sci_history Н Козин Постижение России; Опыт историософского анализа ru rusec lib_at_rus.ec LibRusEc kit 2007-06-12 Tue Jun 12 03:21:37 2007 1.0

Козин Н

Постижение России; Опыт историософского анализа

Н. Козин

Постижение России. Опыт историософского анализа.

Поблагодарите Бога прежде всего за то, что вы русский. Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь - есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и все, что ни есть в России. К этой любви нас ведет теперь Сам Бог.

Н.В. Гоголь

ВВЕДЕНИЕ

Россия, как никакая другая страна, за XX столетие новейшей истории в специфике своего исторического творчества вскрыла реальность, больше того, исходную фундаментальность цивилизационных закономерностей в общей структуре закономерностей всемирной истории. Оказалось, что логика мировой истории не сводится лишь к логике возникновения, развития и смены общественно-экономических формаций. Она не исчерпывается ни логикой классовой борьбы, ни лежащей в ее основе логикой перераспределения и радикальной перемены исторических форм собственности и политической власти - главных формационнообразующих качеств любого общества. Она всегда больше и глубже того, что можно понять в ней исходя только из формационных закономерностей истории.

И это не должно удивлять: наряду с ними, в их основании находится, несомненно, куда более глубокий пласт исторической реальности и закономерностей - цивилизационных, действующих в основании и через формационную историческую реальность и ее закономерности, объединяя, специфицируя и преобразуя формационное многообразие истории в многообразие той или иной, но локальной цивилизации. Это закономерности, которые восходят к реализации архетипических основ социальности, культуры, духовности, способа их объективации в истории и самой истории своеобразного генетического кода истории, лежащего в основе цивилизационной исторической реальности.

Как способ кодирования и раскодирования конкретных архетипов социальности, культуры, духовности, их объективации в истории и самой истории, генетический код истории возникает первым и исчезает последним в мировой истории, а вместе с ним и сама история - локальность исторически конкретной цивилизации, находящейся на той или иной стадии своего формационного развития. А потому не общественно-экономическая формация является основой локальной цивилизации и, соответственно, цивилизационной логики истории, а локальная цивилизация - основой формации и формационной логики истории. Формации приходят и уходят из истории, а локальные цивилизации остаются. Тогда же, когда уходит локальная цивилизация, вместе с ней уходит всякая формационная историческая реальность и историческая перспектива, сама возможность истории быть историей.

Все это имеет значение не только само по себе, не только чисто познавательное, но еще больше практическое и не где-нибудь и так остро, как в пределах геоисторического пространства России. Россия буквально выстрадала необходимость не просто в более адекватном понимании сущности и цивилизационной исторической реальности, и цивилизационной логики истории, но и на этой основе себя как России, специфики основ локальности своей цивилизации и цивилизационной логики бытия и развития в истории. Россия выстрадала себя как Россию - тот, далеко не для всех очевидный факт, что Россия - это уникальный цивилизационный феномен, центр формирования и развития одной из самых молодых локальных цивилизаций со своим специфическим генетическим кодом истории - цивилизационным основанием для реализации формационной логики истории.

Иная альтернатива всему этому становится не просто нетерпимой, но уже и просто преступной, так как весь исторический опыт за XX столетие, особенно начала и конца столетия, со всей очевидностью, а потому и однозначностью свидетельствует: игнорирование Россией в своем историческом творчестве именно этой - цивилизационной исторической реальности и именно этой - цивилизационной логики истории, абсолютизация и, следовательно, примитивизация ее формационных аспектов, лежит в основе объяснения самых потаенных, глубинных и конечных причин великих исторических потрясений России в XX веке. Отсюда следует и другой и для переживаемого Россией момента своей истории даже более важный вывод, справедливость которого навряд ли может быть оспорена каким-то рациональным образом.

Если великие исторические потрясения России в XX веке имеют конечным источником своего происхождения не что иное, как историческую патологию тотального игнорирования основ локальности России-цивилизации и, таким образом, ее цивилизационной логики бытия и развития в истории, то конечным источником ее исторического возрождения с необходимостью становится реализация процессов с обратным значением. Таким, который позволил бы России сосредоточиться на себе как на исторической и национальной России, на возрождении себя как центра локальности собственной цивилизации, самой цивилизационной логики истории в ее специфическом русско-российском содержании и проявлении. Несомненно, логика исторических потрясений и логика исторического возрождения России - это антиподы, зеркальное отражение друг друга, но одной реальности - цивилизационной и соответствующей ей логики - цивилизационной. Их разрушение в историческом и геополитическом пространстве России стало конечным и основным источником разрушения России. Следовательно, их возрождение станет исходным и основным источником возрождения России.

Таким образом, логика национального возрождения России есть логика возрождения в историческом творчестве России аутентичной ее цивилизационной сущности цивилизационной логики истории - логики развития России как русско-российской цивилизации, обретения самой себя как России, своей цивилизационной, геополитической, исторической, социальной, культурной и духовной идентичности в качестве исторической и национальной России. А другой не может быть по определению того, что есть Россия по своей цивилизационной, исторической и национальной сущности, по самому факту своего существования в мировой истории в качестве России.

Справедливость сказанного побуждает к осознанию значимости и нечто иного: прежде чем возрождать Россию, мы должны знать, что такое Россия и с точки зрения общей логики мировой истории, и с точки зрения логики ее конкретного, а потому и специфического воплощения в геоисторических условиях России. Мы должны знать саму Россию, не только вечное, но и преходящее в ней и, в частности, что есть современная Россия, и только после этого и на основе этого мы можем и должны знать и другое и в данном случае главное - какую Россию мы, собственно, собираемся возрождать и строить. При этом вполне очевидно, что строить новую Россию можно только в связи и на основе еще и процессов именно возрождения России как исторической и национальной России. Ибо мы находимся в специфической ситуации разрушения и в ряде существенных случаев, увы, уже невосполнимого - того, чем была и что есть историческая и национальная Россия.

По этой причине, прежде чем строить новую Россию, под ее фундамент в качестве ее основания необходимо подвести процессы возрождения Вечной России, с которой мы рождаемся и с которой мы будем умирать, то, что образует ее неуничтожимую цивилизационную суть, базовые ценности ее идентичности. Так понятие процесса возрождения неизбежны в современной России, если, конечно, мы хотим просто быть, оставаться моментом истории и не какой-нибудь, а своей собственной - истории Великой России. Их составной частью должны стать процессы восстановления исторической преемственности в развитии России в ее полном объеме, адекватности и глубине и, в первую очередь, в самых критических ее частях, отвечающих за единство советской истории с досоветской, постсоветской с советской. Нация и ее история тождественны. Нация есть то, что есть ее история, а потому без своей истории она есть ничто. Она просто не может быть полноценной нацией в условиях противопоставления и, тем более, отрицания одного периода ее истории другим в угоду переживаемой очередной политической конъюнктуры.

Но нация не может быть нацией и в другом, уже просто клиническом случае, когда отравление ядом вненациональной идеологии, неважно, коммунистического, либерального или какого-нибудь другого, но вненационального разлива, с остервенением разрушает основы собственного бытия в истории, всякой своей идентичности, тем самым вытесняя себя из истории в качестве естественно-исторического субъекта собственной национальной истории.

Иными словами, возрождение России, как исторической и национальной России, не может состояться и вне процессов восстановления статуса русской нации в качестве не единственного, но главного субъекта истории России, самого ее права творить свою историю в качестве национальной. А потому нельзя возродить Россию как Россию без возрождения русской нации и как русской, и как нации.

Не понимать очевидность этого значит не что иное, как обнаруживать просто очевидность непонимания, а может быть, и нечто другое и похуже и при этом в вопросе, ключевом для всей логики национального возрождения России. Ибо возрождение России вне логики национального возрождения станет возрождением чего угодно, но уже не России и, тем более, не Великой России. Она - Великая Россия - может быть таковой только на базе исторической и национальной России.

И, наконец, последнее. В конце концов, прежде чем возрождать Россию, необходимо знать не только логику, но и конечный исторический смысл возрождения Великой России. В настоящее время уже не вызывает сомнений, что ни процессы приватизации и перераспределения собственности, ни процессы демократизации и перераспределения власти, ни все крики "за", ни все крики "против" сами по себе не составляют конечный исторический смысл всего совершающегося на евразийских просторах современной России. Все это и многое другое лишь средство на историческом пути обретения Россией своей цивилизационной, исторической и национальной идентичности, преступно разрушаемой на протяжении всего XX столетия и в особых масштабах и с особой безответственностью в его начале и конце.

Конечной же целью является преодоление Россией логики безосновного исторического существования, обретения основ своего исторического бытия в своей собственной истории, цивилизации, культуре, духовности, в логике национально ориентированного исторического творчества, всякий раз завершающегося воспроизводством и развитием исторических и духовных основ России в качестве России, а не нечто другого.

Одним словом, необходимо адекватное по сущности и полное по объему понимание логики национального возрождения России и не иначе как возрождения логики цивилизованного развития России на базе ценностей цивилизационной, исторической и национальной идентичности. Иными словами, такого исторического развития, которое всякий раз завершается возвышением России до Великой России, а не попытками преодоления ее как России. Пора перестать жертвовать Россией, превращая ее из самоцели исторического творчества в средство для достижения и освоения каких-то новых формационных качеств общества. Логика возрождения России - это логика совмещения цивилизационного прогресса с формационным, превращения осваиваемых новых формационных качеств и свойств России в свойства и качества России, а не в нечто отдаляющее ее от своих цивилизационных основ бытия в истории.

Скажем больше: в российской истории необходимо утвердить, без их противопоставления, примат цивилизационных ценностей над формационными, цивилизационной логики истории над формационной. Ни капитализм, ни социализм, ни рынок, ни государственное регулирование экономики, ни либеральные, ни социалистические ценности? - ничто само по себе вне связи с Россией не является самоцелью нашего исторического творчества. Лишь в связи с Россией, с задачами сохранения и развития России как России нечто приобретает и цель, и ценность, и смысл. Россия - Великая, Святая и Свободная - вот главный и вечный исповедальный символ нашей исторической веры, конечный исторический смысл всего, что может претендовать на какой-то исторический смысл в пределах истории России. И этот смысл обретается в той связи и мере, в какой Россия утверждает себя в качестве центра саморазвития локальной цивилизации - России-цивилизации - неотделимой от всех остальных, но и не тождественной им. В какой, следовательно, возрождает аутентичную генетическому коду своей истории, своим архетипам социальности, культуры, духовности цивилизационную логику развития, делает ее основанием своего бытия в истории.

Само собой разумеется, что она ни в каком смысле не может и не должна стать логикой изоляции России в современном мире, а, напротив, логикой подчинения закону взаимовлияния и взаимообогащения цивилизаций и культур, но такого, которое всякий раз завершается саморазвитием основ российской культуры и цивилизации, а не их преодолением в истории в качестве российских. Не следует всякое заимствование или осознание своей естественной недостаточности в одном из измерений своего исторического, культурного и духовного бытия превращать в повод для тотального кризиса идентичности, для шизофренических по масштабам своей патологии процессов национального самоуничижения, граничащих с национальным суицидом в истории.

В конце концов, в той исторической ситуации, в которой оказалась современная Россия, логика национального возрождения превращается в основу логики выживания России в истории, ибо вопрос о бытии или небытии России в качестве локальной цивилизации приобрел статус вопроса о бытии или небытии России вообще. Россия в современном мире может быть либо центром локальности русско-российской цивилизации, либо просто не быть: не быть вообще или в качестве России, что в принципе одно и то же. Третьего не дано, ибо нам дана Россия. И именно это жизненно значимое обстоятельство побуждает к более внимательному взгляду на проблему взаимосвязи логики национального возрождения России с формированием нового национального самосознания России.

Возрождение, как национальное, не может состояться вне возрождения самосознания России, как национального, выстроенного не по абсолютизированной формационной логике понимания истории и России, в терминах только экономики и политики, а по цивилизационной, в терминах культуры и духовности, в терминах Вечной России. Новая форма национального самосознания России есть форма ее цивилизационного, прежде всего и в основном цивилизационного самосознания и только после этого и на основе этого еще и всякого иного. И современная Россия обладает достаточным культурным и духовным, а потому и историческим потенциалом для осознания себя как России-цивилизации и, следовательно, для сохранения и развития себя как России. Ведь знать это всегда больше, чем просто знать, это уже и мочь, а тем более, если знать еще и зачем, конечный исторический смысл всех своих усилий, в нашем контексте неотделимый от становления Великой России. И это больше чем воодушевляет, ибо только знающий "зачем" жить может вынести почти любое "как".

Итак, во всех возрожденческих начинаниях в России с необходимостью должен присутствовать элемент возрождения основ локальности ее цивилизации, взятых в единстве трех ее основных составляющих: во-первых, генетического кода истории России; во-вторых, ее цивилизационнообразующего субъекта русской и союзных ей наций; в-третьих, самой цивилизационной логики истории в ее русско-российских спецификациях. Этот возрожденческий элемент должен не только предшествовать всем остальным, но и определять их сущность, сущность всех процессов возрождения Великой России, великой прежде всего своей цивилизацией, культурой, духовностью, и только после этого и на основе этого еще и всем остальным. Но прежде, чем он может предшествовать, его необходимо знать, равным образом и то, что лежит в его основании - саму сущность цивилизации и цивилизационной логики истории. Это многое объясняет в том, почему первый раздел монографии посвящен общим проблемам теории цивилизации и цивилизационной логики истории.

И дело не только в общих закономерностях познания, не только в том, что решение общих вопросов, давая знание сущности предмета, одновременно с этим дает познавательные средства и для решения более частных вопросов бытия, вплоть до проблем самой практики исторического творчества. Но дело еще и в том, что именно общие проблемы теории цивилизации и цивилизационной логики истории оказались в настоящее время наименее разработанными в социальной философии, так и настолько, что это самым негативным образом стало сказываться на понимании конкретности истории, более глубоких пластов ее оснований, противоречий, закономерностей развития. Наше понимание истории радикально неполно и именно потому, что ее базовые основания, противоречия, закономерности развития чаще всего сводятся к формационным, а потому объясняются преимущественно в терминах формационной логики развития истории.

Именно на этой основе радикально неполным оказывается и наше понимание феномена России. Истоки его парадоксальности нельзя понять вне логики цивилизационного развития истории. Вот почему ее анализ составляет важную и особую задачу настоящего исследования, ее первого раздела. Разработанные здесь представления о сущности цивилизации, феномене ее локальности, генетическом коде истории, как основе цивилизационной исторической реальности, об особенностях цивилизационной логики и субъекте истории составили теоретико-методологическую базу для решения более конкретных и даже праксиологических вопросов второго и основного раздела настоящего исследования.

В нем предпринята попытка комплексного осмысления цивилизационного феномена России, базовых проблем истории России XX века в их фундаментальном преломлении, начиная от логики исторических потрясений, особенно в начале и конце столетия, и кончая логикой национального возрождения России. И в том и в другом случае она оказывается проявлением действия одной и той же логики истории - цивилизационной. Именно в связи с этим в центре внимания оказался широкий круг проблем, в своей системной совокупности нацеленных на исследование России в качестве цивилизационного феномена: истоков исторической парадоксальности самого феномена России в цивилизационном многообразии мира, цивилизационных особенностей генетического кода ее истории, противоречий субъектной базы российской цивилизации, самой цивилизационной логики ее исторического развития. И все это анализируется под углом зрения осмысления движения России от логики исторических потрясений к логике национального возрождения.

В последнем случае этот анализ дополнен поиском основ единства России, исследованием вопроса о русском вопросе в современной России, путей достижения русской нацией своей цивилизационной, исторической и национальной идентичности. Он продолжен характеристикой цивилизационной составляющей современных геополитических, социальных, экономических, политических и идеологических процессов, их противоречивости и конечной исторической направленности на обретение Россией своей национальной идеи, не только как объединяющей и мобилизующей силы, но и объясняющей России цели и смысл ее бытия в истории. Все это центрировано на понимании Россией самой себя как России и на этой основе на историческое возрождение России, которое, если и может состояться, то только как часть национального возрождения России и в ней русской нации как нации. Сказанное нуждается в пояснении.

Во-первых, национальное возрождение России может быть только в связи и на основе возрождения русской нации как нации. Национальное возрождение без нации будет чем угодно, но только не национальным и не возрождением, ибо не будет того, возрождением КОГО должно стать национальное возрождение русской и союзных ей наций. Для возрождения необходим, по меньшей мере, субъект возрождения. Во-вторых, национальное возрождение - база восстановления исторической и национальной идентичности России и в ней русской нации. А это, в свою очередь, основа для возвращения России к основам локальности своей цивилизации, а русских - к основам своей русскости, к возрождению в геополитическом пространстве России самой цивилизационной логики истории в ее локально российской специфике. Возрождение бытия России в истории по логике локальности своей цивилизации - вот чем должно стать и станет национальное возрождение России. В-третьих, не совсем корректно говорить о собственно историческом возрождении России. Такая постановка вопроса была бы объяснима, если Россия оказалась бы вне истории и ее основных потоков. Но это не так.

На протяжении всего XX столетия большинство и по существу значимых для всемирной истории вопросов не ставилось и не решалось без участия России. А потому возрождать следует не Россию для истории, а историю в России и для России - Россию в истории в качестве России. А это специфический аспект возрожденческих процессов в России, предполагающих решение принципиально иного круга проблем: актуализации исторической России, всей ее истории в современной России, подведения под нее адекватного фундамента российскости российской истории, восстановление национальной составляющей истории и исторической преемственности на всю ее глубину. Возрождать следует не историю саму по себе, а историю в нации и только после этого и на этой основе нацию для истории и не какой-нибудь, а российской. Только это возрождение национального в истории и исторического в нации - может стать основой национального возрождения России, самой субъектной базы ее истории, а значит и самой истории. Только так, возрождая нацию, субъектную основу России можно возродить саму Россию.

И последнее. В монографии предпринята попытка подойти к проблемам темы с нетипичных для сложившейся традиции осмысления феномена России субъектных позиций. В данном случае это означает, что мы не подходим к феномену России с позиций интересов только какого-то одного цвета политического спектра современной России. Сегодня он будет одним, а завтра неизбежно станет другим, а потому его интересы всегда преходящи перед вечными интересами Вечной России. Мы не подходим к феномену России с позиций классово расколотого исторического субъекта и отнюдь не потому, что его нет. Он есть, но именно он и раскалывает целостное понимание и отношение к России до понимания и отношения к ней различных классов, растаскивая исторически и национально единую и неделимую Россию до узости социально-классовых интересов.

Еще раз подчеркнем, мы не отрицаем их реальности, но вслед за этим недопустимо отрицать реальность и целостных интересов национально целостного субъекта - русской нации. При всем при том, что она состоит из классов, она состоит еще и из себя самой - русской нации. И в этом своем качестве у нее есть особые интересы, которые всегда выше, всегда больше, всегда важнее, чем интересы любого ее класса, социального слоя или всех их вместе взятых. И это понятно, ибо это и есть интересы самой России. С этих национальных позиций, с позиций исторически целостного субъекта Россия понимается совершенно иначе - как исторически целостный феномен, так, как она никак не может быть воспринята с классовых или каких-либо иных позиций. Она, собственно, впервые обнаруживает себя как Россию. Вот почему в данной работе предпринята попытка понять феномен России в его национальной целостности, с особых субъектных позиций, с национальных позиций русской и союзных ей наций.

Ко всему прочему, именно такой подход к пониманию истории выражает субъектную суть цивилизационного подхода к истории. Если мы хотим понять историю как цивилизационный процесс - как процесс возникновения, развития и взаимодействия локальных цивилизаций, мы должны исследовать формы активности в истории главного цивилизационнообразующего субъекта - нации и, следовательно, подходить к осмыслению логики истории с национальных позиций, с позиций главного субъекта цивилизационной логики истории. Формы активности нации в истории - это способ бытия локальной цивилизации в истории. И в ней что-то можно понять только с национальных позиций. В связи с этим национальная точка зрения на историю, в данном случае русская, много проясняет в истории России.

В конце концов, история России - это национальная история, история русского народа и союзных ему наций, и только после этого и на этой основе еще и история всего остального. Поэтому вне национальной точки зрения не может быть цивилизационного понимания феномена России, того, чем она была, что она есть, чем может и должна стать в истории в качестве России. Строго говоря, вне национальной точки зрения вообще не может быть никакого продуктивного и адекватного понимания феномена России-цивилизации, ибо пониманием чего оно будет, если не будет пониманием России как исторической и национальной России. Россия - не вненациональный, а глубоко национальный феномен, а потому по-настоящему понять его можно только через понимание национальных начал России. Это многое объясняет в том, почему на страницах настоящего исследования национальная точка зрения и подход к истории стал доминирующим: из всех существующих он оказался наиболее понимающим Россию и в первую очередь то, что оказалось наиболее разрушенным в ней, и без чего нет самой России.

Скажем больше, Россию принципиально нельзя понять, не поняв того, что есть в ней русская нация, не поняв самой русской нации, того, чем она была, что она есть, чем может и должна стать в будущем. Россия остро нуждается в национальном понимании себя как России и не только потому, что именно от такого понимания на долгие десятилетия была отлучена Октябрем 1917 года, но и потому и, прежде всего потому, что только такое понимание соответствует ее исторической, цивилизационной, культурной и духовной сущности, тому, что она есть в своей действительной русско-российской сущности. Поэтому, если мы хотим понять феномен России в истории, мы должны понимать его именно как феномен исторической и национальной России. Мы слишком долго подходили к России только как к социально-экономическому феномену, только формационно, не замечая, что она еще и цивилизация и, следовательно, этнокультурный феномен, самоорганизующийся вокруг своего русско-российского цивилизационного ядра, в котором национальная составляющая играет определяющую роль.

При этом возможна и неизбежно реализуется и иная национальная точка зрения на Россию - татарская, еврейская, чеченская, украинская, армянская?иная, но вполне очевидно, что ни каждая из них в отдельности, ни все вместе они не могут определить понимание России как России. Они могут в разной мере и в разном отношении дополнить, но никак не определить само понимание самой сути России как исторической и национальной России, ее русско-российской сущности. Более того, они могут растащить целостное и адекватное понимание России по "национальным квартирам", в каждой из которых русский народ может оказаться в неожиданном для себя положении - в положении гостя в своей собственной стране.

Но при всем при этом, при всех различиях и несовпадениях русской и не русской точек зрения на Россию именно русская и именно в своем национальном качестве ни в каком смысле не противопоставляется и не отчуждается от национальных интересов и позиций союзных ей наций, подчеркиваем - союзных, то есть накрепко и навсегда связавших свою историческую судьбу с русской и с Россией. В этом парадокс бытия русской нации в России и России в бытии всех других наций России: чем больше они становятся российскими, наполняют свою душу Россией, тем больше они россиизируются, а чем больше они россиизируются, идентифицируют себя с Россией и растворяют себя в ней, при этом, не растворяясь как нации, тем больше, собственно, русская национальная точка зрения и позиция становится точкой зрения и позицией их нации, тем меньше оснований для противопоставления русской точки зрения и позиции в истории, как национальной, всякой иной.

В итоге оказывается, историческая и национальная судьба русской нации в России - это историческая и национальная судьба всех других наций России, это одна и та же историческая и национальная судьба, судьба исторической и национальной России. Такое отношение к проблеме единства русской и нерусских наций в России всецело оправдано, так как оно соответствует самой природе этих отношений, в частности, особому положению русской нации в России, настолько особому, что без преувеличения можно сказать, что ключ к процветанию России находится в руках русской нации.

Россия как Россия возродится вместе с возрождением русской нации как нации или погибнет вместе с ней. Иного не дано, ибо нам дана Россия, в которой русская нация выполняет миссию не просто государствообразующей нации, а куда более фундаментальную и незаменимую цивилизационнообразующую. Дополнить эту миссию русской нации в России может любая, которая ассоциирует себя с Россией, но заменить ее не может никто и никогда, во всяком случае, до тех пор, пока Россия остается Россией и будет утверждать себя в истории в качестве Великой России.

РАЗДЕЛ I

ФИЛОСОФИЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ

(Проблемы цивилизационной логики истории)

Я вижу феномен множества мощных культур, с первобытной силой вырастающих из недр породивших их стран, к которой они строго привязаны на всем протяжении своего существования, и каждая из них налагает на свой материал - человечество - свою собственную форму, и у каждой своя собственная идея, собственные страсти, собственная жизнь, желания и чувствования и, наконец, собственная смерть.

О. Шпенглер

1. ФЕНОМЕН ЦИВИЛИЗАЦИИ

Итак, что такое цивилизация? Чем она отличается от общественно-экономической формации и, соответственно, в чем специфика цивилизационной исторической реальности и логики истории по сравнению с формационной и, наконец, как все это проявляется в логике исторического развития России - что есть Россия, ее история в аспекте цивилизационных закономерностей истории? Вот далеко не полный, но, пожалуй, главный перечень тех вопросов, ответы на которые, имея значение сами по себе, приобретают его еще и в той связи, в какой являются идейно-теоретическим основанием для понимания логики национального возрождения современной России.

Ведь после почти векового опьянения коммунистическим проектом цивилизационного переустройства России и мира, логика национального возрождения в России и для России становится именно национальной возрождением в геополитическом пространстве России цивилизационной логики истории в ее локальной русско-российской специфике. Именно она станет основой, конечной и действующей причиной не только исторического успокоения России, но и ее национального возрождения, которое, как его ни трактовать, есть возрождение России как центра локальности русско-российской цивилизации, утверждение ее бытия в истории в качестве России.

Со времен введения в конце XVIII века в научный оборот самого термина "цивилизация" сложилось три базовых направления в его интерпретации: стадиальное, культурологическое и, собственно, цивилизационное. Что касается всех остальных, то различия между ними могут быть сведены к тем или иным различиям в их сочетании.

Стадиальное. С ним связано исходное значение и сам первоначальный смысл термина "цивилизация" - как определенной стадии всемирно-исторического процесса, следующей за стадиями "дикости" и "варварства". Но с ним связано и нечто большее - то, что за этим переходом в действительности стоит: становление принципиально нового типа социальности, приходящего на смену первичной, кровнородственной, первобытнообщинной. Тем самым главными критериями, позволяющими отличать цивилизационную стадию исторического развития от ей предшествующих доцивилизационных, стали те качественно новые особенности социальности, которые она, как система универсальных отношений со всем сущим, обнаружила в трех базовых типах отношений человека: к природе; в обществе - другому человеку; к самому себе как к человеку.

Дело в том, что если оставаться на почве строго научного понимания истории, нельзя признать оправданным сохранение противопоставления цивилизационной стадии мировой истории доцивилизационной, как стадии "дикости" или "варварства". Реальная история не дает никаких оснований для такой оценочной альтернативы: каждая эпоха, каждый период истории есть закономерный этап исторического развития со своей социальностью, культурой, духовностью. И даже в самых примитивных своих формах они необычайно сложны, а потому не поддаются характеристике с позиции дикости или варварства. Ценностный критерий, на основании которого специфицируется "цивилизация", "варварство", "дикость", носит во многом вкусовой, а не концептуально-категориальный оттенок и с позиций современных представлений о развитии культуры и самой истории оказывается трудно применимым для цивилизационного разграничения стадий мировой истории, ее научной периодизации. Варварства и дикости хватает и в современной социальности и порой в масштабах, намного превосходящих древнюю и первобытную историю. Реальная история дает основания для другой альтернативности: противопоставления цивилизации, как развитой социальности, доцивилизационной, как первичной и неразвитой социальности.

Действительно, цивилизация - это, прежде всего, совершенно новый тип отношений человека с природой. Его сущность составили следующие основные элементы: неолитическая техническая революция, ее сердцевина - переход от каменных орудий труда к металлическим; экономическое следствие технической революции неолита - возникновение системы производящей экономики (скотоводство, земледелие) пришедшей на смену присваивающей (собирательство, охота, рыболовство); соответственно, далеко зашедшая специализация и общественно-экономическое разделение труда и, в первую очередь, отделение умственного труда от физического; наконец, появление и интенсивнейшее развитие феномена прибавочного труда и связанного с ним прибавочного продукта. В связи с этим важно понять, что исходной материальной основой цивилизации является не просто производящая система хозяйствования, прибавочный труд и систематическое производство прибавочного продукта, а еще более глубокий пласт материальности общества, определяемый сущностью самого нового типа отношения человека с природой.

Ее можно попытаться связать с переходом человека и его общества от отношения к природе, как только к естественно возникшему источнику богатств средств существования и, соответственно, естественно возникших средств труда, в силу своей примитивности чуть ли не данных самой природой, к отношению к природе, как к естественно возникшему источнику богатств средств труда и, следовательно, к производству таких средств труда, которые представляют собой уже не простую модификацию предметов природы, а воплощают в себе развитие силы самой природы, саму ее сущность. Только такие средства труда, являющиеся уже овеществленной силой знаний, знаний сущностных сил природы, могут стать предметным воплощением природных сил и, следовательно, основой для превращения сил природы в средства человеческого труда.

Иными словами, цивилизация есть отход от простого сосуществования с силами природы, имеющего много общего с жизнедеятельностью животных, которые, как известно, изменяют природу не иначе и не больше, как только самим фактом своего существования в ней. Цивилизация есть переход к подлинно социальному освоению сил природы, их преобразованию в статус средств труда. Соответственно, она предстает как продукт перехода от отношения подчинения силам природы к отношению их преобразования и превращения в средства господства над самими силами природы - процедура, целиком и полностью зависимая от того, до какой степени человек познает мир сущностей Универсума и предметно воплощает их в мир средств человеческого труда, в технологически осваиваемый Универсум.

Тем самым в цивилизации феномен труда окончательно реализует природу своей универсальности и неисчерпаемости - обусловленности своего развития всей системой сущностей Универсума, неисчерпаемым потенциалом развития самого Универсума. На этой основе в цивилизации человеческая история окончательно реализует природу своей самообусловленности, обусловленности своего развития не столько эволюцией форм природы, сколько эволюцией форм самого труда, тем, до какой степени человек саму природу превращает в средства своего труда, в средства своего собственного развития как человека. В этом процессе цивилизация становится социокультурной основой для окончательной самообусловленности развития человеческой истории человеческим трудом и через него системой сущностей всего Универсума, самим Универсумом.

Таким образом, цивилизация фиксирует новую возросшую степень преобразовательного отношения человека к природе, которая всякий раз производна от обретения в качестве новых производительных сил общества новых сил природы, их превращения из просто природных в социально и культурно обусловленные - в средства труда, производства и воспроизводства материальных основ существования человека. Человек меняет свое отношение к природе и в этом процессе самого себя как человека и при этом в той мере и так, в какой и как вовлекает в обменные процессы веществом, энергией и информацией с окружающей его природой саму природу, ее все новые и новые силы и процессы, превращая их в силы и процессы своей производственной деятельности, своей культуры и духовности, в какой, следовательно, универсализирует себя универсальными силами самой природы.

Феномен цивилизации, его становление и стадии развития фиксируют становление и новые стадии в социализации отношений человека с природой, которая определяется степенью социокультурного освоения человеком природы в ранее недоступных для себя свойствах, связях и отношениях, степенью перевоплощения мира природы в мир человеческой культуры и духовности. Вот почему мера цивилизованности общества есть мера социализированности его отношений с природой, а это не только мера превращения конкретных сил и процессов природы в средства человеческого труда, но и на этой основе в мир ценностей и смыслов подлинно человеческого существования, в средства саморазвития самого человека.

Итак, с точки зрения отношения человека с природой возникновение цивилизации, как стадии исторического развития общества, было обусловлено самим фактом первичного перехода от сосуществования с силами природы к их направленному преобразованию в универсальные средства труда, перехода от во многом естественного способа обеспечения основ своего существования путем присвоения средств существования, данных в готовом виде самой природой через собирательство, охоту, рыболовство к их производству на базе земледелия и скотоводства. Базой осуществления этого перехода стала неолитическая революция в средствах труда и в самом типе отношения человека к природе, позволившая использовать в качестве средств труда землю и животных, и в них новые и огромные по своей производительной силе силы природы, несоизмеримые со всеми ранее бывшими в распоряжении человека. Достаточно напомнить, скотоводство стало продуктивнее охоты в 20 раз, а земледелие - в 400-600 раз. Это и стало материальной основой нового типа социальности.

Совершенно новый тип отношения человека с природой стал основой для принципиально нового типа отношения людей друг к другу. Цивилизация, как новый тип социальности, возникает тогда, когда оказался исчерпанным потенциал развития человека в рамках социальности родового общества. В связи с этим цивилизация разрешила, прежде всего, противоречие между зарождающимися возможностями роста прибавочного продукта и крайне ограниченными формами его присвоения в условиях первобытно-родовой общины. Это противоречие было разрешено вытеснением системы естественно возникших, кровнородственных зависимостей и структур собственно социальными связями и отношениями, построенных не на основе первобытно-коммуналистических отношений собственности, а на основе возникающей частной собственности. Именно она, в конечном счете, взорвала мир родовой, кровнородственной социальности. При этом возникающие собственно социальные связи и отношения противостоят кровнородственным не как социальные биологическим, а как более развитые социальные первичной и неразвитой социальности.

Иначе говоря, речь идет не о том, что первобытная община якобы была первобытным стадом, а родовые отношения биологическими и что, следовательно, антропосоциогенез не был ни становлением человека современного вида, ни его общества. Следует отличать биологическую эволюцию от биосоциальной в период антропосоциогенеза, а биосоциальную от социальной в период человеческой истории, истории вида Homo sapiens. Там, где есть дуально-родовая организация, есть социальность, там половые отношения, как чисто биологические, через механизмы экзогамного запрета преобразуются в социальные, ибо половые отношения внутри первобытного стада остаются биологическими, а точнее биосоциальными, а между стадами становятся социальными. Это происходит в той связи и мере, в какой в отношения между полами двух первобытных стад вторгаются отношения собственности и, прежде всего, на субъектов половых отношений и их результат - детей, основную ценность общества вообще и родового, в частности.

Именно на этой основе половые отношения перестают носить неупорядоченный характер, подчиняться только инстинктам и факторам регуляции чисто биологического или смешанного биосоциального происхождения. Они становятся социально упорядоченными. Не лишаясь своей инстинктивной основы, они начинают регулироваться факторами социально-экономического происхождения, а потому становятся частью социальных отношений, оказываются подчиненными им, а не своей биологической основе. Они становятся объективацией не столько инстинктов, биологии человека, сколько специфики и содержания его отношений к природе, другим людям, самому себе - специфики и содержания своей социальности.

Вместе с тем следует различать первичную социальность в той форме, в какой она сложилась на базе дуально-родовой организации общества и просуществовала на протяжении большей части истории первобытного общества, от форм развитой социальности, пришедшей ей на смену в результате неолитической революции. Без этого трудно будет понять в конкретности сущность того цивилизационного переворота, который произошел в отношениях людей друг к другу, в самом типе социальности. В своих базовых проявлениях он может быть сведен к возникновению новых форм социальной общности людей, основанных не на кровно-родственных связях и отношениях. Основой новых форм интеграции людей становятся факторы сугубо экономического, социального, политического, культурного и духовного происхождения и порядка. Они становятся доминирующими во всех отношениях людей друг к другу. В итоге родовая община, как кровнородственная, разлагается и перерастает в соседско-территориальную. Одной из форм ее разложения становится патриархат. Он взрывает матрилокальный брак, его групповую природу, выводит процессы эволюции семейно-брачных отношений к формированию моногамного брака, окончательно превращая семью из просто социальной еще и в основную экономическую единицу общества.

Новый тип социальности неразрывно связан с прогрессирующим общественно-экономическим разделением труда. При этом на смену первобытнообщинному разделению труда, основанному на возрастно-половых, во многом еще биологических признаках, приходит новое, базирующееся на сугубо социальных и экономических факторах. И в этом случае, как мы видим, задействована общая особенность того типа социальности, которая характеризует цивилизацию: отношения между людьми перестают определяться особенностями их тела, они становятся независимыми и от биологического в отношениях между телами. Кровнородственные связи и отношения не только наполняются новым социокультурным содержанием, но и перестают играть роль главных социообразующих факторов. Им на смену приходят новые с выраженным социокультурным и духовным наполнением - закон, военная и трудовая повинность, догматы веры, идеология долженствования и запрета и т. д.

Цивилизация - это торжество собственно социокультурных и духовных принципов и норм связи индивидов и их интеграции в социальные общности более высокого порядка, чем те, которые способны сложиться на базе кровнородственных связей и отношений. Цивилизация - это разрушение родоплеменной изолированности и замкнутости, это тип социальности с тенденцией к всеобщей связи индивидов и их общностей с сопутствующим этому созданием соответствующей идейной, информационной и транспортной инфраструктуры.

Цивилизация - это возникновение новых видов социальных отношений политических, правовых; новых социальных институтов - государство, наука; возникновение новых субъектов истории, включая сюда, прежде всего, таких фундаментальнейших, как классы и сословия. Цивилизация - это и новые, сугубо социальные антагонизмы: между различными видами труда; классами, сословиями; между властью и обществом; прошлым и будущим в процессе набирающей силу исторической преемственности; между различными этнокультурными группами; разными формами культуры и духовности; противоречия эксплуатации человека человеком и те, источником которых стали возникшие формы его отчуждения - экономического, социального, политического, правового, культурного, антропологического. Но все они, как противоречия, стали и принципиально новыми источниками развития социальности в принципиально новых направлениях, в которых социальность усиливала свою сущность как социальности.

Однако, все это лишь проявления нового типа социальности, но не его сущность и, соответственно, не сущность самой цивилизации, как нового типа социальности. За всем этим следует видеть более глубокую сущность более глубокого пласта социальности, лишь выражающего в специфике новых отношений людей друг к другу специфику их новых отношений с природой. И если в своих отношениях с природой самый глубокий пласт социальности связан с переходом от простого сосуществования с силами природы к превращению их в средства своего труда, в средства преобразования самой природы, то для того, чтобы соответствовать новому типу отношений с природой, природе тех новых сил, которые вовлекаются в процесс общественного производства, человек должен был радикально изменить тип своих отношений друг к другу: перестать определять их бытие бытием своего тела и отношениями его воспроизводства как тела и прежде всего кровнородственными отношениями.

Вовлекая в процесс своих отношений с природой, в прогрессирующий процесс производства новых материальных основ своего бытия новые силы природы, человек уже не может определять своего отношения к ним и, соответственно, к другому человеку только ограниченностью своей телесности и теми отношениями, которые есть отношения воспроизводства человека как тела. Человек вынужден определять свое отношение к новым силам природы и, соответственно, к другому человеку силами самой природы, сущностью всего сущего и, следовательно, теми отношениями, которые есть отношения воспроизводства человека как человека, его сущности и в тех ее измерениях, которые позволяют ему быть постоянно созвучным объективной логике мира.

В этом смысле логика и содержание отношения человека к другому человеку есть инобытие логики и содержания его отношения к природе и в конечном итоге самой природы. Это логика тех сил человека, которые через изменения самого человека и его отношений к другому человеку позволяют придать его бытию формы и содержание, способные стать формами и содержанием инобытия самой природы, способные стать основой для социокультурного освоения природы в ранее недоступных для человека свойствах, связях и отношениях. Социальность и есть то, что позволяет человеку придать себе, своему бытию такую сущность, такую форму и такое содержание, которые будут созвучны сущности, форме и содержанию самой природы. Социальность и есть та абсолютно подвижная форма бытия человека в мире, которая обусловливает саму возможность абсолютной изменчивости человека, его отношений к природе, другому человеку, самому себе и, следовательно, саму способность принять такую социальную форму и содержание, такое бытие, которое делает его инобытием природы, по сути, тождественным ей. Социальность живет этой тождественностью, она и есть это тождество - не только способ перевода бытия всего сущего, самой его субстанциальности в бытие самого человека, его сущности, но и форма и содержание бытия этого бытия в человеке, в частности, в ценностях и смыслах его культуры и духовности.

Таким образом, цивилизация действительно выражает принципиально новый тип социальности, новый тип отношений человека друг к другу, которые уже не определяются ограниченностью человеческой телесности, задачами только ее воспроизводства, а значит, социальностью только кровнородственных отношений. Цивилизация есть стадия в историческом развитии человечества, с которой справедливо связывается преодоление абсолютной зависимости отношений людей друг к другу от кровнородственных отношений. На смену их доминированию в обществе идет новый тип отношений людей друг к другу, который определяется их способностью в специфике своей формы и содержания воспроизводить содержание и формы тех новых сил природы, которые вовлекаются в процесс общественного производства. Иными словами, он определяется способностью придать социальности такую форму, которая станет адекватной основой для бытия человека по логике любого социально осваиваемого объекта, а потому и всего сущего.

Это действительно превращает цивилизацию в принципиально новый тип социальности, который и по своей форме, и по своему содержанию начинает определяться формой и содержанием самой природы, задачами их воспроизводства и воплощения в человеке. При этом человек тем больше становится человеком, чем большего тождества достигает со всем сущим, чем больше и глубже живет по логике всего сущего, в частности, по логике связей и отношений всего сущего. Последнее окончательно объясняет универсальную сущность цивилизации как нового типа социальности: она есть то, что позволяет в специфике отношений людей друг к другу воспроизводить логику связей и отношений всего сущего, тех новых сил природы, которые вовлекаются в процесс общественного производства и на этой основе позволяют жить производительным потенциалам этих природных сил, по их логике связей и отношений и, в конечном итоге, по логике связей и отношений всего сущего. Цивилизация универсализирует социальность человека, которая утверждает себя в качестве его сущности по мере того, как превращает человека в феномен, тождественный Универсуму, становится средством воспроизводства в нем свойств, связей и отношений всего Универсума. Начиная с этого момента, каждый новый этап в освоении новых сил природы становится и новым этапом в развитии природы социальности и через нее самого человека.

В связи с этим социальности больше и она оказывается глубже там, где больше и более глубокие свойства, связи и отношения всего сущего воспроизводятся в отношениях людей друг к другу, превращаются в его свойства, связи и отношения, в средства его саморазвития как человека - в мир специфически человеческих целей, ценностей и смыслов бытия в мире. В этом суть процесса социализации и одновременно гуманизации социальности. Феномен цивилизации, его становление и стадии развития фиксируют становление и новые стадии в социализации и гуманизации отношений человека друг к другу. Они детерминированы степенью социокультурного освоения свойств, связей и отношений самой природы, их воплощения в социальные свойства, связи и отношения самого человека. А потому мера цивилизованности общества есть мера цивилизованности в нем отношений людей друг к другу, определяемая по трем параметрам: мерой их адекватности тем новым силам природы, их свойствам, связям и отношениям, которые вовлекаются в процесс общественного производства материальных основ бытия общества; мерой воспроизводства в отношениях людей друг к другу свойств, связей и отношений всего сущего; мерой их превращения в средство саморазвития самого человека, его гуманизации как человека, наполнения их ценностями и смыслами специфически человеческого бытия в мире.

Наконец, во всех отношениях человека к природе, другому человеку всегда присутствует еще один аспект социальности - отношение человека к самому себе. Все отношения человека имеют персоналистическую составляющую, все они завершаются в человеке, есть отношения личности, которые, в конечном счете, превращаются в отношения личности к самой себе. Цивилизация, как новый тип социальности, неотделима от персоналистической составляющей социальности. В частности, она впервые создает условия для того, чтобы увеличение свободного времени общества осуществлялось не на основе подавления личностных структур человека, а путем замещения его сил как человека силами самой природы. Мерилом цивилизованности социальности в этом аспекте становится объем свободного времени, которым располагает общество и личность для раскрепощения всех сил очеловечивания человека, дремлющих как в обществе, так и в каждой личности. Время - главное богатство бытия, ибо оно мерило самого бытия, та грань, которая отделяет его от вневремени - своего небытия. Время, как свободное время - главное богатство социального бытия, ибо представляет пространство не просто бытия человека, а подлинно человеческого бытия - пространство развития, свободного от пут потребностей физического существования.

