резервов Главного командования.

«‹…› VI Прикрытие сосредоточения и развертывания.

Для того, чтобы обеспечить себя от возможного внезапного удара противника, прикрыть сосредоточение и развертывание наших войск и подготовку их к переходу в наступление, необходимо:

1. Организовать прочную оборону и прикрытие госграницы, используя для этого все войска приграничных округов и почти всю авиацию, назначенную для развертывания на западе;

2. Разработать детальный план противовоздушной обороны страны и привести в полную готовность средства ПВО.

По этим вопросам мною отданы распоряжения и разработка планов обороны госграницы и ПВО полностью заканчивается к 1.6.41 г.

Состав и группировка войск прикрытия — согласно прилагаемой карте.

Одновременно необходимо всемерно форсировать строительство и вооружение укрепленных районов, начать строительство укрепрайонов на тыловом рубеже Осташков, Печеп и предусмотреть строительство новых укрепрайонов в 1942 г. на границе с Венгрией, а также продолжать строительство укрепрайонов по линии старой госграницы» [720].

Те, кто обвиняет СССР в подготовке к нападению на Германию, ухватились за этот документ, стараясь в последующих действиях советского командования найти подтверждения этому. Здесь, видимо, надо уточнить, что среди тех, кто считает вышеупомянутую записку директивным документом, условно можно выделить две основные группы историков и публицистов. Первая — «резунисты», обвиняющие Сталина в разжигании Второй мировой войны. Пытаясь обосновать свою точку зрения, они записку о «Соображениях…» предпочитают называть — «План стратегического развертывания», создавая впечатление, что он в свое время был, если не утвержден, то полностью одобрен Сталиным. Ко второй группе можно отнести тех, кто также считает, что руководство СССР действительно готовило упреждающий удар по Германии. Но они пытаются доказать, что такой удар — не агрессия, а один из способов активной обороны, имевший целью разгром главной группировки противника южнее Варшавы и срыв его намерений осуществить внезапное нападение на СССР. Они предлагают идти дальше и «исходить из факта, что этот документ являлся итоговым оперативным планом советского Генштаба (выделено нами. — Авт.), к его осуществлению готовилась Красная Армия в мае-июне 1941 г., когда подготовка советского нападения на Германию вступила в заключительную стадию» [721].

Между тем записка, пока нет доказательств того, что были предприняты практические шаги по проведению в жизнь именно изложенного в ней плана действий, а не какого-то другого, остаются только соображениями. По нашему мнению, и те, и другие не учитывают, что за понятием упреждающий удар в данном случае скрывается полномасштабная стратегическая наступательная операция нескольких фронтов. С определения цели операции и задач фронтам только и начинается ее планирование, в ходе которого нужно осуществить целый комплекс сложнейших мероприятий. Это вовсе не простое дело, требующее кропотливой работы большого коллектива высококвалифицированных работников в центре и на местах и продолжительного — не менее трех месяцев — времени. На этот счет ссылаются обычно на то, что конкретное планирование осуществлялось в округах. Мол, оперативные планы округов (фронтов) были отработаны, для чего руководителей вызывали в Москву. Называется даже и дата совещания у Сталина — 24 мая. На нем с командующими войсками, членами военных советов и командующими ВВС западных приграничных округов якобы обсуждались вопросы, связанные с последним оперативным планом войны по состоянию на 15 мая 1941 г. Довод о том, что о планах, разрабатываемых в округах, должны были знать, по меньшей мере, командующие войсками, начальники штабов и оперативных отделов приграничных округов, во внимание не принимается. А они, кстати, в это время занимались доработкой планов прикрытия госграницы на основе полученных указаний Генштаба.

То, что в мемуарах наших военачальников нет и намека на подготовку упреждающего удара, понять можно. В ГлавПУРе была создана специальная группа для контроля за публикацией мемуаров. «Консультанты» и «рецензенты» из этой группы, военная цензура и редакторы издательств бдительно стояли на страже. Но и в документах «нижнего уровня», доступных в настоящее время исследователям, даже косвенных следов подготовки такой операции обнаружить не удалось. Возможно, следы остались в документах, хранящихся в закромах архивов, скрытых грифами «на особом хранении», «выдаче не подлежит», куда нет доступа простым исследователям? Сторонники упреждающего удара по-прежнему надеются, что нужные им документы обязательно найдут.