Это время подлинно человеческой деятельности, пространство всестороннего и гармоничного развития человека безотносительно к какому-либо заранее заданному масштабу, а потому это время развития человека, свободного развития его сущности. Ведь только свобода делает человека человеком, ибо только свободное развитие развивает его сущность как человеческую. При этом свободное развитие становится таковым именно в той мере, в какой человек познает силы природы, в какой осваивает их в ранее недоступных для себя свойствах, связях и отношениях, в какой превращает их в свойства, связи и отношения собственной сущности. Подлинно человеческое в человеке развивается не само по себе, а лишь в той связи и мере, в какой становится инобытием бытия всего сущего, перевоплощает в социокультурные формы бытия бытие всего сущего, в какой, следовательно, становится тождественным всему сущему. Именно на этой основе происходит замещение сил человека силами природы, которые становятся силами самого человека как раз по мере того, как превращаются в средства его воздействия на саму природу, ее преобразования и дальнейшего социокультурного освоения.

Таким образом, существует глубокая связь и соответствие между всеми основными аспектами того нового типа социальности, который утверждается в обществе в результате цивилизованного переворота эпохи неолита. Изменение отношения к природе, переход от простого сосуществования с силами природы к превращению их в средства своего производства, породило необходимость изменения отношений людей друг к другу, которые в таком измененном виде, в свою очередь, становятся условием изменения отношений людей с природой. Только изменившись как человек, в своем культурном и духовном содержании, в своих отношениях к другим людям, человек в таком измененном виде может приступить к изменению своих отношений с природой. Но именно они, отношения с природой были, есть и всегда останутся конечной причиной, инициирующей необходимость изменения его отношений друг к другу и себя самого как человека.

В результате цивилизационного переворота эпохи неолита отношения людей друг к другу начинают определяться не ограниченностью социальности кровнородственных отношений, задачами производства и воспроизводства человека как тела, а задачами производства и воспроизводства человека как человека, его сущности в новых, истинно социальных ее измерениях и, следовательно, социальностью как универсальной способностью человека в системе своих отношений друг к другу воспроизводить систему связей и отношений самой природы, тех новых сил природы, которые вовлекаются человеком в обменные процессы веществом, энергией и информацией. Социальность в этой связи выступает тем в отношениях людей друг к другу, что позволяет им, как отношениям, структурироваться в соответствии со структурой свойств, связей и отношений осваиваемой части природы, усложняться в соответствии с уровнем ее сложности, по своей сущности быть тождественными им.

Только на такой основе, на основе достижения в социокультурной форме и социокультурными средствами тождества со всем сущим человек впервые обретает принципиально новый, цивилизационный тип социальности, позволяющий ему всякий новый раз при встрече с новыми силами природы так изменять форму и содержание своих отношений друг к другу и, следовательно, самого себя, чтобы быть способным к освоению сил природы в новых, ранее для себя недоступных свойствах, связях и отношениях - быть социкультурным инобытием этих сил, феноменом, по сущности тождественным их сущности. Цивилизация это и есть принципиально новый тип социальности, исторически конкретный способ воспроизводства в отношениях людей друг к другу отношений между сущностями всего сущего, а потому - способ наполнения сущности человека системой сущностей Универсума, самой его субстанциальностью. Она есть то, что позволяет человеку быть человеком, в процессе вечного становления себя природой и природы собой наполнять и определять систему своих социальных отношений друг к другу системой отношений всех сущностей всего сущего друг к другу.

Итогом именно такого развития неизбежно становится изменение отношений к самому человеку, ибо человек тем больше утверждает себя в качестве человека, чем больше воплощает в себе, в своих формах бытия бытие всего сущего, чем больше становится феноменом, тождественным всему сущему. Цивилизация на этом пути фиксирует радикальный поворот в самом типе отношения к человеку. На базе прогрессирующего замещения сил человека силами самой природы, цивилизация порождает тот тип социальности, который закладывает саму возможность перехода от отношения к человеку как к средству к отношению к нему как к самоцели исторического развития. В этом заключается конечная цель исторической миссии цивилизации как нового типа социальности. Она приходит в историю с этой миссией и, вероятно, исчезнет из нее вместе с ее исчерпанием, если она вообще может быть исчерпана.

Таким образом, с позиций стадиального осмысления феномен цивилизации действительно предстает радикальнейшим прорывом в совершенно новое измерение социальности, обнаруживаемое в основных аспектах социальности: в отношениях людей к природе, друг к другу и самому человеку. Во всех этих отношениях новый тип социальности проявляет одну и ту же свою сущность: отношения человека ко всему сущему перестают определяться человеческой телесностью и отношениями ее и только ее воспроизводства. Они начинают определяться самим сущим, всем сущим и отношениями воспроизведения самой способности человека определять свое бытие бытием всего сущего, а значит, и способности воспроизведения таких отношений, на базе которых человек достигает тождества всему сущему.

Там, где отношения ко всему сущему начинают определяться самим сущим, они завершаются отношениями тождества со всем сущим. На достижение этого центрирована самая глубинная сущность социальности. В производстве и воспроизводстве специфических отношений, как отношений тождества, и состоит истинная сущность социальности - отношений, которые в этом своем качестве производят и воспроизводят не частичного человека, не в каком-то одном его измерении, а в его тотальности, в единстве всех его измерений. Их реализация неотделима от становления человека в качестве феномена, тождественного Универсуму, и на этой основе в качестве универсального фактора дальнейшего развития Универсума в его тотальности. Социальность это форма, в какой Универсум оказывается доступным человеку, в какой он представлен в человеке и в какой человек представлен в Универсуме. Это форма их тождества, делающая их продолжением друг друга и превращающая человека как часть Универсума средствами познания и практики в целое, тождественное всему Универсуму. В этом смысле для того, чтобы воспроизвести человека как человека в специфике его социально-деятельной сущности, необходимо воспроизвести отношения тождества, которые и воспроизводят его в качестве феномена, тождественного Универсуму.

В свете изложенного цивилизация - это более развитый тип социальности, ибо полностью раскрепощает тот потенциал развития человека, который определяется неисчерпаемым потенциалом развития самого Универсума. Цивилизация - это более динамичный тип социальности, так как позволяет человеку стать олицетворением абсолютной изменчивости: так изменять себя, так структурировать свои отношения со всем сущим, чтобы быть постоянно созвучным объективной диалектике Универсума, его структуре свойств, связей и отношений. Цивилизация - это более универсальный тип социальности, ибо производит и воспроизводит человека в его подлинной сущности в качестве феномена, тождественного Универсуму, живущего отношениями тождества, его достижением в ранее недоступных для себя измерениях. И чем больше человек становится тождественным Универсуму, тем больше утверждает и развивает себя в качестве человека.

В этой связи мера цивилизованности есть не что иное, как мера достижения человеком своего тождества с Универсумом. Она же есть и мера социальности, ибо глубинная сущность социальности в том и заключается, что она есть отношение тождества с Универсумом, отношение воспроизводства в человеке, как части Универсума, всего мирового целого, самого Универсума. И цивилизация есть та стадия исторического развития человека, когда на смену первичной, первобытнообщинной социальности приходит подлинная социальность, как отношение достижения тождества человека с Универсумом.

Именно оно, отношение тождества, его производство и воспроизводство лежит в основании отношений человека с природой, как отношений превращения сил природы в средства своего труда, в средства производства и воспроизводства материальных основ своего существования в природе. Именно оно, отношение тождества лежит в основании отношений людей друг к другу, позволяя превращать свойства, связи и отношения всего сущего в свойства, связи и отношения самих людей, их отношений друг к другу, воспроизводить в структуре их отношений структуру отношений самого Универсума и на этой основе быть универсальным агентом во взаимодействии со всем сущим, адекватным и созвучным всему в Универсуме, самому Универсуму. Именно оно, отношение тождества лежит в основании отношений к самому человеку как человеку, ибо только оно, замещая в процессе исторического развития производительные силы человека силами самой природы, превращает человека из средства исторического развития в его абсолютную самоцель, в субъект универсального действия, в феномен, тождественный Универсуму.

Вот что действительно стоит за цивилизацией как за стадией всемирно-исторического процесса, следующей за стадией доцивилизационной, неразвитой, первичной социальности. Вот что стоит за цивилизацией, как за собственно социальной организацией общества, характеризующейся всеобщей связью индивидов и первичных социальных общностей людей, возникающих как продукт и функция производящей экономики, направленной на производство и преумножение материального и духовного богатства общества. За всем этим стоит сущность цивилизации как нового типа социальности, основанной на достижении отношений тождества человека и Универсума. За этой сущностью, похоже, уже ничего нет, никакой сущности, ибо уже нет никакой социальности. Это предельное философское понимание оснований и сущности цивилизации. И в силу своей предельности оно является исходным для интерпретации сущности этого феномена во всех остальных направлениях и аспектах.

В частности, именно оно позволяет вычленить, по меньшей мере, три стадии в развитии самой цивилизации - аграрную, индустриальную, постиндустриальную (информационную) в зависимости как раз от тех сил природы, которые вовлекаются в процесс общественного производства и превращаются в силы и средства человеческого труда, на этой основе предопределяя стадиальную специфику социальности в отношениях людей друг к другу и к самому человеку, сам цивилизационный тип человека - аграрный, индустриальный, постиндустриальный. Каждая из этих стадий является стадией в развитии отношений тождества человека с Универсумом и находится в зависимости от тех сил природы, с которыми человек себя идентифицирует, превращая их в свои собственные, антропологически освоенные и обусловленные, в средства собственного развития как человека.

В этом смысле каждая новая стадия в цивилизационном развитии человека превращается в новую стадию раскрытия его человеческой сущности на основе освоения человеком новых сил природы, их антропологизации. К такому взаимообусловленному развитию человеческой сущности и системы сущностей Универсума сводится конечная суть и специфика цивилизационного развития человечества, сам тип цивилизационной социальности, позволяющий человеку, его сущности быть созвучной, а в пределе и адекватной любой сущности Универсума, самой его субстанциальности.

На этом уровне и в этом аспекте анализа феномена цивилизации вслед за В.И. Вернадским можно говорить и о цивилизационном прогнозе реальности в будущем принципиально нового отношения человека с природой на базе обретения им социальной автотрофности: способности с помощью качественно новой науки и техники перейти к высочайшим технологиям производства органических веществ из неорганических, минуя живых посредников, автотрофов. Технологическое замещение автотрофов, вовлечение принципиально новых биологических сил в процесс общественного производства станет величайшей революцией в истории не просто человека, но и всей биосферы. Впервые один из ее элементов полностью социализирует и на этой основе преодолевает свою зависимость от естественно сложившихся цепей питания, становится независимым от них. А чем больше независимость человека от природы, достигаемой на основе ее социокультурного освоения в ранее недоступных свойствах, связях и отношениях, тем больше потенциал человеческой свободы, тем больше человек утверждает себя в качестве человека.

Так устроен феномен свободы: он есть только там, где человек, как часть природы, превращает природу в часть своего бытия. Свобода - это бытие природной необходимости в антропологически центрированном мире, мера ее антропологической освоенности и центрированности. И чем она больше, тем больше мера свободы во всех ее измерениях, в том числе экзистенциальных и персоналистических. С учетом того, что вся история человечества была историей борьбы за свободу и, прежде всего борьбой за независимость от природы, тенденция к обретению социальной автотрофности, превращения биологической силы автотрофов в средство человеческого труда выглядит не столь уж фантастической и отдаленной от реальностей человеческой истории. Скорее напротив, полностью ложится в русло извечных тенденций мировой истории, истории отношений человека с природой как истории неуклонного превращения всей природы в средство человеческого труда и на этой основе в средство саморазвития себя как человека, утверждения своей свободы в отношениях с природой в новых, ранее недоступных для себя аспектах.

По этой причине есть самые серьезные основания полагать, что социальная автотрофность человека станет величайшим цивилизационным переворотом в истории человечества, соизмеримым с актом возникновения самой цивилизации как нового типа социальности. Она может стать историческим прорывом к принципиально новому типу социальности, в пределах которой окончательно будет разрешено основное противоречие всей предыстории человечества - противоречие между сущностью человека и его существованием. И это справедливо в той мере, в какой социальная автотрофность, возможно, станет тем исчерпывающим средством, с помощью которого человечество окончательно разрешит проблемы своего физического существования, всестороннего удовлетворения своих материальных потребностей. Социальная автотрофность создает для этого более чем адекватную производственно-технологическую базу.

Но она создает и нечто большее и иное - новую социальность. Сам акт вовлечения в обменные процессы веществом, энергией и информацией новых сил природы уже предполагает новую социальность, новый тип отношений человека с природой. Он взрывает старую ткань социальности, преобразует структуру отношений людей друг к другу, к самому человеку и на этой основе самого человека. Через изменение структуры социальности он делает человека соизмеримым, адекватным структуре тех сил природы, которые становятся его собственными силами и, прежде всего, силами его труда, главного средства преобразования бытия природы и своего собственного, человеческого.

Социальность вновь выступает тем, что она есть в своей действительной и самой глубинной сущности - способом достижения адекватности человека всему сущему, отношением тождества всему сущему, формой бытия всего сущего в самом человеке. Социальная автотрофность в этой связи есть лишь новый, и с учетом всего предшествующего опыта отношений человека с природой, совершенно необычный этап в развитии человека, в реализации цивилизованного потенциала его истории, как истории смены исторических типов социальности, достижения новых форм и большей глубины тождества со всем сущим и на этой основе преобразования самого себя как человека.

Культурологическое. Это второе основное направление в осмыслении феномена цивилизации, позволяющее понять его бытие, сущность и особенности через бытие, сущность и особенности культуры. В его пределах отражено действительное единство и различие двух феноменов - "культура" и "цивилизация", и единство и различие которых нередко абсолютизируется.

Абсолютизация обнаруживает себя в двух случаях. В первом, когда цивилизация рассматривается как синоним культуры. В этом случае с методологических позиций принципа несинонимичности философских категорий, одна из категорий должна быть выведена из познавательного процесса, как не отражающая некой иной реальности помимо той, которая уже отражается одной из них. В этом смысле синонимичность просто противоречит категориальности понятий, универсальности того содержания, которое ими отражается. Именно оно не оставляет места для реальности какого-то иного содержания, для его отражения иной категорией. В данном случае очевидна несинонимичность категорий "культура" и "цивилизация". Они отражают, безусловно, связанную, но вместе с тем специфическую реальность в человеке и его истории, правда, не настолько, чтобы полностью противостоять друг другу. Это другая крайность в их интерпретации, хорошо прослеживаемая уже в философии истории О. Шпенглера.

Согласно О. Шпенглеру, феномен культуры имманентен истории: там, где есть история, есть культура, и там, где не остается места для культуры, не остается места и для истории. Культура и история - тождественны. Возникая из первобытного хаоса истории, культура возникает вместе с возникновением "великой души", составляющей ее самый глубинный ментальный пласт бытия, собственно ее сущность. Осуществление целей и содержания "великой души" есть осуществление содержания и целей культуры. Она развертывает их в виде народов, языков, вероучений, искусств, наук. Но когда цель достигнута, все внутренние возможности "великой души" осуществились, тогда культура прекращает свое развитие, силы ее надламываются, она приходит в упадок и превращается в цивилизацию. У каждой культуры имеется свое рождение, детство, юность, возмужалость, расцвет и старость. И цивилизация есть не что иное, как завершающий этап развития культуры, ее старость, деградация, когда "культура вдруг застывает, отмирает, ее кровь свертывается" и свертывается потому, что духовно исчерпывает себя как культуру, содержание, цели и смыслы своей сущности, "великой души". "Цивилизация есть "бренные останки" угасшей культуры"1, то, чем начинает страдать человек и его история на излете своего существования, завершение исторического развития как развития культуры.

При этом переход от культуры к цивилизации и гибели - фатально неизбежное в развитии культуры. Это ее "судьба", тот специфический способ существования истории, которым она отличается от "причинности" как способа существования природы. Идея судьбы и принцип причинности отражают принципиально противоположные реальности. Причинность совпадает с понятием закона. Законы бывают основанными только на причинности. Настоящая история имеет судьбу, но никаких законов, она не подчиняется логике причинности, а только логике "великой души", которая абсолютно уникальна. А потому всякая культура имеет свою "идею судьбы" и, соответственно, "свой особый род смерти", вытекающий с глубокой неизбежностью из всего ее существования. А раз так, то "у каждой культуры своя собственная цивилизация", которой и завершается история как история культуры, ее великой и неповторимой души.

Прежде всего, критическое отношение вызывает стремление свести историю человечества только к истории культуры, фактически выведя цивилизацию если и не за пределы истории вообще, то на периферию исторического развития, замкнув ее место и значение стадией гибели истории и культуры. Культура, бесспорно, фундаментальный феномен истории, но не до такой же степени и не в том смысле, чтобы исчерпать собой и своей историей всю историю человечества. История человечества, если не в большей своей части, то, несомненно, в самой существенной была, есть и остается как историей культуры, так и историей цивилизации. История культуры и история цивилизации взаимообуславливают друг друга и при этом как в хорошем, так и в дурном.

В связи с этим неприемлемый характер принимает сама тенденция к спецификации феномена цивилизации по признакам преодоления и отрицания культуры и в итоге по принципу: чем меньше культуры, тем больше цивилизации и наоборот. На самом деле, цивилизация есть не только и не столько сосредоточение того, что отрицает и преодолевает культуру, сколько то, что ее утверждает и возвышает. В конечном счете, цивилизация есть пространство бытия культуры, а значит, и средство ее утверждения и развития. Цивилизация неотделима от культуры, она становится цивилизацией в той мере, в какой наполняет себя культурой.

Именно в цивилизации культура находит основной объект для своего воплощения, материализации своей духовной и одухотворения своей материальной составляющих; именно в цивилизации вызревают основные условия - материальные, институциональные и организационные - для ее развития; именно в цивилизации она находит основные средства для своего развития как культуры. В конце концов, именно цивилизация становится основным способом бытия культуры, благодаря чему она перестает существовать только как культура, но начинает существовать еще и как цивилизация. В этом смысле именно культура для полноты своего бытия порождает цивилизацию и воплощается в ней, как в форме своего инобытия, продолжающей ее бытие как культуры в форме цивилизации - в органическом единстве со всеми остальными элементами социума. Цивилизация создает это единство, есть способ его создания, сохранения и развития.

Последнее обстоятельство является чрезвычайно важным как для понимания единства культуры и цивилизации, так и основной differentia spesifica цивилизации. А суть ее заключается в том, что цивилизация превращается в основной способ бытия культуры в обществе. В связи с этим история культуры предстает как история культуры до возникновения цивилизации и после, как история культуры в связи и на основе цивилизации, которая становится предельно конкретным способом проживания обществом своей культуры в органическом единстве с абсолютно всеми своими составляющими элементами, начиная от географической среды, этноса и кончая высшими духовными символами Веры. До цивилизации все это больше сосуществует друг с другом, чем существует друг в друге. Цивилизация как новый тип социальности, характеризующийся всеобщей связью индивидов и социальных общностей людей друг с другом и окружающей их природой, выступает и новым типом интеграции всех элементов социума, она, собственно, создает сам социум, его новый исторический тип - цивилизационный. И создает его не иначе, как положив в основание такой интеграции культуру. Масштаб всеобщности связи индивидов и социальных общностей людей друг с другом и окружающей их природой придает как раз культура и ее высший цвет - духовность. Культура становится основой цивилизационной интеграции общества.

Цивилизация есть способ объективации культуры во всех без какого-либо исключения элементах социума, во всех свойствах, связях и отношениях этих элементов друг с другом и окружающей их природой и, соответственно, способ связи культуры со всеми элементами социума, с самим социумом. Поэтому более высокая интеграция элементов социума достигается как раз за счет более глубокого проникновения в ткань социальности, как связующей ткани социума, культурной и в ней духовной составляющих. Цивилизация конституируется на базе культуры, а не на основе ее преодоления. И мера цивилизационности становится мерой задействования культуры во всех интеграционных процессах социума, мерой ее объективации во всех элементах социума, во всех их свойствах, связях и отношениях. В конечном счете, цивилизации больше там, где больше культуры, где она выступает основанием, средством и целью бытия всех элементов социума, самого социума.

Именно на этой основе цивилизация становится самым глубоким, а потому и самым адекватным способом идентификации всех элементов социума и самого социума. Это самый глубокий уровень, с которым человек себя соотносит и идентифицирует, предельное основание осознания обществом самого себя, всего, что есть в обществе и что есть общество. За ним уже ничего нет, нет ничего, с чем бы себя мог идентифицировать человек. И это закономерно, так как цивилизация - это еще и самая широкая социальная общность, с которой человек себя соотносит и идентифицирует, не рискуя при этом сломом основ своей идентичности. За ней и в этом смысле уже ничего нет, кроме реальности другой цивилизации, социальной общности с другой культурой, социальностью, духовностью, с другим способом их проживания в истории и просто с другой историей. В этом смысле цивилизация - это предельный субъект-носитель основ исторической идентичности, ее специфики, а потому это всегда конкретный субъект - этнический и культурный, несмотря на предельную глубину и широту основ своего бытия в истории.

Как следствие всего этого, история с момента возникновения цивилизации перестает быть историей вообще, перестает носить анонимный характер, она обретает выраженную субъектность, становится историей конкретных этнокультурных общностей людей, объединенных в локальную цивилизацию. Она есть высшая форма их исторической, культурной, духовной общности, социальной интеграции и идентификации. История приобретает и новую логику в своем развитии - цивилизационную, в основании которой лежит культура. А потому во многом, но отнюдь не во всем, цивилизационная логика истории превращается в логику культурного самоосуществления истории, того, как культура объективирует и реализует себя во всех элементах социума, в самой ткани социальности, в истории в целом. В этом смысле цивилизация - это растрата культуры, ее реализация, но это и ее развитие. Об этом стоит сказать особо с учетом некоторых нюансов трактовки Н.Я. Данилевским соотношения "цивилизации" и "культуры", которая в новой содержательной связи воспроизводит традицию их излишне резкого противопоставления.

Классик цивилизационного подхода к истории понимал под цивилизацией период исторического развития, сравнительно не очень длительный, характеризующийся тем, что народы, составившие цивилизацию, "культурно-исторический тип", выйдя "из бессознательной чисто этнографической формы" своего существования "(что, собственно, должно бы соответствовать так называемой древней истории), создав, укрепив и оградив свое внешнее существование как самобытных политических единиц (что, собственно, составляет содержание всякой средней истории)", приступают к культурной и духовной самореализации, растрачивая себя, "свою духовную деятельность во всех направлениях, для которых есть залоги в их духовной природе, не только в отношении науки и искусства, но и в практическом осуществлении идеалов правды, свободы, общественного благоустройства и личного благосостояния".

И этот период истории есть период цивилизации - "время растраты" всей культуры, накопленной на протяжении "этнографического периода", "растраты полезной, благотворной, составляющей цель самого собирания, но все-таки растраты". Оканчивается же этот период временем, когда иссякает творческая деятельность наций, принадлежащих к данному культурно-историческому типу: "Они или успокаиваются на достигнутом ими, считая завет старины вечным идеалом для будущего, и дряхлеют в апатии самодовольства? или достигают до неразрушимых с их точки зрения антиномий, противоречий, доказывающих, что их идеал? был неполон, односторонен, ошибочен? - в этом случае наступает разочарование и народы впадают в апатию отчаяния"2. Конец цивилизации неизбежен, ибо он период растраты в истории и он относительно короток, раз и навсегда истощая их жизненную силу.

Но, являясь таковым, периодом растраты, цивилизация вместе с тем не является только таковым, она есть и период развития культуры, в том числе и ее расцвета. Нельзя брать, не отдавая, но нельзя, отдавая, не брать. Период растраты и период развития культуры связаны между собой, не говоря уж о том, что период растраты, как период самореализации культуры, есть часть ее саморазвития. Уже только по этой причине цивилизация не может противостоять культуре только как период ее растраты и угасания. Цивилизация - это не историческая могила культуры, а исторически новая почва для ее самоосуществления - реализации и развития как культуры. Соответственно, характер развития культуры в условиях цивилизации, а в этой связи и самой цивилизации не следует уподоблять "тем многолетним одноплодным растениям, у которых период роста бывает неопределенно продолжителен, но период цветения и плодоношения - относительно короток и истощает раз навсегда их жизненную силу". Недопустимо потенциал развития социальности отождествлять и уподоблять потенциалу биологического развития. Между ними существуют принципиальные различия, как между надприродными и природными феноменами, проходящие, в том числе, и по линии источников и потенциала возможностей развития.

Социальность имеет источники своего развития не только и даже не столько в себе самой, сколько в природе, живет потенциалом ее возможностей, вечностью превращения потенциала возможностей природы в свой собственный потенциал. И поскольку потенциал возможностей природы неисчерпаем, постольку принципиально неисчерпаемым оказывается потенциал возможностей социальности. В этом заключается принципиальная и до конца еще не осознанная онтологическая специфика социальности, радикально отличающая ее, как часть природы, от любой другой части природы и превращающая ее в принципиально надприродный феномен. И превращающая не просто тем, что социальность якобы находится вне природы, вообще ни на что не похоже в ней, а тем, что из всех природных феноменов оказывается, как ни странно, наиболее природным и как раз благодаря тому, что воплощает в себе и через себя не какую-то часть природы, а всю природу и все в природе, саму ее субстанциальность. В этом смысле социальность есть социальность не благодаря тому, что есть часть природы, а благодаря тому, что, будучи частью природы, потенциально равна целому, всей природе, по сути, тождественна ей. Именно на этой онтологической основе выражения в себе и через себя как части Универсума, всего Универсума социальность становится социальностью, предстает надприродным феноменом с неограниченным потенциалом возможностей к развитию.

Правда, это не снимает проблемы смены в мировой истории конкретных культур и цивилизаций, которая в цивилизационном аспекте предстает как раз как история возникновения, развития, угасания и смены одних культур и цивилизаций другими. Но это не проблема возникновения, развития, угасания и смены культуры и цивилизации как таковых. Это проблема смены их исторических лидеров. И, тем более, это не проблема противопоставления культуры и цивилизации по признаку "растраты" и угасания культуры в цивилизации, ибо они по этому признаку непротивопоставимы в принципе.

Как свидетельствует опыт истории, все периоды в развитии культуры и цивилизации синхронистичны, они совпадают по своей сущности и направленности так и настолько, что период расцвета культуры или, напротив, угасания и гибели тотчас же находит свое продолжение в цивилизации, превращаясь в период расцвета или угасания и гибели цивилизации. И это абсолютно неизбежно, так как культура образует в цивилизации ее нетленную душу, с которой она приходит и с которой она уходит из истории. Вот почему все происходящее в культуре, тотчас же находит свое продолжение в цивилизации, она завершает и развивает себя в цивилизации и посредством цивилизации.

Именно поэтому важно знать не только то, что объединяет цивилизацию с культурой, но и то, что их специфицирует. А это, прежде всего, время их возникновения. Культура возникает раньше цивилизации. Она возникает вместе с возникновением человека и его общества, есть олицетворение возникновения и человека, и его общества, ибо создает и закрепляет специфически человеческое как в самом человеке, его сущности, так и в его отношениях с природой. Это, в первую очередь, способность создавать нечто, что не закреплено генетически в его видовой программе, то есть к творческой деятельности по логике любого вида, по сущности всего сущего. Культура заменила человеку инстинкт, стала основой его свободной творческой деятельности по объективной логике мира. Больше того, она стала тем универсальным средством поиска и нахождения во всем сущем его антропологического содержания, того, чем все сущее может и становится в его отношении к человеку. Культура обнаруживает и реализует объективно присущее всему сущему его антропологическую сущность, опираясь на которую человек доразвивает, достраивает все сущее до антропологически обусловленных форм его существования.

В этом смысле в основе всякого феномена культуры лежит некое природное начало, лишь возделанное человеком и в таком преобразованном виде поднятое из чисто природного в природно-культурное бытие. Культура - это та часть природы, которая очеловечивается, пересоздается человеком в качестве культуры - процесс, в котором человек утверждает себя в качестве человека, создает и развивает свою собственную человеческую сущность и в той самой мере, в которой очеловечивает природу. В этих процессах культура позволяет человеку восполнить недостаточность просто природного его существования в мире за счет использования антропологически обусловленного потенциала существования и развития окружающего его мира. Благодаря культуре человек ищет и находит в мире скрытые в нем антропологические смыслы, рождая на их основе мир идей, ценностей и святынь, которым далее и подчиняет свое бытие, превращаясь на этой основе из просто Homo sapiens еще и в Homo culturicus.

Человек культуры - это не просто тот, который живет системой сущностей Универсума, а их глубинными антропологическими смыслами и именно им подчиняющий свое бытие. Культурное бытие - это бытие, подчиненное факторам детерминации внутреннего социокультурного происхождения, но возникшим как результат отражения мира на уровне его субстанциальности, как системы сущностей.

Все это говорит только об одном: человек и общество вне культуры - это очередное противоречие в определении. На этом фоне первое, что подлежит констатации при сравнении цивилизации с культурой, это признание, что цивилизация, в отличие от культуры, возникает отнюдь не вместе с возникновением человека и его общества, а лишь в определенный и достаточно поздний период человеческой истории, как социокультурное следствие неолитической революции - революции в отношениях человека с природой, приведшей к революции в отношениях человека друг с другом и завершившейся революцией в отношениях к самому человеку и в самом человеке. Она закрепила социокультурными средствами итоги этой революции в новом типе социальности, пришедшей на смену первичной, первобытнообщинной.

Культура не только возникает раньше цивилизации, но и выступает феноменом значительно более фундаментальным и глубоким по своему месту в социуме, по самой своей исторической сути. В частности, она позволяет понять тот, уже ставший очевидным факт, что любые социальные изменения, имеющие исторический смысл и значение, начинаются не с чего-нибудь, а именно с культуры, обнаруживают себя как сдвиг, начавшийся в основах человеческой культуры и духовности, как результат появления новых ценностных ориентаций - новых духовных основ истории в основах человеческой души.

Подлинно историческое в истории начинается только со сдвига в сознании, только после того, как нечто стало фактом сознания, событием, изменившим нечто в культуре и духовности, духовным обоснованием некоего нового экономического, социального и политического содержания истории. Оно становится новым только после того, как новым становится сознание, давшее культурное и духовное обоснование основ его бытия в истории. Благодаря уже только этому культура становится конституирующим началом цивилизации, которое возникает не из себя самого, а именно из культуры, на основе ее саморазвития. Не культура возникает на основе цивилизации, а цивилизация на основе культуры. Система ценностей и смыслов экзистенциальных и исторических, символы Веры, социальные и духовные основы интеграции и идентификации - все это и многое другое именно культура кладет в основание цивилизации, ее становления в качестве цивилизации. Поэтому цивилизация без культуры есть ничто, а культура и без цивилизации всегда есть нечто.

В конце концов, цивилизаций сложилось ровно столько, сколько существует типов культур. И это не случайно, так как всякая культура стремится воплотиться в цивилизацию как в форму своего бытия - объект, условие, средство, сам способ своего бытия как культуры. Только в цивилизации культура достигает адекватного своей сущности пространства бытия. Но оно же является и пространством инобытия культуры, но всегда таким, которое определяется типом культуры. Именно она, культура, и именно ее исторический тип определяют и формируют соответствующий тип цивилизации, которая не может быть ничем иным, как продолжением бытия культуры, но в другой и при этом для себя чрезвычайно важной форме. Культура, которая не доходит до цивилизационных форм своего бытия и инобытия, просто не доходит до новых и необходимых форм дальнейшего развития себя как культуры, ибо с определенного момента развития общества дальнейшее развитие культуры оказывается возможным лишь при том условии, что это развитие становится еще и развитием ее как цивилизации.

Цивилизация - это "свое - другое" культуры, "свое", но все-таки еще и "другое" культуры. И чаще всего это "другое" связывается с тем, что цивилизация больше характеризуется уровнем и способами овладения силами природы, в то время как культура - уровнем и способами овладения человеком силами своей собственной природы, своей человеческой сущностью. Соответственно, цивилизованность человека - это уровень его развития как рабочей силы, а культурность - как личности. Очевидно, что эти аспекты феномена человека глубоко связаны друг с другом: качество рабочей силы зависит и напрямую от качеств человека как личности и, наоборот, прежде всего и только через формы своей трудовой активности личность может выразить и развить себя как личность. Пространство труда есть основное пространство бытия личности, и вне его она есть ничто. Труд есть способ овладения как силами природы, так и своими собственными, социальными. При этом насколько человек овладел силами природы, настолько же он овладевает своими собственными, социальными и насколько превращает социальные в средство своего саморазвития, настолько же природные поддаются очеловечиванию и превращению в средство саморазвития и утверждения человека в качестве человека.

Так цивилизация и цивилизованность перетекают в культуру и культурность, а культура и культурность - в цивилизацию и цивилизованность. Эта их взаимосвязь вытекает из самой природы тождества социальных и природных сил, определяющей природу их взаимообусловленного существования в Универсуме и на этой основе природу взаимообусловленного существования цивилизации и культуры. В итоге оказывается, что культура точно так же живет отраженными, освоенными и очеловеченными силами природы, как цивилизация - отраженными, освоенными и очеловеченными силами самого человека. И вместе с тем: цивилизация и цивилизованность фиксируют, прежде всего, овладение и меру освоения человеком сил природы, меру превращения их в средство саморазвития человека, а культура и культурность - овладение и меру освоения сущностных сил самого человека, меру превращения их в средство саморазвития человека как человека. И то и другое нацелено на развитие человека, но приходят к этому разными путями и с помощью разных средств.

С этим относительным, но все-таки различием связан и другой аспект спецификации феноменов цивилизации и культуры, который определяется степенью их духовного наполнения. Цивилизация духовна, как и все, что входит в пространство бытия человека. Но она духовна иначе, чем культура. И именно поэтому она не культура, а цивилизация. Феномен цивилизации отражает бытие человека и общества со стороны такого, бесспорно, фундаментального их измерения, каким является измерение бытия как пространства простого обладания, как средства для овладения чем-то, как способа быть посредством того, чтобы иметь. Цивилизация и цивилизованность объективируют свое бытие в том, что, как и сколько они имеют из предметных форм бытия вообще и культурного, в частности. Цивилизация стремится к обладанию, для нее свойство быть тождественно свойству иметь. Она, как цивилизация, живет предметными формами бытия всего сущего. Она стремится к обладанию миром как миром предметности, прежде всего предметности, а не духовности. Сила цивилизации в истории в силе ее предметности. И она стремится к овладению всем, что есть пространство истории как пространство бытия ее предметности. Вот почему цивилизация больше, чем культура, ассоциирована с геополитикой, экономикой, политикой, правом - с тем, в чем больше представлено не просто предметное, а материально-предметное бытие истории. Цивилизация есть триумф материальности истории, воплощенный триумф предметных форм ее бытия, логика предметного и только после этого еще и духовного бытия истории.

Культура материальна, а потому и предметна, как и все, что входит в пространство бытия человека. Но она материальна и предметна иначе, чем цивилизация. И именно поэтому она не цивилизация, а культура. Феномен культуры отражает бытие человека и общества со стороны такого, пожалуй, еще более фундаментального, но и более скрытого их измерения, каким является измерение бытия как пространства духовности, не как пространства простого обладания, а как пространство выражения, не как средства овладения чем-то, а как средства выражения и утверждения чего-то, как способа быть не посредством того, чтобы иметь, а посредством того, чтобы быть. Это два тесно связанных, но вместе с тем и принципиально различных способа бытия человеческого в человеке и обществе.

Ведь для того, чтобы быть человеком, обладать подлинно человеческим бытием, недостаточно просто что-то иметь, для этого предварительно необходимо чем-то быть, быть носителем собственно человеческих качеств, в своих подлинно человеческих измерениях неотделимых от свойств подлинной духовности. В этом состоит суть радикальной специфики человеческого способа бытия, отличающего его от всякого иного: для того, чтобы быть человеком, недостаточно быть моментом объективной реальности, необходимо быть еще и моментом субъективной реальности, необходима сама реальность человеческого духа и способность жить в этой реальности и этой реальностью. А такая способность неотделима от реализации бытия, как способности быть, а не иметь. Установка иметь от бытия бытие всегда больше материальна, она отражает предметное, а потому внешнее бытие культуры.

Установка быть в бытии бытием всегда больше духовна, она отражает идеальное, больше того, личностное, а потому внутреннее бытие культуры, ее высший цвет - духовность. Именно в этом смысле духовность невозможно просто иметь, ею можно только быть - иметь лишь после того и на основе того, чтобы предварительно чем-то быть и являться, ибо духовность для своей реальности предполагает совершенно специфическое проживание своего бытия в специфическом пространстве бытия - в пространстве духовности. Духовность предполагает для своего бытия не просто субъекта, а совершенно иного, особого субъекта. Что определяется самой сущностью духовности.

Духовность - это предельно очеловеченный мир субстанциальности, природных и социальных сущностей, сама способность к очеловечиванию мира на уровне его субстанциальности, способность открывать антропологическую центрированность всего сущего, его специфически человеческие качества, способность преобразовывать и доразвивать их до пределов истинно человеческого в человеке. Духовность - это способность переводить мир субстанциальности вне человека в мир субстанциальности самого человека, в пространство отношений тождества человека и мира, которое на этой основе превращается человеком еще и в пространство собственно человеческих экзистенциальных смыслов бытия, становится бытием Добра, Красоты, Любви, Истины, Веры. Все это ипостасные формы бытия отношений тождества человека и мира.

Они есть специфически человеческое воплощение в человеке и переживание человеком антропологической сущности самой субстанциальности Универсума. То, что в нем есть субстанция, становится в человеке и переживается человеком как Добро, Красота, Любовь, Истина, Вера, как нечто глубоко человеческое в Универсуме, в самой его субстанциальности, не как просто бытие, а как бытие смысла и ценности. Духовность - это отражение смыслового аспекта бытия всего сущего, которое оно, как сущее, обнаруживает в своих неисчерпаемых отношениях с человеком. Это человеческое измерение всего сущего, доведенное до определения его высших смыслов и ценностей, вытекающих из его субстанциальной природы. Духовность - это бытие в пространстве высших смыслов и ценностей бытия всего сущего, рожденных отношением тождества человека со всем сущим на уровне его субстанциальности.

Таким образом, духовность в самом глубоком онтологическом ее понимании имеет несколько взаимосвязанных аспектов в своем бытии. Во-первых, духовность складывается из мира сущностей, имеет радикальнейший субстанциальный аспект в своем бытии, живет субстанциальным бытием, его отражением в бытии человека, выражением субстанциальной основы бытия самого человека. Во-вторых, и это главное, духовность - это в пределе очеловеченный мир субстанциальности. Это не просто бытие отраженным бытием субстанциальности, его представленностью в бытии человека, но и его специфическим переживанием как неотъемлемой части своего бытия. А оно становится таковым и переживается в качестве такового лишь только постольку, поскольку в каждой сущности всего сущего имеется специфическое человеческое измерение - способность быть не просто бытием, но еще и бытием для человека и, соответственно, изменяться в том направлении, принимать те формы бытия, которые задаются формами активности человека. Мир, как материальность, радикально не завершен. Он ждет человека, форм его активности для того, чтобы в формах его бытия принять еще и формы бытия своей духовности.

В этом смысле духовность - это не просто отражение мира, а отражение-преобразование мира, посредством которого потенциально человеческое, присутствующее во всем сущем, преобразуется и доразвивается человеком до пределов человеческого в человеке, и прежде всего, на уровне субстанциальности. Именно на этой основе, на основе в пределе очеловеченного мира субстанциальности, природных и социальных сущностей надстраивается вся система специфических измерений духовности: и как единства всех нравственных сил человека (Вазген I); и как поиска "блага себе только такого, которое было бы благом и других людей", что в итоге и отличает "духовного" человека от "животного", ищущего "блага только себе и для этого блага готового пожертвовать благом всего мира" (Л.Н. Толстой); и как синтеза эстетизма, этизма, теоретизма и религиозности (В.Г. Федотова); и как Веры и Совести, рожденных внутренней обращенностью к Абсолюту (Питирим); и как некоего целого, образуемого Истиной, Добром, Красотой (В.И. Гусев); и как состояние Стыда и Милосердия, порожденных благоговением перед Добротой (В.С. Соловьев); и как мира человеческих эмоций по человечески переживаемых (Ю.Г. Буртин); и как способность к трансцендированию наличной действительности и стремление к трансцендентным ценностям и смыслам (З.В. Фомина); и как утверждение человеческой бытийности в Боге; и как ценностная ориентация на высшие духовные ценности?

Все это входит в пространство глубочайших смыслов, ценностей, духовных сущностей бытия - в пространство духовности, как в пространство культуры. Их предметное воплощение принадлежит уже миру цивилизации. В этой связи можно сказать и больше о спецификации культуры и цивилизации. Культура, как пространство бытия духовности, живет субстанциальным планом бытия. Нельзя жить духовно, не живя по сущности всего сущего, как нельзя жить нравственно, не живя по совести - этой сущности нравственного аспекта бытия духовности. Цивилизация, напротив, как пространство бытия предметности, живет феноменальным планом бытия, миром не как миром сущностей, а как миром явлений, а потому становится пространством не утверждения, а обладания нечто, пространством не для того, чтобы быть, а для того, чтобы иметь.

Культура и культурность объективируют свое бытие, в конечном счете, в процессе и формах одухотворения мира, в том, что, как и сколько они утверждают из духовных форм бытия. Культура не стремится к обладанию, для нее свойство быть, существовать, не тождественно свойству иметь, а тождественно свойству быть. Она живет духовными формами бытия всего сущего, стремится к обладанию миром, как миром духовности, прежде всего духовности, а не предметности. Сила культуры в человеческой истории в силе ее духовности. И она стремится к овладению всем, что есть пространство истории, как пространство ее духовности. Вот почему культура больше, чем цивилизация, ассоциирована с нравственностью, религией, искусством, наукой - с тем, в чем больше представлено духовное бытие истории. Культура есть триумф духовности истории, воплощенный триумф духовных форм ее бытия, логика духовного и только после этого предметно-материального бытия истории.

Культура - вечный носитель высших духовных целей, ценностей и смыслов бытия, опора, на которые позволяет человеку и обществу приблизиться к ответу на один из самых сакраментальных вопросов бытия - во имя чего совершается всякий акт бытия, само бытие. Именно в этом процессе всякий акт бытия превращается в акт культуры, а сама культура - в процесс и результат реализации высших духовных ценностей и смыслов бытия, сущностных сил самого человека. Цивилизация в этой связи предстает как система средств, вырабатываемых обществом для обеспечения адекватной, исчерпывающей реализации высших ценностей и жизненных смыслов культуры. В этом случае культура и цивилизация соотносятся, соответственно, как цель и средство, результат и функция, как две стороны одного процесса - бытия человека и его общества.

Таким образом, не противопоставляя друг другу вещное и духовное богатство общества и человека, в месте с тем трудно не констатировать: цивилизация, в конечном счете, тяготеет к фиксации качества жизни со стороны вещных форм ее богатства, а культура - со стороны ее невещественных, духовных составляющих, высших целей, ценностей и смыслов бытия. Такая их спецификация имеет значение само по себе, но приобретает особую значимость в той связи, в какой позволяет отразить радикальное несовпадение меры цивилизованности с мерой культуры, как человека, так и общества в целом. Оно часто не учитывается, итогом чего становится их полное отождествление. Не посягая в принципе на неизбежность взаимосвязи меры цивилизованности и меры культуры, вместе с тем ее недопустимо доводить до их полного отождествления, когда автоматически высокая или низкая цивилизованность совпадают с высокой или низкой культурой, когда под цивилизованностью вообще понимают культурность, а под культурностью, соответственно, цивилизованность, когда, следовательно, вновь, на этот раз в аксиологическом аспекте, воспроизводится идея синонимичности категорий "цивилизация" и "культура".

На самом же деле, мера цивилизованности, в конечном счете, определяется вещным богатством общества, количеством и качеством вещей, располагаемых обществом, и мерой их подчинения целям и задачам своего саморазвития, а значит, и самого человека. Цивилизация живет в мире вещей, самими вещами, жаждет утвердить свое бытие посредством бытия вещей. Совершенно иначе утверждает свое бытие культура. Она, живя в мире вещей, в конечном счете стремится жить не самими вещами, а их духовными сущностями, высшими ценностями и смыслами бытия, сакраментальными символами Веры, Надежды и Любви, а потому утверждает свое бытие не посредством бытия вещей, а посредством бытия духовности. Соответственно, и мера культуры может определяться как раз обратными величинами - количеством вещей, без которых может обойтись человек и общество, мерой свободы от подчинения вещному богатству общества.

Парадоксальность несовпадения меры культуры и цивилизованности не должна обескураживать. Просто у культуры есть аспект бытия, недосягаемый для цивилизации,- духовность и определяемая духовностью человечность. Мера культуры в конечном итоге завершается в мере духовности, а она воплощается в мере человечности как в апофеозе своего бытия. Вот почему культура потребления может стать лекарством от многих болезней цивилизации потребления с ее фетишизацией власти вещей над человеком и его подлинными ценностями бытия. Она может окультурить цивилизацию самим актом осознания того, что воля к обладанию вещью и вещным богатством мира, это только часть и при этом не самая главная общей воли к жизни, воли к обладанию всей полнотой бытия. Но культура не может преодолеть цивилизации как воли к обладанию вещным богатством бытия.

Человек не может жить одним духом, он живет и вещью, имея не только духовное, но и предметное бытие. А потому он хочет вещь, желает отдаться могуществу ее потребительских сил. Так воля к жизни превращается в волю обладания вещью. И вся трагедия лишь в том и заключается, что она становится только волей к этому, к тому, что обладание вещью ставится выше самого человека, который во имя обладания вещью готов пожертвовать в себе своим человеческим содержанием, самой человечностью. Могущество вещи объективируется и отчуждается от самого человека, его существования. Ценность вещи, ее могущество обездушивает, овеществляет, сатанизирует самого человека, который во имя вещи, могущества ее вещных, потребительских сил допускает произвольное, какое угодно, вплоть до разрушающего человека обращения с человеком. Человек перестает быть образом и подобием Человека, Природы, Общества, наконец, Бога - он превращается в образ и подобие вещи. К этому процессу культура не имеет отношения. Это продукт обратный культуре, продукт цивилизации, с ее жаждой вещного богатства. Хуже того, она требует от человека не всего человека, а только части его, только функций. Так устроен вещный мир, он не хочет знать всего человека. Вещь требует от человека лишь выполнения то или иной функции, соответствующей ее функциональной природе как вещи. Тем самым она не воспроизводит человека во всей полноте его сущности, в лучшем случае во всей полноте его функций. Это, бесспорно, крайность, но это крайность цивилизации, а не культуры.

И последнее. Если мера цивилизованности достаточно легко поддается унификации, ибо есть мера вещного богатства общества, мера его подчинения целям и задачам саморазвития общества и человека. А это, как правило, имеет общий вещный эквивалент, общие предметные формы своего воплощения, так как есть мера потребительских свойств, общая всем вещам данного класса вещей, на основе чего достаточно легко можно определить и объяснить какое общество и почему, в силу каких вещей и способов их потребления является более или менее цивилизованным. То мера культуры с очень большим трудом и с еще большими оговорками поддается унификации. И это закономерно.

Опыт не предметного, а духовного освоения мира достаточно уникален. Он отражает всю конкретность и специфику исторического развития той или иной части человечества, поставленного, ко всему прочему, в определенные условия природного существования. Вся эта природная, социальная и историческая конкретность может осваиваться только глубоко конкретно, а потому находит предельно уникальное отражение в человеческой духовности, которое отнюдь не пассивное, а, напротив, весьма активное, человечески заинтересованное, избирательное отношение к миру и, следовательно, в свою очередь, весьма конкретное отражение конкретной природной, социальной и исторической реальности.

Все это в совокупности ведет к формированию уникальных этнокультурных общностей людей со своим уникальным отношением к миру, со своим уникальным духовным опытом освоения мира, а потому и с уникальной духовностью. Она является результатом их духовного творчества, совершенно уникальной реакцией на уникальность их истории, духовный итог их исторического бытия, побед и поражений, духовный опыт просто человеческого проживания ее как истории, но при этом такой, который помогал и жить, и выживать в истории. Но помогал именно им. Для других этот духовный опыт освоения мира может оказаться невостребованным и просто потому, что они другие и у них свой опыт духовного освоения мира, который именно им помогает и жить и выживать в истории.

Все это предельно осложняет процедуру сравнения меры духовности культур и, соответственно, сами культуры. Всякая культура имеет внутри себя свою собственную меру, меру своей духовности и культуры, которая может не иметь реальности в другой, она в ней будет просто другой. Богатство и многообразие мира культуры и духовности не следует понимать только через тот центр понимания, который пролегает через центр какой-то одной культуры и духовности. Нельзя неизбежную ограниченность своего культурного и духовного горизонта, самого способа отношения и понимания мира принимать за ограниченность культуры и духовности вообще. Нельзя центрировать мир культуры и духовности только на себя. Каждая культура и духовность требуют понимания их из себя самих, требуют развитого герменевтического отношения прямого вживания в них, понимания и переживания их содержания через вживание, понимание и переживание их символов веры, жизненных ценностей и высших смыслов бытия, как абсолютно самоценных феноменов.

Только так, через культуру и духовность можно войти в мир другой культуры и духовности. Это логика сосуществования культур и духовностей, а не слома культурной и духовной идентичности, то, чем с мазохистским наслаждением привыкла заниматься на евразийских просторах России радикальная Россия, при этом исходя, быть может, из самых благих намерений: будь-то из представлений о более высокой ценности и прогрессивности другой культуры и духовности или априорных, а от этого и более радикальных представлений о некой общей для всех и уже только поэтому более совершенной культуры и духовности, за которыми, однако, в итоге обнаруживается все тоже - просто другая культура и духовность иной этнокультурной общности людей. Пора осознать самоценность каждой культуры и духовности, а, тем более, своей собственной, национальной, мера культуры и духовности которой коренится, прежде всего, в ее собственной мере.

Таким образом, есть принципиальные различия в определении меры цивилизованности и меры культуры общества, которые восходят к различиям в самих способах освоения мира цивилизацией и культурой, соответственно, в большей степени как предметного и духовного. В этой связи чрезвычайная уникальность духовного опыта освоения мира заметно усложняет его усвоение другой культурой и цивилизацией. Отсюда и необходимость осознания специфики культурного и цивилизационного взаимовлияния культур и цивилизаций, в частности, особенностей культурных и цивилизационных заимствований, как, соответственно, духовных и предметных. Они, бесспорно, связаны между собой - заимствуя вещь, заимствуешь и часть неотделимой от нее духовности. Но только часть, а не всю душу, которая принадлежит культуре и которая, как целое, не подлежит заимствованию. Вещь больше идентифицирует людей, чем духовность, дух больше их специфицирует.

Вместе с тем при всей относительности реальности общей меры культуры она не является абсолютно относительной. Относительное не может быть только относительным, исключающим моменты абсолютного. В определенных границах относительным является само различие между относительным и абсолютным, а потому в самом относительном с необходимостью содержатся моменты абсолютного. В нашем случае в качестве того общего основания для определения меры культуры и духовности общества, меры сравнения культур выступает мера их человечности. Духовность всегда человечна, она изначально гуманна, заряжена человечностью и центрирована на гуманизм. Негуманная духовность - это ирреальность, а потому если и мыслимая, то только как ирреальность. Человечность - вот что в конечном итоге объединяет все культуры. А потому именно мера освоения и выражения человечности культурой есть мера ее духовности, подлинности самой культуры.

Итак, феномен цивилизации рассмотрен в двух основных аспектах своей реальности - стадиальном и культурологическом. В каждом из них он обнаружил ряд фундаментальных свойств, которые позволяют говорить о фундаментальности феномена цивилизации и цивилизационных процессов в мировой истории. В первом случае, в стадиальном аспекте речь идет вообще о новом типе социальности, который утверждается вместе с цивилизационным переворотом в мировой истории эпохи неолита, заложившим основы самой цивилизационной реальности в истории и логики ее развития. Во втором, культурологическом феномен цивилизации осмысливался через соотносительный себе феномен культуры. В этой связи он наполнился культуросодержащими характеристиками. И главное, предстал не просто как антипод культуры, а как "свое - другое" культурной реальности истории - в качестве объекта, условия, средства, наконец, основного способа бытия культуры в обществе.

Именно на основе превращения цивилизации в основной способ объективации культуры в обществе, именно цивилизация и превращается в конкретный способ проживания в истории культуры, социальности, духовности, самой истории, а цивилизационная логика истории становится логикой развития конкретных культурно-исторических типов, локальных цивилизаций. История приобретает культурно-историческую, цивилизационную субъектность в лице конкретных этнокультурных общностей.

Но в любом случае - и в стадиальном, и в культурологическом аспектах феномен цивилизации осмысливается преимущественно с абстрактно-теоретических позиций. Они имеют бесспорные достоинства, позволяя абстрагироваться от всех случайных и несущественных наслоений, сопутствующих реальности сущности любого феномена в истории, познать ее "в чистом виде", в каком она, как сущность, реально не существует в конкретных обстоятельствах времени и места конкретной истории. Распыленная в качестве всеобщего основания во всем классе явлений данного феномена истории, сущность средствами познания абстрагируется из своего распыленного состояния и начинает существовать в нашем сознании "в чистом виде", в качестве абстракции, но абстракции реальной, отражающей реально существующую сущность в качестве всеобщего основания существования всего класса явлений данной сущности.

Так познается сущность. И такое познание сущности феномена цивилизации, имея все указанные достоинства абстрактного, именно поэтому лишено основных достоинств теоретически более конкретного понимания цивилизации, и прежде всего в ее единстве с конкретностью реальной истории. Возможности такого понимания феномена цивилизации связаны уже с другим направлением его исследования - цивилизационным.

2. ЛОКАЛЬНАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ И ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ

ЛОГИКА ИСТОРИИ: ИЛЛЮЗИИ И РЕАЛЬНОСТИ

Новое направление в исследовании феномена цивилизации цивилизационное, ассимилируя в себе все богатство содержания познавательных итогов его анализа в стадиальном и культурологическом, на этой основе продолжает его осмысление в совершенно новых аспектах, заданных задачами интерпретации феномена цивилизации, как принципиально новой формы общности людей - цивилизационной. Она складывается под влиянием ряда факторов, среди которых несколько занимают совершенно особое место.

Во-первых, новая цивилизационная общность людей есть результат возникновения принципиально нового типа социальности. Новизна его в том и заключается, что, начиная с неолитической революции, социальность начинает жить не по логике отношений, определяемых ограниченностью биологии человека, природой его телесности, а по логике отношений, определяемых содержанием тех сил природы, которые вовлекаются в процесс общественного производства, по универсальной логике всего сущего, в потенциале - всей системой сущностей всего Универсума. Тем самым главный фактор, определяющий природу и развитие социальности, переносится во вне, в мир сущностей Универсума, начинает определяться его субстанциальностью, жить по логике созвучной объективной диалектике мира, тем, до какой степени она и связанные с ней силы природы становятся основанием бытия человека в мире. В итоге новый цивилизационный тип социальности становится способом достижения адекватности человека всему сущему, отношением тождества всему сущему, способом перевоплощения и формой бытия всего сущего в человеке.

Во-вторых, новая цивилизационная общность людей есть результат более глубокой объективации культуры во всех элементах социума, во всех его свойствах, связях и отношениях и, в первую очередь, в интеграционных процессах. Цивилизация - это общность, живущая культурой и духовностью, которая сплачивается культурой и духовностью, общность, в которой культура находит основной объект, условие, средство, сам способ своего бытия как культуры. Это общность, имеющая культурные цели, ценности и смыслы существования. Она существует ими и существует для них, для их саморазвития, ибо развивает себя, прежде всего, за счет их саморазвития. Благодаря этому такая социальная общность постоянно трансцендирует в пространстве-времени своего исторического бытия, выходит за границу наличных форм бытия, к тотальной антропологизации Универсума, к превращению всего сущего в формы очеловеченного и человеческого бытия, в мир человеческой культуры и духовности.

И, наконец, в-третьих, и это в данном случае самое главное. Новая цивилизационная общность людей - это не общность вообще, а конкретно-историческая, локализованная геополитически, социально, культурно, духовно. Она есть результат формирования предельно конкретных локально цивилизационных способов объективации в истории социальности, культуры, духовности, способов их проживания в истории и самой истории. Именно эта, локально цивилизационная общность людей, взятая во всем богатстве форм своей исторической активности и, следовательно, в глубоком единстве с конкретностью реальной истории - вот что является главным объектом собственно цивилизационного направления в исследовании феномена цивилизации: не как стадии мировой истории, не как формы бытия и инобытия культуры, а в качестве действенного фактора мировой истории, субъекта ее специфической цивилизационной логики развития.

Что же есть цивилизация, как особая социальная общность цивилизационная, как субъект цивилизационной логики истории и в чем суть этой логики? Ответ на этот вопрос изначально усложняется хаотическим многообразием тех признаков, на основе которых происходит выделение цивилизационных общностей. Очень часто на них претендуют формационные. Соответственно, выделяют рабовладельческую, феодальную, капиталистическую, коммунистическую цивилизации. Такой подход делает явно излишним либо формационное, либо цивилизационное начало истории. По этой причине их сближение в таком масштабе не выдерживает системной критики. Тем более что формационное выделение и классификация цивилизаций, явным образом абсолютизирует стадиальный подход к проблеме, сводя локально цивилизационное многообразие истории к вопросу о стадиях в их развитии. В этом смысле совершенно разные локальные цивилизации могут оказаться принадлежащими одной и той же стадии своего исторического развития, что, однако, не специфицирует их как локальные цивилизации, ибо они отличаются друг от друга не столько стадиями своего развития, сколько более глубокими этнокультурными основаниями, самим типом своего бытия и развития в истории.

Справедливость сказанного хорошо прослеживается и в другом, в несколько ином, хотя и связанным с формационным, подходе к проблеме выделения и классификации цивилизаций, продолжающим общую логику стадиального подхода к проблеме. Рассматривая цивилизацию в качестве "определенной стадии в циклическом развитии общества в целостности составляющих ее элементов", Ю.В. Яковец выделяет семь таких циклов-цивилизаций: неолитическая (VII-IV тыс. до н.э.); восточно-рабовладельческая или раннеклассовая (III-первая половина I тыс. до н.э.); античная (VI в. до н.э.-VI в. н.э.); раннефеодальная или средневековая (VII-XIII вв.); прединдустриальная (XIV-XVIII вв.); индустриальная (60-90 гг. XVIII-10-70 гг. XX вв.); постиндустриальная (80 гг. XX-начало XXI вв.)3. Такая классификация цивилизаций базируется на основаниях достаточно далеко стоящих от собственно цивилизационных, тяготеющих к социально-экономическим и политическим составляющим процесса исторического развития. Отсюда и пред

ставления о цивилизации, как о стадии "в циклическом развитии общества", а не как о типе его развитии, с которым и связано выделение локальных цивилизаций.

Цивилизации отличаются друг от друга не столько тем, на какой стадии своего исторического развития они находятся, сколько типом, самим способом бытия и развития в истории - системными различиями в культуре, социальности, духовности, в самом способе их объективации в истории, в способе проживания самой истории. Вот почему принадлежность локальной цивилизации к той или иной стадии исторического развития не специфицирует их сущности и, соответственно, сущности самой цивилизационной исторической реальности. Она лежит в несколько иной плоскости исторической реальности, чем та, которая определяется стадиальными особенностями истории. Ведь одна и та же локальная цивилизация, не изменяя своей цивилизационной сущности, может пройти через несколько стадий своего развития. И все они будут стадиями развития одной и той же цивилизации. Так, европейская цивилизация объединяет в себе все стадии исторического развития, начиная уже с античной и кончая постиндустриальной. И при всей их исторической специфике в них сохранялась локально цивилизационная суть европейской цивилизации.

Другим основанием для классификации цивилизаций является географическое. В этой связи выделяются: цивилизации речных долин с аллювиальными почвами; морских берегов (минойская, полинезийская, индонезийская); плоскогорий (андская, тибетская, эфиопская); равнинно-степные (монгольская); лесо-лесостепные (славянская); пустынь и оазисов? Или по более интегрированным географическим основаниям: европейская - западно- и восточноевропейская, азиатские - китайская, юго-восточная, индостанская (индийская), среднеазиатская, переднеазиатская, американская - северо- и латиноамериканская?

Географический подход к классификации цивилизаций также весьма уязвим для критики, особенно в первом случае, когда очевидным образом абсолютизируется географический фактор. В качестве природного, играя вполне определенную роль в становлении и развитии цивилизаций, и в первую очередь первичных, вместе с тем он никак, а потому и ни в каком смысле не может стать цивилизационнообразующим фактором. Во втором, географически более интегрированном случае за собственно географическим основанием скрывается более глубокое, культурное начало. Оно неявно определяет выбор географического центра цивилизации, по своей сути совпадающего с культурным. Географическим здесь больше является вербальная оболочка, нежели само содержание цивилизации. Денотат географического имеет выраженное культурное происхождение.

Можно говорить и о других признаках выделения и классификации цивилизаций. По циклам развития: исчезнувшие, реликтовые, формирующиеся, развивающиеся, зрелые, стагнирующие, деградирующие. По условиям возникновения и развития: первичные и вторичные. Первичные возникают на собственных цивилизационных основах, и их последующее развитие есть преимущественное саморазвитие собственных цивилизационных основ без каких-либо существенных и радикальных заимствований. Такими по преимуществу были все исчезнувшие древние цивилизации - египетская, шумеро-аккадская, критская, цивилизация майя, ацтеков? Среди них есть и сохранившиеся и в этом смысле совершенно уникальные, к примеру, китайская. При всех исторических перипетиях, сопутствовавших ее истории, она, по существу, ни разу не изменила локально цивилизационных основ своего бытия в истории, основ своей исторической, цивилизационной, культурной и духовной идентичности. Она была, есть и остается китайской цивилизацией. Сказанное не означает, что она не испытывала никаких заимствований, цивилизационных "прививок", к примеру, со стороны буддизма, индийской цивилизации. Сказанное означает другое - они не изменили в ней ее китайскую суть, не стали источником цивилизационных потрясений, потерей цивилизационной идентичности.

Вторичные цивилизации, напротив, в самом акте своего возникновения уже имеют цивилизационное заимствование на уровне одного или даже нескольких фундаментальных оснований своей цивилизации, источник которых изначально не связан с саморазвитием собственных цивилизационных основ, он имеет его в основах развития иной цивилизации. Такие цивилизации, как правило, и в последующем своем развитии допускают заимствования цивилизационного масштаба, легче идут на изменение генетического кода своей истории, на сами цивилизационные изменения на базе собственных цивилизационных основ, на их саморазвитие. Вторичные цивилизации в этом смысле являются менее стабильными по сравнению с первичными, более динамичными. Их история тяготеет к логике исторических потрясений, которая, в зависимости от обстоятельств истории, превращается либо в логику их развития, либо в логику их разрушения. К этому типу цивилизаций тяготеют цивилизации европейского типа, в частности, российская, заимствовавшая такой основной цивилизационнообразующий признак любой цивилизации, как религия, из византийской цивилизации. И в дальнейшем своем развитии она, как известно, не гнушалась заимствований цивилизационного масштаба. Последнее в начале XX века вообще чуть было не привело к потере цивилизационной идентичности, к разрушению собственных цивилизационных основ бытия и развития в истории.

Возможно выделение и классификация цивилизаций и по их этнической составляющей, которая вообще претендует на особую субъектную роль в становлении и развитии цивилизации, в осуществлении самой цивилизационной логики истории. В любом случае в настоящее время не вызывает сомнений тот факт, что именно процессы этногенеза и есть процессы становления субъектной базы цивилизационной логики истории, самих субъект-носителей локальных цивилизаций. Цивилизации возникают и развиваются не фантомами, а конкретными этносами, название которых нередко дает название самим локальным цивилизациям. В связи с этим можно говорить об этноцентрических, метаэтнических и о панойкуменной цивилизациях. В первом случае субъектом цивилизации становится в основном какая-то одна этническая общность, во втором - некая их органическая совокупность, в своем единстве составляющая цивилизационное целое, в третьем - все этническое многообразие Земли, которое, несмотря на свое многообразие, есть многообразие одного основания - человеческой, земной цивилизации. На этом уровне своего бытия феномен цивилизации противостоит другим, но уже внеземным цивилизациям, выступает основанием для осмысления логики исторического развития всех рациональных процессов во Вселенной в целом.

Известны и другие подходы к выделению и классификации цивилизаций: в зависимости от места и роли в мировой цивилизации; степени изолированности и связи друг с другом, интегрированности в "мировую цивилизацию"; по целому ряду других, в том числе и совершенно надуманных признаков, к примеру, в зависимости от выражения в себе общечеловеческих ценностей или, даже хуже того, от степени близости к основам западноевропейской цивилизации. Отсюда, между прочим, и классификация цивилизаций по направлениям развития непрогрессивные, циклические, прогрессивные, которая воспроизводит одну и ту же схему цивилизационной интерпретации всемирной истории - через придание универсального значения цивилизационным основам и логике развития только европейской цивилизации. Но ни одна цивилизация не может осваивать только одно из направлений развития, существовать только в пространстве, к примеру, непрогрессивного или циклического бытия и развития. Любая цивилизация осваивает все многообразие направлений развития, существуя на основе развития, а не какого-то избранного одного из его направлений, не говоря уж о том, что все цивилизации возникают для того, чтобы быть и, следовательно, для того, чтобы, прежде всего, прогрессировать.

Кроме того, классификация цивилизаций по направлениям развития вообще отдает явной ценностной вкусовщиной в истории и ничего кроме повторения идейных задов евроцентризма и произвольного обращения с логикой истории, особенно цивилизационной, предложить не может. Такая классификация никак не считается с самоценностью всех культур и форм духовности в истории и прежде всего с тем, что они развиваются в пространстве собственных ценностей, целей и смыслов бытия, достаточно далеко стоящих от экономики и политики. А потому и центрированных на воспроизводство себя и в первую очередь себя в качестве культурных и духовных основ бытия и развития цивилизации в истории, именно в этих процессах определяя ее сущность как цивилизации. Она, таким образом, лежит не в пространстве экономики и политики, не столько в формационном историческом пространстве, сколько в цивилизационном, в пространстве культуры и духовности, которая с большим трудом поддается сравнению и оценке с точки зрения критериев прогресса и направлений развития.

Именно в этой связи важно понять другое и в данном случае абсолютно необходимое: любая цивилизация есть, прежде всего, бытие и инобытие культуры. Цивилизация - небезосновный феномен, она возникает не из себя самой, а из культуры и есть объект, условие, средство, сам способ бытия культуры в обществе, способ объективации культуры во всех без какого-либо исключения элементах социума, во всех связях и отношениях этих элементов друг с другом и окружающей их природой. Культура есть конституирующее начало цивилизации: система высших ценностей и смыслов исторического и персоналистического бытия, символов Веры - экзистенциальных и трансцендентных, социальных и духовных основ идентификации? - все это и многое другое именно культура кладет в основание цивилизации, ее становления и развития в качестве цивилизации.

Именно культура становится основой цивилизационной интеграции элементов социума в социум, тканью культуры и духовности стягивая их в цивилизационное единство, благодаря чему бытие социума из бытия социума вообще превращается в бытие конкретного социума - локальной цивилизации. И поскольку в обществе нет ничего более уникального, чем культура, постольку все, что соприкасается с ней, приобретает не просто ее свойства, а свойства ее уникальности. В этом смысле уникальность всякой цивилизации восходит к уникальности культуры, которая лежит в ее основе как цивилизации. К культуре восходят и основы цивилизационной идентификации социума процессы, протекающие не столько на экономической или политической, сколько на культурной основе. Всякий социум идентифицирует себя, прежде всего, как культурный феномен, в конечном счете, именно средствами культуры и духовности осознает себя - и то, что он есть и то, чем он отличается от других социумов, а потому в качестве цивилизационного феномена начинает жить только тогда, когда начинает жить процессами культурной и духовной идентификации. Они и только они превращают всякий акт его бытия из просто бытия еще и в акт цивилизационного бытия.

Таким образом, отнюдь не случайно, что цивилизаций возникло ровно столько, сколько возникло типов культур с цивилизационнообразующим потенциалом, ибо далеко не всякая культура способна перерасти в цивилизацию, создать локальную цивилизацию и продолжить свое бытие в качестве цивилизации. В этой связи не случайно и другое и в данном случае принципиально важное - культурный признак, так или иначе, в том или ином масштабе присутствует во всех подходах к выделению цивилизаций и их классификаций. Больше того, они становятся подходами, адекватными самой сути цивилизации, как раз по мере того, как начинают опираться именно на культурную составляющую феномена цивилизации, которая именно поэтому выступает больше, чем в качестве составляющей, она есть сама основа цивилизации. И это фундаментальное для выделения и классификации цивилизаций обстоятельство отражено в подавляющем преобладании именно культуроцентрического подхода к проблеме локально цивилизационной дифференциации исторической реальности. Он доминирует и в классической литературе по данной проблеме, начиная с Н.Я. Данилевского, О. Шпенглера и кончая А. Тойнби и П.А. Сорокиным.

И это, конечно же, не случайно, как и то, что признаки социально-экономического и политического происхождения почти не участвуют в процедурах выделения и классификации цивилизаций. Они очевидным образом уступают место признакам культурного происхождения: религиозно-культурным ориентациям и стереотипам понимания, отношения и поведения в мире природы и в мире людей, соответствующим им формам социальной организации быта и взаимоотношений, вплоть до мыслительных штампов, психологических клише, системы мифопоэтических персон и формул. При этом в исторически конкретном облике цивилизации особую роль играла и играет религия, настолько особую, что это дало основание А. Тойнби именно ее положить в основание своей классификации локальных цивилизаций, которая из всех существующих, пожалуй, наиболее полно и адекватно отражает локально цивилизованное многообразие исторической реальности. И это закономерно, так как именно религия отвечает за становление основных локально цивилизационных архетипов, которые уже на уровне коллективного бессознательного определяют цивилизационную специфику, сам характер локальной цивилизации, сплачивая людей в локально цивилизационную общность.

Уже только это дает основание полагать, что в феномене цивилизации, по всей видимости, находит свое отражение не просто другая, по сравнению с формационной, а именно принципиально иная историческая реальность, с иной логикой развития, с иными закономерностями, в которых человек воспроизводит себя как человека во всей полноте своей сущности, а не только и не столько в аспекте производства основ своего материального бытия. Цивилизация предстает как иной уровень и иная форма интегративности истории, с иными, более широкими и глубокими основаниями бытия и идентификации, с иной субъектной базой, а потому с иной логикой исторического развития, глубоко связанной с формационной, социально-экономической и политической, но не определяемой ею до конца и, главное, связанной с ней таким образом, что превращает ее в часть целостной логики развития цивилизации, как последнего и самого фундаментального основания бытия истории, самого способа организации и проживания бытия истории как истории.

Все это придает особое значение феномену цивилизации, процедурам его категоризации и в этих процессах, в первую очередь, пониманию цивилизации как особой социальной общности людей - цивилизационной. Ее суть в том и заключается, что цивилизация есть не столько экономическая, политическая или какая-нибудь иная общность, сколько именно этнокультурная, общность по самым глубоким основаниям интеграции людей, которые исчезают из истории вместе с исчезновением самих людей, исходных основ их идентичности, как людей определенного этноса и определенной культуры. По этой причине, считая, что все рассмотренные выше основания цивилизационной общности людей, выделения и классификации локальных цивилизаций отнюдь не исключают, а, напротив, взаимодополняют друг друга, вместе с тем необходимо признать, что это происходит лишь на основе особого статуса этнического и культурного оснований общности, их единства в деле интерпретации оснований цивилизации как специфической социальной общности людей - цивилизационной.

При этом этнос очень точно указывает на специфическую субъектность цивилизационной общности. Ее персонифицирует конкретная этническая общность, которая есть результат этногенеза - процесса интегрирующего в себе как природно-географические, биогенетические, так и социокультурные факторы эволюции человека, взятые не просто в их единстве и взаимодействии, а в единстве и взаимодействии на всю их историческую глубину. Этнос центрирует на себе всю историю природы и историю людей, выражая их взаимовлияние в предметной специфике своей телесности. Она всегда этнически своеобразна, отражая своеобразие как природной среды, историю взаимодействия с ней человека, так и своеобразие социальной среды и в ней, прежде всего, историю взаимодействия одного этноса с другим в процессе метисации, на уровне межэтнических браков. И в том и в другом случае и природная, и социальная среда отражаются в этносе всегда особым образом через изменение человеческой телесности. В этом смысле этногенез - процесс биосоциальный, в котором человеческая телесность есть биологический итог этого процесса - результирующая всех изменений человеческого тела как вследствие адаптации к изменяющимся условиям природной среды, так и процессов смешения этносов друг с другом или, напротив, их длительной изоляции.

Такая трактовка феноменов этноса и этногенеза несколько отличается от той, которая дается им в концепции этногенеза Л.Н. Гумилева. В ней этнос естественно сложившийся на основе оригинального стереотипа поведения специфических правил и стандартов поведения - коллектив людей, существующий как система, которая противопоставляет себя другим подобным системам, исходя из ощущения комплиментарности. Соответственно, этногенез предстает как процесс возникновения, развития и исчезновения этносов, их основы стереотипа поведения. В этом процессе исчезают не сами люди, они входят в состав новых этносов, исчезает определенная система поведения, некогда связывающая этих людей воедино, делавшая их "своими".

Такая интерпретация этноса, вскрывая его социокультурную составляющую - одна этническая группа действительно отличается от другой стереотипом своего поведения и не только им,- вместе с тем напрочь игнорирует собственно этническую компоненту этноса. А она сохраняет себя во всех социокультурных изменениях и до тех пор, пока сохраняет в них свою биологическую суть и специфику, свою антропологию. Этнос - это еще и нечто, что написано на лице, это расовая и этническая антропология, играющая далеко не последнюю роль в актах этнической идентификации. Она базируется не только на стереотипах поведения, но и в не меньшей степени на биологических особенностях этноса.

Скажем больше: этнос - это общность, проявляющаяся в стереотипах поведения именно потому, что предварительно есть общность, воплощенная в человеческой телесности. И в таком своем качестве она может изменяться, прежде всего, через процедуры этнических синтезов одного этноса с другим главного события любого этногенеза. Вот почему далеко не всякое изменение стереотипов поведения ведет к изменению этнических основ этноса, но всякое изменение этих основ ведет к изменению стереотипов поведения. И это закономерно, потому что возникает новый этнос или он включает в себя новые этнические группы, а это всегда новая культура, новые основы и ценности идентичности или их видоизменение, менее или более существенное. Но в любом случае и те и другие изменения имеют биологическую соотнесенность и основу в этнических синтезах, в частности, в тех процессах, которые протекают на генетическом уровне, уровне генофонда этноса.

В этой связи весьма показательно, что во всех процессах этногенеза само социальное, его влияние в итоге находит свое воплощение в биологической специфике телесности людей, составляющих этническую общность, в ее типических антропологических особенностях, которые в этническом самоопределении неизбежно играют особую роль. В итоге этнос - это всегда и прежде всего состояние тела, это общность на базе общности типических антропологических особенностей, закрепленных генетически и, следовательно, передаваемых по наследству. Они неизбежно варьируются в ту или другую сторону от общей этнической нормы для данного этноса, но от этого не перестают быть биологическими особенностями, закрепленными в самой телесности человека, с исчезновением которых исчезает сам этнос.

Как биологические особенности, они отличаются высочайшей устойчивостью к изменениям, а потому этническая составляющая истории - самая постоянная и объективная в истории. Рождаются, расцветают, гибнут империи, культуры, цивилизации, но этнос умирает последним, ибо этнос - генетический тип, общность кровного родства, а значит, и происхождения, которое нельзя так просто преодолеть, как нельзя преодолеть прошлое, историю. Это общность во всей биологической составляющей истории человека как истории его тела. Этнос - это биологическое воплощение в теле человека всей истории человечества. И уже только поэтому этнос не может быть чисто биологическим феноменом и уж тем более чисто биологической общностью. Этнос биосоциальная общность, в которой культурная составляющая играет вполне определенную роль.

Строго говоря, не может быть этнической общности, коль скоро она является человеческой, общностью людей, вне культуры. Подлинно этнической она может стать, только став подлинно культурной общностью. Этнос вне культуры - это допустимое абстрагирование от культурной составляющей этноса для понимания его выраженной биологической основы, того, что это всегда состояние тела. Но этнос становится еще и состоянием души, когда включает в себя культурную составляющую, благодаря которой этнос, собственно, и становится не просто этнической, а именно этнокультурной общностью.

Это новая и чрезвычайно важная грань этноса, возникающая в нем тогда, когда он превращается или находится на пути к превращению в субъектную основу цивилизации. Но в качестве таковой он может утвердить себя только тогда, когда культура станет душой этноса, связующим основанием его бытия и превращения из этнической в этнокультурную общность и далее в такие формы конкретного воплощения этой общности, как род, племя, народность, нация - в феномены, как никакие другие персонифицирующие в себе неразрывное единство этнического и культурного начал истории в их предельной конкретности.

Однако это не изменяет главного в этносе: этническое - это начало, через содержание которого в культуре представлена идея кровного родства и вырастающая из нее идея общности происхождения. Этническая идентичность, в отличие от национальной, питается идеей не просто культурного и духовного единства, а именно кровного, восходящего к биогенетическим основам истории, к самым глубоким основам единства любой общности людей. А потому этнос как этнос живет не только и не столько идеей социокультурного, сколько биогенетического наследования и, соответственно, биогенетического единства и общности людей. Этнос преформирует идею кровного родства и единства происхождения во всех без какого-либо исключения исторических общностях людей.

Но только благодаря культурной составляющей этнос выступает социально самым широким, исторически самым глубоким, культурно самым высоким интегратором людей. Именно на культурной основе этнос превращается в абсолютный субъект истории, в котором сплавлено все, что было в истории и что есть история в ее предельной конкретности и, прежде всего, на уровне архетипов сознания и мышления, отношения и поведения, архетипических ценностей и смыслов бытия. Они носят этнически выраженный характер, обобщая итоги всей истории социо-культурного развития этноса, являясь при этом не просто итогами, а такими, которые выдержали проверку временем, практикой самого исторического творчества и вытеснены в сферу бессознательного, на уровень архетипов коллективного бессознательного. Этим один этнос всегда отличается от другого. Но они отличаются друг от друга по всей глубине и ширине своей культуры, по всем азимутам своего культурного бытия.

В итоге культура обретает своего основного субъекта в этносе, становится не культурой вообще, а культурой конкретного этноса, а этнос обретает самого себя, свою неповторимую душу, свое культурное содержание и бытие, становится не этносом вообще, а исторически конкретным этносом. Культура дает ему имя, а вместе с ним дает ему и историческое бытие как этносу. На базе всего этого сама история обретает субъектность, перестает носить анонимный характер, превращаясь в историю форм исторического творчества этнокультурных общностей, вместе с которыми и на основе которых обретает основного субъекта локальная цивилизация. Так через этнос и культуру, через этнокультурную общность и формы ее исторического творчества история становится историей локальных цивилизаций, обретает саму цивилизационную логику бытия и развития как логику форм исторической активности конкретных этнокультурных общностей людей.

Таким образом, между цивилизационной и этнокультурной общностью людей, между цивилизационной логикой истории и логикой жизнедеятельности и форм исторической активности этнокультурных общностей существует полное совпадение. Этнокультурная общность и есть та общность, на основе которой общность людей становится цивилизационной, выражая и специфицируя в себе цивилизацию и как стадию развития социальности, и как способ бытия и инобытия культуры в истории. Этнос и культура и есть то, на чем базирует свое бытие в истории локальная цивилизация. В субъектном отношении она складывается как исторически конкретный способ связи в истории конкретных этносов и культур. При этом в локальности цивилизаций фиксируется не стадия развития культуры или истории в целом, а способ их бытия на базе конкретности исторического творчества конкретных этнокультурных общностей людей. Именно этим: субъектностью - конкретностью этнокультурных общностей людей; содержанием - конкретностью истории, социальности, культуры, духовности; способом - конкретностью способов их объективации в своей истории и, следовательно, формами своего исторического творчества одна локальная цивилизация отличается от другой.

Не возникая вместе с самим феноменом цивилизации как новым типом социальности, локальная цивилизация вместе с тем есть результирующий итог его саморазвития, закономерный и необходимый результат цивилизационного переворота эпохи неолита - появления нового субъекта истории, развитых этнокультурных общностей людей, их специфических форм исторического творчества, способов проживания и объективации своей культуры, социальности и духовности в истории и самой истории. При этом, как субъект, в силу конкретности географических, исторических и культурных условий, он не может быть единым для всего исторического пространства бытия цивилизации, неизбежно приобретая этнокультурное своеобразие, вместе с которым этнокультурное своеобразие приобретает и цивилизация, оно становится цивилизационным своеобразием, на этой основе отличая одну локальную цивилизацию от другой.

Именно с этого момента история человечества становится историей локальных цивилизаций, их возникновения, расцвета и гибели, а вместе с ними возникновения, расцвета и гибели их субъектных носителей - конкретных цивилизационных, этнокультурных общностей людей. Локальная цивилизация оказывается субъектно центрирована на этнокультурную общность. Она сохраняется до тех пор, пока сохраняется ее субъект - этнокультурная общность. Ее кризис превращается в кризис локальной цивилизации. И это закономерно не только в той связи, в какой историю делают люди и в какой, следовательно, кризис их социальности, культуры, духовности, самого способа их объективации в истории превращается в кризис самих людей, но и в той, в какой локальная цивилизация интегрирует в себе этногенез и культурогенез истории, то есть имеется исторический синтез на базе социогенеза этнической и культурной истории людей. Синтез социоэтнокультурогенеза истории - вот что такое локальная цивилизация в истории.

Но, в конечном счете, вопрос о локальной цивилизации - это вопрос, прежде всего, о конкретной сущности цивилизационной общности людей, этнокультурной общности: о ее истории, формах исторического творчества, содержании социальности, культуры, духовности, способах их объективации в истории. Все это, составляя цивилизационнообразующий потенциал этнокультурной общности, лежит в основе выделения и классификации локальных цивилизаций. В связи с этим нельзя не видеть, что локальных цивилизаций возникло ровно столько, сколько возникло этнокультурных общностей с цивилизационнообразующим историческим потенциалом. При этом очевидно, что не всякий этнос создает цивилизацию. На это способен лишь такой этнос, который в состоянии создать культуру с цивилизационнообразующим потенциалом. А в качестве таковой она обнаруживает себя в истории, если способна создавать символы Веры, ценности и смысла жизни, сами способы бытия в истории, отличные от всего этого, создаваемого на базе других культур.

Больше того, цивилизационнообразующий потенциал культуры - это всегда такой, который обладает цивилизационноинтегрирующим потенциалом, способен стать основанием для бытия этноса, сплотить его в этнокультурную общность, сделать его конкурентно способным в истории, стать средством для выживания в истории. На это способна лишь такая социальность, культура, духовность, такие символы Веры, ценности и смысл жизни, сам способ бытия в истории, которые становятся формами и способами бытия прогресса в истории. Цивилизационнообразующий потенциал у культуры есть, и он сохраняется в этом качестве до тех пор, пока он есть потенциал общественного прогресса, пока в этих культурных формах бытия бытийствует содержание, идеалы и ценности прогресса, пока сама этнокультурная общность способна вынести бремя общественного прогресса, стать основанием и олицетворением его бытия в истории.

В этом процессе обращает на себя внимание следующая закономерность: чем глубже в прошлое истории человечества, тем чаще один этнос в состоянии стать основой становления и развития цивилизации, и, напротив, чем ближе к современности, тем субъектная база становления и развития цивилизации становится все более полиэтничной. Это, разумеется, не случайно. Цивилизационная моно- или полиэтничность отражают, в первую очередь, усложнение, по мере общественного прогресса, задач исторического развития. Глубина и масштаб проблем исторических преобразований становятся таковыми, что оказываются по силам лишь объединенным историческим усилиям и творчеству нескольких этносов, на этой основе вступающих в цивилизационное единство.

При этом они могут принадлежать не только к родственным, но и к разным этносам и даже к разным расовым группам и, что еще сложнее и противоречивее, даже к разным религиозным системам и, следовательно, к разным культурно-историческим типам. Но, несмотря на это, обнаруживать поразительное единство в самом способе проживания своей культуры, социальности, духовности, самой своей истории. В реальной истории - это, как правило, результат длительного и продуктивного сосуществования в одном историческом и культурном пространстве, которое, несмотря на все этнокультурные различия, выковывает общность в формах исторического творчества, а через них и сознание общности исторической судьбы, формирующего интеграционный потенциал и по другим основаниям бытия в истории.

Хотя более органичными в истории оказываются цивилизации с разными этносами и расовыми группами, но принадлежащие к одной или родственным религиозным системам и культурно-историческим типам. Это лишний раз обнаруживает то, что люди остаются людьми, а потому интегрируются не по признакам крови, а по принципам души и что, следовательно, цивилизация является больше культурным и духовным, нежели этническим и расовым объединением. Хотя в реальной истории эти составляющие цивилизации обычно коррелируют между собой в гораздо большей степени, чем в чистой теории, отражающей господствующую историческую тенденцию в ее исторической чистоте, незамутненной конкретными обстоятельствами времени и места, в частности, реальностью ее величества исторической случайности.

Переход по мере общественного прогресса от цивилизационной моно- к полиэтничности отражает и другую тенденцию исторического развития усиление всех форм интеграции в мировой истории. Цивилизационная общность локальная цивилизация - является вершиной всех интеграционных процессов истории. В ней мировая история подводит итог всем своим интеграционным процессам, из которых выживают лишь те, которые в состоянии вписаться в локальную цивилизацию, в исторический контекст процессов цивилизационной интеграции. Она втягивает в себя все, что может идентифицировать с собой, и все стремится к ней как к конечной, абсолютной основе своей идентификации.

В этом смысле локальная цивилизация не может быть нечто иным или нечто большим того, что она есть,- абсолютным максимумом истории, в данном случае для всех интеграционных процессов в истории, ибо выступает началом и концом всех процессов идентификации в истории - исторической, культурной, религиозной, ментальной, архетипической. Она стремится интегрировать в себе все, что принадлежит или даже только может принадлежать ей: любой этнос, любые исторические, культурные, религиозные или ментальные спецификации все стремится объединить и по возможности унифицировать в себе, сделать частью своего бытия, своей сущности как локальной цивилизации. Она живет этими потоками цивилизационной интеграции, унификации и идентификации. Остановить этот процесс значит остановить жизнь цивилизации как цивилизации.