Но даже весьма осведомленный первый публикатор «Соображений…» генерал-полковник Ю.А. Горьков тоже не обнаружил следов реальной подготовки упреждающего удара. Кстати, его иногда обвиняют в двойственности занятой им позиции. Мол, с одной стороны, Горьков признал, что упреждающий удар Красной Армии по еще не развернувшимся германским войскам сулил значительные выгоды, с другой — отрицал подготовку советской стороной его осуществления [722]. И в чем усмотрели двойственность? Вполне реалистическая позиция опытного и знающего не понаслышке всю «кухню» разработки подобных планов человека: одно дело — желание, и другое — возможность реализации своего замысла. По поводу «значительных» выгод мы выскажемся ниже. А сейчас можно с полным основанием сделать вывод, что никаких директив округам на подготовку упреждающих действий не разрабатывалось и до них не доводилось.

Тимошенко и Жуков, знавшие состояние неотмобилизованной и находящейся в стадии реорганизации и перевооружения Красной Армии, несомненно, понимали, что планы по прикрытию госграницы уже не соответствуют изменившимся условиям. Что армии прикрытия, даже при поддержке авиации и фронтовых резервов, вряд ли смогут отразить нападение крупных группировок противника и обеспечить тем самым сосредоточение и развертывание главных сил, предназначенных для нанесения ответного удара. А ведь разгром перешедшего границу противника и перенесение боевых действий на его территорию предполагалось осуществить силами уже отмобилизованных войск. Немцы же, имея полностью отмобилизованный и развернутый вермахт, используя более развитую на их территории сеть железнодорожных путей сообщения и дорог, в любом случае опередят наши войска и в сосредоточении сил.

Но руководителям военного ведомства вовсе не хотелось оказаться в роли «стрелочников». Они понимали необходимость срочного усиления группировки советских войск на Западном ТВД. Непосредственным толчком к проявлению ими необычной инициативы и самостоятельности стала речь Сталина перед высшим командованием РККА и выпускниками военных академий 5 мая. Услышав его слова о том, что немецкую армию можно победить, они решили действовать. Жуков поручил Василевскому срочно подготовить соображения по новому оперативному плану в соответствии с его указаниями. Так что обращение к Сталину с вышеупомянутой запиской на ранней стадии разработки плана было вполне логичным. В известной степени это была импровизация: если бы готовились напасть на Германию, то к подготовке такого удара, учитывая низкую пропускную способность советских железных дорог для сосредоточения сил на западе, приступили бы намного раньше. Кроме нанесения ряда упреждающих ударов силами ЗапОВО и КОВО, Сталину был предложен ряд мер по усилению обороны нашей западной границы, в том числе и выдвижение пяти резервных армий из глубины. Видимо, политическому руководству было представлено, что выдвигаемые резервные армии будут использованы для перехода в решительное наступление после отражения первого удара агрессора. Иначе руководство Генштаба обвинили бы в пораженческих настроениях.

Судя по всему, Сталин не согласился с предложением Генштаба о нанесении удара по Германии. Для этого у него были веские причины. Состояние армии и флота он оценивал не только по докладам военных. У него были и другие источники информации о действительном положении вещей. Мероприятия по коренной реорганизации армии были далеки от завершения, продолжалось перевооружение существующих частей и формирование новых. Сталин понимал, что Красная Армия пока еще далеко не готова к поединку с вермахтом, хотя и старался этого не демонстрировать. Несомненно, он помнил и о провале Варшавской и Львовской операций в 1920 г. Сталин был в то время членом Реввоенсовета Юго-Западного фронта. Тогда из-за недооценки противника, несогласованных действий Западного и Юго-Западного фронтов и ошибок главного командования советские войска потерпели поражение. Наконец, всего полтора года назад он наблюдал, сколько неувязок обнаружилось при отмобилизовании войск приграничных округов и при вступлении их в Польшу, хотя поляки практически не оказывали организованного сопротивления. Докладывали ему и о трудностях с горючим. А тут предлагалось разгромить отмобилизованную и боеготовую германскую армию, отражая контрудары не кавалерии, а танковых соединений вермахта. Ввязываться в войну, когда экономика страны не переведена на военные рельсы, и даже мобплан на этот счет до конца не отработан? Неудивительно, что вождь отверг предложенную авантюру. Косвенным доказательством этого может служить решение Сталина, который 3 июня дал санкцию на дополнительные крупные поставки Германии цветных и редких металлов (меди 6000 тонн, никеля 1500 тонн, олова, молибдена и вольфрама по 500 тонн каждого) из особых запасов страны, которых самим не хватало [723]. Поставки и так осуществлялись строго по согласованному плану. Зачем же жертвовать своими запасами стратегического сырья, укрепляя своего врага, по которому в ближайшее время планируется нанести удар?

По свидетельству историка В.А. Анфилова, в 1965 г. Жуков рассказал ему следующее:

«Идея предупредить нападение Германии появилась у нас с Тимошенко в связи с