Выступая самой широкой, предельно возможной формой объединения людей, локальная цивилизация вместе с тем имеет свои ограничения на имплантацию в свою цивилизационную ткань ткани любого исторического, культурного и этнического происхождения, любой цивилизационной реальности. Существует эффект цивилизационной невосприимчивости, доходящий до цивилизационной несовместимости, несовместимости на уровне символов Веры, базовых ценностей и смыслов жизни, самих способов проживания своей истории, наконец, на уровне архетипов бессознательного. Все это и многое другое неизбежно будет создавать трудно преодолимые препятствия на пути возможности любых интеграционных процессов в истории. Они, как правило, ограничиваются границами локальных цивилизаций. Поэтому не стоит преувеличивать интеграционный потенциал современной истории. Если считаться не с тем, какую историю мы хотели бы иметь, а с тем, как она реально складывается, то придется примириться с тем, что межцивилизационная интеграция - это, скорее, исключение, чем общее правило в мировой истории.

Локальная цивилизация стремится сохранить себя, основы своей идентичности вопреки всему и несмотря ни на что, а потому идет на межцивилизационное взаимодействие, преследуя цели, далеко стоящие от целей межцивилизационной интеграции, складывания некой единой общечеловеческой цивилизации. Последняя, как реальность, предстает в нескольких своих формах, ни одна из которых напрямую не связана со статусом непосредственной исторической действительности. Первая - общечеловеческая цивилизация предстает не как нечто существующее наряду с локальными цивилизациями в качестве некой иной, особой, рядом или поверх их стоящей реальности, а как нечто данное только через всю совокупность уже существующих локальных цивилизаций. В этом смысле это не самостоятельно существующая цивилизация, а лишь особая система, выражающая существование уже всех существующих локальных цивилизаций, если хотите, специфический способ связи их друг с другом, имеющий для всех них значение лишь только после их собственной реальности в истории, но никак не вместо них.

Вторая форма реальности общечеловеческой цивилизации определяется природой первой - тем, что если это интеграционно-суммированная система всех уже существующих локальных цивилизаций, то она, соответственно, есть лишь выражение сущности этой системы, абстрактно-всеобщей природы всех локальных цивилизаций, того всеобщего в их содержании, которое бытийствует в конкретной природе каждой из них и нигде более. В этом своем статусе общечеловеческая цивилизация предстает в качестве абстракции, и ничего более как абстракции, выражающей общую сущность всех локальных цивилизаций.

В третьей форме своей реальности общечеловеческая цивилизация предстает не как сложившаяся историческая реальность, а как возможный исторический идеал - нечто, что только еще может стать реальностью при определенном течении исторических процессов, главной составляющей которых должно стать слияние всех локальных цивилизаций в одну-единственную. И весь вопрос в этой связи заключается в том, чтобы история обнаружила потенциал цивилизационной интеграции, необходимый для становления такой цивилизации,вопрос прогностический, а потому до конца не решаемый средствами современной науки, которая вместе с тем многое проясняет в истоках повышенной проблематичности реальности такого потенциала цивилизационной интеграции не только у современной, но и у будущей истории.

Наконец, последняя, четвертая форма реальности общечеловеческой цивилизации в современной истории: в качестве способа осознания человечеством своего единства - биогенетического, социально-деятельного, исторического, космического, перед лицом внеземных цивилизаций, для которых все мы, несмотря на все наши действительные и лишь только кажущиеся различия, являемся единым целым - одной человеческой цивилизацией, цивилизацией людей, Homo sapiens. И это единство в нашем сознании, сам факт осознания такого единства имеет далеко идущие последствия и прежде всего нравственного порядка: сознание общечеловеческого единства - это то основание в нашем сознании, которое должно определить отношение к другому, другой локальной цивилизации, как к продолжению себя, своей собственной цивилизации. Мы порой склонны недооценивать роль сознания в истории. А зря, ибо того, чего нет в сознании, не будет и в истории. Поэтому осознание общечеловеческого единства - важнейшее условие для цивилизованного отношения друг к другу, одной локальной цивилизации к другой, для того, чтобы оно и как сознание, и как отношение вообще стало фактом объективной реальности.

Вместе с тем надо постоянно чувствовать принципиальность различий, существующих между формами субъективной и объективной реальности в истории, между тем, что является лишь фактом нашего сознания или дальним историческим идеалом и наличной социально-экономической и культурной реальностью, между желаемым и действительным, между утопией и реальностью, между возможным и невозможным в истории, дабы незаметно для себя не оказаться вне истории, вне контекста возможного в совершающейся, наличной истории, вытесненным в пространство исторического абсурда и хаоса. А потому то, что является историческим идеалом или пока что фактом лишь нашего сознания, следует признать в качестве нечто такого, что еще очень далеко отстоит от того, чтобы стать действенным фактором и действительным фактом реальности самой истории.

Не следует торопить историю быть такой, в какой нам хотелось бы жить, какой она нам кажется лучше, чем она есть на самом деле. Кроме того, в ней вообще не все возможно, даже самое гуманное, доброе, прекрасное, гармоничное и, тем более, сразу. История вообще сторонится абсолютизированных форм существования, в них она не живет, в них она умирает. Ведь самое гуманное может, как это ни странно, оказаться не менее разрушительным, чем его прямая противоположность и именно потому, что для своей реальности потребует разрушения всей исторически сложившейся реальности, ее насильственной подгонки под свою абсолютизированную и уже только в этом смысле утопическую природу.

Утопия в истории очень часто произрастает из исторического идеала, вообще из идеализированных форм человеческого бытия, которые, как идеализированные, абсолютно абсолютны для форм конкретного бытия и именно поэтому абсолютно разрушительны по отношению к их конкретной природе. Они разрушают ее не просто преждевременностью своей реализации в истории, а своей абсолютизированной природой, тем, что такое бытие не выдерживает ни одна конкретная реальность. Вот почему для того, чтобы оставаться на почве исторической реальности, а не утопии, необходимо не просто больше считаться с господствующими в ней реальностями, с тем, как они сложились в переживаемый момент истории, с действующими и действительными историческими тенденциями развития, а жить ими, их осуществлением в истории, а не идеализированных форм исторического бытия.

А реальности современной истории таковы: всемирная история была, есть и в научно обозримой перспективе останется историей локальных цивилизаций, историей углубления межцивилизационных связей, но никак не межцивилизационной интеграции, образования некой единой общечеловеческой цивилизации на основе единых, лишенных всякого этнокультурного, а потому и исторического разнообразия, общечеловеческих ценностей. Последние реальность, но лишь как абстракция от их реального существования в конкретных этнокультурных формах. И иным способом, как только посредством реальности в конкретных ценностях конкретных этнокультурных общностей, общечеловеческие ценности существовать не могут, как не может существовать сама по себе абстракция, к примеру, плода отдельно от реальности конкретных плодов - груш, яблок, слив, абрикосов?

Она, как абстракция - реальность, реально существующее свойство всех плодов, то предельно общее в их содержании, которое бытийствует, однако, не само по себе, а лишь в конкретных грушах, яблоках, сливах? и только так, а не иначе. Иначе оно просто не может быть, быть просто реальностью. Аналогичным образом и общечеловеческие ценности - реальность, реально существующие свойства всех конкретных ценностей всех этнокультурных общностей, то предельно общее, высшее гуманистическое в их содержании, которое бытийствует, но также не само по себе, а лишь в конкретных гуманистических ценностях конкретных этнокультурных общностей. Иного способа для того, чтобы стать реальностью, у них просто нет.

Все это имеет ряд следствий принципиального порядка: нельзя жить одними абстракциями от реальности. Подобно тому, как реальный, а не надуманный человек питается не абстракцией плода, а реальными конкретными плодами, точно также он живет реальными ценностями той культуры, в терминах и смыслах которой он реально живет и в которых реально существуют сами общечеловеческие ценности. А это значит, что всякая попытка навязать какой-то цивилизации примат общечеловеческих ценностей над ее собственными, этнокультурными есть не что иное, как попытка заставить ее жить не реальными, а абстрактными ценностями, не реальностью в реальности, а абстракцией в абстракции, не своей историей, а общечеловеческой, то есть, по существу, чистой абстракцией, а потому и утопией, ибо абстрактное может реализовать себя в истории лишь в связи с конкретным, только воплощаясь в природу конкретного.

В этом смысле есть еще один из источников утопического в истории - это презрение к реальности конкретного, непомерная ангажированность его всеобщей природой, попытка переложить акценты бытия не на единство, в котором пребывает бытие конкретного и абстрактного, единичного и всеобщего, а на само абстрактное и всеобщее как таковые, только на один из аспектов бытия - не на все бытие, а лишь на его всеобщую абстрактную природу. В реальной истории и в рассматриваемом аспекте все это ничем, кроме как сломом цивилизационной, культурной, аксиологической идентичности, закончиться не может. А в конечном итоге и нечто худшим - освобождением культурного и аксиологического пространства одной локальной цивилизации для его захвата и отнюдь не общечеловеческими ценностями, а этнокультурными ценностями иной локальной цивилизации.

Таким образом, общечеловеческие ценности не могут стать основой для становления общечеловеческой цивилизации, как не может абстракция стать основой реальности конкретного. В действительности, существует как раз обратное соотношение - конкретное есть основа реальности абстрактного, оно порождает его из глубин своей конкретности в качестве того общего и всеобщего в своем содержании, которое характеризует весь класс феноменов данной конкретности. Поэтому подобно тому, как абстракция плода не может стать основой реальности конкретных плодов, так и абстракция общечеловеческих ценностей не может стать основой реальности конкретных локальных цивилизаций и уж, тем более, общечеловеческой. Абстракция может стать основой бытия только абстракции, абстракция общечеловеческих ценностей - основой бытия общечеловеческой цивилизации, но только в качестве абстракции. И вместе с тем, и это стоит подчеркнуть особо, и общечеловеческие ценности, и общечеловеческая цивилизация - это не иллюзии, а все-таки часть исторической реальности, ее всеобщая составляющая, но именно поэтому существующая не сама по себе, а лишь после и на основе реальности локальных цивилизаций, но никак не наоборот - до или, тем более, вне локальных цивилизаций и их системы ценностей.

Именно потому, что в реальной истории общечеловеческая цивилизация складывается не из себя самой, а из всей совокупности абсолютно самоценных и не сводимых друг к другу локальных цивилизаций, ни одна из которых не может претендовать на статус общечеловеческой, именно поэтому ни одна из систем локальных ценностей, порожденных данными цивилизациями, точно так же не может претендовать на статус общечеловеческой. Это стоит подчеркнуть особо, перед фактом множащихся попыток представить одну систему ценностей одной локальной цивилизации - западной в качестве единственно универсальной, общечеловеческой. Реально же общечеловеческое, как ценность, существует лишь как абстракция от того предельно общего содержания, которое бытийствует в конкретной системе ценностей всех локальных цивилизаций и культур.

В настоящее время все локальные цивилизации находятся в состоянии углубления межцивилизационных связей и отношений. В этом смысле мир становится более взаимозависимым, в том числе и потому, что всякая локальная цивилизация стремится воспользоваться цивилизационным историческим потенциалом развития иной локальной цивилизации для усиления и саморазвития основ собственной, но никак не для их преодоления. Тенденцию к взаимодействию и единству современных локальных цивилизаций не следует путать с тенденцией к их единообразию. Если первая имеет место в современной истории и явно набирает силу, то для реальности второй нет никаких оснований, в том числе и по причине общеэволюционного свойства: все, что хочет принадлежать прогрессу, вынуждено изменяться с неизменным ростом многообразия содержания и уж, по крайней мере, с его сохранением, хотя бы потому, что сохранение многообразия является главным условием стабильности всех материальных систем, самой возможности их существования и развития.

Мировая история не может игнорировать реальности этой общей диалектической закономерности развития. Она не может унифицировать свое цивилизационное многообразие, свести его к содержанию одной единой цивилизации, общей для всего человечества. Люди не могут повсеместно, во всех историко-географических регионах Земли мыслить и переживать свое бытие одинаковым образом, верить и поклоняться одним и тем же Богам, жить одними и теми же ценностями и смыслами бытия, быть похожими друг на друга так и настолько, чтобы быть неотличимыми друг от друга, принадлежать одной цивилизации, одной культуре, одной религии, одной ментальности. Всему этому препятствуют системные различия в климате, географии, истории, культуре, экономике, социальности, религии, духовности, самом способе их проживания в истории, которые обнаруживают люди, принадлежащие к разным локальным цивилизациям.

Люди разных цивилизаций по-разному понимают Бога, а потому и по-разному строят свои отношения с ним; иначе понимают человека в его онтологических и экзистенциональных измерениях, а потому иначе относятся к человеку, иначе строят отношения между собой, между индивидом и обществом, коллективом, группой; по-разному относятся к государству и политике, а потому инаковым образом утверждают себя как граждан; иначе смотрят на семейно-брачные отношения, а потому обнаруживают массу различий в отношениях между мужем и женой, родителями и детьми; имеют разные представления о свободе, равенстве, братстве, правах и обязанностях, любви и ненависти, добре и зле, жизни и смерти, о высших целях и конечных смыслах бытия? - по всем этим и многим другим параметрам одна локальная цивилизация отличается от другой.

И все это, несмотря на то, что все они - цивилизации людей и, следовательно, на то общее, что, несомненно, есть между всеми ими, будет препятствовать преодолению их локальности, выходу за пределы их цивилизационной идентичности, слому генетического кода их истории, превращению цивилизационного многообразия истории в цивилизационное единообразие. И не важно на европейской, американской или какой-нибудь еще цивилизационной основе, на основе каких систем ценностей будет достигаться цивилизационное единообразие. Важно другое: оно будет цивилизационным единообразием, а вслед за этим и концом истории - цивилизационной и культурной энтропией истории. А там, где набирает силу историческая энтропия, там набирает силу исторический хаос, и это, как правило, происходит там и тогда, где и когда пространство истории превращается в пространство реализации исторических утопий.

Таким образом, есть более чем серьезные основания сомневаться в том, что мировая история развивается в сторону цивилизационной унификации и единообразия, складывания единой, общечеловеческой цивилизации, в пределах которой окончательно преодолеваются специфические особенности локальных цивилизаций, их фундаментальные ценности. Ни одна система человеческих ценностей, даже самая гуманистическая, выработанная и выстраданная какой-то одной локальной цивилизацией, не может быть воспринята в качестве основополагающей для своего бытия другой цивилизацией без серьезной работы по ее адаптации к своим аксиологическим особенностям. В противном случае мы имеем дело не с развитием цивилизаций в истории, процессами взаимодействия и взаимовлияния культур и цивилизаций, а с процессами взлома культурной и цивилизационной идентичности, с цивилизационной и культурной агрессией, завершающейся великими потрясениями истории.

Следовательно, речь должна идти не о кризисе идеи "всемирности" в мировой истории - становлении единой, взаимозависимой истории единого, взаимосвязанного и взаимодействующего человечества, процесс, нараставший с незапамятных времен и достигший особого, переломного этапа к концу XX столетия, а о кризисе явно упрощенных представлений об интеграционных процессах во всемирной истории. Судя по всему, ее действительное развитие не центрировано на достижение исторического однообразия, не направленно к тому, чтобы воплотиться в исторические, культурные и духовные формы какой-то одной цивилизации. Это явно одна из очередных утопий евро-центристского исторического сознания, которое стремится свести все реальное и возможное многообразие истории к многообразию европейской цивилизации.

Ибо, когда речь заходит о единстве всемирной истории, общечеловеческих ценностях и общечеловеческой цивилизации, изначально предполагается, что в качестве таковых или таковой выступают, если не в основном, то преимущественно ценности и основы европейской цивилизации или ее американской разновидности. Никто не отрицает их несомненной значимости на данном этапе исторического развития для всего человечества, для известной и в определенных границах необходимой, а потому и неизбежной его европеизации, но не в таких же масштабах, с которыми связана потеря исторической, цивилизационной, культурной, духовной и вслед за всем этим и национальной идентичности. Мир человеческой цивилизации и культуры не может стать чем-то одним, какой-то одной цивилизацией и культурой - одной Америкой, миром только американской цивилизации и культуры, для этого он слишком сложен и слишком богат содержанием.

Вместе с тем всемирная история действительно стремится стать всемирной, единой историей взаимосвязанных цивилизаций и культур, живущих взаимодополняющим и взаимоусиливающим историческим, цивилизационным, культурным и духовным потенциалом друг друга, но отнюдь не таким, который направлен на поглощение и разрушение друг друга. Ибо это будет тенденцией не просто к войне, а к особой, цивилизационной, тотальной войне, главным свойством которой станет этнокультурный геноцид против культурных основ цивилизации и ее этнических субъектов. На эту сторону вопроса следует обратить особое внимание, так как в современной истории явно начинает просматриваться усиление цивилизационных аспектов в логике исторического развития, в частности, перенесение основных источников конфликтов из области экономики, политики и обслуживающей их идеологии, из области социально-классовых отношений в область этнокультурных, межцивилизованных отношений.

Основными источниками конфликтов здесь становятся куда более фундаментальные феномены истории - различия в самих архетипах культуры, социальности, духовности, в самом способе их проживания в истории. А потому границы, разделяющие цивилизации, могут превратиться в границы столкновений их системных интересов - геополитических, демографических, экономических, социальных, различия в которых будут подпитываться принципиальными различиями цивилизационного масштаба - цивилизационными противоречиями, противоречиями в самих способах понимания и отношения к миру, в самой системе исходных ценностей, определяющих сам способ проживания жизни в истории и истории в своей жизни. История человечества может превратиться в историю столкновений цивилизаций, разных исторических потенциалов развития, разных вариантов исторического развития, разных представлений о самой истории.

Соответственно, логика цивилизационных столкновений будет подчинена действию иной, не формационной, а цивилизационной логике истории, с иными источниками противоречий, самих противоречий, с иной субъектной базой, этнокультурной, с иными способами их разрешения и масштабами последствий, по сравнению с которыми все, что было до сих пор трагического в истории, будет казаться лишь жалкой прелюдией подлинного апокалипсиса всемирной истории. Не исключается и другое: тенденция к единству истории человечества, взаимозависимости локальных цивилизаций станет мощным противодействующим фактором для разрастания цивилизационных различий и противоречий до стадии конфликтов, столкновений и взаимоуничтожения цивилизаций. У цивилизационной логики истории уже только потому, что она является цивилизационной, должно быть больше возможностей для цивилизованного способа исторического развития, для разрешения средствами культуры если не всех, то главных противоречий человеческой истории.

Как сложится всемирная история - покажет будущее, но уже сейчас не вызывает сомнений более фундаментальный характер цивилизационной логики истории по сравнению с формационной, цивилизационных противоречий по сравнению с формационными, цивилизационной исторической реальности по сравнению с формационной. В любом случае не вызывает сомнений другое: наступающая историческая эпоха становится эпохой господства цивилизационных закономерностей, временем цивилизационного самоопределения истории, историей консолидации и размежевания локальных цивилизаций - освобождения от всего того, что им не принадлежит и ими не является и интеграции со всем тем, что им принадлежит и ими является.

Отражением именно этих тенденций стала идея многополюсного мира как основы представлений о строении современного мира и природе межгосударственных отношений в нем, имеющая, таким образом, локально цивилизационную основу. Идея многополюсного мира является иным, доктринальным выражением в принципах внешнеполитической деятельности двух взаимосвязанных и фундаментальнейших фактов новейшей исторической реальности: первый - современный мир состоит из истории множества взаимосвязанных локальных цивилизаций; второй - отношения между ними составляют и в научно обозримой перспективе будут составлять основное содержание не просто текущей политики, но и на этой основе мировой истории в целом.

Все это указывает на феномен локальной цивилизации и цивилизационную логику истории как на историческую реальность, место, роль и сущность которой в мировой истории до сих пор в полной мере не осознается, а потому и в полной мере не учитывается в практике исторического творчества. Не в меру ангажированные универсалистскими схемами истории, навязанными формационной логикой истории, мы заметно преуспели в преодолении цивилизационной реальности истории и как реальности нашего исторического сознания, и как реальности самой истории. Итогом этого стало то, что стало: нет, не просто примитивизация представлений об истории, но примитивизация и хаотизация самой истории, те цивилизационные тупики и потрясения, которые мы с неослабевающими усилиями втягиваем на евразийские просторы СССР, а теперь и России.

При этом справедливость сказанного нисколько не колеблет справедливости другого - бесспорной фундаментальности феномена общественно-экономической формации и формационной логики истории. Формационная историческая реальность - это реальность, которая была, есть и остается. Другое дело, она не является единственной, которой исчерпывается вся историческая реальность, вся логика истории. Это становится очевидным при сравнительном анализе феноменов локальной цивилизации и общественно-экономической формации. И, в первую очередь, основ их бытия в истории.

3. ОСНОВЫ ЦИВИЛИЗАЦИОННОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ

РЕАЛЬНОСТИ

Действительно, локальная цивилизация и общественно-экономическая формация отличаются друг от друга, прежде всего, основами своего бытия в истории. В этой связи для понимания исторической сущности любой формации определяющее значение имеют ведущие формационные качества любого общества отношения собственности и власти, группирующиеся вокруг и на основе формационнообразующего основания любой формации - способа производства материальных благ, этого исторически конкретного способа существования общества в природе, производства и воспроизводства основ его материального бытия. Но непосредственно именно господствующая форма собственности определяет историческое качество господствующих в нем экономических отношений, а господствующая форма политической власти - историческое качество господствующих в обществе социально-политических отношений.

Что же касается всех остальных явлений и процессов общественной жизни, то они оказываются производными от отношений собственности и власти, но при этом таким образом, что все они, не исключая и самой власти, приобретают социальное качество в зависимости, в конечном счете, от господствующей формы собственности, пронизываются ее содержанием, определяются ее исторической сущностью. Материальное бытие и в нем отношение собственности ведет за собой все остальные формы бытия человека в обществе.

Так складывается целостная органическая система общества, объединенная единым основанием, ведущими формационно-образующими качествами, придающими соответствующее формационное качество всем остальным явлениям общества, его свойствам, связям и отношениям, превращая его из общества вообще в исторически конкретное общество, в общество определенной формации-стадии исторического развития. Естественно, все это базируется на исторически определенном характере и уровне развития производительных сил определенном типе и уровне отношения с природой, формационная разновидность и конкретность которых порождает формационную разновидность и конкретность всех отношений людей друг к другу - экономических, социальных, политических?

Все это достаточно общеизвестные положения, как и то, что с точки зрения своих оснований формация фактически полностью выражает материальные основы общественной жизни. Формационное бытие общества есть, прежде всего, его материальное бытие, а формационная логика истории, соответственно, есть логика производства и воспроизводства материальных основ бытия общества в природе. Естественно, все это затрудняет поиск специфических материальных основ локальной цивилизации, на которых она базирует свое бытие не как формация, а как именно локальная цивилизация. Очевидно, что они должны быть, ибо общество не может жить одной культурой, как не могли жить одной философией Древняя Греция, одним правом - Древний Рим, одной религией Средние Века, одной политикой - Новое и Новейшее время, а вся мировая история одними войнами. Любой период истории человечества был, есть и всегда будет периодом производства и воспроизводства обществом материальных основ своего бытия и, следовательно, периодом экономического бытия общества. Однако поиски материальных основ локальной цивилизации, специфичных по отношению к формационным, пока не завершились нахождением таковых. Если не считать попыток специфику материальных основ цивилизации связать с технико-технологическим базисом, а формации - с экономическим.

Технико-технологический базис своими корнями восходит к производительным силам, есть их предметная, вещественная составляющая. Он есть результат опредмечивания технологических функций человека посредством превращения вещества природы и естественных процессов в рабочее вещество и технологические процессы. Корни экономического базиса восходят к производственным отношениям, то есть к той социальной форме, в которой существуют производительные силы. А потому лишь в абстракции можно отделить технико-технологический базис общества от экономического, как лишь в абстракции могут существовать отдельно друг от друга производительные силы общества от производственных отношений.

Но главное заключается в другом - локальная цивилизация не может жить одними производительными силами, хуже того, базировать свое материальное бытие на бытие лишь технико-технологического базиса, а формация не может жить лишь одними производственными отношениями, базировать свое материальное бытие на бытии лишь экономического базиса. Для нормального бытия в истории необходимо и то и другое - единство технико-технологического базиса с экономическим, производительных сил с производственными отношениями. Но это означает, что у локальной цивилизации нет своих специфических материальных основ, отличных от таковых общественно-экономической формации. И это именно так.

Формационная и цивилизационная реальность - две взаимосвязанные стороны одной и той же исторической реальности, базирующейся на одной и той же материальной основе. Она едина для всей исторической реальности, а потому не может быть одной для формационной и другой для цивилизационной. Локальная цивилизация живет теми же материальными основами, что и формация, и у нее нет и не может быть неких своих цивилизационных материальных основ, отличных от формационных, так как формационные основы истории и есть ее материальные основы. Следовательно, локальная цивилизация живет теми формационными материальными основами общества, которые являются господствующими на данном этапе его исторического развития. Она есть способ проживания обществом своих формационных качеств в их предельно конкретной исторической специфике, которая порождается как раз цивилизационной исторической реальностью как конечным источником всех спецификаций истории.

Таким образом, и это симптоматично, она находится не в формационной, а именно в цивилизационной исторической реальности и логике истории. Именно здесь концентрируются не только локально-цивилизационные архетипы социальности, культуры, духовности, но и специфический способ их объективации в истории. Именно с ними входят в историю этнокультурные общности в качестве главных субъектов цивилизационной логики истории и именно к ним они адаптируют все осваиваемые новые формационные качества и свойства общества, которые именно в этой связи и на этой основе приобретают свою локально-цивилизационную специфику.

В итоге оказывается, что исторического универсализма больше в формации и формационной логике истории, чем в цивилизации и цивилизационной. А потому, если формация испытывает давление исторической спецификации, то оно восходит к локальной цивилизации как к своей конечной исторической причине, к формам исторической активности этнокультурных общностей, которые и только которые придают историческое своеобразие всему, что попадает в пространство их исторического творчества. Формация живет цивилизацией как формой и способом своего предельно конкретного воплощения в истории.

В этом смысле формационный потенциал истории может быть реализован только на базе локальной цивилизации и цивилизационной логики истории. Нет ни капитализма, ни феодализма, на рабовладения вообще, есть исторически конкретные формы их бытия, которые они приобретают в связи и на основе цивилизационной реальности. Они - историческая реальность только как составная часть цивилизационной реальности, только став японским, американским или российским капитализмом, только тогда, когда реализуют свой формационный потенциал развития на базе определенной локальной цивилизации, ее саморазвития.

Она дает им реальность, как формационным качествам, лишь в той связи и мере, в какой они становятся формационными качествами конкретной локальной цивилизации, которая есть одновременно исходное и конечное основание исторической реальности, то, что порождает из себя конкретность истории и что воплощает ее в себе. Локальная цивилизация есть альфа и омега исторического существования, пространство и время абсолютной полноты его бытия. Все, что существует в истории, существует лишь только постольку, поскольку способно стать и становится моментом цивилизационной реальности. Все, что не обладает такой способностью, не обладает способностью просто быть, стать моментом исторической реальности вообще.

Локальная цивилизация выступает своеобразным критерием отбора на историчность, того, что вообще может стать исторической реальностью. Не все, что возможно в истории вообще, в частности, в истории одной цивилизации, может стать реальностью в другой. Не может Европа стать Азией, арабский Восток китайским Востоком, Россия Америкой; русский не может жить как японец, американец как китаец, немец как индус? Всему этому противится история, культура, социальность, духовность, сам способ их проживания в истории. Всему этому противится все и вместе с тем не столько собственность и власть, специфика отношений, ими порождаемая, сколько более глубокая реальность, восходящая к архетипическим особенностям сознания и бессознательного.

Всему этому противится не столько формационная, сколько цивилизационная реальность, которая, следовательно, обладает, если не большей, то более фундаментальной реальностью, чем формационная. Поэтому именно она адаптирует к себе формационные качества общества, а не формация цивилизационные. При всей неизбежной взаимоадаптируемости их друг другу, локальная цивилизация выступает адаптирующей, а не адаптируемой частью исторической реальности в том числе и потому, что есть не просто самая фундаментальная часть исторической реальности, а такая, с которой связан эффект ее целостности. Историческая реальность приобретает формы целостности как раз по мере того, как приобретает формы бытия локальной цивилизации. А диалектика части и целого такова, что, в конечном счете, не целое адаптирует себя к части, а часть адаптирует себя к целому и именно это делает ее частью, а не целым.

Все это указывает на феномен локальной цивилизации и цивилизационной логики истории не просто как на часть исторической реальности, а такую, которая обладает всеми свойствами особой фундаментальности. И это несмотря на то, что в основе материальных основ локальной цивилизации лежат формационные основы, лишь адаптированные к особенностям локальной цивилизации. В этом смысле цивилизационная логика истории неотделима от логики формационной. Локальная цивилизация вместе с формацией проживает свою историю. И стадия формационного развития общества есть одновременно с этим и стадия исторического развития локальной цивилизации, но не она определяет историческую сущность локальной цивилизации.

Не феодализм, не капитализм, не социализм определяют историческую сущность России. То, что делает Россию Россией, Китай Китаем, Америку Америкой, лежит в совершенно иной плоскости развития истории, чем та, в которой находятся формационные качества общества. Это со всей очевидностью свидетельствует о том, что есть основы общества и его истории, которые, не будучи материальными и формационными, несмотря на это, являются не менее фундаментальными. Они и составляют основу локальной цивилизации, ее глубинную и истинную сущность.

В самом деле, в основе локальной цивилизации не может лежать ни экономика, ни политика, ни отношение собственности, ни отношение власти. Не в том смысле слова, что локальная цивилизация обладает невозможным способностью обходиться без экономики и без политики, а в том, что не они составляют основу и сущность локальной цивилизации. Ведь смена не только основных, но и всех формационных качеств общества, происходящих в пределах одной и той же локальной цивилизации, не влечет за собой ее смены. Она как раз сохраняет себя при всех формационных изменениях, ибо сохраняется ее основа, то, что делает ее локальной цивилизацией. Очевидно, то, что остается неизменным, что сохраняет одну и ту же цивилизацию при всех исторических изменениях, и будет ее основой как локальной цивилизации. Что же не изменяется или почти не изменяется во всех формационных и исторических изменениях, сохраняя неизменной локальную цивилизацию и как локальную, и как цивилизацию? Просматриваются несколько оснований устойчивости.

Прежде всего, это сам субъект локальной цивилизации - этнокультурная общность. Историю делают не исторические законы, не божественный промысел, не великие идеи сами по себе, не бытие, которое определяет сознание, историю делают люди, а потому она сохраняется до тех пор, пока сохраняются сами люди, а точнее те социокультурные общности, которые они создают, вступая в историческое творчество. Оно - удел не отдельной, пусть даже и сверходаренной личности, а только общности людей. Нельзя творить историю, пусть в гордом, но в одиночестве, она предмет коллективных усилий людей, объединенных общими интересами, целями и смыслами исторического существования, всеми факторами интеграции и идентификации.

Именно поэтому история есть только там, где есть общности людей и ее, как истории, больше там, где эти общности не просто большие, а лучше организованны и более глубоко объединены общими факторами интеграции и идентификации. И до тех пор, пока будут существовать общности людей, в данном случае этнокультурная, будет существовать история, в данном случае как история локальных цивилизаций. Этнокультурная общность, ее уникальность и устойчивость есть исходное условие уникальности и устойчивости локальной цивилизации. Поэтому все, что разрушает этнокультурную общность, разрушает локальную цивилизацию и все, что способствует ее сохранению, способствует сохранению локальной цивилизации. Что же способствует сохранению этнокультурной общности и как этнической, и как культурной?

С одной стороны, это тотальное изменение, изменение всего, что можно изменить. И об этой стороне сохранения этнокультурной общности как субъекта локальной цивилизации следует сказать особо, чтобы не сложилось впечатление, что исторический застой, стагнация - чуть ли не единственное средство сохранения в истории. Как раз наоборот: история принадлежит одной партии - партии вечного изменения. Все, что хочет сохраниться в истории, должно изменяться. Но это должен быть не хаотический поток изменений, а исторический, то есть изменение должно быть изменением с сохранением исторической преемственности и основных форм идентичности в истории исторической, культурной, духовной. В первом случае историческая преемственность не позволяет истории при всяком историческом изменении начинаться как бы заново. Она превращает историю в собственно историю - не просто в процесс взаимосвязанный во времени, а в такой, в пределах которого происходит аккумуляция исторического содержания, благодаря чему история превращается в историческое развитие.

Таким образом, историческая преемственность и есть то, что позволяет сохраняться прошлому в настоящем, что актуализирует его бытие на всем пространстве бытия истории, превращая всякое изменение в истории в процесс сохранения самой истории. При всех реальных и возможных изменениях в истории в ней неизбежно, а потому всегда в той или иной мере сохраняется связь времен, "времен связующая нить". И это происходит благодаря не только исторической преемственности, но еще и тому, что лежит в основе самой преемственности. На эту сторону устойчивости истории, сохранения этнокультурной общности и вслед за ней самой локальной цивилизации стоит обратить особое внимание, ибо историческая преемственность - это только механизм сохранения истории, но еще не сама история, не то, собственно, что в ней сохраняется при всех изменениях.

А это, судя по всему, основы идентичности - исторической, культурной, духовной. Именно они сохраняются во всех изменениях истории, на этой основе сохраняя саму историю, образуя основу ее воспроизводства не в качестве истории вообще, а в качестве определенной истории, с конкретным культурным и духовным наполнением. При этом основы идентичности не могут измениться в принципе, так как в противном случае должна будет измениться сама история, культура, духовность, а точнее - они должны будут исчезнуть, уступив место другой истории, культуре, духовности, с другими основами идентификации.

Следовательно, история - это не только и не просто состояние экономики, социальности, политики, это еще и состояние души и в ней человеческого сознания. В конечном итоге все, что совершается в истории человечества, совершается не столько для человеческого тела, сколько для человеческой души. Полнота исторического бытия - это, в первую очередь, полнота бытия человеческой души. Там, в ее основах история находит все, что делает ее историей, что придает ей и ценность, и цель, и смысл. Там же находится и то, что умирает последним - основы идентичности - связующее начало всех времен и всех народов. Оно же является чуть ли не единственным персистирующим началом истории, то есть таким, которое присутствует и сохраняется во всех состояниях истории, культуры, духовности. В истории все течет, все изменяется, многое исчезает, но неизменными остаются основы идентичности - основы человеческой истории в основах человеческой души. Измените основы человеческой души, основы ее идентичности, и вы измените человеческую историю, она станет историей другой души, другой культуры и духовности - просто другой историей.

Таким образом, основы идентичности - исторической, культурной, духовной и есть то, что сохраняется во всех изменениях истории, сохраняет этнокультурную общность в качестве субъекта локальной цивилизации и на этой основе саму локальную цивилизацию и как локальную, и как цивилизацию. Их место в основах локальной цивилизации и истории в целом позволяет говорить о ценностях идентичности как о своеобразном генетическом коде истории коде цивилизационной идентичности истории, благодаря которому в сознании человека происходит акт идентификации по всем азимутам исторического, культурного и духовного бытия, что превращается в акт идентификации самой истории. В актах цивилизационной идентификации на любой стадии формационного развития и отчасти независимо от них сама история воспроизводит себя в качестве истории и в том цивилизационном и историческом качестве, которое определяется конкретностью содержания генетического кода истории. Место и роль генетического кода истории в истории человечества во многом оказывается аналогичным тому, которое занимает в истории эволюции жизни на Земле генетический код жизни.

Подобно тому, как генотип определяет то, какой будет форма жизни, ее видоспецифические особенности, так и генетический код истории определяет то, какой будет история - социальность, культура, духовность, сам способ их объективации в истории и самой истории, какими будут локальные особенности исторического творчества, локально цивилизационные особенности истории. При этом генетический код истории архетипичен. В нем аккумулируется вся история локальной цивилизации. А потому его изменение - занятие с крайне сомнительным смыслом, так как в этом случае предполагается изменение всей истории. Но это не по силам даже Богу. Даже Бог не может сделать бывшее не бывшим или, тем более, иным. Прошлое самодовлеет в настоящем, история в истории. По этой причине при любых масштабах насилия над историей, ее генетическим кодом, побеждает история, ее генетический код. Основы идентичности истории, культуры, духовности вновь будут воспроизводить себя и, следовательно, саму историю только в более извращенных формах.

Взлом цивилизационной идентичности, ее исторических, культурных и духовных основ, подобно взлому основ идентичности отдельной личности, ведущему к личностной патологии - шизофреническому раздвоению личности, ведет к исторической патологии - исторической шизофрении, раздвоению и растроению исторического, культурного и духовного самосознания и на этой основе к полной хаотизации истории, когда люди лишаются основ для бытия своей души и вслед за этим основ самого своего бытия в истории, которые исчезают вместе с исчезновением цивилизационной идентичности, ее исторических, культурных и духовных основ. История превращается в историю цивилизационных потрясений, потрясений основ истории и в той самой мере, в какой становится потрясением основ человеческой души. Пространство истории превращается в пространство безудержного разгула любых символов Веры, любых ценностей, любых смыслов, любой логики развития. История вместе с утратой своего генетического кода истории - основ идентичности лишается своего самоорганизующего начала.

В этом смысле генетический код истории и есть порядок в беспорядке. Он не позволяет истории быть какой угодно, осуществляться по произвольной логике истории, а только такой, которая соответствует цивилизационным основам и логике данной локальной цивилизации. Как архетипический феномен, генетический код истории отвечает за воспроизводство истории как истории локальной цивилизации, ее культуры и духовности, начиная с архетипических глубин. А потому генетический код истории есть абсолютный исторический феномен с абсолютной исторической величиной, который и которая не меняются в своей сущности в зависимости от исторического времени или исторических обстоятельств. Вопреки им, вопреки всему, что происходит в истории, генетический код истории упорно воспроизводит ту историю и ту логику истории, которые соответствуют его содержанию как архетипической основе истории. Все это требует более внимательно отнестись к его составу и содержанию, ибо они оказываются составом и содержанием основ локальной цивилизации и цивилизационной логики истории.

Прежде всего, что значит генетический код истории как архетипический феномен, как архетипическая основа локальной цивилизации и ее истории? Архетип - это самая глубинная часть основы истории, которая коренится не где-нибудь, а в основах человеческой психики - в коллективном бессознательном. Это глубинная часть психики, которая, в отличие от нашего непосредственного сознания, имеющего полностью личностную природу, имеет универсальную и безличную природу. Это своеобразная "вторая психическая система, имеющая коллективную, универсальную и безличную природу, идентичную у всех индивидов. Это коллективное бессознательное не развивается индивидуально, но наследуется. Оно состоит из предшествующих форм, архетипов, которые лишь вторичным образом становятся осознаваемыми и которые придают определенную форму содержанию психики"4.

Архетип - суть универсальные праобразы, праформы человеческого мышления, отношения, поведения, типичные способы понимания, отношения и поведения в мире. Он имеет приблизительно такое же отношение к психическому, как инстинкт к биологическому и есть универсальный регулятор психической жизни, своеобразный психический инстинкт глубочайшего залегания в основах человеческой души. Он - априорная форма психики. И, что весьма существенно, архетип не принадлежит отдельной личности, а только общности людей, в частности и, прежде всего, этнокультурной, а потому присутствует в личности лишь в той связи и мере, в какой она принадлежит конкретной общности людей, ассоциирует себя с ней. В этом смысле принадлежность к определенной общности людей, в данном случае этнокультурной, определяется принадлежностью к ее архетипическим основам. Архетип - это самый глубокий уровень личностной идентификации, идентификации с той общностью, с которой личность себя отождествляет. Эта операция отождествления-идентификации не может игнорировать архетипических основ, без которых она не просто не полна, а просто не может состояться.

К. Юнг сравнивал архетип с кристаллической формой, с системой осей кристалла, которые преформируют кристалл в растворе, выступая как силовое поле, распределяющее частицы вещества не произвольным и хаотическим образом, а всегда таким, которое соответствует внутренней природе кристалла. В психике таким "веществом" выступает весь внешний и внутренний опыт личности, организуемый согласно содержанию соответствующего архетипа этому силовому полю человеческой психики, преформирующему весь опыт личности не произвольным образом, а всегда таким, которое соответствует внутренней природе архетипа. Он предстает как система установок и реакций, определяющих жизнь человека, как единство познавательного образа и поведенческого акта, канализирующего мышление, отношение и поведение личности. А потому они не могут носить произвольного характера, а только такой, который актуализируется и направляется содержанием архетипа.

Его влияние невозможно преодолеть, ибо он аккумулирует в себе весь родовой опыт человека, всей его истории, культуры, духовности, на этой основе превращаясь в носителя базовых ценностей идентичности. И поскольку этот опыт - опыт не вообще, в его основе лежит опыт конкретной истории, культуры, духовности, конкретного субъекта истории - этнокультурной общности, то постольку и архетипы существуют не как архетипы вообще, а как архетипы конкретных этнокультурных общностей конкретных локальных цивилизаций. Они есть их неуничтожимая основа - основа этнокультурной общности как главного субъекта локальной цивилизации и вслед за этим самой локальной цивилизации и цивилизационной логики истории в целом.

Таким образом, генетический код истории есть система архетипов социальности, культуры, духовности этнокультурных общностей людей, способ кодирования и раскодирования их содержания, на базе которого происходит историческая, культурная и духовная идентификация этнокультурных общностей, их самоопределение в общем потоке бытия истории человечества, с неизбежным превращением ее в свою собственную, локально центрированную - ограниченную и организованную в историю, культуру и духовность локальной цивилизации.

Как генетический код истории, он складывается из архетипов троякого происхождения - исторических, культурных, духовных, в которых содержатся духовные, культурные и исторические коды локальных цивилизаций, способы кодирования и раскодирования их духовности и культуры, самой логики их бытия и развития в истории. Соответственно, у каждой локальной цивилизации формируется свой генетический код истории, свои исторические, культурные и духовные архетипы, свои способы кодирования и раскодирования духовной, культурной и исторической информации, а потому своя духовность, культура, история, свой способ бытия в истории, который становится способом бытия локальной цивилизации, ее истории, культуры, духовности.

Духовный код локальной цивилизации предстает как система архетипических представлений прежде всего о мире трансцендентных ценностей, целей и смыслов бытия, тех, которые в любом случае лежат за пределами наличных форм действительности. Духовность - это бытие в пространстве высших смыслов и ценностей бытия всего сущего, рожденных отношением тождества человека со всем сущим на уровне его субстанциальности. Они досягаемы для человека, но всякий раз как для нового человека, для нового субъекта истории, культуры, самой духовности, как результат огромной его работы над самим собой как человеком. Они результат трансцендирования человека к трансцендентному, преодоления человеком себя конечного, конечных форм своего бытия и выхода к освоению новых, высших и вечных ценностей и смыслов бытия, в ранее недоступных для себя их свойствах, связях и отношениях. Сакральную сердцевину духовного кода локальной цивилизации образуют представления об Абсолюте - Боге.

Бог един, но он един по-разному в разных цивилизациях, он по-разному представлен в них, по-разному осмысливается и по-разному переживается. И уже только это определяет различия в духовных основах локальных цивилизаций. Каждая из них в основах своего духовного бытия имеет свой духовный код, свою систему архетипических представлений о мире высших трансцендентных ценностей, целей и смыслов бытия, свои способы трансцендирования к ним, освоения, очеловечивания, одухотворения мира неочеловеченных, неодухотворенных сущностей объективной реальности. Всем этим одна локальная цивилизация отличается от другой. Там, уже из глубин архетипов духовности одна цивилизация начинает процесс своей спецификации, который завершается тем, что всякая локальная цивилизация живет в своем пространстве духовности, со своей иерархией высших ценностей и смыслов бытия, со своими представлениями о Боге, божественном и земном, вечном и преходящем, добродетельном и греховном, правде и лжи, со своими способами духовного бытия в пространстве духовности.

Духовность - это бытие в пространстве высших смыслов бытия. Бездуховное бытие - это бессмысленное бытие. А потому духовность - это процесс превращения пространства просто бытия в пространство осмысленного бытия, в пространство человеческих смыслов бытия. Для всякой локальной цивилизации они будут приобретать специфическое содержание. Всякая цивилизация живет в своем духовном пространстве, ибо по-своему превращает пространство просто бытия в пространство человеческих смыслов бытия. И то, что определяет сам способ этого превращения и, соответственно, его результат, это духовный код локальной цивилизации. При всех изменениях в истории и самой истории духовный код цивилизации сохраняется, а вместе с ним сохраняются основы духовной идентичности, всякий раз воспроизводящие бытие цивилизации в пространстве аутентичнных ее сущности духовных смыслов бытия. Духовный код локальной цивилизации умирает последним, а вместе с ним и сама локальная цивилизация.

Духовный код локальной цивилизации есть неотъемлемая и самая глубокая часть ее культурного кода. Ведь духовность - это высший цвет культуры, та сфера бытия, в которой культура подводит конечный итог своего саморазвития. Духовность выше там, где выше культура, и чем более развитой оказывается культура, тем более развитой и глубокой оказывается духовность. Это сообщающиеся сосуды одного бытия - человеческой души. В этом смысле культурный код локальной цивилизации можно уподобить коду ее души, которым кодируется и раскодируется весь мир человеческой субъективности локальной цивилизации, сами способы его проявления в образе жизни индивидов, в стереотипах их поведения и общения, в способах отношения к природе, другим людям, к самим себе. Всем этим уже на уровне субъективности - рационального и иррационального одна локальная цивилизация отличается от другой. И эти различия восходят к архетипическим основам и особенностям культуры локальных цивилизаций, к их основам в человеческой душе.

Душа цивилизации - это ее культура, душа культуры - это ее язык. Язык - это дом цивилизации, в котором он самый архетипический феномен. Именно язык кодирует, и в нем содержатся все коды и все смыслы культуры. Он есть непосредственная действительность души цивилизации, ее культуры, способ бытия и материализации всех ее ментальных структур. По этой причине цивилизация и язык находятся в отношениях тождества, она говорит только своим языком, смерть которого есть смерть самой локальной цивилизации. Вот почему всякая цивилизация, несмотря даже на всю свою реальную многоязычность, в действительности имеет все-таки один язык, говорит и мыслит на одном языке, языке цивилизационного общения, цивилизационной идентичности. Владеющий им владеет культурой цивилизации, ее душой, а значит, самой цивилизацией. Именно через язык, через пространство его бытия любой индивид, даже вопреки своему желанию, входит в пространство бытия цивилизации, оно становится пространством бытия его души. Язык цивилизации является самым мощным, действенным и наглядным фактором цивилизационной идентичности, действующим тем эффективнее, чем незаметнее. Язык есть последняя опора локальной цивилизации в человеческой душе, она же есть и основная.

Цивилизация - это способ бытия культуры в истории и самой истории в культуре. Она соединяет культуру с историей и историю с культурой, превращая их в единую историю - историю цивилизации. Но в этом единении и, следовательно, в истории цивилизации культура составляет и скелет, и плоть, и кровь цивилизации, она составляет гораздо больше - ее нетленную душу. Цивилизация есть все, что есть культура, она стремится воплотиться в культуре, стать культурой, но становится цивилизацией, ибо есть не только бытие культуры, но и ее инобытие. В культуре содержится компонент, который препятствует ей полностью раствориться в цивилизации, стать цивилизацией. Но для самой цивилизации это не имеет никакого значения, для нее ее бытие, как цивилизации, есть бытие в пространстве культуры, в пространстве ее архетипов - аксиологических, духовных, социальных. Для всякой локальной цивилизации они приобретают специфическое содержание, а потому всякая цивилизация творит культуру в соответствии со своими архетипами культуры.

Всякая локальная цивилизация по-своему соединяет культуру с историей и историю с культурой, имеет свой способ бытия культуры в истории и истории в культуре, а потому имеет и живет в своем пространстве бытия культуры, в котором по-своему развивает и объективирует культуру. И то, что определяет сам способ взаимопревращения пространства и бытия культуры в пространство и бытие истории и, тем самым, ее результат - бытие локальной цивилизации, есть культурный код цивилизации. При всех действительных и возможных изменениях в истории он остается неизменным, сохраняя основы культуры и культурной идентичности локальной цивилизации. Благодаря культурному коду локальная цивилизация воспроизводит себя в пространстве бытия своей культуры, воспроизводит свою культуру как образ жизни своей Души, в сущности, она воспроизводит свою неуничтожимую основу.

И последнее, что необходимо отметить, завершая анализ генетического кода истории. В его структуру входит сам исторический код истории в том его значении, которое позволяет осмыслить специфику самого способа проживания локальной цивилизацией своей истории. Все многообразие архетипов социальных, культурных, духовных, в своей совокупности образующих духовный и культурный коды локальной цивилизации, интегрируется в новое качество исторический код. В нем представлены архетипы, которые лежат в основе воспроизводства самой специфики исторического творчества локальной цивилизации в истории. Несомненно, эта специфика связана с реализацией духовных, культурных, социальных архетипов локальной цивилизации, но добавляет к ним совершенно новый содержательный момент, завершающий становление цивилизационной целостности, целостности ее архетипических основ. Исторический код локальной цивилизации кодирует и раскодирует сам способ объективации в ее пределах социальности, культуры, духовности, самой истории, специфику самого исторического творчества локальной цивилизации. Этим - самим способом проживания своей истории - одна локальная цивилизация отличается от другой и отличается уже на уровне архетипов своего исторического кода.

У каждой локальной цивилизации, несмотря на их общеисторическое и общецивилизационное единство, он достаточно своеобразен, обусловливая и своеобразие исторического творчества и на этой основе самой истории. Все различия, которые существуют между локальными цивилизациями в их понимании и отношении к Абсолюту - Богу, к миру трансцендентных сущностей, человеку, обществу, нации, государству, семье, детям, в их представлениях о смерти, жизни, свободе, воле, законе, равенстве, рабстве, любви, добре, зле, счастье, горе... о высших ценностях, целях и смыслах бытия - все это не уходит в никуда, все это присутствует в истории, определяя мотивы, нормы, стереотипы поведения и отношения ко всему сущему, к самой истории, а значит, и саму историю, сам способ ее проживания людьми. Он закодирован в историческом коде локальной цивилизации и остается неизменной и постоянной величиной на протяжении всей ее истории, образуя основы ее идентичности, основы для производства ее как истории данной локальной цивилизации. Они не могут стать иными, ибо это будет предполагать становление иного этнокультурного субъекта локальной цивилизации, а вслед за этим и иной цивилизации. Это будет предполагать просто замену одной локальной цивилизации другой, выход в пространство другой истории, с другим историческим, культурным и духовным кодами, с другой цивилизационной логикой истории.

Итак, генетический код истории - это не просто историческая реальность, а самый фундаментальный феномен именно цивилизационной исторической реальности, действенный фактор цивилизационной логики истории, неуничтожимая основа локальной цивилизации. Он есть совокупность духовного, культурного и исторического кодов истории, способ кодирования и раскодирования конкретных архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их проживания в истории и самой истории. Все это превращает генетический код истории в носителя всей системы архетипов социальности, культуры, духовности, лежащей в основах локальной цивилизации и образующей основу для исторической, культурной и духовной идентификации этнокультурной общности, для воспроизводства ее в истории в качестве главного субъекта локальной цивилизации и цивилизационной логики истории.

В генетическом коде истории происходит аккумуляция всей истории, не какой-то его отдельной формационной стадии, а именно всей истории, как истории данной этнокультурной общности. Благодаря этому он является соединяющим началом всех исторических стадий, периодов, эпох, не дает им распасться, превратиться в ничем не связанную последовательность времен и поколений. Он есть связующая нить времен и поколений и не где-нибудь, а в основах человеческой души. В связи с этим генетический код истории есть нечто большее: он аккумулирует в себе не только всю историю, но и все, что есть в истории, саму историю. Все в истории и своей сущностью, и своим содержанием уходит в сущность и содержание генетического кода истории. Именно он кодирует все, что есть история и что есть в истории, наделяя ее знаковыми и кодовыми смыслами определенной цивилизации и культуры. Он становится наиболее концентрированным воплощением истории, ее духа и души, ее исторической, цивилизационной и культурной сущности. Все это не остается рядом с историей, все это вновь воплощается в истории, объективируется и опредмечивается во всем, что претендует на явление или событие в истории, во всех новых формах объективированного, предметного и духовного бытия истории - в вещах, свойствах и отношениях и, главное, в самом человеке.

Каждый человек, актуализируя в себе и для себя предметные, объективированные и духовные формы бытия истории, воспроизводя себя в истории и историю в себе, осуществляет все это на основе раскодирования культурно-исторических, цивилизационных кодовых смыслов, распыленных во всем, что есть история и что есть в самой истории, в ее предметных, объективированных и духовных формах бытия. В этом процессе они становятся достоянием его души: генетический код истории, находящийся вне человека, в самой истории, становится состоянием его души, системой архетипов с цивилизационно определенным кодовым смыслом, основой для идентификации себя с определенной локальной цивилизацией и ее субъектом, этнокультурной общностью. И уже оттуда, из глубин человеческой души, генетический код истории в качестве главного цивилизационнообразующего и этнокультурного начала вновь возвращается в историю, начинает определять отношение человека ко всему сущему, все формы его исторической активности, сам способ его исторического творчества, бытия в истории и истории в себе. Так круг замыкается: история вне человека превращается в историю в человеке, на этой основе втягивая человека в историю, как в историю определенной локальной цивилизации.

Весь этот процесс и абсолютно все в этом процессе становится цивилизационно и этнокультурно центрированным и в той самой мере, в какой цивилизационно и этнокультурно центрированной оказывается душа человека. Она есть единственный, а потому и абсолютный по своему значению феномен, в котором и только посредством которого происходит кодирование и раскодирование генетического кода истории, его опредмечивание и распредмечивание в истории, сам процесс превращения истории в историю локальной цивилизации. Душа - основное место актуализации и воспроизводства истории в человеке и человека в истории и как истории локальной цивилизации, и как человека локальной цивилизации. Душа - основной дом бытия локальной цивилизации, генетического кода ее истории, который становится генетическим кодом истории в той самой мере, в какой становится генетическим кодом человеческой души.

Таким образом, генетический код истории и есть та основа общества и его истории, которая, не будучи материальной и формационной, несмотря на это, является не менее фундаментальной, образуя основу локальной цивилизации - цивилизационной исторической реальности и логики истории. И эта основа находится не где-нибудь, а в основах человеческой души, в ее архетипических глубинах. И это не должно обескураживать с позиций материализма в истории. У истории есть не только материальные, но и духовные основы, не только те, которые лежат в основе экономики, но и те, которые лежат в основах человеческой души, ибо история - это не история человеческого тела, а история человеческой души и все, совершающееся в ней, совершается отнюдь не для человеческого тела, а во имя и для человеческой души. История есть еще и то, что есть ее душа и что эта душа знает о себе и о своей истории, а потому история - это еще и состояние души, образ ее жизни, история души. И пусть она, в конечном счете, определяется бытием. Это в данном случае не так важно. Важно другое: что определяет душа и в ней сознание в своем бытии и в бытии истории.

А история человечества устроена так, что, чем больше нечто в ней и она сама становятся человеческими и в этом смысле человечными, тем больше они определяются не бытием, а сознанием. В этом суть диалектики бытия и сознания в истории, которая лишь, в конечном счете, укладывается в отношения определения сознания бытием. Во всех остальных случаях речь идет не просто о формах активности сознания по отношению к бытию, а о совершенно иной реальности в их отношениях: когда по мере очеловечивания истории и самого человека история начинает определяться не столько бытием, сколько сознанием. В этом случае само общественное бытие людей становится инобытием человеческого сознания, объективацией высших сущностей, основных интенций и форм бытия сознания. Сознание начинает определять бытие в той связи и мере, в какой бытие становится бытием сознания, его объективированным бытием. Подлинно человеческое в человеке и его истории неотделимо от человеческой души, от объективации души и ее сознания в формах исторического бытия человека, которые на этой основе, становясь бытием его души, начинают определяться сознанием человека, а не его бытием.

И это главное обстоятельство, сопутствующее пониманию духовных основ истории, их подлинной роли в становлении основ цивилизационной исторической реальности и логики истории, которые действительно сводятся к основам человеческой души, к ее архетипическим основам - к тому генетическому коду истории, что лежит в духовных основах локальной цивилизации и цивилизационной логики истории. Именно генетический код истории сохраняет себя при всех формационных изменениях, оставаясь практически неизменным при всех изменениях в истории и самой истории. Именно он постоянно воспроизводит основы исторической, культурной и духовной идентичности этнокультурной общности людей и вслед за этим и на этой основе основы идентичности локальной цивилизации и как локальной, и как цивилизации - те основы человеческой истории, которые коренятся в основах человеческой души. Там, в исходных и сакральных глубинах идентичности человеческой души всемирная история находит истоки своей цивилизационной идентичности, неуничтожимые основы для сохранения и воспроизводства локальной цивилизации и цивилизационной логики истории.

Все эти различия, которые обнаруживают феномены формации и цивилизации в своих основах, неизбежно сказываются на логике исторического развития. Есть все основания говорить о принципиальной специфике формационной и цивилизационной логики истории, восходящей к специфике их оснований. Если формационная логика истории больше базируется на логике социально-экономического и политического развития, то цивилизационная, не преодолевая формационной, более того, базируясь на ней, вместе с тем исходит преимущественно из логики развития культуры, сознания, духовности, она отражает то, что есть душа и дух в истории общества. По сравнению с формационной, цивилизационная логика истории выражает как раз тот, в общем-то, никем не оспариваемый факт, что не хлебом единым жив человек, но и духом своим и, в конечном счете, своей душой, поскольку только такая жизнь и является подлинно человеческой.

Именно к ней он и стремится на протяжении всей своей истории, превращая в этом процессе саму историю из просто истории в подлинно человеческую, подлинность которой, таким образом, определяется масштабом и характером присутствия сознания в истории, тем, до какой степени не сознание определяется бытием, а бытие определяется сознанием. И это не просто факт, а фундаментальный факт истории, благодаря которому история человечества предстает, прежде всего, как история человеческой души, неисчерпаемого мира человеческой субъективности, его изменения и как человеческого, и как субъективного. Отражением именно такой логики исторических изменений и выступает цивилизационная логика истории - суть духовная логика истории, логика развития человеческой души.

Таким образом, с точки зрения своих оснований формационная логика истории предстает как логика производства и воспроизводства материальных основ общества и истории. Цивилизационная - как логика производства и воспроизводства духовных основ общества и истории, логика производства и воспроизводства мира человеческой субъективности, человеческой души. В конечном счете, это логика бытия культуры, способ развития и объективации ее содержания в истории, на основе которого одна локальная цивилизация отличается от другой, превращаясь в образ жизни человеческой души. В этом смысле локальная цивилизация - это воплощение души и духа этноса, их объективированных форм существования. Соответственно, цивилизационная логика истории - это логика изменения человеческого сознания и превращения его в основу изменения общества и его истории. Это не значит, что бытие не определяет сознание и что бытие не является основой общества и его развития. Это означает другое: история постоянно стремится к возрастанию самоопределения себя сознанием, к тому, чтобы всякая новая ступень исторического развития была и новой ступенью возрастания роли сознания в истории, его превращения в основу изменения общества и его истории.

И это обусловлено не какими-то потусторонними факторами, обретающимися вне истории, а самой историей, усложнением проблем исторического развития, задач исторического творчества и настолько, что их решение по силам не просто особо развитому историческому субъекту, а такому, который кладет в само основание своего исторического творчества сознание, особо развитое сознание. Это всеобщий закон истории: по мере исторического прогресса, вместе с усложнением задач исторического творчества возрастает самоопределяемость истории сознанием, масштаб превращения сознания в основу изменения общества и его истории. Бытие, которое знает свое бытие, принципиально отличается от бытия, которое его не знает, и ровно настолько, насколько знает или не знает свое бытие. И это не остается безразличным к отношению бытия и сознания в истории и к самой истории, в пределах которой бытие тем больше определяет сознание, чем меньше сознание знает свое бытие и, напротив, чем больше сознание знает свое бытие, тем меньше определяется бытием, тем больше становится основой для самоопределения истории сознанием, миром человеческой субъективности, культурой, духовностью, а не миром экономики, человеческой материальности.

Человек хочет жить в истории, которая соответствует и определяется его сознанием, ценностями его души, ибо только так, только на этой основе она будет строиться в соответствии с его сущностью как человека, становиться пространством адекватного воплощения его бытия как подлинно человеческого. И это изначально присущее свойство человеческого бытия - стать воплощенным бытием своей сущности, каковым оно становится как раз по мере того, как становится осмысленным бытием, бытием сознания, знающим свое бытие и бытие природы. И чем больше оно становится знающим, тем больше оно становится подлинно человеческим, а значит, и человечным - бытием, которое определяется сознанием и ровно настолько, насколько оно знает и на этой основе практически овладевает своим бытием. Именно в этом процессе оно становится еще и воплощенным бытием свободы. Если быть человеком значит быть свободным, то свободным человеческое бытие становится не тогда, когда оно определяется бытием, а тогда, когда оно определяется сознанием, знающим свое бытие. Знание есть атрибутивное состояние свободного бытия в мире. И чем больше оно определяется сознанием, знающим свое бытие, тем больше оно становится свободным, подлинно человеческим бытием.

Таким образом, выстраивается закономерная взаимозависимость: чем больше человек воплощает в своем бытии свою сущность, тем больше оно становится свободным, а чем больше оно становится свободным, воплощенным бытием свободы, тем больше оно воплощает в себе бытие человеческого сознания, тем больше, как бытие, определяется сознанием. Так человек прорывается из истории как царства слепой необходимости в историю как царство свободы и в той самой мере, в какой превращает сознание в основу изменения общества и истории, в какой история начинает самоопределять себя посредством сознания.

В конце концов, история, как история людей, изменяется лишь на основе и после изменения их сознания. Мир, находящийся вне нас, становится для нас действительностью только тогда, когда он становится частью нашего внутреннего мира, мира нашей и моей субъективности, моего сознания. Все битвы, разыгрывающиеся вне меня, становятся действительностью для меня только через битвы моего сознания. Мое сознание не определяет бытие вне меня, но оно определяет его бытие во мне, а значит и мое бытие как таковое, и через него и только через него влияет на бытие вне меня. Ничего в обществе не меняется, если не меняется его сознание - всеобщая, непосредственная основа и передаточный механизм всех изменений в обществе. И хотя бытие, в конечном счете, определяет сознание, но только изменение и измененное сознание изменяет бытие. А это зависит не только от изменения бытия, но еще и от изменения самого сознания.

Не все в сознании вообще изменяется в зависимости лишь от изменения бытия людей, есть многое в сознании, что изменяется в зависимости от изменения самого сознания или в зависимости от его неизменных основ генетического кода истории локальной цивилизации, ее исторических, культурных и духовных архетипов. В этом смысле сознание имеет собственную логику изменения в зависимости от своих неизменных архетипических основ. В сознании не все возможно именно потому, что не все находится лишь в зависимости от изменения изменяемых материальных и духовных основ его бытия, но и в зависимости от неизмененных духовных сущностей истории, ее архетипических основ в человеческой душе.

Пожалуй, это единственно абсолютная константа истории, ее неизменяемая основа, которая, по крайней мере, изменяется последней, а вместе с ней изменяется и все в истории, и сама история. Она становится не просто историей другой формации, новой стадией одной и той же истории, а просто иной историей, историей иной локальной цивилизации. И эта абсолютная константа истории находится в основах именно локальной цивилизации, а не формации, в основах цивилизационной, а не формационной логики истории, не в материальных, а в духовных основах общества и его истории, в основах человеческой души.

Все изменяется в истории, обществе, в самом человеке, но архетипические основы его души остаются неизменными, сохраняя в неприкосновенности основы исторической, культурной и духовной идентичности как личности, общества, так и истории в целом, не позволяя им раствориться в потоке исторических, культурных и духовных изменений, в потоке взаимовлияний цивилизаций и культур. Поэтому именно архетипические основы человеческой души и есть то, что превращает изменение сознания, его состояний в основу изменения общества, его состояний - то, что вообще делает зависимым общество и его историю не только от материального бытия, но и от бытия его сознания, от его неизменных архетипических основ. Они, как абсолютная константа истории, определяют историю не меньше, чем материальное бытие людей. И неважно, что они, в свою очередь, продукт истории и сложились не без влияния и на основе материального бытия людей. Но с тех пор при всех изменениях истории и ее материальных основ, они оставались не только сохраняющимися основами истории в человеческой душе, но и такими, с которыми неизбежно считались все изменения самих материальных основ истории, ее формационных качеств.

Все эти нюансы соотношения бытия и сознания никак не учитывались материалистической концепцией истории и именно потому, что ею никак не учитывались архетипические основы исторической реальности, ее персистирующие свойства, представленные содержанием генетического кода истории. Соответственно, историческая реальность сводилась лишь к формационной, а историческое развитие осмысливалось лишь в терминах формационной логики истории. В итоге полностью или почти полностью игнорировалась цивилизационная историческая реальность и логика истории, фундаментальность тех духовных феноменов, которые образуют их основу и, следовательно, основу самого общества и его истории.

Последняя, таким образом, складывается как из материальных, так и из духовных основ, как из формационной, так и цивилизационной исторической реальности, есть продукт их взаимодействия в истории. В связи с этим и сама реальная событийная канва истории предстает как результат сочетания в одной исторической реальности формационной и исторической реальности, формационной и цивилизационной логики истории, логики производства и воспроизводства материального и духовного бытия людей, логики тела и логики души, непрерывного изменения формационных качеств и свойств общества, всего в самой локальной цивилизации, но с неизменным сохранением ее архетипических основ в основах человеческой души.

Весьма показательна диалектика материальных и духовных основ общества и истории, формационной и цивилизационной исторической реальности с позиций перспектив исторического развития. Формационная логика истории обладает большей реальностью именно тогда, когда история еще не разрешила проблем своего материального существования, когда проблемы физического существования индивида преобладают над проблемами его социокультурного существования, физического выживания над проблемами его духовного развития. Когда большая часть человеческой жизни и труда уходит не на то, чтобы стать человеком, развить в себе абсолютным образом свою человеческую сущность, полностью развить и выразить свою духовную индивидуальность, а на то, чтобы просто быть. Это время преобладания формационной исторической реальности. И оно не вечно. Весь исторический опыт человечества свидетельствует в пользу признания принципиальной разрешимости в пределах человеческой истории и средствами исторического прогресса проблем физического существования человека. В решении такого рода проблем и заключается суть основной исторической миссии формационного развития общества.

Формационная логика истории исчерпает себя в тот момент, когда будет разрешено основное противоречие всей предыстории человечества противоречие между сущностью человека и его существованием, сущностью и социально-экономическими условиями ее развития и раскрытия, когда она, как сущность человека, не будет находить в них, как в условиях своего существования, условия и факторы, препятствующие или извращающие утверждение ее подлинной человечности. Приведение в соответствие сущности человека с ее существованием будет означать конец формационного развития истории, точнее, его преобладания в истории. Статус преобладания в истории получит цивилизационная логика исторического развития. Человек экономический, Homo economicus уступит место человеку культурному, Homo culturicus. Различия в отношениях собственности и власти, социально-классовые различия по степени своей актуальности уступят место различиям в культуре и духовности, способах их проживания в истории и самой истории. Соответственно, формационные противоречия, противоречия в отношениях собственности и власти из основных превратятся во второстепенные, если вообще не сойдут с авансцены истории вместе с персонифицирующими их классами и, следовательно, классовыми противоречиями.

В самом деле, если преодоление отчуждения людей от собственности и власти отражает основную и объективную векторную направленность развития мировой истории, то преодоление классовых противоречий, как основных противоречий формационной исторической реальности, не выглядит уж столь исторически утопичным. Они преодолеваются по мере того, как преодолеваются источники социально-классового деления общества, лежащие как раз в сфере отношений собственности и власти и имеющие основным источником своего происхождения отчуждение людей от собственности и власти. А потому вместе с преодолением отчуждения от собственности и власти можно ожидать преодоления и формационных противоречий в качестве доминирующих противоречий истории, образующих основные источники ее развития в качестве истории развития и смены общественно-экономических формаций.

Им на смену придут противоречия, образующие основание и источники развития другой исторической реальности, цивилизационной - цивилизационные противоречия. Они восходят к другим противоречиям: в культуре, социальности, духовности, в способах их проживания в истории; в иерархии ценностей, в самой их системе; в системе высших символов Веры религиозной, исторической, культурной, социальной, духовной - к различиям и противоречиям души, а не тела, к специфике религиозных, этических, эстетических, философских, политических, правовых представлений и связанных с ними отношений к Богу, Добру, Красоте, Истине. Всем этим одна локальная цивилизация отличается от другой, все это цивилизационные различия и противоречия. Именно они лежат в основе цивилизационного размежевания человечества, формируя саму цивилизационную историческую реальность. Именно их саморазвитие образует основание цивилизационной логики исторического развития. Наконец, именно они выходят на авансцену истории по мере того, как теряют актуальность потребности физического существования человека, удовлетворение которых раскрепощает и актуализирует реальность других, подлинно человеческих, потребностей социокультурного существования человека.

Так на смену формационной исторической реальности, ее противоречий, точнее, их большей значимости в структуре исторической реальности, ее ведущих противоречий приходит цивилизационная историческая реальность, ее противоречия. Тенденция к этому приобретает выраженный характер уже в современной мировой истории. И с ней было бы глупо не считаться как с реальностью. Несмотря на явно выраженные тенденции к всемирности мировой истории, ее единству, к превращению мировой истории в историю взаимосвязанных локальных цивилизаций и культур, вместе с тем интеграционный потенциал мировой истории не следует преувеличивать и, главное, давать ему превратное толкование - как интеграционному потенциалу с исторической тенденцией не просто к единству мировой истории, а к ее единообразию, единообразию цивилизации и культур - этническому, социальному, политическому, религиозному, просто бытовому, к единообразию в самом образе жизни. Тенденция к единству - это еще не тенденция к единообразию. Это две связанные, взаимодействующие и в то же время совершенно разные тенденции, с разным историческим смыслом и результатом и, что не менее важно, с совершенно различным потенциалом реализации в истории. Не может реализоваться в истории то, что разрушает ее многообразие - цивилизационное, культурное, духовное, а значит, и саму историю.

Все это явное упрощение сложившейся исторической реальности и тех тенденций развития, которые приобретают в ней доминирующее значение. Еще ни одна исторически вменяемая локальная цивилизация не обнаружила тенденций к отказу от своей локальности, от генетического кода своей истории, от архетипических основ своей исторической, культурной и духовной идентичности, от своей иерархии ценностей и символов Веры, от специфики своих представлений и отношений к Богу, Добру, Красоте, Истине. Напротив, наблюдается как раз обратная тенденция - придание сакральности традиционным ценностям и символам Веры, стремление опереться на них как на последние духовные основы самосохранения в истории. И это не просто реакция на интегративные тенденции в современной истории, а на их цивилизационно, культурно и духовно нивелирующую историческую суть. Это не отрицательная реакция на положительную тенденцию к единству человечества, а положительная реакция на отрицательную, просто разрушительную тенденцию к его единообразию. Именно она и как реакция, и как тенденция выходит на авансцену современной истории, сохраняя, а в ряде случаев и усиливая цивилизационное, культурное и духовное размежевание человечества, на этой основе усиливая место и роль цивилизационных различий и противоречий в современной истории.

Они опасны именно тем, что есть различия и противоречия в самом святом для человека - различия и противоречия в его душе, в ее архетипических основах, в основополагающих ценностях и смыслах бытия, в самих символах Веры, способах проживания своей истории, культуры, духовности. Всем этим человек не просто живет, а живет как последними основаниями своего бытия. Все это он не отдаст ни за какие материальные ценности и смыслы бытия, ибо он с этим не просто живет, с этим он умирает. Все это задействовано в экзистенциальных основах бытия человека и не остается безразличным к его историческим основам. Экзистенциальное в истории имеет исторические основы, а историческое - экзистенциальные, взаимопроникая и взаимоусиливая друг друга, прежде всего именно в пространстве цивилизационной исторической реальности и развития, придавая цивилизационным различиям и противоречиям фундаментальный масштаб и характер, по своей глубине не идущие ни в какое сравнение с формационными. А потому они могут взорвать историю и с тем большей разрушительной силой, чем больше будут приобретать масштаб и характер цивилизационных противоречий.

Но именно потому, что это различия и противоречия в самом святом для человека - в его душе, именно поэтому есть больше, чем основания, полагать, что они не приведут к столкновению цивилизаций и культур и, следовательно, к цивилизационным войнам. Истинная духовность не может жить насилием вообще и, тем более, над иной духовностью. В акте насилия она просто перестает соответствовать своей сущности, быть тем, что она есть,- духовностью. Для этого, правда, человечеству понадобится выработать новые формы духовности, новые надцивилизационные ценности, цели и смыслы исторического бытия, которые могут стать реальностью не раньше и не иначе как только в результате длительного естественноисторического развития локальных цивилизаций.

При этом речь идет о реальности именно новых цивилизационных ценностей, которыми живут локальные цивилизации, как своими собственными, а не о становлении некой единой и единственной цивилизации. Надцивилизационные ценности - это ценности цивилизационного сосуществования локальных цивилизаций, не то общее, что должно их объединить в нечто цивилизационно единое с преодолением всех их локальных спецификаций, а то, что позволит им жить не по логике аксиологического диктата и цивилизационного преодоления, а по логике цивилизационного сосуществования.

Таким образом, реальность и фундаментальность цивилизационных различий и противоречий отнюдь не предполагают крайностей в их разрешении: неизбежность цивилизационных войн или, как универсальная панацея от них, преодоление всех и всяческих цивилизационных различий, преодоление самого феномена локальности цивилизации и, как следствие, становление некой единственной всечеловеческой цивилизации. Кажущаяся простота и эффективность такого способа преодоления цивилизационных различий и разрешения цивилизационных противоречий в действительности является кажущейся, хотя бы потому, что вместе с ними будет преодолена сама цивилизационная историческая реальность и цивилизационная логика исторического развития, которые живут цивилизационным многообразием истории.

На эту сторону проблемы стоит обратить особое внимание, так как все идеи современной социальной инженерии, особенно радикальной, строятся на использовании интеграционного потенциала современной истории. А в истории не всё возможно, не всё можно объединить со всем, не всё может жить как все. Этому противятся не только сложившиеся исторические реалии социально-экономические, политические, культурные, геополитические, но и более глубокая, по сути непреодолимая архетипическая реальность, восходящая к духовным основам истории в основах человеческой души. Именно она становится принципиально непреодолимым препятствием на пути произвольных интеграционных процессов в современной истории и в первую очередь тех, которые восходят к цивилизационным основам истории и касаются межцивилизационных отношений.

Пора примириться с тем, что не все, что возможно в человеческом сознании, а оно допускает возможность абсолютно всего, возможно в самой реальной истории. В истории, как и в природе, есть законы, не только допускающие нечто в исторической реальности, но и законы запрета, запрещающие реальность нечто. И это несмотря на то, что история есть результат объективации форм активности сознания, но не любых же его форм. Попытка реализовать утопию, не считаться со сложившимися историческими реальностями, намеренно замедлить ход развития истории или, наоборот, перескочить через этапы исторического развития без должных на то условий все это жестоко мстит хаотизацией истории и неисчислимыми человеческими лишениями и жертвами.

История мстит и тогда, когда хотят лишить ее основ цивилизационной идентичности, когда навязывают чуждую ей логику цивилизационного развития, логику иной цивилизации, когда пытаются сломать генетический код истории, связав его с генетическим кодом истории другой цивилизации, с архетипическими основами ее истории, культуры, духовности. Именно они, как исходные основания цивилизационной исторической реальности и логики истории, есть одновременно с этим основания запрета на любую цивилизационную реальность и логику истории в пределах данной локальной цивилизации, которые не считаются с ее архетипическими основами в истории, культуре, духовности, с генетическим кодом ее истории.

Попытка его преодолеть - это путь к жесточайшим цивилизационным потрясениям, потрясениям основ истории в основах человеческой души и основ человеческой души в основах истории. Это путь за пределы исторической реальности, ибо небытие формационной исторической реальности еще не есть историческое небытие, так как оно становится бытием другой формационной реальности. Небытие локальной цивилизации есть небытие исторической реальности вообще, так как вместе с локальной цивилизацией в небытие уходит и ее основной субъект - этнокультурная общность. Вместе с формацией не умирает ни цивилизация, ни культура, ни духовность, ибо не умирает субъект их реальности - этнокультурная общность. Она меняет лишь свою социально-классовую структуру, но не свою этнокультурную суть. Вместе с локальной цивилизацией умирает все - культура, духовность, сама история, ибо в ней умирает и ее основной субъект, а в нем его этнокультурная суть. Умирают основы истории в основах человеческой души.

В конце концов, пора научиться считаться просто с историческим опытом и извлекать из него адекватные уроки. Из истории XX столетия хорошо известно, чем закончились попытки создать новую всечеловеческую цивилизацию, первоначально строившуюся на принципах только классовой идентичности, исторической миссии пролетариата, а позже на форсированном преодолении всех классовых различий, которые в итоге должны были завершиться преодолением и всех социальных различий. Из истории XX века хорошо известно и другое - чем закончилась попытка создать новую единую цивилизацию, положив в ее основание принципы этнокультурной, национальной исключительности - цивилизацию фашизированной германской расы взамен локально цивилизационного многообразия человечества, за счет уничтожения его этнокультурного разнообразия.

В этой связи не надо обладать слишком большим воображением для того, чтобы представить, чем закончатся попытки, пусть на какой-то новой цивилизационной основе, на основе каких-то принципиально новых экономических и социально-политических принципах, культурных и духовно-этических ценностях создать всечеловеческую цивилизацию, но построенную на идее форсированного преодоления всех существующих в современном мире этнокультурных различий. Это неявная сторона всех радикальных универсалистских проектов глобального переустройства современного человечества. Ведь упразднить нации - это не то же самое, что упразднить классы. Измените отношения собственности и власти, и вы измените социально-классовую структуру общества. Для того чтобы упразднить нации, потребуется упразднить их историю, культуру, духовность, наконец, язык и многое из того, что сопутствует всему этому. Насколько это реально и необходимо?

Вопрос риторический. Таковым он является и в случае более радикальной постановки вопроса: о строительстве основ новой всечеловеческой цивилизации, построенной на основе преодоления всех как социально-классовых, так и этнокультурных различий. Насколько исторически реальной будет такая цивилизация, лишенная не только классовых, не только социальных, не только этнических, но и культурных различий - общество абсолютной однородности всех, всего и во всем? Понятно желание преодолеть все различия и во всем: нет различий, нет и противоречий. Но все-таки следует различать отсутствие различий и противоречий в голове от их отсутствия в самой истории. Тем более реально все вещи противоречивы в самих себе. Противоречие составляет источник их жизненности. Уничтожите противоречие, и вы уничтожите само бытие. Вот почему пора перестать быть вечной жертвой предельно универсалистских представлений и схем исторического развития, их представленности в нашем историческом сознании в пропорциях, далеких от естественноисторических, таких, с которыми связано решение всех противоречий истории только логикой универсализации истории.

С учетом всего вышеизложенного более реальной представляется иная цивилизационная модель развития мировой истории: сохранение и развитие исторического потенциала локальных цивилизаций с одновременной разработкой и освоением новой культуры межцивилизационных отношений, новых надцивилизационных ценностей, целей и смыслов исторического существования, призванных на новой духовной и исторической основе объединить человечество, сделать его единым, но не посредством сведения к единственной всечеловеческой цивилизации. И если последняя даже и может рассматриваться как перспективная историческая реальность, то, безусловно, как чрезвычайно отдаленная, настолько, что ее идея ни в каком смысле не может стать основой современного исторического творчества, разве что окончательно заблудившегося в истории.

Современная история и ее научно прогнозируемая перспектива дают основания для признания лишь одной исторической реальности - реальности локальных цивилизаций, процессов их цивилизационного размежевания и консолидации, втягивания в пространство своего исторического бытия всего, что все еще находится в пространстве их цивилизационной периферии, усиления всех межцивилизационных связей и отношений, всякий раз завершающихся отнюдь не преодолением истории как истории локальных цивилизаций, а лишь усилением, углублением и расширением ядра локальной цивилизации. История, которая преодолевает себя как историю локальных цивилизаций, преодолевает себя, как историю. Все это не оставляет сомнений не только в реальности цивилизационных противоречий, но и их особой и все возрастающей роли в современной и будущей истории человечества.

4. ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ И ФОРМАЦИОННАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ

РЕАЛЬНОСТЬ: ЕДИНСТВО И РАЗЛИЧИЕ

Итак, общественно-экономическая формация и локальная цивилизация отличаются друг от друга не только основами своего бытия в истории, но и ведущими противоречиями. При этом, базируя свое бытие на разных основаниях, они, естественно, имеют источник своего бытия в разной системе противоречий. Основа формационной реальности - это реальность отношений собственности и власти, соответственно, формационные противоречия - это противоречия экономические и социально-политические, в отношениях собственности и власти. Их субъектным воплощением являются классы и классостратификационные противоречия. Именно классы, выступая персонифицированным воплощением отношений собственности и власти, выступают главными субъектами формационных противоречий и именно через отношения и борьбу классов находят свое разрешение формационные противоречия. Отношение и борьба классов есть движущая сила всех формационных изменений, самого перехода общества от одной формации к другой, самого способа этого перехода - социальной революции.

Совершенно иначе утверждают свою реальность цивилизационные противоречия. Возникая на базе совершенно иных оснований - цивилизационных, они выражают противоречия иных основ истории, иной, неформационной исторической реальности - цивилизационной. Основа цивилизационной исторической реальности - это реальность генетического кода истории совокупности культурного, духовного и исторического кодов истории, способа кодирования и раскодирования конкретных архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их проживания в истории и самой истории. Это система архетипов этнокультурной общности людей - исторических, культурных, духовных, на базе которых происходит их историческая, культурная и духовная идентификация в истории в качестве главного субъекта локальной цивилизации и цивилизационной логики истории. Это противоречия в духовных основах истории, в основах человеческой души, в архетипических и персистирующих свойствах истории, в ее абсолютных константах, которые в итоге и отличают одну историю от другой, локальные цивилизации друг от друга.

Это противоречия во всей системе чувств, мыслей, отношений: в святом и грешном, трагическом и комическом, вечном и преходящем, добродетельном и подлом, возвышенном и повседневном, героическом и трусливом, законе и беззаконии, порядке и анархии, реальном и ирреальном, сознательном и бессознательном, гармонии и дисгармонии, победах и поражениях, жизни и смерти, любви и ненависти, богатстве и бедности, духовном и материальном? Это противоречия в основах основ человеческой истории, с исчезновением которых исчезает сама история, как история конкретной локальной цивилизации, конкретной этнокультурной общности. Это абсолютные противоречия и человека, и его истории. Даже все формационные противоречия - экономические, политические, социальные уходят в основы человеческой души, там осмысливаются, переживаются и разрешаются, превращаются в противоречия человеческой души и вновь возвращаются в историю, в экономику, политику, социальность, на этот раз объективируя себя в качестве цивилизационных, противоречий имеющих цивилизационную специфику и цивилизационную суть.

Соответственно, можно говорить, по крайней мере, о двух основных типах цивилизационных противоречий: межцивилизационных - между локальными цивилизациями и внутрицивилизационных - противоречий в самой локальной цивилизации между историческими новациями и традициями, цивилизационной модернизацией и цивилизационной преемственностью, между сохранением основ локальной цивилизации, цивилизационной идентичности и их разрушением. Природа первого противоречия очевидна и восходит к тому, что у разных локальных цивилизаций разные генетические коды истории, отношения между которыми неизбежно становятся отношениями противоречия между разными архетипами культуры, социальности, духовности, между разными способами их объективации в истории и самой истории.

Наиболее остро этот тип противоречий проявляет себя на периферии цивилизаций, в зонах межцивилизационного взаимодействия, в пространстве межцивилизационного бытия с маргинальными культурами, социальностью, духовностью, которые разрываются своей маргинальностью - наличием в своей структуре противоположных цивилизационных архетипов, принадлежащих к основам разных локальных цивилизаций. Не принадлежа полностью одной локальной цивилизации, не до конца идентифицируя себя с ней, они вместе с тем, не могут полностью раствориться и в другой, превращая свое существование в пограничное, в существование цивилизационной неопределенности со всеми вытекающими отсюда последствиями как из исторически пограничного и неопределенного бытия со всеми его достоинствами и недостатками.

Межцивилизационные противоречия могут обостряться и по другой причине - как результат прямой геополитической экспансии одной локальной цивилизации в историческое пространство другой, в котором нет достаточных условий для ее бытия, ибо это пространство с иным господствующим генетическим кодом истории и этнокультурным субъектом. При этом межцивилизационные противоречия могут сразу заявить о цивилизационной несовместимости этнокультурных субъектов или она может быть осознана позже, как раз по мере вызревания основного субъекта цивилизационной исторической реальности - этнокультурной общности, осознания ею на базе развития своей культуры и духовности своей цивилизационной несовместимости с той цивилизацией, в пространстве бытия которой оказалось ее собственное бытие. Цивилизационная несовместимость охватывает все аспекты бытия этнокультурной общности, сам способ ее бытия в истории и может проявляться по-разному, вплоть до открытого вооруженного противостояния.

Но в любом случае цивилизационную несовместимость нельзя преодолеть благими пожеланиями. Это объективное явление истории, которое преодолевается в основном трояким образом: либо цивилизационной ассимиляцией, полным растворением в цивилизации-реципиенте; либо выходом их нее и вхождением в историческое пространство бытия другой цивилизации, более родственной по своему генетическому коду истории; либо цивилизационным сосуществованием без процессов ассимиляции или процедур выхода в иные, более родственные пространства цивилизационного бытия.

Возможен и четвертый вариант - превращение этнокультурной общности и форм ее исторического творчества в основы становления новой локальной цивилизации. Для современной истории - процесс маловероятный. Тем более что становление основ новой локальной цивилизации, как правило, занимает не одно столетие. В любом случае это длительный и сложный исторический процесс. Быстро или относительно быстро могут совершаться цивилизационные потрясения, процессы разрушения или, напротив, процессы исторической модернизации цивилизаций, но никак не процессы их возникновения в качестве локальных цивилизаций. Смерть - всегда мгновение, особенно неестественная, а рождение - это всегда процесс.

Предельным случаем обострения межцивилизационных противоречий становится столкновение цивилизаций - цивилизационные войны. В них цивилизационная несовместимость приобретает не просто крайние формы, а такие, которые находят свое разрешение через крайние формы исторического насилия, вплоть до открытого геноцида людей и как носителей данной цивилизации и культуры, и как носителей просто данного антропологического типа. В этом случае несовместимость на уровне цивилизации, культуры, духовности, на уровне их архетипов усиливается биологической несовместимостью. Цивилизационные войны - это войны тотального уничтожения. Здесь любые противоречия разрешаются только одним путем - полным уничтожением одной стороны противоречия, одной противоположности другой. Цивилизационные войны не оставляют оснований для компромиссов. Там, где они есть, нет цивилизационных войн. Уже только этим они преступны.

Внутрицивилизационные противоречия менее очевидны, более сложны и не менее разрушительны по своим последствиям, чем межцивилизационные. Это противоречия внутри самой локальной цивилизации, возникающие в ней, как правило, на гребне необходимости ее исторической модернизации. Она бывает: формационной, связанной с потребностью освоения новых формационных свойств и качеств общества с целями и задачами продолжения формационного прогресса; цивилизационной, несравненно более сложной формы исторической модернизации, определяемой целями и задачами развития основ цивилизационной локальности генетического кода истории; наконец, исторической модернизацией, в той или иной форме сочетающей в себе свои формационные и цивилизационные составляющие, охватывающей все стороны исторической реальности. Это системный и радикальный вид модернизации исторической реальности в целом, а не какой-то одной ее стороны, который может быть инициирован как формационно, так и цивилизационнообразующей сторонами исторической реальности.

В первом случае, более типичном, освоение новых формационных свойств и качеств инициирует созидание новых цивилизационных форм бытия в истории; во втором, напротив, прорыв к новым цивилизационным ценностям в истории предшествует раскрепощению возможностей формационного прогресса и завершается освоением новых формационных свойств и качеств. Но в любом случае это сочетаемые процессы, так как формационная модернизация может протекать только в определенных цивилизационных формах, на определенном цивилизационном основании, опираясь на определенные духовные основы истории в основах человеческой души, которые могут либо способствовать, либо не способствовать формационному прогрессу. Локальная цивилизация строит свои отношения с формационным прогрессом на принципах сочетания своих основ с его целями и задачами. Несочетаемость их друг с другом тотчас же становится источником взаимоизменений цивилизационных и формационных основ и форм бытия в истории.

Все это дает основание говорить о реальности закона цивилизационно-формационного соответствия в истории, устанавливающего зависимость между цивилизационными, духовными основами истории в основах человеческой души и материальными, формационными формами их существования в истории, между системой архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их объективации в истории и стадиальными свойствами и качествами их формационного наполнения. Всякое несоответствие между ними инициирует процессы взаимоизменений в формационных и цивилизационных основах истории, модернизационные процессы, завершающиеся обретением новой исторической реальности и на ее основе новых форм цивилизационноформационного соответствия в истории. Локальная цивилизация обречена на формационной прогресс в материальных основах своего бытия в истории, стремится продолжить свое бытие в новых стадиях формационного существования, а это неизбежно запускает механизм цивилизационной модернизации и вслед за этим логику закона цивилизационно-формационного соответствия в истории. В рамках его действия локальная цивилизация адаптирует себя и к себе всякую новую стадию своего формационного бытия в истории.

Что касается непосредственно цивилизационной модернизации, то она осуществляется в истории в основном двумя путями: либо за счет реализации потенциала саморазвития генетического кода собственной истории, либо за счет простого заимствования цивилизационных свойств и качеств иных цивилизаций и культур с последующей их имплантацией в основы локальности своей собственно. Но в любом случае все модернизационные изменения должны оставаться в пределах генетического кода локальной цивилизации, быть формами его саморазвития. Иначе они превращаются не в модернизацию локальной цивилизации, а в ее разрушение. В итоге главным внутрицивилизационным противоречием цивилизационной модернизации становится противоречие во взаимодействии двух необходимостей: необходимости исторической модернизации локальной цивилизации и необходимости сохранения генетического кода ее истории, между сохранением и развитием основ локальности цивилизации.

Порождающей основой внутрицивилизационного противоречия остается противоречие между формационной и цивилизационной составляющими исторической модернизации локальной цивилизации: между необходимостью продолжить формационный прогресс общества в освоении новых формационных свойств и качеств и способностью осуществить это на основе сохранения и развития основ локальности своей цивилизации. В этой связи сама потребность в цивилизационной модернизации в реальной истории, как правило, возникает как ответная реакция на потребности формационной, как необходимость для локальной цивилизации выработать такие новые социальные, культурные и духовные формы существования в истории, которые были бы адекватны целям и задачам освоения новых формационных свойств и качеств, были бы способны стать новыми цивилизационными основами для продолжения формационного прогресса общества. Там, где это не удается осуществить на собственной цивилизационной основе, где генетический код истории, его саморазвитие неспособно дать средства для цивилизационного обеспечения формационного прогресса, наступает цивилизационный кризис, затрагивающий сами основы существования цивилизации.

В принципе локальная цивилизация сохраняется до тех пор, пока оказывается способна к исторической модернизации, пока генетический код ее истории не становится главным препятствием на пути исторического прогресса, и, соответственно, историческая модернизация не разрушает его как систему архетипов социальности, культуры, духовности, как способ их объективации в истории и самой истории. Но там и тогда, где и когда историческая модернизация локальной цивилизации перерастает возможности ее саморазвития, превращается в разрушение ее основ, логика исторической модернизации превращается в логику цивилизационного переворота - предвестника гибели локальной цивилизации.

Их отличие между собой заключается в том, что историческая модернизация - это все-таки изменение в генетическом коде локальной цивилизации, всякое изменение, но в ее генетическом коде истории, в то время как цивилизационный переворот - это изменение самого генетического кода истории, его преодоление в качестве основы локальности цивилизации. Это слом духовных основ цивилизации в основах человеческой души, слом самой души человека, основ ее культурной и духовной идентичности, духовная хаотизация цивилизации, ее духовный коллапс. Цивилизация, как и человек, без души есть ничто, а другая душа - это уже другой человек, другая этнокультурная общность и, следовательно, другая цивилизация и вслед за этим другая цивилизационная логика истории - иная история.

Со всем этим связаны представления о принципиальной конечности времени жизни любой локальной цивилизации. Каждая из них - пленник своего генетического кода истории, своих архетипов социальности, культуры, духовности, своего способа их объективации в истории. Она не может переродиться и перестать быть тем, чем она была в истории, начать жить как бы с начала, исходя из других архетипических основ, принципиально иначе строить свои отношения со всем сущим. Она может их модернизировать и тем самым продолжить свое существование в истории, но лишь до тех исторических пределов, пока модернизационные процессы окончательно не забуксуют в пределах форм данной культуры и социальности, в принципиальной ограниченности их духовной природы, не войдут в противоречие с конечной сущностью любого локально цивилизационного феномена, с тем, что он не может стать всем, обладать абсолютно универсальной природой, способной стать базой универсальных духовных ответов на любые вызовы истории и, прежде всего, его формационного прогресса. Рано или поздно, но неизбежно наступает момент, когда для его продолжения понадобится исходить из принципиально иных социальных, культурных и духовных начал, жить иным образом, стремиться к другим целям, ценностям и смыслам исторического бытия, для освоения которых данная локальная цивилизация с данным генетическим кодом истории будет просто не способна, ибо не будет иметь принципиально новых духовных сил, связанных с содержанием уже иного генетического кода истории другой локальной цивилизации.

Цивилизационные противоречия отличаются от формационных и своим субъектом. Их субъектным воплощением выступают не классы и классовые противоречия, а этнокультурные общности, в современных условиях - нации и, соответственно, национальные противоречия. Именно нации в современной исторической реальности являются субъектным воплощением цивилизационной исторической реальности, носителем генетического кода истории - духовных основ истории в основах человеческой души. Именно нации, персонифицируя в себе специфику самого способа объективации социальности, культуры, духовности в истории и самой истории, выступают главными субъектами цивилизационных противоречий и именно через национальные отношения находят свое разрешение цивилизационные противоречия. Они, таким образом, имеют своего субъекта - в нации и свое воплощение - в национальных противоречиях. Это чрезвычайно важно констатировать, так как до сих пор доминирует иная парадигма в представлениях о национальных противоречиях как противоречиях, не имеющих собственных основ в истории, выступающих лишь инобытием иных экономических, социальных, политических, в пределе - формой воплощения социально-классовых противоречий.

Однако, именно современная историческая реальность, как никакая другая, убедительно доказала, что, несмотря на то, что зачастую в национальную форму переводятся формационные противоречия социально-классовые, лишь принимающие форму национальных, у них, как у национальных, есть собственная историческая основа и не где-нибудь, а в цивилизационных основах истории и ее логики. Национальные противоречия это противоречия цивилизационной исторической реальности, противоречия между локальными цивилизациями - цивилизационные противоречия. Больше того, цивилизационная составляющая присутствует во всех формационных противоречиях, придавая им национальный оттенок, тот, который определяется самыми глубинными пластами культуры, духовности, истории и который не сводится только к отношениям собственности и власти. Это многое объясняет в том, почему национальные противоречия нельзя решить только за счет простого экономического, политического и социального реформирования общества. Просто у них другая основа, находящаяся за пределами экономических и социально-политических отношений, вообще за пределами формационной исторической реальности.

По этой причине для того, чтобы разрешить национальные противоречия, недостаточно разрешить формационные, хотя их решение может во многом смягчить решение национальных. Именно потому, что они имеют собственные основы в цивилизационной исторической реальности и, соответственно, в цивилизационных противоречиях, для разрешения национальных противоречий необходимо обратиться к их разрешению как национальных. Иначе говоря, к тем противоречиям, которые находятся в основах цивилизационной реальности и цивилизационных противоречий, гнездятся в противоречиях между генетическими кодами истории разных локальных цивилизаций - в том, что у разных наций разная система архетипов, социальной культуры, духовности, разный способ их объективации в истории, разная иерархия ценностей, символов Веры, разное понимание целей и смыслов жизни, своей истории, ее месте и исторической миссии в общем потоке мировой истории. Всем этим и многим другим одна нация отличается от другой, и не видеть, что за национальными противоречиями стоит все это, цивилизационные различия - значит просто не считаться с реальностями, с тем, как они сложились объективно в истории.

А они сложились так, что оттого, что люди станут жить материально богаче, социально справедливее и по-человечески гармоничнее, еще не исчезнут национальные различия и противоречия. Они не исчезнут с исчезновением социально-классовых различий и противоречий. Это не значит, что решение национальных проблем никак не связано с решением социально-классовых или, тем более, вообще не имеют своего решения. Это означает другое: для их решения их надо решать как национальные проблемы, как противоречия, порождаемые противоречиями цивилизационной исторической реальности и логики истории: либо через процессы цивилизационной адаптации и интеграции вплоть до цивилизационной ассимиляции; либо через процессы цивилизационных компромиссов и сосуществования; либо через процессы цивилизационного размежевания и суверенитета, вплоть до выхода за геополитическое пространство данной локальной цивилизации.

Иного здесь не дано, ибо цивилизационная несовместимость есть исторический диагноз несовместимости в самом генетическом коде истории, в духовных основах истории, в основах человеческой души, в святая святых бытия человека и истории, в таких, с которыми не расстаются даже под угрозой физической смерти. Ведь речь в данном случае идет о нечто принципиально большем - не о собственности и власти, а об архетипических основах бытия человека и истории, в частности, о высших символах Веры, а это всегда больше, чем жизнь, это то, что дает ей цену и смысл. Это последний оплот бытия человека в мире, с ним не расстаются, с ним умирают, как с последним основанием человека в бытии. Все это превращает национальные противоречия из просто противоречий в такие, которые проходят по самым болевым точкам бытия человека и истории, по их самым глубоким смыслам и ценностям, по основам человеческой души, ее святыням.

Есть еще одно фундаментальное отличие локальной цивилизации от формации. В разной связи оно уже фигурировало ранее, но его значимость настолько велика, что заслуживает специального выделения и дополнительного анализа. Речь идет о субъектной основе цивилизационной и формационной исторической реальности. Она принципиально различна и восходит, соответственно, к этнокультурному и социально-классовому субъектам истории. В этом случае цивилизационная логика истории - это логика поведения и форм исторического творчества этнокультурной общности людей; формационная предстает как логика поведения и форм исторической активности социально-классовой общности людей.

В конце концов, если есть цивилизационная и формационная историческая реальность, то должна быть и соответствующая им логика исторического развития, а если есть цивилизационная и формационная логика истории, то должны быть соответствующие ей субъекты, цивилизационный и формационный со своей логикой поведения и отношений в истории, с цивилизационными и формационными формами исторического творчества. Здесь неизбежно полное соответствие между основами исторической реальности, логикой ее развития и основными субъект-носителями и этой реальности, и этой логики развития, которые суть результат их исторического творчества.

В самом деле, являясь персонифицированным воплощением отношений собственности и власти, социально-классовые общности людей являются субъектным воплощением основ формационной исторической реальности и в той мере, в какой отношения собственности и власти выступают основными формационнообразующими качествами любого общества. Вполне закономерно поэтому, что изменение формационных качеств общества происходит в полном соответствии с изменением формационных субъектов общества - классов: исторически новые формы собственности и власти становятся основой для исторического бытия новых классов общества. Они изменяют себя в той мере, в какой изменяют основы своего бытия в истории - отношения собственности и власти, свои отношения друг с другом по поводу отношений собственности и власти. Так логика отношений классов становится основой формационной логики истории, логики саморазвития одной формации и ее перехода к другой.

Совершенно иными предстают цивилизационная историческая реальность и цивилизационный субъект истории. И это понятно, ибо их бытие базируется на иных, цивилизационных основах истории. И в этом случае складывается полное соответствие между основами исторической реальности и возникающими на их базе субъектами истории. Основа цивилизационной исторической реальности реальность генетического кода истории. Его субъектным воплощением становится этнокультурная общность и в той мере, в какой генетический код истории образует основу цивилизационной исторической реальности. Его сохранение есть сохранение не просто основ цивилизационной исторической реальности, но и основ реальности ее субъекта. Поэтому естественно, что изменение генетического кода истории тотчас же сказывается на этнокультурной общности и, наоборот, изменение этнической и культурной составляющих этнокультурной общности не остается безразличным к содержанию генетического кода истории.

Вместе с тем генетический код истории изменяется в истории последним, так как с изменением его сущности меняется как сущность локальной цивилизации, так и ее субъекта, конкретной этнокультурной общности. Еще точнее: там и тогда, где и когда генетический код истории перестает быть тем, чем он есть по своей сущности - основой локальной цивилизации, там и тогда она перестает просто быть как локальная цивилизация, а вместе с ней и ее субъект - этнокультурная общность. Он исчезает из истории вместе с исчезновением генетического кода истории, основ своей исторической, культурной и духовной идентичности - духовных основ истории в основах своей души. Все это обусловливает совершенно иную логику поведения этнокультурной общности в истории и, соответственно, иную логику самой истории, разительно отличающейся от формационной.

И дело не только в том, что это логика поведения в истории иного субъекта истории, не только в том, что это логика изменения основ иной реальности истории, не собственности и власти, а культуры, духовности, социальности, самого способа их объективации в истории, но и в самом характере цивилизационной логики истории - в ее основной направленности. Она есть логика саморазвития локальной цивилизации, ее цивилизационных основ без их принципиального изменения, без преодоления самого генетического кода истории. Этнокультурная общность изменяет его и на этой основе саму себя посредством развития его исторического, культурного и духовного потенциалов.

В итоге такое развитие становится изменением всего в генетическом коде истории, но не самого генетического кода истории. В этом заключается основная специфика поведения этнокультурной общности в истории - она превращает всякий акт изменения генетического кода истории в акт его саморазвития без изменения его архетипических основ. Там и тогда, где и когда такая логика поведения этнокультурной общности в истории по тем или иным, и неважно, по каким, внутренним или внешним причинам не выдерживается и изменения в генетическом коде истории превращаются в изменения самого генетического кода истории, там и тогда изменения в локальной цивилизации превращаются в изменения самой локальной цивилизации, а, по сути, в ее разрушение. Общество вступает в полосу тяжелейших цивилизационных потрясений, являющихся таковыми и для цивилизационного субъекта истории. Как правило, это историческая прелюдия к исторической драме ухода с авансцены мировой истории, в историческое небытие и локальной цивилизации, и ее субъекта, этнокультурной общности, ибо всякое изменение, вносимое в цивилизационную логику истории в качестве изменения самого генетического кода истории, превращается в его разрушение.

В этом смысле этнокультурная общность развивает себя лишь в той мере, в какой она изменяет все в генетическом коде истории, в какой его развивает, и она разрушает себя в той мере, в какой она изменяет сам генетический код истории, в какой его разрушает. Именно такая логика поведения этнокультурной общности в истории, ее отношений к самой себе и к другим этнокультурным общностям становится основой логики цивилизационного бытия и развития в истории. Всякая иная превращается в логику цивилизационных потрясений и цивилизационных катастроф, самых трагических и тягчайших в истории человечества, ибо история более спокойно расстается с формациями и классами, чем с локальными цивилизациями и этнокультурными общностями.

Таким образом, цивилизационная реальность и цивилизационный субъект истории - это пространство бытия этнокультурной реальности и форм исторической активности этнокультурного субъекта истории, со своей логикой исторического творчества и ее основной направленности на сохранение основ реальности локальной цивилизации - генетического кода истории. Локальные цивилизации в своей исторической норме занимаются не историческим самоубийством, а выживанием в истории за счет сохранения и одновременно развития всего исторического, культурного и духовного потенциалов своего генетического кода истории, что превращается в сохранение и одновременно развитие ее субъекта, этнокультурной общности людей, самих людей. И это стоит подчеркнуть особо, так как всякое умаление в практике исторического творчества этнокультурной общности людей, их места и роли в исторической реальности превращается в умаление места и роли в ней не просто цивилизационной исторической реальности или цивилизационной логики истории, а самих людей, их самой широкой исторической общности, занимающей в субъектной базе истории совершенно исключительное место.

В самом деле, классы приходят и уходят из истории, как приходят и уходят из нее общественно-экономические формации, а этнокультурные общности остаются, как остаются локальные цивилизации. Они тоже не вечны в истории, но они к вечности стремятся, и у них это получается лучше, чем у классов, так как в отличие от классов им есть что сохранять и развивать генетический код истории, не собственность и власть, а куда более непреходящие и сакраментальные ценности - духовные основы истории в основах своей души. Вот почему призыву "забыть о нации" в современной истории ничто не соответствует в действительности. Это очередная утопия, как и всякая другая, неизбежно завершающаяся насилием над историей, в данном случае направленной не просто на преодоление нации в истории, но и вслед за этим и на этой основе самой истории, того, что она есть как история локальной цивилизации. Все это побуждает с еще большим вниманием отнестись к анализу конкретного состава этнокультурной общности людей.

Ранее уже была дана характеристика этнокультурной общности через анализ этнической и культурной ее составляющих. В своей предельно конкретной совокупности они порождают широкие общности людей - род, племя, народность, нация. Более широких, объединяющих на единых этнических и культурных основаниях общностей людей, история не знает. Все они являются этнокультурными феноменами, выражающими разные стадии становления субъекта цивилизационной исторической реальности и логики истории. При этом если род - и материнский, и отцовский - это исходная, еще доцивилизационная стадия развития этнокультурной общности, но подготавливающая ее, то нация, из всех известных на сегодня, самая высшая и развитая. Нация - основная форма бытия этнокультурной общности в современном мире, именно в ней локальная цивилизация находит основного субъекта своего исторического бытия и развития.

Весьма показательна динамика этнической и культурной составляющих этнокультурной общности людей в зависимости от стадии ее исторического развития, имеющая прямое отношение к пониманию сущности феномена нации. Рассмотренная исторически, эта динамика обнаруживает весьма показательную закономерность: чем ближе к родоплеменной стадии развития этнокультурной общности, тем большую роль в ней играет ее этническая составляющая и, напротив, чем ближе к национальной, тем этническая сторона общности уступает пальму первенства культурной. Это не значит, что нация не является этнической общностью, это означает другое - она, прежде всего, - культурная общность. На стадии национального бытия этнокультурной общности этногенез явно перестает играть национально образующую роль, особенно если видеть дальнейшую перспективу развития феномена нации, в которой культурогенез становится главным национально образующим началом истории. На эту сторону вопроса следует обратить особое внимание, как и на ту, что этнос и нация это не одно и то же.

Этнос - это, прежде всего, состояние тела человека, биологическое воплощение в теле человека основных итогов его биосоциального развития и как элемента природы, и как элемента социума. Этнос центрирует на себе все результаты истории природы и истории людей, выражая их взаимодействие и взаимовлияние в предметной специфике своей телесности, она приобретает этническое своеобразие, отличая на этой основе одну этническую общность от другой. Этническое своеобразие завершает расово-антропологическое, является его предельно конкретным воплощением. Этнос - это последний, далее неделимый антропологический таксон. При этом в образовании его антропологического своеобразия решающую роль играют факторы социокультурного происхождения, определявшие этногенез, основные направления этнических синтезов, социальные и культурные запреты и предпочтения этих синтезов. Они привели к совершенно другому уровню антропологической конкретики - этнической, отличающей в пределах одного и того же антропологического типа разные этносы друг от друга. И не только по стереотипам культуры и поведения, но и по своим антропологическим особенностям, которые в этой связи приобретают статус этнических - типичной для данного этноса антропологической нормы.

Но в любом случае этническое начало, имея биологическую основу и происхождение, кодируется в генах человека и, следовательно, передается по наследству. А потому этническое начало выступает абсолютно объективным началом по отношению к индивиду. Он не свободен в выборе своей этнической принадлежности. В этом он полностью зависим от своих предков, от генов, унаследованных от своих родителей. Именно они и определяют его этническую принадлежность, независимо от того, что он или кто-то иной думает по этому поводу. Всего этого нельзя сказать о нации, так как этнос - это БИОсоциальная общность людей, а нация - СОЦИОбиологическая. Биологическая компонента в нации как раз связана с этнической, и по этому параметру своего бытия в истории нация уже обнаруживает большое многообразие.

Этнически чистая нация - это противоречие в определении. Любая нация, даже в том этнически типическом своем обличье, в котором она известна в истории, есть результат этногенеза - процесса, в котором принимали участие разные этнические группы, а для некоторых наций и даже разные расы. Так, французы - это синтез в основном трех этнических начал - кельтского, германского и романского; немцы - германского и славянского; русские славянского, финно-угорского и, в меньшей степени, тюркского; волжские татары - тюркского, монгольского и славянского. И это не считая влияния массы других конгломеративных этнических вкраплений, которые испытала и продолжает испытывать на себе любая нация на протяжении всей своей истории.

В этом смысле свойства этнической типичности нации - это свойства основных этнических групп, принимавших участие в становлении ее этнических основ, результат их сочетания в одной нации. Уже только по этой причине говорить об этнической чистоте нации - занятие с крайне сомнительным конечным смыслом, ибо предварительно предстоит выяснить вопрос о критериях чистоты. Чистоты чего, какой этнической группы, какого их сочетания, каких этнических вкраплений? С научной, да и с точки зрения здравого смысла речь может идти лишь о критериях этнической типичности нации. При всей ее относительности, она все-таки имеет место быть, как и в связи с ней само этническое начало в структуре нации. Оно, несомненно, имеется, но не оно определяет ее сущность как нации. И вот почему.

Нация, в отличие от этноса, это не состояние тела человека, а состояние его души. Она есть воплощенное бытие этноса в культуре, его растворение в культуре. И чем больше этнос растворяется в культуре, тем больше он превращается в нацию. Этнос - это своеобразное затравочное ядро нации, самое глубокое и объективное ее основание, в котором преформируется идея кровного родства и единства этноисторических корней происхождения нации. Корни нации уходят в этнос, оттуда произрастают в качестве корней национальной общности. Этническая общность перерастает в национальную по мере превращения в этнокультурную, больше того, в культурную общность, в которой историческое бытие этнической составляющей затухает, не переставая быть, перестает быть исторически актуальным бытием. А потому степень развития национального начала в нации находится в полной зависимости от степени развития ее культурной составляющей: чем больше развита культура, чем больше она уходит в основание бытия нации, тем больше развита нация, тем больше утверждает себя в качестве субъекта цивилизационной исторической реальности и логики развития истории.

Нация - это воплощение в душе человека основных итогов его социокультурного развития, феномен, впитавший в себя все результаты исторического развития социальности, культуры, духовности, сам способ их бытия в истории, бытия истории в человеке и человека в истории, выражающий и закрепляющий все это в ментальных основах своей души. В этих процессах душа приобретает национальное своеобразие, на этой основе отличая одну национальную общность от другой. Каждая общность, как национальная, имеет свою национальную душу, существует на основе своих уникальных архетипов духовности, имеет свои символы Веры, свою иерархическую систему ценностей, свои экзистенциальные цели и смыслы бытия, по-своему все это ощущает, осмысливает и проживает. В итоге национальная общность предстает, прежде всего, как духовная общность, общностью людей, истоки которой своими корнями уходят в основы человеческой души. Именно это и превращает нацию в состояние души человека, в феномен, базирующий свое бытие на архетипических основах социальности, культуры, духовности, на духовных основах истории в основах человеческой души.

Тем самым между генетическим кодом истории, основой бытия локальной цивилизации и основами бытия нации существует полное совпадение. Нация есть не просто то, что есть ее история, культура, духовность - это общность на основе генетического кода истории, она тождественна ему и благодаря этому есть нация. Она усиливает в себе свое национальное начало как раз по мере того, как создает, осваивает и развивает генетический код истории в качестве основы своего собственного бытия в истории, в этом процессе утверждая его в качестве основы локальной цивилизации, а себя в качестве главного субъекта цивилизационной исторической реальности и логики истории. Сущность нации бытийствует там, где бытийствует генетический код истории, духовные основы общества в основах человеческой души, она делает их своими собственными основами, делает себя феноменом, тождественным им.

При этом национальное начало, имея социокультурную основу и происхождение, не кодируется в генах и, следовательно, не передается по наследству, оно приобретается прижизненно, уже после рождения в процессах социализации индивида. Человек не рождается членом определенной нации, он им становится по мере того, как осваивает генетический код истории, архетипы социальности, культуры, духовности - духовные основы общества, превращая их в основы своей собственной души. Индивид становится элементом той национальной общности, с историей, культурой и духовностью которой он себя идентифицирует. А потому проблема национальной принадлежности индивида - это, в первую очередь, проблема национальной идентификации, проблема той истории, той культуры, той духовности, которые для него становятся родными, единственно возможными формами его существования как человека. Это проблема тех архетипов социальности, культуры, духовности того генетического кода истории, с которым человек не рождается, но с которым живет и умирает, тех символов Веры, той иерархии ценностей, экзистенциальных целей и смыслов бытия, которые он кладет в основание своего бытия, превращая его в исторически, социально, культурно и духовно центрированное, то есть из бытия безосновного, из бытия вообще в национально центрированное - в бытие, основанное на бытии определенного генетического кода истории.

В связи с этим национальное начало по отношению к индивиду не является настолько же объективным, как этническое. Он во многом оказывается свободным в выборе своей национальной принадлежности, в частности, свободным от своего этнического начала. Индивид не только этнически, но даже расово может не принадлежать к этническому типу, типичному для данной национальной общности, но национально быть неотделимым от нее, больше того, быть более типичным именно в национальном отношении, чем самый этнически типичный представитель данной нации. И это не должно удивлять, ибо нация это состояние души, в частности, сознания. Именно это состояние, а не специфическая этническая телесность делает человека элементом той или иной нации. Этничность может обострить национальное самоопределение, затруднить или облегчить, но она не может его предопределить, ибо членство в нации закрепляется не на уровне биологии, не в генах, а на уровне социальности, в сознании, не в биологической общности, а в общности исторической судьбы.

При этом само собой разумеется, индивид и в этом случае не абсолютно свободен. Нельзя быть абсолютно свободным по отношению к той истории, социальности, культуре, духовности, языку, которые индивид застает в качестве объективно господствующих в том обществе, в котором он рожден и, особенно, к их архетипическим основам, ставшим основами той семьи, в которой он рожден. Ведь что такое семья? По сути, это главное место, где совершается история. Не в президентских структурах, не в парламенте, не в исполнительной власти, не на митингах и даже не на полях сражений закладывается история. Она здесь лишь совершается и завершается, реализует тот потенциал, который создается в семье. Здесь же, в семье, воспроизводится и главный субъект истории - человек, здесь закладываются архетипические основы его сознания, а значит, и отношения ко всему сущему, сами стереотипы его понимания мира и поведения в нем.

В конце концов, мы здесь не только рождаемся, обретаем свою духовную Родину, мы здесь и умираем. Семья - это абсолютный максимум как персоналистического, так и социального существования. Она же является непосредственной и самой фундаментальной основой, определяющей становление национального начала в индивиде. Но даже и она не может его предопределить. Семья определяет, но не предопределяет национальную принадлежность индивида. Он и здесь сохраняет за собой свободу национального самоопределения, поскольку это самоопределение в архетипах культуры, духовности, сознания, в том, в чем только человек и бывает подлинно свободным.

Все это имеет далеко идущие последствия для всего комплекса проблем, связанных с национальным началом и с национальным субъектом истории, для понимания самой сущности национальной общности людей, того, общностью чего в первую очередь является нация. В принципе, это общность всего, что объединяет людей: и историческая, и экономическая, и территориальная, и этническая, и культурная, и языковая, и духовная, и психологического склада характера? - всего, что может объединять людей и отличать их от другой национальной общности, вплоть до национального самосознания, самих архетипов сознания и бессознательного. Все это участвует в национальном самоопределении людей, в становлении национальной общности. И вместе с тем нельзя не видеть, что оно участвует по-разному, с разной глубиной определяя сущность национальной общности.

В связи с вышеизложенным есть все основания базовый, сущностный признак нации связывать не с этнической, территориальной и даже не с экономической общностью - не с бытием, а с сознанием. Хотя именно складывание внутреннего экономического рынка выступает той материально необходимой, экономически объективной основой, на которой разворачиваются все интеграционные процессы, завершающиеся превращением народности в нацию. Экономическая основа общества есть основа всего в обществе, самого его бытия и развития, но это не значит, что она одновременно с этим есть и сущность всего в обществе, самого общества и его истории.

В данном случае то, что составляет сущность этнокультурной общности людей и определяет сущность всех ее конкретных исторических воплощений рода, племени, народности, нации, не возникает вместе с возникновением нации. Она лишь развивает ту сущность этнокультурной общности, которая возникла задолго до национальной. Она есть лишь форма саморазвития этнокультурной общности людей в условиях капиталистической общественно-экономической формации, которая, создавая общность экономической жизни, не только развивает далее все признаки этнокультурной общности, поднимая их на новую высоту, но и на этой основе в новых измерениях, с большей глубиной и интенсивностью интегрирует саму этнокультурную общность, превращая ее в национальную. Но при этом сама по себе общность экономической жизни, создавая нацию, не создает ее сущности. Ее сущность - в сущности этнокультурной общности как таковой: в духовных основах общества в основах человеческой души.

Если нация - это состояние души, то действительная сущность нации заключена в генетическом коде истории, в архетипах социальности, культуры, духовности, в самом способе их объективации в истории, в способе бытия человека в истории и истории в человеке. Именно на этой и только на этой основе реализуема самая глубокая идентификация человека в истории, ибо, очевидно, он идентифицирует себя не столько на основе общности территории, экономической жизни и даже не столько на основе этнической общности, сколько на основе культурной, языковой, духовной составляющих своего бытия и в итоге - на основе архетипов социальности, культуры, духовности генетического кода истории, духовных основ истории в основах своей души. Это исходная база национальной общности, основа всех остальных способов интеграции людей в нацию, начиная с исторической и экономической и кончая этнической и психологической, ибо именно генетический код истории неуничтожимая и конечная основа исторической, культурной, социальной и духовной идентификации человека в истории и обществе.

В этом смысле проблема национальной общности и национальной принадлежности - это, прежде всего, проблема национальной идентификации: на базе какого генетического кода истории люди интегрируются в национальную общность, какие архетипы социальности, культуры, духовности лежат в основе социальной, культурной и духовной идентификации индивида, какой способ бытия в истории и истории в себе индивид считает для себя единственно возможным и родным, в какой истории, культуре, духовности, в каких символах Веры и иерархии ценностей полностью растворяет себя как личность.

Тем самым в любом случае сознание и самосознание играют особую роль в процессах национальной интеграции, самоопределения и идентификации. Национальное сознание и самосознание - два базовых способа бытия национального начала в индивиде. Индивид ассоциирует себя с той нацией, с которой он себя идентифицирует, идентифицирует с той, чья история, культура и духовность доминируют в его сознании, а они доминируют тем больше и глубже, чем больше и глубже он самосознает себя неотъемлемой частью именно данной истории, именно данной культуры, именно данной духовности - именно данной национальной общности.

При этом быть неотъемлемой частью той или иной национальной общности, значит быть частью нечто большего, чем только национальной общности неотъемлемой частью той или иной локальной цивилизации. Именно она является предельной формой исторической идентичности, которой завершается всякая национальная идентификация, ибо нация и есть основной субъект локальной цивилизации. Она утверждает себя в истории через формы активности национального субъекта в истории. Вступающий на путь национального самоопределения завершает его на уровне цивилизационного самоопределения, на уровне утверждения себя в качестве субъекта определенной локальной цивилизации.

Все вышеизложенное о субъектной основе формационной и цивилизационной исторической реальности, формационной и цивилизационной логике истории позволяет поставить вопрос принципиального методологического порядка: об исходных концептуальных основах понимания самой логики всемирной истории. Дело в том, что люди не только делают историю, но они ее и понимают и, как правило, стремятся делать так, как ее понимают, а понимают отнюдь не произвольным образом, не так, как Бог на душу положит, а на основе форм исторической активности определенных исторических субъектов. Между основными действующими субъектами истории и базовыми точками зрения на саму историю, понимание ее внутренней логики складывается полное соответствие. Мир воспринимается человеком на основе его практического изменения, через формы своей практики, через те интересы, потребности, цели, ценности и смыслы, которые обнаруживает человек в формах своей активности. Субъектными центрами такой активности в истории выступают социальные общности людей. Вокруг них, их исторической практики, форм исторической активности и складываются базовые центры понимания самой истории, ее внутренней логики.

С позиций современного понимания основных субъектных центров исторического творчества, все их многообразие тяготеет в пределе к трем: социально-классовому (классовый); этнокультурному (национальный); личностному (персоналистический). История творится людьми, и главными действующими субъектами в пространстве исторического творчества оказываются, в конечном счете, либо классы, либо нации, либо личность сама по себе. В полном соответствии с таким видением субъектных центров активности в истории находится и видение базовых центров понимания самой истории. Они сводятся к классовому, национальному и персоналистическому.

Все многообразие того, что происходило, происходит и еще будет происходить в мировой истории, тяготеет к трем базовым центрам интерпретации, которые концентрируют вокруг себя основные интересы, потребности, цели, ценности и смыслы бытия в истории, основные формы активности в истории ее основных субъектов. Нельзя вырваться за пределы классового, национального и персоналистического понимания истории, того, что она есть в своей действительной сущности, ибо история просто не имеет иных центров понимания себя как истории. Попытка выйти за них равносильна попытке выйти за пределы самой истории, в пространство исторических утопий, социально-политических иллюзий и просто фантазий - в пространство исторического абсурда.

Таким образом, хотим мы того или нет, но история центрирована на три субъекта исторического творчества и, соответственно, на три базовых центра понимания себя как истории. В этих центрах отражаются три базовые логики бытия истории в человеке и человека в истории - формационная, цивилизационная и экзистенциальная, соответствующие главным субъектам истории - классовому, национальному и персоналистическому. Две первых уже получили свою характеристику, поэтому целесообразно сосредоточить внимание на последней, экзистенциальной логике истории. Это логика просто бытия личности, если бытие личности вообще может быть простым. Она объемлет все, что входит в пространство личного бытия, всю гамму экзистенциальных проблем: от жизни - смерти, свободы - несвободы, добра - зла и до онтологического страха и экзистенциального одиночества.

В данном случае важно понять, что личность проживает свою жизнь в истории не только, как неотъемлемая часть социума, в частности, класса и нации, но и просто как личность. Не только личность проживает свою жизнь в истории, но и история проживает себя в жизни личности. Именно эту сторону бытия истории выражает экзистенциальная логика истории. Она есть, она реальность, которая существует наряду с формационной и цивилизационной, концентрируя в себе персоналистическое начало истории. Да, оно предельно абстрактно, но оно и предельно гуманистично, объединяя всех людей одной реальностью и одной логикой - логикой жизни, очень непростого проживания простой человеческой жизни, которая имеет место быть в любой истории.

В самом деле, независимо от исторического времени и исторического пространства, независимо от социально-классовой, этнической, национальной, культурной, духовной, цивилизационной принадлежности все люди являются людьми. Они рождаются, любят и ненавидят, живут маленькими радостями бытия, стремятся к вечно недостижимому счастью, хотят быть свободными, творить добро, созидать красоту, постигать истину, но всякий раз вновь и вновь оказываются на гранях бытия - свободы и несвободы, добра и зла, прекрасного и безобразного, правды и лжи, переживают бытие как боль, страх, страдание, смерть, переживают конечность бытия в человеке и неисчерпаемость человеческого в бытии... - одним словом, они живут, и это главное достояние жизни, и в этом все люди остаются людьми. В подлинно экзистенциальных измерениях своего бытия все люди обнаруживают больше сходства, чем различия. И это все живет в истории, сближая всех со всеми, делая всех и каждого человеком. Безусловно, на все это накладываются особенности цивилизационного и формационного происхождения, конкретности истории, времени и места, но никакая спецификация не может отменить то общее, что есть у всех и каждого при виде счастливо улыбающегося ребенка. В этом абсолютно все едины и это уже достаточно для единства человечества и его истории.

Таким образом, наряду с формационной и цивилизационной исторической реальностью, формационной и цивилизационной логикой истории, формационным и цивилизационным субъектами истории существует экзистенциальная историческая реальность с экзистенциальной логикой истории и с персоналистическим субъектом. Он бытийствует в каждом человеке, в каждом из нас, образуя то экзистенциально общее начало, которое, по сути своей, лишено серьезных цивилизационных и формационных спецификаций - это извечно человеческое в человеке, его родовые и общечеловеческие свойства, равным образом присущие человеку любой эпохи, любой культуры, любой цивилизации, всякий раз обнаруживающих свою реальность в истории в жизненных ситуациях экзистенциальной глубины.

Следовательно, персоналистический субъект не существует сам по себе в качестве некоего самостоятельного субъекта истории, независимого от личности. Он не есть социальная общность, но он не есть и личность, точнее, не вся личность. Его бытие более чем своеобразно, но от этого не менее реально. Он есть лишь неотъемлемая часть каждого из нас, как личности, своеобразный персоналистический стержень, в котором спрессовано все то общее, что было и есть в истории, культуре и духовности человека не просто как элемента социума, но и как элемента Универсума. Это неспецифицируемая часть человека, благодаря которой каждый из нас идентифицирует себя с самим собой как с человеком и видит в каждом другом продолжение самого себя, себя-другого - человека. Это неизменяемая часть вечно изменяющегося человека, это вечное начало человеческого в человеке, это его человеческая сущность.

Но если есть экзистенциальная историческая реальность, логика и субъект, то должен быть и базовый центр их понимания, интерпретации самой истории. Он персоналистичен, ибо связан с интерпретацией экзистенциальной исторической реальности и экзистенциальной логики истории, лишенных или почти лишенных всех форм исторической спецификации, и формационной, и цивилизационной. Это точка зрения на историю человечества поверх всех форм идентификации, всех форм общности, стремление понять экзистенциальное начало истории и человека безотносительно к историческому времени и пространству. По сути, это внеисторическое понимание истории, а потому не столько самой истории, сколько человека в истории. Оно является пониманием истории лишь в той мере, в какой является пониманием человека, того, что делает его человеком в любой момент истории, что сохраняет его в качестве человека в истории и вслед за этим саму историю. Оно, экзистенциальное начало, есть в истории, поскольку оно есть в человеке, в каждом из нас. Экзистенциальная историческая реальность вкраплена и в формационную, и в цивилизационную, но ни в каком смысле не может доминировать над ними и, тем более, в деле понимания истории. Экзистенциальная логика истории не может подменить собой формационную и цивилизационную, ибо это не логика бытия главных субъектов истории - социальных общностей людей, формационных и цивилизационных. Это даже не логика бытия всей личности, а только части ее, фундаментальнейшей, но только части.

В конце концов, историю не делает и личность вообще. Она делает ее, во-первых, как элемент некоей социальной общности, только в связи с ней, а не вне или помимо нее. И, во-вторых, она делает историю не как личность вообще, а как исторически конкретная личность. Как мера выражения родовой сущности человека, личность выражает в своей индивидуальной форме и с индивидуальными особенностями всю историю, всю социальную, экономическую, политическую, культурную, духовную конкретику и своего времени, и своего исторического пространства. И только в таком своем качестве она становится действенным субъектом истории, только как субъект исторически конкретного пространства и времени. Личность вне истории, вне форм своей формационной и цивилизационной общности уже не есть личность и, тем более, не субъект исторического творчества.

Но это не отменяет в ней, а вслед за этим и в самой истории экзистенциального начала, той исторической реальности, которая бытийствует поверх времени и исторического пространства, соединяя меня с любой другой личностью любой расы, любого этноса, любой нации, культуры, духовности, цивилизации, любого момента истории, обнаруживая мое единство с ней во всех основных экзистенциальных измерениях бытия. Дело, таким образом, не в их реальности, а в понимании их действительного места в истории, меры, характера, специфики их присутствия и реализации в истории.

Между прочим, именно экзистенциальная историческая реальность и есть та, на которой бытийствует такой современный политико-гуманистический феномен, как права человека. Они объемлют комплекс неотчуждаемых от любой личности в любых условиях и в любой момент ее бытия прав, начиная от права на жизнь и кончая правами на бытие в пространстве свободы, вне которых она, как личность, есть ничто. Права человека являются манифестом персоналистического начала истории, защитой суверенитета личности, ее прав, в том числе на самобытность и нетипичность, права быть самой собой и иметь для самореализации всех этих прав экономические, социальные, политические и иные гарантии. Права человека - это право на самореализацию личности в пространстве социальности, а значит, и право на адекватную этой самореализации социальность. Это право не только жить свободно в обществе, но и на свободу самого общества, в самом обществе.

Но при этом права человека не могут стать правами на все общество и все в обществе. Защищая личность от диктата социума и, особенно, от его отчужденных и извращенных форм, права человека вместе с тем не могут превратиться в основание и средство диктата личности над обществом, подчинения социального персоналистическому, цивилизационной и формационной исторической реальности экзистенциальной. Они не могут произвольно менять сложившуюся цивилизационную и формационную историческую реальность, не могут адаптировать их к себе в масштабах, превосходящих основы идентичности общества - исторической, культурной, духовной.

Права человека - это права человека в обществе и на часть общества, но есть еще права и самого общества, права целого оставаться самим собой. Не только часть имеет на это право, но и целое. Часть в условиях социального целого не может заменить собой само целое, не может определять ее бытие, как целого, не может стать целым иначе, как только через тотальное насилие над ним. Права человека - это право на защиту персоналистического начала истории, но не право на насилие над обществом, в частности, над основами его цивилизационной идентичности. Личность господствует лишь над пространством экзистенциальной исторической реальности, а не над исторической реальностью вообще, она живет в истории, а не вместо нее.

Все это превращает историческую реальность в пространство сосуществования экзистенциальной исторической реальности с формационной и цивилизационной, но никак не в пространство господства над ними или, тем более, существования вместо них. Феномен прав человека недопустимо превращать в право на исторический беспредел, а пространство истории в пространство исторического абсурда - в пространство личностной и только личностной и при этом любой личностной идентичности и ее утверждения в истории, минуя саму историю, все формы идентичности и утверждения личности в истории посредством самой истории, посредством единства с другими людьми, посредством доминирующих в обществе форм исторической, культурной, духовной идентификации, утверждения самого общества.

При сравнительном анализе общественно-экономическая формация и локальная цивилизация обнаруживают еще один аспект спецификации - они отличаются друг от друга по интегративному потенциалу. Локальная цивилизация превосходит формацию по потенциалу единства как в субъектном, так и в стадиальном отношениях. В самом деле, формация классово расслаивает общество. Общество любой формационной принадлежности, за исключением первобытнообщинной (но применительно к нему и не стоит задача его сравнительной спецификации с локальной цивилизацией, так как нет самой локальной цивилизации, цивилизационной исторической реальности вообще), состоит из классов. Формация классово не объединяет, а расслаивает общество. И это в итоге становится исходным источником его перехода в новую формационную историческую реальность, в новую стадию формационного развития общества. Формационный субъект истории расколот по самой своей сути, в силу раскола основания своего бытия - отношения собственности и власти. Нельзя быть единым в субъекте истории, если нет единства в ее и его основах бытия.

Локальная цивилизация, напротив, объединяет все классы общества и любой формации. Она стремится превратить любой класс, любой классовый антагонизм любого общества и любой формации в класс и антагонизм одной и той же локальной цивилизации. Она объективно интегрирует их поверх всех их классовых различий и антагонизмов до осознания ими своего единства на основах и в пределах локальной цивилизации, того, что, несмотря на все свои классовые различия, они есть классы одной и той же локальной цивилизации одной истории, одной культуры, одной духовности, одних архетипов истории, культуры, духовности - одного генетического кода истории. Больше того, локальная цивилизация обладает не просто надклассовым, но и, сверх того, даже наднациональным интеграционным потенциалом. Как правило, она объединяет на своей единой цивилизационной основе несколько наций.

Имея цивилизационнообразующий этнос и этнокультурное ядро, локальная цивилизация вместе с тем всегда претендует на нечто большее: быть исторической, культурной и духовной родиной всех наций, тяготеющей к данной цивилизационной общности. Тем самым цивилизационная общность шире национальной общности. Локальная цивилизация постоянно стремится расширить свою субъектную базу за счет включения в нее цивилизационно близких ей наций. И это стремление выражает одну из универсальных закономерностей цивилизационной логики истории. Цивилизация геополитически экспансирующий феномен, она стремится к расширению себя в историческом пространстве до максимально возможных пределов ее цивилизационной идентичности. Она стремится интегрировать в себе всю субъектную базу исторической реальности, все классы, все нации - все, что оказывается в пределах ее цивилизационной идентичности, что в состоянии идентифицировать себя с ее генетическим кодом истории.

Таким образом, локальная цивилизация обладает несравненно большим интеграционным потенциалом, чем формация, так как обладает более глубокими и более широкими основаниями для идентификации людей, чем те, которыми располагает общественно-экономическая формация. В самом деле, локальная цивилизация есть историческая, культурная, духовная и национальная общность наивысшего ранга, так как есть самый широкий уровень исторической, культурной, духовной и национальной идентичности людей. Она определяется наличием таких общих черт объективного характера, как культура, история, язык, религия, традиции, социальные институты... - общностью во всей сфере объективной культурно-исторической самоидентификации, а также общностью во всей сфере субъективной самоидентификации людей. Это общность в базовых культурных образцах, особенно в сфере религии, мировоззрения, семейно-брачных отношений, обрядов, связанных с рождением и смертью, в системе ключевых традиций. Наконец, это общность в институализированных культурных текстах: священных книг, мифов, сказок, легенд, былин, произведений художественной прозы и поэзии - знаковых текстах. Более широких оснований для идентификации нет, а потому локальная цивилизация это самый широкий уровень общности, с которым человек себя соотносит. Следующую ступень составляет уже то, что отличает локальную цивилизацию от человечества и род человеческий от других видов живых существ и от внеземных цивилизаций.

Локальная цивилизация обладает и самыми глубокими основаниями для идентификации. Они восходят к архетипам социальности, культуры, духовности - к генетическому коду истории. Более глубоких оснований для идентификации просто нет, ибо за архетипами социальности, культуры, духовности уже ничего нет, нет никакой исторической реальности вообще, ни цивилизационной, ни формационной, нет самой истории. Вполне закономерно поэтому, что такая глубина оснований для идентификации в пределах локальной цивилизации превращает ее в феномен с исторически предельным интеграционным потенциалом, в феномен предельной исторической, культурной, духовной и национальной общности.

Локальная цивилизация по потенциалу своего единства превосходит формацию не только в субъектном, но и в стадиальном отношении. Общественно-экономическая формация объединяет только исторически конкретный тип общества, все в обществе, но только данной формации. Выражая стадиальный аспект истории, вместе с тем она не выражает единства всех стадий, а только одной, той, которая базирует свое бытие только на данном исторически конкретном и преходящем способе производства материальных благ. Формационное единство - это единство в пределах только одной общественно-экономической формации. За ее пределами, в границах новой общественно-экономической формации, на базе нового способа производства материальных благ, исторически новой формы собственности и власти возникают новые основы для новых формационных форм единства общества.

Локальная цивилизация утверждает цивилизационное единство не на формационных, а на цивилизационных основах истории, а потому оно оказывается единством всех стадий исторического развития, единым способом проживания своей истории, культуры, духовности во всех общественно-экономических формациях. Объединяя все формации, все стадии исторического развития, локальная цивилизация превращает их в стадии исторического развития одной и той же локальной цивилизации, одного и того же цивилизационного начала истории - своего генетического кода истории. Он закреплен на уровне самых глубинных, архетипических пластов культуры и духовности, в частности, коллективном бессознательном, во всей ткани социальности - отношений человека к природе, обществу, другому человеку, самому себе. Он объективирует себя во всей системе ценностей, символов Веры человека, в понимании им целей и смыслов жизни, своего места в истории - во всем мире человеческой субъективности, в самих способах проживания своей жизни и своей истории.

И главное, все это не возникает и не умирает вместе с возникновением и прехождением какой-то одной формации. Все это существует и саморазвивается через исторические формы формационного развития в каждой формации. Благодаря этому каждая формация является одной из ступеней исторического развития одной и той же локальной цивилизации, саморазвитием ее цивилизационных основ, генетического кода ее истории. А потому, несмотря на все формационные различия, общество оказывается исторически связанным целым, ибо оказывается цивилизационно единым целым - историей одной и той же локальной цивилизации. Там же, где происходит слом генетического кода истории, происходит слом самой истории, основ самого исторического бытия и развития, самой его субъектной базы, самих целей, ценностей и смыслов истории, ибо они, в конечном счете, обретаются не в логике формационного, а цивилизационного развития, в развитии мира человеческой субъективности, мира человеческой культуры и духовности.

Все это актуализирует анализ ряда новых спецификаций локальной цивилизации. Прежде всего, по сравнению с формацией, в локальной цивилизации более последовательно осуществляется историческая преемственность и, что особенно важно, она осуществляется на всю историческую глубину. Историческая традиция - это ось, на которой вращается колесо цивилизации, которая живет духом традиций - а не духом их отрицания. И это понятно, цивилизация не может отрицать самою себя, стремиться к самопреодолению, так как ее историческая смерть оказывается больше, чем смертью локальной цивилизации - смертью центра самого исторического творчества, историообразующего центра и вслед за этим самой истории. И это всякий раз происходит там и тогда, где и когда общество перестает жить духом традиций, воспроизводством традиционных исторических, культурных и духовных ценностей, а начинает жить их отрицанием. Ситуация усугубляется во сто крат и становится тотально разрушительной, когда отрицание доводится до отрицания самих основ локальности цивилизации.

Дело не просто в том, что локальная цивилизация живет духом традиций, осуществлением исторической преемственности, а в том, что она не может сохранить самою себя в качестве локальной цивилизации, если она не будет осуществлять историческую преемственность на всю ее историческую глубину, вплоть до генетического кода своей истории. Локальная цивилизация лишь только постольку есть то, что она есть, поскольку на каждой стадии своего исторического развития, в каждой формации она упорно воспроизводит архетипы своей социальности, культуры, духовности, основы своей исторической, культурной и духовной идентичности, воспроизводит основы самой себя духовные основы истории в душе каждого человека, ассоциирующего себя с основами данной локальной цивилизацией. И чем глубже корни этой идентичности, чем глубже историческая преемственность, чем она актуальнее представлена в современности, тем более выраженным становится бытие локальной цивилизации и в качестве локальной, и в качестве цивилизации.

В этом смысле локальная цивилизация глубоко традиционалистский феномен. Локальная цивилизация, пытающаяся жить вне воспроизводства основ своей цивилизационной идентичности, на всю временную глубину и в пространстве всего своего исторического бытия и развития, это локальная цивилизация, которая не хочет ею быть, ни цивилизацией, ни тем более локальной. Нетрадиционалистских цивилизаций, то есть таких, которые не пронизаны духом традиций, не может быть по самому определению того, что есть локальная цивилизация. Все они в этом смысле являются традиционными, и традиция является способом их развития как цивилизаций. Они развиваются не посредством отрицания основ своей идентичности, независимо от глубины их исторического залегания, не через преодоление архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их проживания в истории, а как раз посредством сохранения и развития всего этого в новых исторических условиях, через превращение их в средства решения принципиально новых задач исторического творчества.

Всего этого и в таком масштабе не обнаруживает формационная логика исторического развития. В формации момент традиции присутствует, как и в любом историческом феномене, вне которого он просто перестает быть историческим, но он присутствует иначе, чем в локальной цивилизации, он не имеет самодовлеющего значения. Об особой роли традиции и преемственности можно говорить разве что по отношению к такому фундаментальному элементу формации, как производительные силы общества. Как известно, ни одна формация не уйдет из истории, пока не разовьет полностью свои производительные силы общества. Но и уходя, она не сбрасывает в историческое небытие накопленные производительные силы общества. Новая формация, приходя на смену старой, полностью наследует производительные силы, созданные ее предшественницей. Они становятся для нее исходной основой для их дальнейшего развития в условиях новой формационной исторической реальности. В остальном отношения между формациями строятся больше на принципах отрицания, чем преемственности, и это особенно касается таких формационно-образующих качеств любого общества, как отношение собственности и власти. Они подлежат радикальному отрицанию и преодолению, и только эта процедура лежит в основе возникновения исторически новой формы собственности и власти, новых экономических и социально-политических отношений.

Таким образом, исторически новая формация не может возникнуть без отрицания ей предшествующей, ее основных формационно-образующих качеств. Без этого она просто не может возникнуть, как историческая реальность с новыми формационными качествами. В формации и в формационной логике истории момент отрицания является их органическим и принципиально непреодолимым моментом. Формация не боится исторического отрицания, больше того, она живет им. Во всяком случае, именно на основе смены общественно-экономических формаций строится стратегия формационного прогресса в истории. Формационная логика истории становится логикой исторического прогресса как раз по мере того, как становится логикой смены общественно-экономических формаций. А потому со смертью формации умирает лишь данная формация, но не умирает локальная цивилизация и в ее пределах ни формационная историческая реальность, ни формационная логика истории, ни, следовательно, сама история. Ничего этого нельзя сказать о локальной цивилизации.

В локальной цивилизации и цивилизационной логике истории момент отрицания не является их органическим и неотъемлемым моментом. Цивилизация боится исторического отрицания. Стратегия цивилизационного прогресса в истории, в общем-то, не строится только на смене одной локальной цивилизации другой. Цивилизационная логика истории становится логикой исторического прогресса, как правило, не тогда, когда становится логикой смены одной локальной цивилизации другой, а тогда, когда превращается в логику прогрессивного саморазвития самой локальной цивилизации, ее собственных цивилизационных основ. Цивилизационный прогресс в истории не живет логикой смены одной локальной цивилизации другой. Он живет логикой саморазвития одной и той же локальной цивилизации, одного и того же генетического кода истории. И это, в свою очередь, тоже не случайно.

Новая локальная цивилизация не возникает на основе отрицания ей предшествующей, ее цивилизационных основ. Новая локальная цивилизация с новыми цивилизационными основами и логикой истории может стать результатом сложнейших межцивилизационных синтезов, но никак не следствием отрицания цивилизационных основ, ей предшествующих. В процессах отрицания своих собственных цивилизационных основ локальная цивилизация не может породить новой цивилизационной реальности, с новыми цивилизационными основами. В таких процессах отрицания она просто перестает быть, существовать в качестве момента исторической реальности. Ведь со смертью локальной цивилизации в истории умирает все и главное - духовные основы истории в основах человеческой души и вслед за этим и на основе этого умирает субъект цивилизационной реальности и логики истории - этнокультурная общность. Она перестает быть цивилизационнообразующим субъектом, растворяется в истории и как этическая, и как культурная, и как цивилизационная общность. А вместе с ней растворяется сама история, она умирает как история данных людей, данной этнокультурной общности.

Таким образом, есть все основания говорить об особой исторической устойчивости локальной цивилизации по сравнению с общественно-экономической формацией. Формации в истории приходят и уходят, а локальные цивилизации остаются. Они уходят из истории последними, а вместе с ними уходит и сама история. И вот почему. Локальная цивилизация базирует свое бытие в истории на персистирующем основании исторической реальности - генетическом коде истории, который неизменно воспроизводится на любой стадии формационного развития истории, в любом ее состоянии в качестве исходного основания истории, благодаря которому происходит самоидентификация истории и ее воспроизводство не в качестве истории вообще, а в качестве исторически, культурно, духовно определенной и центрированной истории. Представляя собой систему архетипов социальности, культуры, духовности, генетический код истории отвечает за воспроизводство духовных основ истории в основах человеческой души - основ ее социальной, культурной и духовной идентичности, а вслед за этим и на этой основе самой истории. Генетический код истории кодирует и раскодирует саму историю, сам способ исторического бытия, бытия истории в человеке и человека в истории, способ объективации социальности, культуры, духовности в истории.

Это неуничтожимая основа истории, постоянно присутствующая во всех ее составляющих, включая сюда и экономическое, связывающая их в одно единое целое, в том числе и историческое. Именно генетический код истории лежит в основах основ самой исторической преемственности, связывая прошлое с настоящим, а настоящее с будущим, превращая историю в историю, не в хаос событий, а в процесс исторически направленных изменений, направленных общими ценностями идентичности - едиными символами Веры, иерархией ценностей, едиными целями и смыслами жизни и истории. Поэтому генетический код истории не может просто так уйти из истории, ибо вместе с ним уйдет из истории, в небытие сама история, ее историообразующее начало. Оно является таковым и для цивилизационнообразующего субъекта - этнокультурной общности. Она есть то, что она есть - главный субъект цивилизационной исторической реальности и логики истории лишь только постольку, поскольку есть носитель генетического кода истории. Его разрушение тотчас же разрушает его главного носителя - этнокультурную общность, основную субъектную базу не только цивилизационной исторической реальности, но и исторической реальности в целом. Из нее, таким образом, уходит и основа, и субъект, а потому она перестает быть и исторической, и реальностью, перестает быть просто историей.

Уже только это не оставляет никаких сомнений в том, что локальная цивилизация действительно есть абсолютный максимум истории, тот, которым начинается история и которым она заканчивается, тот, который стягивает к себе все основные историообразующие факторы, начиная с оснований и субъектной базы и кончая целями и смыслами самого исторического творчества, его спецификой и результатами, тот, который неуничтожим в истории, разве что вместе с уничтожением самой истории, тот, который является носителем абсолютных ценностей, целей и смыслов исторического бытия, тот, которым жива сама история и как история цивилизации, и как история вообще. Локальная цивилизация - абсолютный максимум истории и, как максимум, имеет доминирующее значение в структуре исторической реальности, в самой логике истории над формационной и как реальностью, и как логикой истории.

Таким образом, дело не просто в том, хотя и в этом тоже, что формации приходят и уходят, а локальные цивилизации остаются, в истории они умирают последними, а вместе с ними и сама историческая реальность, но и в нечто принципиально ином. Цивилизационная историческая реальность доминирует над формационной, так как формация в структуре исторической реальности не имеет самодовлеющего значения, не существует сама по себе, а только как часть цивилизационной, как одна из формационных стадий ее исторического развития. При всей взаимозависимости цивилизационной и формационной исторической реальности и логики истории формация не имеет самостоятельной формы реальности помимо той, которая придается ей той или иной локальной цивилизацией. Формация существует в цивилизации, посредством цивилизационных форм обретает конкретно-историческую реальность, становится формационной стадией исторического развития локальной цивилизации, но никак не наоборот. Не может цивилизация стать частью формации, ибо она, а не формация образует подлинно историческую целостность. Корни реальности формации в истории уходят не столько в формационную, сколько в цивилизационную историческую реальность. Здесь само формационное развитие в истории обретает ценность, цель и смысл.

В самом деле, нельзя же считать, к примеру, конечной ценностью, целью и историческим смыслом всей древнегреческой истории - классическое древнегреческое рабство. Ценностная и смысловая доминанты при любом рассмотрении истории оказываются с цивилизационными, а не формационными акцентами. Древнегреческая цивилизация, культура, духовность - вот что в действительности стало конечным и высшим итогом древнегреческой истории. Хотя без античного рабства не было бы античной цивилизации и культуры. Оно стало формационнообразующим началом античной цивилизации, но при этом всегда оставалось лишь средством, но не самоцелью исторического развития. Не доминируя в средствах, локальная цивилизация всегда и абсолютным образом доминирует в ценностях, в целях и смыслах исторического развития. А то, что доминирует в ценностях, целях и высших смыслах истории, доминирует в самой истории. В итоге формационная логика истории превращается в логику развития цивилизационных начал истории, в логику достижения высших цивилизационных ценностей, целей и смыслов истории.

И последнее, и отнюдь не по значению. Все в истории, любые прогрессы и достижения рушатся, если они не становятся прогрессом и достижением для каждого конкретного человека, если они не имеют персоналистической направленности и воплощения, не оборачиваются прогрессом и достижением в очеловечивании мира человеческой субъективности. Это конечный пункт воплощения мировой истории, он же является и ее исходным началом, ибо все в истории становится реальностью только на основе и посредством субъективной реальности. Новый мир субъективной реальности - это всякий раз и новая историческая реальность. Нельзя изменить историческую реальность, предварительно не изменив мир субъективной реальности. Все битвы истории, все ее победы и поражения, так или иначе, начинаются и заканчиваются в человеческой душе, так или иначе оказываются битвами, победами и поражениями человеческого сознания. Сознание было, есть и вечно будет высшей ценностью, высшей целью и высшим смыслом исторического развития. Сказанное вскрывает новый ракурс в локальной цивилизации как в абсолютном максимуме истории.

Ведь локальная цивилизация в одном из основных своих измерений - это обусловленный уровнем преобразования и социокультурного освоения природного и общественного бытия людей, уровень развития мира человеческой субъективности, проявляющийся в стереотипах поведения и образа жизни индивидов, в полноте их бытия в истории, в отношениях и способах их общения с природой, обществом, другим человеком, самим собой. Локальная цивилизация оказывается пространством развития мира человеческой субъективности, а цивилизационная логика истории - логикой исторического развития этого мира. Но, имея особое отношение к развитию мира человеческой субъективности, локальная цивилизация имеет особое отношение к статусу абсолютного максимума истории и в той самой мере, в какой есть способ бытия, развития и реализации неисчерпаемого мира человеческой субъективности.

Такой статус локальной цивилизации в истории не может не сказаться на особенностях цивилизационных закономерностей. По сравнению с формационными они более фундаментальны - закономерности более глубокого залегания в ткани исторической реальности. Их действие не ограничивается временем бытия одной формации. Они вообще слабо реагируют на смену формаций, продолжая интегрировать в одно историческое пространство бытие разных формаций, превращая их в бытие одной и той же локальной цивилизации. Собственно, это законы, которые обнаруживают себя в пространстве бытия всех формационных стадий развития данной локальной цивилизации. Их временной потенциал действия неограничен, точнее - ограничивается временем бытия самой локальной цивилизации. Они возникают с ней, превращаясь в законы ее развития, они же с ней и исчезают.

Они законы исторического развития цивилизационной основы истории - ее генетического кода, законы, кодирующие и раскодирующие духовные основы общества и истории в основах человеческой души, содержание исторического, культурного и духовного кодов. Они архетипичны, так как есть законы реализации в истории архетипических основ истории. Это законы, воспроизводящие историческую, социальную, культурную и духовную идентичность общества и истории, а значит, и саму социальность, культуру, духовность, само общество и саму историю, начиная с их архетипических глубин. Это законы, формирующие сам способ проживания в истории социальности, культуры, духовности, способ бытия истории в человеке и человека в истории. Это законы становления мира человеческой субъективности и всех форм ее объективации в стереотипах поведения и образа жизни, во всей системе отношений человека к природе, другому человеку, самому себе.

Одним словом, цивилизационные законы - это законы цивилизационной исторической реальности, ее становления и развития, выражающие цивилизационную логику истории, логику исторического творчества этнокультурных общностей людей - основного цивилизационного субъекта истории. И подобно тому, как локальная цивилизация есть феномен, результирующий в себе все основные потоки истории - социогенеза, культурогенеза, этногенеза, есть их историческое слагаемое, так и цивилизационные законы истории есть исторический синтез социогенетических, культурогенетических и этногенетических законов. Цивилизационная реальность - это реальность, синтезирующая в себе всю историческую реальность, цивилизационные законы - это законы, синтезирующие в себе все законы истории. Это в новой связи и в новом аспекте вскрывает фундаментальный статус локальной цивилизации в истории в качестве ее абсолютного максимума, ибо таковым может быть только один феномен в истории - синтезирующий в себе все номологическое многообразие и мощь истории.

Одним из специфических проявлений цивилизационных законов истории являются геополитические законы. Их нет у формации. Она геополитически совершенно нейтральна. Существуя в историческом пространстве, формация совершенно не ощущает его как геополитическое. Геополитическая реальность это пространственная реальность бытия в истории локальной цивилизации. Любая локальная цивилизация может существовать и гармонично развиваться только как геополитический феномен, только в контексте определенных географических условий, ландшафта и климата, насыщенности минеральными ресурсами и исторически сложившегося политического окружения, только в социальном, экономическом и, главное, культурном, духовном и историческом пространстве, имеющим границы, до которых она есть и после которых ее уже нет.

Локальная цивилизация имеет выраженную геополитическую логику существования и развития, она есть реальность только как геополитический феномен, а потому, сколько бы ее ни выталкивали за ее геополитические границы существования или, напротив, ни пытались связать с чуждой ей геополитической реальностью, она, в конечном счете, будет возвращаться в свои геополитические пределы. Внешние границы локальной цивилизации - это границы существования той этнокультурной общности, которая идентифицирует себя с данной локальной цивилизацией, ее генетическим кодом истории, это пределы распространения в пространстве архетипов социальности, культуры, духовности данной цивилизации, самого способа их проживания в истории, это пространство, в пределах которого локальная цивилизация находит свою историческую, культурную и духовную Родину.

И последнее. В цивилизационной логике истории четко просматриваются два уровня цивилизационных законов - общецивилизационные и специфические, локально цивилизационные. Если первые отражают законы, общие всем локальным цивилизациям, цивилизационной реальности как таковой, то вторые - не только их конкретно цивилизационное воплощение, но и специфическую конкретность самой локальной цивилизации. Каждая локальная цивилизация - это целая Вселенная со своим миром социальности, культуры, духовности, со своим способом их проживания в истории, со своим миром человеческой субъективности. Все это с ними рождается и вместе с ними умирает, рождается, развивается и умирает как по общим законам исторического развития локальных цивилизаций, так и по специфическим, только им присущим, которые с ними рождаются и с ними умирают.

Тем самым не следует впадать в крайности при интерпретации номологической природы локальных цивилизаций - крайности предельного универсализма и предельной спецификации тех законов, на которых базируют свое бытие локальные цивилизации. Если в случае предельного универсализма, признания реальности лишь универсальных законов исторического развития локальных цивилизаций теряется сам феномен локальности цивилизации, то во втором явно преувеличенное значение приобретает как раз феномен локальности. В этой связи история человечества предстает как история ничем и никак не связанных локальных цивилизаций, каждая из которых живет по своим абсолютно уникальным законам.

Очевидно, истина, как всегда, где-то посередине. Общие цивилизационные закономерности никак не отменяют реальности специфически локальных, как и они, в свою очередь, не переставая быть локальными, никак отрицательно не сказываются на реальности общих законов истории. И те, и другие сосуществуют в реальности одной и той же локальной цивилизации, с одной стороны, связывая ее с другими, с другой - специфицируя ее в ряду всех остальных. Единство общего и специфического, универсального и локального вот что образует действительную реальность любой локальной цивилизации.

Все вышеизложенное о цивилизационной исторической реальности, субъекте и цивилизационной логике истории создает условия для подведения итогов позволяет вплотную подойти к определению сущности феномена локальной цивилизации. Очевидно, в определение сущности локальной цивилизации не может войти все богатство содержания этого феномена, а только то, которое имеет непосредственное отношение к его сущности. Если исходить из того, что локальная цивилизация базирует свое бытие на основе генетического кода истории, этнокультурный субъект является главным субъектом локальной цивилизации, а формы его исторического творчества образуют основы цивилизационной логики истории, то есть все основания сущность локальной цивилизации попытаться вывести из этих базовых структурных элементов, из которых слагается любая локальная цивилизация.

В самом деле, именно на основе генетического кода истории осуществляется социальная, культурная и духовная идентификация общества и его истории, которая воспроизводит цивилизационно центрированную социальность, культуру и духовность, идентичные своим архетипам - основам локальности цивилизации. В итоге мы имеем не социальный хаос и поток истории, а цивилизационно центрированное общество и историю, которые в каждом акте своего бытия воспроизводят свою цивилизационную идентичность, себя не как общество и историю вообще, а как общество и историю определенной локальной цивилизации. В итоге мы имеем локальную цивилизацию, целую историческую Вселенную - мир объективной и субъективной человеческой реальности со своим особым и неповторимым содержанием, в частности, со своими символами Веры, со своей иерархией ценностей, со своими социальными, культурными и духовными доминантами, со своими историческими целями и смыслами бытия, со своей исторической харизмой и миром экзистенциальных проблем - жизни и смерти, свободы и несвободы, правды и лжи, любви и ненависти, добра и зла, святости и греха, истины и заблуждения, бытия для себя и для других, подлинного и не подлинного, гармоничного и дисгармоничного, трагического и комического...

Все это и многое другое и в своей сущности, и в своем существовании восходит и определяется сущностью и содержанием генетического кода истории. А потому он и есть сущность локальной цивилизации, ее неуничтожимая основа в истории, в пределах которой она есть и вне которой ее нет, нет ни как цивилизации, ни, тем более, как локальной. Больше того, вне генетического кода истории нет самой истории, ибо нет ее основы, духовной основы истории в основах человеческой души, нет самой души и, следовательно, самого человека, а вместо всего этого энтропия духа и истории, духовная дыра в истории - сход истории в небытие.

Но локальная цивилизация - это не только генетический код истории и обусловленные им архетипы социальности, культуры, духовности. Это не только специфическое содержание социальности, культуры, духовности, самой истории - целый мир объективной и субъективной цивилизационно центрированной реальности, но это и специфический способ объективации всего этого в истории и самой истории. Всякая локальная цивилизация - это всегда особый, только ей присущий способ бытия в истории и истории в себе, специфический способ проживания социальности, культуры, духовности, благодаря которому они становятся своими, своей социальностью, своей культурой, своей духовностью, а в итоге - своей историей, непохожей на все остальные.

И это происходит потому, что всякая локальная цивилизация по-своему субъективирует мир природы и мир человека, по-своему одухотворяет их, творит мир своей культуры и духовности и на этой основе по-своему объективирует мир своей субъективности, своей души в своих, только ей присущих традициях, стереотипах поведения и образе жизни, во всей системе отношений человека к природе, обществу, другому человеку, самому себе. Каждая локальная цивилизация есть то, что есть способ ее бытия в истории, она тождественна своему бытию, способу опредмечивания и объективации своей сущности.

Наконец, локальная цивилизация - это еще и специфический цивилизационный субъект, специфический как по составу, так и по формам своего исторического творчества. По своему составу это этнокультурная общность. Только такая общность может претендовать на то, чтобы быть цивилизационной. При этом, не достигая этнического единообразия, она стремится к культурному, к тому, чтобы на единой культурной и духовной основе объединить как можно большее количество людей. Этнокультурная общность - это общность по самым глубоким и фундаментальным основам бытия человека в истории и истории в человеке - по основам человеческой души. И даже тогда, когда она не достигает полного культурного и духовного единства, этнокультурная общность стремится достичь его по основным цивилизационнообразующим основаниям и, прежде всего, по языку, основным проявлениям культуры, системе базовых ценностей, утвердить свое геополитическое, экономическое единство, единство на уровне осознания общности своей исторической судьбы. В противном случае она просто не соответствует своей сущности, не существует как цивилизационная общность, ибо не способна стать субъектом локальной цивилизации и в формах своего исторического творчества творить цивилизационную историческую реальность.

А она потому и является цивилизационной, что в одном из главных своих сущностных измерений слагается как результат синтеза социогенеза, культурогенеза и этногенеза - всех основных составляющих исторического развития. Творить такую реальность по силам только особому субъекту, который способен соединить в своей этнической и культурной природе этногенез и культурогенез с социогенезом и на этой основе соединить их еще и в своем творчестве и, соответственно, творить цивилизационную историческую реальность. Таким субъектом в истории может стать только этнокультурная общность. Только она соединяет в себе, в своей этнической и культурной природе этническое, культурное и социальное начала истории, живет не частью истории, а целым, всей исторической реальностью, а потому только она и именно на этой основе способна в формах своего исторического творчества соединить социогенез с этногенезом и культурогенезом и тем самым творить историю, как историю локальной цивилизации.

Итак, одна локальная цивилизация отличается от другой своим цивилизационным основанием - генетическим кодом истории, ценностями идентичности, являющими себя через архетипы социальности, культуры, духовности, своим цивилизационным субъектом и формами его исторического творчества, конкретным способом объективации истории в человеке и человека в истории. Это базовые, ключевые отличия локальных цивилизаций друг от друга, над которыми надстраиваются все остальные спецификации. Справедливость сказанного позволяет именно их положить в основу определения сущности локальной цивилизации и одновременно с этим понять, чем завершаются все отличия локальных цивилизаций друг от друга: духовными основами истории в основах человеческой души, особенностями духа и души, аксиологией - разной системой ценностей и иерархией смыслов бытия. Во всем этом любая локальная цивилизация находит последнее и самое фундаментальное прибежище своей исторической спецификации.

Таким образом, локальная цивилизация - это конкретный культурно-исторический тип общества, взятого в единстве всех его сторон на базе господствующего генетического кода истории и обусловленной им доминантной этнокультурной общности со своим специфическим способом бытия в истории - объективации истории в человеке и человека в истории.

5. ГЕНЕЗИС ЛОКАЛЬНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Предложенное понимание сущности локальной цивилизации и связанного с ним цивилизационного подхода к истории имеет многоаспектное значение, одно из которых никак нельзя обойти вниманием. Формационный подход к истории, при всех его достоинствах, содержит в себе радикальный недостаток навязывает предельно универсалистские схемы в понимании логики исторического бытия и развития. Вскрывая единство мировой истории, логику этого единства, восходящего к биогенетическому единству человечества, к единству материальных основ его бытия в природе и законов саморазвития этих основ, выражающихся в общих для всего человечества стадиях исторического развития, он вместе с тем до конца не справляется с объяснением причин вариативности истории.

В частности, не до конца объясняет, почему один и тот же способ производства материальных благ, один и тот же экономический базис не только сами приобретают существенные спецификации, но и на этой основе порождают колоссальное многообразие во всех других проявлениях исторической реальности, во всех ее свойствах, связях и отношениях. Не объясняет, откуда такое многообразие вариантов исторического развития одной и той же формации, такое многоцветие национальных культур, духовности, такие различия во всем, что подлежит различению, начиная от Богов и символов Веры и кончая образа жизни и способов выражения эмоций - жестами, мимикой лица, тональностью голоса. Не объясняет, почему, к примеру, у китайцев высовывание языка означает удивление, расширение глаз - гнев и возмущение, царапанье ушей и щек - радость, хлопанье руками - горе и разочарование, а белый цвет - цвет не чистоты и невинности, а смертельной скорби.

Все это - следствие того, что формационная историческая реальность не существует сама по себе и уж тем более не исчерпывает собой всего богатства содержания исторической реальности в целом, которая слагается еще и из цивилизационной исторической реальности. Больше того, именно формационная историческая реальность погружена в цивилизационную, а не наоборот. А потому в самой формационной исторической реальности реальностью становится только то, что способно стать элементом цивилизационной и, следовательно, лишь в той связи и мере, в какой видоизменяется и приобретает цивилизационно обусловленные формы исторического бытия, обусловленные спецификой данной локальной цивилизации и ее истории.

Именно в этой связи и на этой основе цивилизационный подход позволяет понять, почему вариантов исторического развития сложилось ровно столько, сколько сложилось локальных цивилизаций - конечные причины многовариантности исторического развития. Они находят свое естественное объяснение в том, что именно локальная цивилизация адаптирует к своему генетическому коду истории, к своим архетипам социальности, культуры, духовности формационную историческую реальность, превращая ее из просто формационной в цивилизационно обусловленную, то есть в такую, которая начинает жить не сама по себе, а как неотъемлемая часть данной локальной цивилизации, в рамках которой она только и может стать элементом исторической реальности вообще. Именно локальная цивилизация превращает всякое формационное бытие в цивилизационно центрированное, в определенный способ бытия формации в истории, тот, который соответствует способу бытия самой локальной цивилизации, ее социальности, культуры, духовности способу бытия истории в человеке и человека в истории в пределах данной локальной цивилизации.

Наконец, именно локальная цивилизация превращает субъектную базу формации в элемент своей собственной субъектной основы. Любое социально-стратификационное многообразие формации, прежде чем стать им, должно стать частью этнокультурной общности людей. Нельзя стать русским или английским буржуа или пролетарием, предварительно не став русским или англичанином. Классовые различия являются видовыми по отношению к национальным как родовым, не говоря уж о том, что национальные и онтогенетически и филогенетически предшествуют класссовым. Уже только поэтому классы не доминируют в субъектной основе истории, которая живет формационными субъектами лишь только постольку, поскольку они утверждают себя в качестве субъектов локальной цивилизации. А потому формы исторического творчества субъектов формации не являются произвольными или только формационно центрированными, а всегда такими и только такими, которые определяются нормами исторического творчества данной локальной цивилизации, ее субъекта - доминантной этнокультурной общности.

И как следствие всего этого, основной вектор исторического творчества формационных субъектов истории оказывается цивилизационно центрированным, детерминированным формами исторического творчества цивилизационного субъекта истории, включенностью формационных субъектов в логику исторического творчества цивилизационного. Ведь классы не творят феодализма или капитализма вообще, они творят их лишь как часть цивилизационной исторической реальности, к примеру, как русский или английский феодализм или капитализм, лишь, следовательно, будучи не просто классами определенной локальной цивилизации, но и выражая в своем историческом творчестве свою этнокультурную суть, себя как часть цивилизационного субъекта данной локальной цивилизации. В итоге и сама формационная логика истории приобретает историческую вариативность, так как становится частью цивилизационной, логики исторического развития данной локальной цивилизации, специфицируется законами ее исторического бытия и развития.

Таким образом, многовариантность развития истории - это не простое следствие того, что историческая реальность есть единство формационной и цивилизационной исторической реальности, а логика истории - единство формационной и цивилизационной логики истории, не просто следствие их взаимосвязи, а такой, при которой в итоге доминирует цивилизационное начало истории. В конечном счете, именно потому, что локальная цивилизация есть абсолютный максимум истории и на этой основе превращает формационную реальность в часть цивилизационной, формационного субъекта и формы его исторического творчества - в неотъемлемую и производную часть цивилизационного субъекта и форм его исторического творчества, а формационную логику истории - в инобытие цивилизационной, мировая история не может развиваться "единым строем", а только через множество локально цивилизационных вариантов исторического бытия и развития.

Многовариантность развития истории имеет место лишь там и постольку, где и поскольку есть центры этой многовариантности, а они есть там и только там, где есть цивилизационнообразующие центры, локальные цивилизации - они тождественны им. Феномен многовариантности развития мировой истории становится не больше и не меньше, как способом утверждения в истории реальности локальных цивилизаций. Каждая из них живет логикой своей локальности, своим генетическим кодом истории, творит историю в соответствии со своими архетипами социальности, культуры, духовности реализует свой исторический вариант бытия в мировой истории, свой путь к ее высшим ценностям, целям и смыслам.

Иного не дано, ибо история, ко всему прочему, это еще и историческое творчество, вечное утверждение человеком себя в истории и истории в себе посредством развития самой истории, вечный поиск форм социальности, культуры, духовности адекватных возможности бесконечного развития сущности человека, вечное движение к высшей мере человечности в истории. И как всякий поиск, и как всякое творчество исторический поиск и творчество не могут быть одновариантными. Уже только поэтому историческое развитие обречено на многовариантность.

Имея в принципе единую формационную направленность и стадии в своем историческом развитии, человечество реализует их в множестве вариантов своего цивилизационного творчества. Неисчерпаемость человека и его истории просто нельзя исчерпать каким-то одним вариантом исторического творчества. Ни социальность, ни культура, ни духовность не могут реализовать себя в каком-то одном варианте своего бытия и развития в истории. Это просто противоречило бы их сущности, в частности, неисчерпаемости их содержания. Поэтому история обречена на многовариантность и исторического творчества, и исторического развития и, следовательно, на цивилизационное многообразие, на сохранение истории как истории локальных цивилизаций. Они есть не просто персонифицированный результат синтеза социогенеза, культурогенеза и этногенеза, но и их неисчерпаемого многообразия, многообразия не только каждого из генезисов, но и способов их синтеза в истории. Локальные цивилизации и их история предстают одновременно и как конечная причина порождения, и как конечный итог воплощения многообразия истории и многовариантности исторического развития. За ними уже нет никаких причин, нечего и не в чем воплощать.

Все это актуализирует рассмотрение более общего вопроса - об основных моделях мирового исторического процесса в целом. Все они, так или иначе, но укладываются в формационную и цивилизационную модели развития, отражая, соответственно, формационную и цивилизационную историческую реальность и логику их развития. В последнем случае, естественно, по-разному складываются представления об этой логике и, главное, с разными акцентами в понимании основной направленности исторического развития. Для формационной исторической реальности она приобретает явно линейный характер, а для цивилизационной - подчеркнуто циклический. Это дает основание для идентификации формационной модели с идеей "вечного прогресса", а цивилизационной - "вечного возвращения".

Действительно, с позиций формационной логики истории история предстает как естественноисторический процесс смены общественно-экономических формаций, который, в зависимости от теоретических, а большей частью политических предпочтений, теряется либо в постиндустриальном, технотронном, постэкономическом или коммунистическом будущем. Но в любом случае оно есть, и есть как полное торжество подлинной истории над всей ей предшествующей, рассматриваемой в этом контексте в качестве ее предыстории. Собственно, мировой исторический процесс предстает как процесс последовательной смены формационных стадий истории в ее движении к своей подлинности, к торжеству истинной человечности, социальности, культуры, духовности, к их совпадению со своей сущностью - к совпадению сущности человека с его существованием. В любом случае у истории есть будущее с тенденцией к вечному прогрессу, в любом случае ее осуществление приобретает вектор линейности, в любом случае это достаточно оптимистический сценарий исторического развития.

Несколько иначе выглядит модель исторического развития с позиций цивилизационной логики истории. В этом случае история предстает как история локальных цивилизаций, их смены в мировой истории, в частности, в качестве цивилизационного лидера мирового исторического процесса. И в том и в другом случае в истории усиливается вектор цикличности, повторяемости, но не самой истории, а ее естественноисторических циклов. Каждая локальная цивилизация когда-то возникает в истории, проходит через свое историческое детство, отрочество, юность - эпоху "бури и натиска", достигает зрелости и расцвета, вступает в полосу старения, исторической деградации и сходит с авансцены мировой истории, не переставая быть фактом истории, перестает быть носителем исторически актуального бытия. Весьма симптоматично, что стадии становления и развития локальной цивилизации в тенденции совпадают с таковыми этногенеза. По Л.Н. Гумилеву, это стадии: пассионарного подъема скрытый и явный период; акматическая фаза; надлом; инерционная фаза; фаза обскурации; мемориальная; гомеостатическая; наконец, вырождения.

И это совпадение неизбежно, так как в случае становления и развития этноса мы имеем дело со становлением и развитием неотъемлемой части локальной цивилизации - ее субъектной базы, этнокультурной общности. А часть не может развиваться иначе, чем целое, и только так, как развивается само целое, в связи и на основе его развития. Тем более что это субъектная часть локальной цивилизации, ее историотворящая часть, превращающая историю в то, что есть формы ее активности в истории. Ведь история, в конечном счете, есть то, что есть ее субъект, она является такой, какой является ее субъектная база. Ее качество определяет качество самой истории. В связи с этим симптоматично и другое: история человечества, как история локальных цивилизаций, чем-то аналогична жизни отдельного человека - шире, бытию всего сущего. Всякое нечто когда-то возникает, проходит все стадии своего развития до своего расцвета и после него, до своей гибели. Все, что существует и, следовательно, когда-то возникло, обречено не только на существование и его неизбежные циклы, но и на прехождение. В бытии начала содержится не только бытие его развития и расцвета, но и бытие его конца.

Следовательно, феномен локальной цивилизации, ни в каком смысле не выбивается из общих законов бытия всего сущего. В своих циклах бытия и развития он лишь воспроизводит общие циклы бытия и развития всего сущего. Но это означает, что у истории, как истории локальных цивилизаций, нет будущего с тенденцией к вечному прогрессу, а скорее с тенденцией к вечному возвращению, к повторению основных, полных, завершенных или нет, но циклов любой другой локальной цивилизации. В итоге это завершается тем, что в цивилизационной логике истории начинает доминировать вектор цикличности с выраженным эсхатологическим сценарием исторического развития. И самое главное, это хорошо ложится на саму историческую реальность.

Во всяком случае, большая часть локальных цивилизаций во всемирной истории либо прекратили свое существование, либо стали цивилизационной основой - культурной и духовной "куколкой" для возникновения новых. И лишь в нескольких случаях - индийская, китайская, японская цивилизации - можно говорить о цивилизационной непрерывности истории, в которой в той или иной мере и форме нашла отражение и формационная непрерывность. Последнее обстоятельство требует особого внимания к логике взаимодействия формационных и цивилизационных начал истории, как лежащей в основе логики развития мирового исторического процесса.

Именно через логику их взаимодействия просматриваются две тенденции в логике развития локальных цивилизаций. Первая - не всякая локальная цивилизация гибнет вместе с гибелью той или иной формации, продолжая существовать в других, более развитых формационных формах своего исторического бытия. Вторая - не всякая локальная цивилизация может и продолжить формационную логику истории, стать цивилизационной основой для исторического освоения новых, более развитых форм формационного бытия и развития. Именно в этом случае она гибнет, а вместе с ней и всякая формационная историческая перспектива. Она может вновь возникнуть на базе новой локальной цивилизации с новой цивилизационной исторической перспективой. Но это уже будет цивилизация с основами новой локальности, по отношению к которой ей предшествующая и исчерпавшая себя выполняет в лучшем случае роль своеобразной цивилизационной и культурной "куколки".

Примером такого взаимодействия цивилизаций могут служить две ветви христианской цивилизации - западная и восточная. Их основные локально-цивилизационные формы и вектор исторического взаимодействия могут быть представлены следующим образом. Древнегреческая ? древнеримская ? западноевропейская цивилизация. Древнегреческая ? византийская ? российская цивилизация. Но в любом случае, как мы видим, в цивилизационной логике истории, по сравнению с формационной, момент прерывности исторического развития представлен самым непосредственным и фундаментальным образом. Он образует основание прерывности самой истории в целом, которая, следовательно, живет прерывностью истории локальных цивилизаций.

Таким образом, первое, что подлежит констатации: локальная цивилизация существует лишь до тех пор, пока в состоянии продолжить формационную логику истории, опираясь на свои собственные цивилизационные основы бытия и развития - генетический код истории. Но в силу каких причин она оказывается не в состоянии продолжать формационный прогресс истории и в этой связи свой собственный прогресс? В чем причина кризиса локальных цивилизаций? Почему их прехождение в истории - выраженная тенденция? Оставим в стороне причины внешнего происхождения: уничтожающие нашествия иных цивилизаций, из-за которых погибли, к примеру, все американские цивилизации; природные катаклизмы самого различного происхождения - землетрясения, наводнения, резкое изменение климата, эпидемии, экологические катастрофы?

Сосредоточим внимание на внутренних причинах. Их анализ сразу же обнаруживает весьма показательную закономерность: кризис существования локальной цивилизации, ее уход из истории оказывается тесно связан с ее началом. Причины гибели локальных цивилизаций завязаны в один тугой узел с причинами их возникновения, продолжения и завершения того, что было в их начале, что обусловило само их начало. Поэтому для того, чтобы понять феномен исторической смерти локальной цивилизации, необходимо понять феномен ее исторического рождения.

Одним из вариантов решения этой проблемы стала концепция пассионарности Л.Н. Гумилева. Она является составной частью более общей авторской концепции этноса и этногенеза. Этнос - "это коллектив людей (динамическая система), противопоставляющий себя всем прочим аналогичным коллективам ("мы" и "не мы"), имеющий свою особую внутреннюю структуру и оригинальный стереотип поведения". Именно он - стереотип поведения, как система специфических правил, стандартов поведения членов этноса, передаваемых по наследству, и выступает в качестве главного системообразующего признака этноса, его сущностью. По этой причине его возникновение - начало этноса и этногенеза, его исчезновение - конец данного этноса и его этногенеза. Наличие или отсутствие стереотипа поведения - это факт наличия или отсутствия самого этноса, а в этногенезе его главного эволюционирующего начала, ибо в качестве этногенеза он сводится к смене господствующего стереотипа поведения, вслед за которым меняется и сам этнос, возникает новый.

При этом этнос - биосоциальная система, в эволюции которой особую роль играют энергетические импульсы природы. В связи с этим этногенез предстает в качестве процесса, напрямую зависящего от биогеохимической энергии биосферы и источников энергии даже космического происхождения. Этнос "получает единый заряд энергии и, растратив его, переходит либо к равновесному состоянию со средой, либо распадается на части". Носителем этой энергии является феномен пассионарности - избыток биохимической энергии живого вещества, проявляющийся в способности людей к сверхнапряжению. Он появляется не где-нибудь, а в генотипе человека, как следствие мутации, и "обусловливает у особи повышенную по сравнению с нормальной ситуацией абсорбцию энергии из внешней среды. Вот этот-то избыток энергии и формирует новый стереотип поведения, цементирует новую системную целостность". Этногенез идет за счет пассионарности. "Именно эта энергия - пассионарность и растрачивается в процессе этногенеза. Она уходит на создание культурных ценностей и политическую деятельность: управление государством и написание книг, ваяние скульптур и территориальную экспансию, на синтез новых идеологических концепций и строительство городов". Без пассионарности "не было бы ни храбрых воинов, ни жаждущих знания ученых, ни религиозных фанатиков, ни отважных путешественников. И ни один этнос в своем развитии не вышел бы за рамки гомеостаза".

Таким образом, исходный момент любого этногенеза - пассионарный толчок - специфическая мутация небольшого числа особей, пассионариев в определенном географическом ареале. Такая мутация не затрагивает фенотип человека, однако существенно изменяет стереотип поведения. "Мутируют только отдельные, относительно немногочисленные особи, но этого может оказаться достаточно для того, чтобы возник новый тип людей ?, который при благоприятном стечении обстоятельств вырастает в этнос. Пассионарность членов консорции - обязательное условие такого перерастания". При этом пассионарность остается эффектом "энергии живого вещества биосферы". Энергетические факторы природы на спонтанное социальное развитие, конечно же, не влияют, но они влияют на природную сторону человеческого организма, живущего, как и все организмы, за счет биохимической энергии живого вещества биосферы. "Изменения концентрации этой энергии создают подъемы и спады пассинарности, а коль скоро так, то этногенез - функция пассионарных флуктуаций, возбуждаемых экзогенными эксцессами".

Сама же по себе на уровне социальности и культуры пассионарность проявляется как "характерологическая доминанта, непреоборимое внутреннее стремление (осознанное или чаще неосознанное) к деятельности, направленной на осуществление какой-либо цели, причем достижение этой цели, как правило, иллюзорной, представляется данному лицу ценнее даже собственной жизни". Именно пассионарность позволяет "ставить идеал выше ближних непосредственных интересов", а потому "психологически пассионарность проявляется как импульс подсознания, противоположный инстинкту самосохранения, как индивидуального, так и видового"5. Именно она, пассионарность становится источником специфической социальности, культуры, духовности, энергетическим источником локальной цивилизации, ибо она, пассионарность формирует ее основного субъекта, источники, формы и результаты его активности в истории.

В итоге получается следующая и достаточно целостная картина: основные причины рождения локальной цивилизации, его основного субъекта - этноса, находятся не столько в социокультурной, сколько в природной среде. Именно энергетические импульсы природы биогеохимического и космического происхождения являются истоком пассионарного толчка - специфических мутаций, завершающихся у части населения повышенной способностью аккумулировать в себе энергию внешней природной среды. На ее основе формируется пассинарность - не только как носитель этой энергии, но и как феномен, превращающий энергию природы в формы социально, культурно и духовно направленного действия, в средство становления не только нового стереотипа поведения нового этноса, но и на этой основе основ новой локальной цивилизации.

Изменения в концентрации пассионарной энергии приводят к пассионарным флуктуациям, тотчас же сказывающимся на процессах этногенеза, а через них и на процессах становления и развития локальной цивилизации. Она полностью отражает изменения в энергетической насыщенности пассионарности. И поскольку этнос - замкнутая система и, главное, дискретного типа, то, получив один раз единый заряд и растратив его в историческом творчестве, он переходит либо к равновесному состоянию гомеостатического типа, либо вступает в полосу кризиса существования, завершающегося гибелью этноса и связанной с ним локальной цивилизации. Этническое развитие оказывается дискретным, так как дискретна пассионарность, ее специфическая энергия. Момент ее исчерпания превращается в момент исторической смерти локальной цивилизации.

Внешне, в истории это проявляется в крайних формах социальной атомизации общества. Если в момент пассионарного взлета во главу угла ставят "не свой личный эгоистический интерес, не свою шкуру, а свою страну, как они ощущают ее, свой этнос, свою традицию", то в момент пассионарного, цивилизованного упадка наблюдается как раз обратная картина. "Дети героев, хотя и не все одновременно, превращаются в капризных мальчишек и тупых эгоистов, не умеющих отличить приятное от необходимого", преданность Родине от преданности себе, любовь к Отечеству и "отеческим гробам" от любви к себе, единственно любимому. Патриотизм становится признаком дурного тона. Жизнь превращается в жизнь только чем-то, но не ради и во имя чего-то, стремление иметь превращается в главный жизненный императив, оттесняя все остальные и прежде всего стремление предварительно еще и чем-то быть.

Происходит массовое падение нравов. "Всякий рост становится явлением одиозным, трудолюбие подвергается осмеянию, интеллектуальные радости вызывают ярость. ?Ценятся не способности, а их отсутствие, не образование, а невежество, не стойкость во мнениях, а беспринципность". Наступает время предателей и предательства, на тропу истории выходит хищник и стервятник. Стихийное снижение пассионарного напряжения сопровождается гибелью наиболее выдающихся деятелей, пассионариев. "Сначала гибнут политики, затем идеологи: поэты и ученые, потом - толковые администраторы и, наконец, трудящиеся - приверженцы уже погибших вождей. Остаются только предатели, постоянно переходящие на сторону очередного победителя, чтобы изменить и ему, как только он попадет в беду"6. Происходит исторический коллапс, история сжимается до уровня частного бытия, до уровня персоналистического выживания - гибнет этнос, гибнет локальная цивилизация.

Итак, исторической альфой и омегой эволюции локальной цивилизации оказывается феномен пассионарности. С ним, с его специфической пассионарной энергией, ее носителями - пассионарными личностями возникает локальная цивилизация, с их историческим прехождением гибнет и локальная цивилизация. Тем самым проблема возникновения, развития и смерти локальной цивилизации превращается не просто в проблему возникновения, развития и смерти ее субъекта - этноса, его пассинарной части, а именно в проблему становления, развития и гибели ее основы - феномена пассионарности. Логика пассионарности, ее энергетических флуктуаций и конечного исчерпания пассионарной энергии, превращается в основу логики возникновения, развития и исторического прехождения локальной цивилизации. Она неизбежно гибнет, поскольку исчерпывается пассионарная энергия, питавшая ее бытие. Историческая регенерация локальной цивилизации возможна только на базе регенерации пассионарной энергии. Она и только она есть конечная причина всего, что совершается с цивилизационным субъектом - этносом и на этой основе с самой локальной цивилизацией - и с ее рождением, и с ее развитием, и с ее смертью.

Бесспорным достоинством рассмотренной концепции является то, что в ней в один тугой исторический узел завязаны процессы этногенеза, социогенеза и культурогенеза. Именно их единство и взаимодействие порождает сам феномен локальной цивилизации и основные особенности его эволюции. В концепции этногенеза хорошо представлена и идея взаимосвязи субъекта локальной цивилизации, логики его исторического творчества с логикой бытия и развития локальной цивилизации. Не вызывает возражений и энергетическая интерпретация истории в той ее части, которая касается констатации в общем-то очевидного факта - все в человеке, все социокультурные формы его активности живут превращенной формой энергии самой природы. Даже высшие духовные помыслы человека реализуемы лишь только постольку, поскольку в их основании лежит природный энергетический потенциал - биофизический и биохимический. Ни один поступок нельзя совершить, не совершив его без привлечения сил природы, не опосредуя его энергию энергией самой природы.

В этом смысле добро не только существует, но и реализуемо, но реализуемо только как часть обменных процессов и веществом, и энергией, и информацией с окружающей человека природой. Человек есть универсальный агент во взаимодействии всего со всем. Как человек, он живет тем, что вступает в пределе в неисчерпаемые обменные процессы веществом, энергией и информацией с окружающей его природой. Он живет их преобразованием, тотальной антропологизацией, превращением вещества, энергии и информации из просто элементов природы в элемент человеческой культуры. И чем больше и глубже масштаб преобразования человеком природы, чем больше вещества, энергии и информации человек превращает в основание своего бытия, тем больше человек становится человеком, развивает в себе свою подлинно человеческую сущность.

Остановить этот процесс значило бы для человека остановить его бытие как человека, значит уничтожить в нем то, что делает его человеком. Все, что совершается в человеке и его истории, совершается на природном фундаменте, все живет превращенными формами самого природного бытия - его вещества, его энергии, его информации. Даже энергия мысли есть лишь отражение и превращение в энергию социо-культурного и духовного действия энергетических потоков самой природы, есть лишь раскрепощение тех энергетических потенциалов, которые скрыты в субстанциальной основе материи, тех сущностей, которые познаются человеческой мыслью. Она лишь придает им новую, социокультурную направленность, новые, социокультурные формы бытия. Не переставая быть мыслью, идеальным феноменом, она превращается еще и в материальную силу и не только в той мере, в какой овладевает помыслами массы людей, но и в той, в какой адекватно отражает сущность вещей, в какой использует их энергетический потенциал. В этих процессах исключения не составляет и пассионарность.

Как абсолютное воплощение человеческой страсти (passio - страсть), наиболее концентрированное выражение человеческой духовности, предельных форм социокультурной активности человека, его стремления к реализации в истории себя, своей истинной сущности, пассионарность - феномен с абсолютной концентрацией человеческой энергетики. Именно поэтому он не может не быть высшим воплощением энергетики самой природы. Феномен пассионарности подпитывается энергией самой природы, и чем больше абсорбирует и концентрирует ее в себе и на этой основе воплощает ее в социокультурные формы бытия, тем больше усиливает в себе свою пассионарную суть.

Правда, это не превращает пассионарность в природный феномен, в частности, в нечто, живущее по логике энергетических процессов самой природы, по логике энергообмена с природой. Но это не превращает ее и в несуществующую сущность. Феномен пассионарности - это объективный факт истории, действенный фактор не только этногенеза, но и культуро- и социогенеза - исторического процесса в целом. В этом смысле открытие феномена пассионарности - выдающаяся заслуга Л.Н. Гумилева. Поэтому не сам факт пассионарности вызывает сомнение, а его авторская интерпретация в той ее части, которая касается попыток свести логику пассионарности лишь к логике энергообмена человека с природой. Она есть, но не она определяет сущность пассионарности и логику ее бытия в истории.

Как доказывает опыт философского осмысления истории, все попытки проникнуть в основы истории, к пониманию внутренней логики ее развития с помощью методологии энергетизма в итоге оказываются малосодержательными, уводящими в сторону от ее действительных основ и действующих причин, от истинного понимания логики истории в ее действительной сущности. В лучшем случае такая методология позволяет понять саму себя, энергообмен в истории, но не саму историю, ибо одно дело энергетические потоки в истории, а другое дело сама история. Ее нет вне энергии и энергообмена, но она не есть непосредственно энергия и энергообмен, она есть нечто принципиально большее и иное, надстраивающееся над всеми энергетическими потоками бытия и истории - она есть история людей, их социальности, культуры, духовности, высших ценностей и смыслов бытия, достижения человеком полноты своего бытия, вечное стремление к принципиально недостижимому - полноте и адекватности развития и выражения своей сущности, в конце концов, просто к человеческому счастью. Интерпретировать все это, а это далеко не все, в терминах энергетизма, конечно же, можно, но что это дает для понимания всего ЭТОГО, самой истории?

Сказанное дает основание считать, что и сущность пассионарности, и логика ее бытия в истории определяется самой историей, имеют социо-культурную сущность, и опять-таки, не энергетическую, а духовно-смысловую. Человек становится пассионарием не потому, что оказывается способным, по сравнению с другими, к большей и лучшей абсорбции энергии из природы, но потому он и оказывается способным к большей и лучшей абсорбции энергии из природы, что он становится пассионарием - носителем таких идей, ценностей, символов Веры, такой адекватности в понимании сущностей вещей и их бытия, такой страсти и воли в осуществлении подлинных смыслов бытия, что для него само невозможное в бытии становится мало.

Пассионарий - это не просто носитель истинной мысли, чувств и воли, а их абсолютных форм - абсолютной мысли, чувств, воли. И его способность умирать за Идею - за абсолютное единство в истине абсолютной мысли, чувств и воли - это не от избытка пассионарной энергии, а от избытка пассионарных идей, чувств и воли, от полноты сознания социокультурных смыслов бытия, от стремления к их абсолютной полноте и к абсолютной полноте их воплощения в истории, а потому к абсолютной полноте проживания самого своего бытия.

В этом смысле пассионарность - это состояние души пассионария, высшее напряжение высших состояний души человека, не тела, а души, и если тела, то только в связи и на основе души. Пассионарий - это всегда такой человек, который для того, чтобы достичь какой-то определенной цели, стремится не только и не столько к самой этой цели, сколько к принципиально нечто большему и возвышенному, находящемуся далеко за пределами данной цели. В итоге всегда достигается, если не желаемое, то, бесспорно, реально возможное в истории. И главное, в итоге духовная позиция пассионария в истории обеспечивает значительно больший исторический прогресс, чем любой другой процесс в истории. Это еще раз в новой связи вскрывает особое место и особую роль духовных основ истории в основах человеческой души как для самой души, так и для самой истории, для того, чтобы она просто состоялась как история.

В связи с этим несколько иначе решается проблема исчезновения пассионариев и самой пассионарности в истории. Причины этого следует искать не в исчерпании пассионарной энергетики, а в самой истории, в той социальности, культуре, духовности, которые перестают быть источником пассинарных идей, чувств, воли. Исчезает не энергетика, исчезает та историческая реальность, которая порождала саму потребность в пассионарности и пассинариях, в самой пассионарной энергетике. Для реальности пассионариев необходимы пассионарные идеи, чувства, воля, а для их реальности - пассионарность самой исторической реальности. Великие, пассионарные идеи, чувства и волю порождает великая, пассионарная историческая реальность. Им неоткуда взяться, как только из истории, из ее величественных трагедий и свершений, из ее разрушающих и созидающих противоречий, из трещин мира, которые проходят по судьбам людей, по их мыслям, чувствам и воле и по самым святым целям, ценностям и смыслам их бытия. Если всего этого нет в истории, в самой онтологической ткани исторической реальности, то ее не будет ни в чувствах, ни в мыслях, ни в воле людей, не будет ни феномена пассинарности, ни самих пассионариев, ибо не будет самой потребности в них в самой исторической реальности.

Таким образом, корни пассионарности уходят не в природную энергетику. Она прорастает из других корней, уходящих в социальные, культурные и духовные ценности и смысл бытия. В этом смысле не природа, а историческая реальность является ее Родиной. Но пассионарность - это духовный феномен, абсолютно воплощенная страсть человека, наиболее концентрированное выражение человеческой духовности, истинно человеческого в человеке, предельных форм его социальной, культурной и духовной активности в истории. Действительная сущность пассионарности не в пассионарной энергетике, не в превращенных формах биогеохимической энергии, а в Идее - в пассионарных, абсолютных формах мысли, чувств и воли, которые и только которые способны подвигнуть человека на идею смерти во имя будущего, на одну из форм эмоциональной метафизики. И эта идея может быть воспринята лишь таким человеком и, тем более, таким этносом, который превращает философию в действие, Идею - в историческую реальность.

В этом смысле пассионарная энергия - это энергия тех идей, ценностей, смыслов жизни и истории, которые, отражая насущные потребности переживаемого момента современности, на этой основе не просто овладевают сознанием массы людей, но овладевают им так и настолько, что становятся предметом высших жизненных упований, ради осуществления которых ничего, абсолютно ничего не жалко, вплоть до собственной жизни. Пассионарная энергия - это духовная энергия тех идей, ценностей и смыслов, час осуществления которых в истории пробил. Это энергия высших жизненных ценностей и смыслов, ставших двигателем исторического прогресса.

Тем самым у пассионарности есть и духовная Родина, и она обретается не где-нибудь, а в духовных основах истории в основах человеческой души. Человек не будет умирать за преходящие ценности, в частности, за банальные материальные ценности. Он готов мерить жизнь непреходящими ценностями и идеями, которые выше сытости. Человек хочет оставаться человеком всегда и везде, а это невозможно помимо истории. Это возможно только в истории, посредством становления себя в истории и истории в себе, тогда, когда она становится твоей собственной историей. Человек не будет умирать за историю вообще, он будет умирать за нее как за свою историю, за свои архетипы социальности, культуры, духовности - основы своей социальной, культурной и духовной идентичности, за свои символы Веры, за свою иерархию ценностей, за своих святых и свое святое в истории. А для всего этого у него нет иного выхода, как только жить в истории и самой историей, наполнять пассионарность не голой энергетикой, а реальной историей, ее высшими ценностями и смыслами бытия.

В сущности, пассионарность предстает как мера духовной активности человека в истории, обусловленная самой историей, мерой ее реальных противоречий и перспектив - мерой объективного исторического потенциала развития. Чем больше потенциал развития истории, чем ближе он к своей реализации, тем выше пассионарность исторической реальности, а чем она выше, тем больше потребности в самой пассионарности, в пассионарных идеях, чувствах, воле - в пассионарной реакции на пассионарную историческую реальность. В этом смысле пассионарность становится мерой и способом духовного овладения потенциалом развития истории, мерой духовной мотивации его реализации средствами исторического творчества, мерой мотивации самого исторического творчества. В конечном итоге пассионарность утверждает себя как мера и способ мобилизации человеком своей сущности в условиях пассионарной исторической реальности, как мера и способ ее реализации в связи и на основе реализации потенциала развития самой истории.

Такое представление о сущности пассионарности несколько меняет первоначальные представления о ее месте и роли в историческом развитии: из основания этногенеза она превращается в один из существенных, но все-таки лишь в один из механизмов его осуществления. Пассионарность присутствует и усиливает свое присутствие в истории там и тогда, где и когда история переживает стадию исторического подъема. Она становится способом выхода этноса на стадию своего пассионарного подъема, способом переживания пассионарной стадии своего исторического развития - мерой духовного овладения потенциалом развития истории, мерой духовной мотивации его реализации, в итоге - мерой и способом мобилизации своей социокультурной сущности в условиях пассионарной исторической реальности, мерой и способом ее реализации в связи и на основе реализации потенциала развития самой истории.

При таком понимании места и роли пассионарности в истории она никак не может стать причиной возникновения этноса, основой этногенеза и причиной растворения этноса в истории. Она есть мера и способ овладения историей, потенциалом ее развития, мера и способ превращения его в средство собственного саморазвития и самой истории, утверждения своей этнической, культурной и духовной индивидуальности в истории, но никак не основание самой истории, истории этноса, его возникновения, развития и исчезновения. Все это лежит в несколько иной плоскости исторической реальности, чем та, местом которой является бытие пассинарности. Пассинарность приходит и уходит, а этнос остается, продолжает существовать. Пассинарность становится составной частью пассионарного толчка, пассионарного взлета и падения этноса - пассионарного звездного часа в истории этноса, но не всей его истории и, тем более, не его основой, а значит не причиной возникновения и исчезновения этноса.

Основа этноса этнокультурна, и потому как этнос он сохраняется до тех пор, пока сохраняется генетический код его истории - система архетипов социальности, культуры, духовности, основы его идентичности в истории и воспроизводства как данного этноса, с данной социальностью, культурой, духовностью - по сути, с данной духовной основой истории в основах человеческой души. До тех пор пока она существует, продолжает существовать и этнос. Там и тогда, где и когда исчезает генетический код истории духовная основа истории в основах души людей данной этнокультурной общности, исчезает сама общность, сам этнос. Причины его возникновения и исчезновения в истории восходят к причинам возникновения и исчезновения генетического кода истории. Пассионарность в этих процессах есть лишь их неотъемлемая часть, с которой связаны процессы духовного овладения потенциалом развития истории, мобилизации духовного и исторического потенциала генетического кода своей истории для его реализации в истории в связи и на основе реализации потенциала развития самой истории.

Пассионарность исчерпывает себя в истории лишь в той связи и постольку, в какой и поскольку исчерпывает свой духовный и исторический потенциал генетический код истории. Есть генетический код истории, есть этнос, нет генетического кода истории, нет этноса. Есть этнос, есть пассионарность как мера и способ мобилизации этносом духовного и исторического потенциала своего генетического кода истории в связи и на основе реализации потенциала развития самой истории. Есть пассионарность, есть этногенез - пассионарный толчок, пассионарный взлет, пассионарное падение этноса, его возникновение, развитие и исчезновение. Этногенез оказывается процессом возникновения, развития и исчезновения его основы генетического кода истории, процессом развертывания его содержания в истории. Его исчерпание есть исчерпание духовного и исторического потенциала этноса. Круг окончательно замкнулся, и он замкнулся не на феномене пассионарности, а на генетическом коде истории.

Таким образом, исторической альфой и омегой оказывается процесс возникновения, развития и исчезновения не феномена пассионарности и, тем более, не его энергетических флуктуаций, а генетического кода истории. Но генетический код истории - это основа не только этноса и этногенеза, точнее - он становится их основой лишь в той связи и мере, в какой этнос становится субъектом локальной цивилизации, а этногенез, наряду с социогенезом и культурогенезом, составной частью цивилизациогенеза процесса возникновения, развития и исчезновения локальной цивилизации. Ведь генетический код истории - это основа локальной цивилизации в истории. А это совершенно иначе расставляет акценты в проблеме возникновения, развития, кризиса существования и исчезновения локальных цивилизаций. Она, будучи связанной с проблемой возникновения, развития и прехождения в истории ее субъекта - этноса, в частности, его пассионарной части, вместе с тем перестает быть проблемой становления, развития и гибели самого феномена пассионарности. Проблема становления, развития и гибели локальной цивилизации превращается в проблему становления, развития и гибели ее основы - генетического кода истории - духовной основы истории в основах человеческой души.

Прежде всего, почему именно эта часть локальной цивилизации, ее становление, развитие и гибель выступает объяснительной основой становления, развития и гибели локальной цивилизации в целом? Ответ, лежащий на поверхности, а потому дающий в принципе верное, но поверхностное объяснение: потому что генетический код истории образует основу локальной цивилизации, ее сущность. А сущности нет без существования, а существования без сущности. И если это именно так, то проблемы существования локальной цивилизации, самые глубинные причины ее возникновения, расцвета и гибели суть проблемы возникновения ее сущности - генетического кода истории. Есть генетический код истории - есть сущность как основа существования локальной цивилизации; есть сущность - есть существование, существование самой локальной цивилизации. Это в новой связи и по-новому, в новых аспектах ставит вопрос о роли духовных основ истории в самой истории, в данном случае в становлении, развитии и прехождении локальных цивилизаций в истории, вопрос о конечных причинах всего этого, действующих в истории и изменяющих историю как историю локальных цивилизаций.

Человек живет природой. Это абсолютный факт. Для того чтобы жить в истории и историей, он предварительно должен жить в природе и природой многообразными и многосложными обменными процессами веществом, энергией и информацией с окружающей его природой. При этом преобразовывать природу, находиться в перманентном процессе преобразования всех обменных процессов веществом, энергией и информацией, их антропологизации и приспособления к целям и задачам сохранения и развития основ своего существования как человека. Ведь человек, в отличие от всего живого, изначально не имел природы в качестве нечто адекватного условиям, целям и задачам своего существования и развития.

Вот почему перед человеком всегда стояла и вечно будет стоять задача изменения природы, ее преобразования в направлении тотальной антропологизации, наделения свойствами, связями и отношениями, которые а таком измененном виде могут стать основой существования вечно изменяющегося человека. Именно в этом процессе вечного изменения себя природой и природы собой человек утверждает и развивает себя как человека, свою истинно человеческую сущность. Остановить этот процесс взаимоизменения человека природой и природы человеком значит остановить само бытие человека как человека, значит убить в нем то, что, собственно, и делает его человеком.

Человек живет историей. И это абсолютный факт. Все человеческое в человеке родом из прошлого. То, чем человек в себе обязан прошлому, абсолютно превосходит то, чем человек в себе обязан современности. Настоящее, обладая абсолютной полнотой и интенсивностью бытия, обладает ими в той мере, в какой аккумулирует в себе прошлое, в какой опосредует свое бытие бытием прошлого. Чем больше и глубже оно вовлекается в бытие настоящего, тем оно богаче, тем более выраженным оказывается его бытие, с большей полнотой и интенсивностью проживается человеком. Выйти из этой зависимости человек не может, не перестав быть человеком, не перестав просто быть. История формирует весь мир объективности человека, над которым никто, даже сам Бог не властен, ибо этот мир уже никому не принадлежит, так как принадлежит только прошлому. А в нем, как в совершившемся бытии, в котором уже все принадлежит ставшей реальности, человек ничего не может изменить.

Именно этот мир объективной и ставшей реальности и определяет то, в каком мире настоящего живет человек, какое прошлое, какую историю он наследует от предшествующих поколений, какой историей он живет. И он не может жить как угодно, потому что он не может жить какой угодно историей, а только той, которая состоялась и лежит в основе его реальности как человека. И чем больше человек живет историей в себе, тем больше он живет в истории, а чем больше он живет в истории, тем больше он утверждает себя как человека, развивает в себе и для себя свою подлинно человеческую сущность.

Человек живет обществом, социумом. И это тоже абсолютный факт, как и то, что только в обществе, только через систему общественных отношений отношений к природе, обществу - другому человеку, самому себе человек находит себя как человека, свою сущность, присваивает и реализует ее всесторонним и адекватным образом. Социум - это не просто то, что находится вне человека, образуя внешние, социальные условия его бытия, это само бытие, бытие его сущности, которое, если и может состояться, то только в социуме, только в системе общественных отношений и только в качестве такого бытия и такой сущности, каким является бытие и сущность социума. Существуя во всем, что есть в социуме и что есть сам социум, во всем, что было или есть предмет, средство или результат человеческой деятельности, сущность человека вместе с тем именно в системе общественных отношений человека ко всему сущему находит наиболее адекватную форму для своего бытия, в частности, форму абсолютной изменчивости для своей абсолютной активности. Вот почему сущность человека не просто тождественна своему бытию, бытию социума, а именно системе общественных отношений социума, тому, что наиболее адекватно и концентрированно выражает ее бытие.

При этом человек - единственный феномен среди всего сущего, который не рождается со своей сущностью. Он ее находит в той системе общественных отношений, которую он застает после своего рождения и которую он делает своей, превращая ее в пространство социализации - обретения, развития и утверждения своей сущности. В этом смысле для человека жить социумом значит больше, чем просто жить, существовать, это значит быть человеком, существовать в качестве человека. Для него пространство социума, общественных отношений становится пространством бытия его сущности, основ его бытия и в природе, и в истории. И чем больше он живет в этом пространстве и этим пространством, тем больше он живет своей сущностью, тем больше развивает и утверждает себя как человека. Только так, только через изменение своих общественных отношений, через развитие своих отношений со всем сущим человек изменяет и развивает свою сущность как человека.

Наконец, человек живет культурой. И это больше, чем абсолютный факт, ибо для того, чтобы жить природой, историей, социумом, необходимо жить культурой - как специфическим, только человеку присущим способом бытия посредством преобразовательной деятельности и всей совокупности ее результатов. Именно в культуре, посредством культурных форм бытия все - и социум, и история, и природа обретают свое бытие для человека, становятся его бытием. Все сущее существует либо как природа, либо как культура, либо как природное, либо как культурное бытие. При этом, не важно обретает ли культура материальное или духовное, предметное или личностное бытие, важно совершенно другое - оно становится бытием для человека, его бытием лишь только постольку, поскольку оно становится бытием культуры. Нечто не существует для человека и в самом человеке до тех пор, пока оно не обретает статус бытия культуры, не становится элементом культурного бытия. В этом процессе культура живет природой, вечным и тотальным превращением ее в культуру. И это входит в сущность ее бытия.

Как культура, она живет всем сущим, вечным превращением всего в Универсуме и самого Универсума в универсум человеческой культуры. К этому стремится не только культура, но и сам Универсум. Все сущее стремится к культуре, воплотиться в культурные формы бытия, ибо для него эта перспектива является перспективой развития, обретения качественно новых свойств, связей и отношений, новых, антропологически обусловленных смыслов бытия. Поэтому в стремлении культуры превратить Универсум вне себя в Универсум в себе встречаются тенденции развития не только культуры, но и самого Универсума. В связи с этим человек, живя культурой, начинает жить всем Универсумом, всей системой его сущностей, самой его субстанциальностью. И чем больше человек живет культурой, тем больше начинает жить всем сущим, Универсумом, его субстанциальностью субстанциализируется, а чем больше субстанциализируется, тем больше становится человеком, развивает свою человеческую сущность. Так благодаря культуре масштаб человеческого в человеке теряется в бесконечности Универсума, больше того, в его субстанциальных глубинах.

Но все это - природа, история, социум, культура, сам Универсум, его субстанциальность начинают жить в человеке лишь только постольку, поскольку начинают жить в его душе и, прежде всего, в сознании. Все сущее начинает жить в человеке и, соответственно, человек начинает жить им лишь только посредством сознания, лишь после того, как оно становится фактом его сознания, состоянием его души. В этом фундаментальная специфика человеческого способа бытия в мире: прежде чем стать человеческим, оно должно стать бытием его духа, и чем больше оно становится бытием его духа, тем больше оно становится человеческим. Всякое нечто становится бытием человека, в человеке и для него лишь в той связи и мере, в какой становится бытием его сознания.

Душа - точка пересечения в Универсуме всего Универсума, концентрации всего сущего. Она стремится стать всем, воплотить в себе все, весь Универсум - все, что есть в Универсуме и что есть сам Универсум. Это своеобразный магический кристалл, в котором происходит тотальное удвоение мира: мир вне человека становится еще и миром внутри него. В итоге человек постоянно имеет дело с двумя тотальными реальностями - с миром вне себя и с миром внутри себя. При этом последний не просто простое отражение первого, а его отражение-преобразование и не просто материального в идеальное, объективного в субъективное, предметного в личностное, а отражение-преобразование всего нечеловеческого в мире в мир человечески центрированный и обусловленный, центрированный и обусловленный сущностью человека, его высшими ценностями, целями и смыслами бытия. И мир допускает такое, так как в основе своей сам оказывается антропологически центрированным на порождение человека в качестве универсального фактора собственного саморазвития, на ассимиляцию всех форм его активности, на то, чтобы стать миром его истории, его социума, его культуры, его духовности миром его души.

Таким образом, в душе человека происходит не просто отражение мира, не просто его удвоение, а его тотальная антропологизация - наделение свойствами, связями и отношениями человеческой сущности. В итоге в душе человека мир одухотворяется, он становится тем, чем он потенциально готов быть, но становится таковым лишь в душе человека, лишь в связи и на ее основе, на основе огромной работы человеческой души. Он становится миром истины и лжи, правды и неправды жизни, добра и зла, прекрасного и безобразного, любви и ненависти, воли и безволия, трагического и комического, страха и бесстрашия, гордости и низости, святого и грешного, совершенного и несовершенного, свободы и несвободы, он становится миром счастья, страдания, боли, слез, самопожертвования, сострадания, смеха, просто безразличия... он становится миром человеческих ценностей и страстей, целей и смыслов бытия - миром духовных оснований бытия человека в Универсуме.

Так из безосновного бытия, не имеющего подлинно человеческих оснований в мире, оно превращается в бытие, имеющее основание, и не где-нибудь, а в собственной душе человека. Как природное существо, человек имеет основания в мире - природные и в этом он неотличим от всего сущего. Но как человеческое существо, человек имеет основания в мире лишь в той связи и мере, в какой имеет их в основаниях своей души. Только обретя основания своего бытия в бытии своей души, бытие человека превращается из безосновного в имеющее основание, превращается в собственно человеческое бытие.

Это обстоятельство имеет принципиальное значение: человек, как природное существо, живет природой, но как человек, как надприродное существо, живет душой и тем больше становится человеком, чем больше живет душой. Поэтому ему для своего бытия недостаточно природных оснований бытия, ему необходимы и иные, те, которые он создает сам в основах своей души. Он находит их во всем сущем, но только в той связи, в какой оно становится состоянием его души, в какой антропологизируется и одухотворяется. В этом смысле человек живет природой, историей, социумом, культурой, Универсумом, его субстанциальностью - всем сущим для того, чтобы обрести собственные основания бытия в основах своей души. Весьма симптоматично, что они обнаруживаются в основах бытия всего сущего.

Человек - парадоксальный феномен, обретающий собственные основания бытия в мире в основах своей души через превращение в них основ всего мира. Весьма симптоматично и другое - именно духовные основания бытия человека в мире, в свою очередь, и есть те основы, позволяющие ему жить всем сущим природой, историей, социумом, культурой, всем Универсумом, самой его субстанциальностью, так как позволяют человеку всякий раз обрести такую форму духовности, создать такие основания бытия в мире в основах своей души, которые оказываются созвучными объективной диалектике мира, новым свойствам, связям и отношениям осваиваемой реальности.

Духовные основы истории в основах человеческой души - это та абсолютно подвижная основа бытия человека в мире, которая позволяет ему постоянно находиться в состоянии вечного изменения себя Универсумом и Универсума собой, достигать адекватности миру через изменение состояний своего сознания, менять через изменение своей души себя и основы своего бытия в мире. Человек должен соответствовать тому, что он познает и преобразует, что он вовлекает в пространство своего бытия, и он соответствует ему, изменяя духовные основы своего бытия в мире в основах своей души: свои представления о мире; иерархию ценностей, целей и смыслы своего бытия; основания и символы Веры; парадигмы мышления и стереотипы поведения; принципы своих отношений к природе, обществу - другому человеку, самому себе.

Именно через изменения во всем этом и всего этого человек меняет себя, свой способ бытия в мире, свое отношение к миру, свое поведение в нем и на этой основе становится созвучным миру, адекватным тем новым его реальностям, которые вовлекаются им в пространство своего бытия. Нельзя изменить мир, нельзя стать вровень с ним, адекватным ему, не изменяя сознания, духовных основ истории в основах души человека. Без новых форм духовности не может быть новой социальности, нового отношения к миру, новых способов бытия в нем, ибо все это становится реальностью только как результат объективации новых форм духовности, новых состояний сознания, новых духовных основ истории в основах человеческой души.

Итак, когда речь заходит о генетическом коде истории - духовных основах истории в основах человеческой души, то речь действительно заходит о действительных основах истории и не каких-нибудь, а духовных, и не где-нибудь, а в основах человеческой души. Душа человека и, прежде всего, его сознание есть место и способ бытия в человеке всего сущего. Всякое нечто, прежде чем стать фактом исторической реальности, должно стать и становится фактом духовной реальности, фактом человеческого сознания. Если оно не становится таковым, не опосредуется сознанием, то оно не может стать исторической реальностью вообще, фактом исторического бытия. Справедливость сказанного не отменяет реальности и в бытии истории, и в бытии человека массы неосознаваемых феноменов. Но они не определяют ни бытие человека, ни бытие истории.

Именно в сознании человека не просто все сущее, но его основы превращаются в основы бытия человека. Больше того, обогащаясь человеческой сущностью, приобретая человеческое измерение, они становятся духовными основами бытия человека, его истории, духовными ориентирами и поводырями, как в мире природы, так и в своем собственном, социальном. В своем бытии в мире человек опирается не просто на потребности своего тела, своего природного бытия, но и на потребности своей души, своего социокультурного бытия, а потому в формах своей активности объективирует нечто больше, чем витальные потребности, он объективирует мир своих представлений о мире, свои ценности, цели и смыслы бытия, все то, чего бы не было в бытии без форм его активности как человека, без его души. Она становится основой его бытия в мире, а мир становится пространством объективации ее содержания, он антропологизируется и одухотворяется человеческой душой. Меняются представления о мире, основные ценности, цели и смыслы бытия человека, основания и символы его Веры, меняется мир, в котором живет человек, меняется сам человек, ибо меняется то, на основе чего и что, собственно, объективирует человек в мире. Мир меняется на основе новых духовных оснований истории в основах человеческой души, на основе их изменения, как основ бытия его души.

При этом совершенно не важно, что духовные основы истории, душа человека живут природой, историей, социумом, культурой, Универсумом, его субстанциальностью, и в этом смысле определяются ими. Важно другое - живя и определяя себя всем этим, человек живет и определяет себя всем этим для того, чтобы обрести собственный мир, собственные основы в мире - духовные основы своего бытия в мире в основах своей души и для того, чтобы определять мир исходя из этих основ, антропологизировать и одухотворять его, превращая в часть своего бытия. В этих процессах, чем больше человек живет и определяет свое бытие бытием всего сущего, его субстанциальностью, тем больше одухотворяется, тем больше и глубже, субстанциальнее становится его духовный мир - духовные основания его бытия в мире в основах его души. А чем больше он обретает и развивает собственные духовные основы в мире, тем больше он определяет ими бытие самого мира, тем больше и с большей субстанциальной глубиной он его антропологизирует и одухотворяет. Но чем больше антропологизирует и одухотворяет мир вне себя, чем больше и с большей глубиной вторгается в него, тем больше и с большей глубиной начинает жить им, определять свое бытие бытием всего сущего в его новых свойствах, связях и отношениях, ранее недоступных для человека. А это завершается тем, чем начиналось,- новыми прорывами в одухотворении и субстанциализации духовных основ своего бытия в мире в основах своей души.

Круг замыкается, и он замыкается на духовных основах истории в основах человеческой души, играющих совершенно особую роль в основаниях бытия человека в мире. Именно в них, в их способности к вечной изменчивости человек обретает неиссякаемый источник своего вечного очеловечивания, вечного прогресса как человека, своего становления себя Универсумом и Универсума собой. И это обстоятельство актуализирует итоговый вывод, касающийся духовных основ истории в основах человеческой души и имеющий особое значение для понимания генезиса локальной цивилизации, причин ее возникновения и прехождения в истории.

Речь идет о том, что духовные основы истории в основах человеческой души есть основы бытия человека в мире с абсолютным потенциалом изменчивости и на базе этого с абсолютным потенциалом адекватности миру. Они есть то, что позволяет человеку всякий новый раз принимать новые формы духовного бытия в мире, так преобразовывать духовные основы истории в основах человеческой души, наделять их такими ценностями, целями и смыслами бытия, основаниями и символами Веры, которые позволяют ему менять форму своей социальности, своего отношения ко всему сущему, выходить на новые способы поведения и бытия в мире, к новым способам освоения, антропологизации и одухотворения мира в ранее недоступных для себя формах его реальности.

Человек меняет формы своей социальности на основе изменения форм своей духовности и, наоборот, формы своей духовности на основе изменения форм своей социальности, ибо социальность есть не что иное, как объективированная духовность, а духовность - субъективированная и одухотворенная социальность и, сверх того, всего сущего. В этом смысле духовность такова, какова социальность, а социальность такова, какова духовность, и иного здесь не дано, так как они - суть зеркальное отражение друг друга и одной и той же реальности - реальности человека, его сущности, ее становления в истории, реальности Универсума, его субстанциальности, их антропологизации и одухотворения человеком.

Но в данном случае важна не взаимосвязь духовности и социальности, а тот факт, что определенный тип духовности порождает определенный тип социальности. А потому и распад социальности начинается с распада души. Важно то, что в новую стадию своего исторического развития человек входит не сам по себе, а всегда духовно вооруженным и просветленным, вооруженным и просветленным на основе и посредством новых форм духовности, новых идей и представлений о себе, истории и мире, с новыми идеалами, ценностями и смыслами бытия, с новыми символами Веры, с новыми Богами в своей душе. Новая история это всегда новое состояние человеческой души, и если его нет, то не будет и новой истории, просто нечего будет объективировать в истории.

Духовные основы истории в основах человеческой души предстают аккумулирующими началами истории, концентрирующими в себе все основные ее итоги, весь потенциал ее изменчивости, который превращается человеком в потенциал своего вечного духовного обновления, становления себя историей и истории собой. Человек и его история неисчерпаемы лишь в той связи и мере, в какой неисчерпаема его духовность, его способность превращать основания всего сущего в духовные основы своего бытия, в какой мере он оказывается в состоянии дать духовный ответ на любой вызов истории, больше того, вызов всего сущего. Имея опору в духе, и человек, и его история могут быть уничтожены, но никогда не могут быть побеждены.

Вот почему история существует лишь до тех пор, пока она сохраняет свои духовные основы в основах человеческой души и, главное, пока оказывается в состоянии быть источником новых форм духовности. Потенциал исторического развития сохраняется до тех пор, пока сохраняется потенциал духовности, пока сохраняется потенциал духовного перерождения, адекватного духовного ответа на вызовы истории и природы. Только дух, только способность к изменению духовных основ истории в основах человеческой души - вот что может вооружить человека в истории, поставить его вровень с историей, дать ему мотивы, цели, ценности и смыслы не только для того, чтобы быть, но и быть человеком, не только для того, чтобы выживать в истории, но и для того, чтобы побеждать в ней - всякий раз быть вровень, адекватным объективной диалектике мира.

Эта адекватность достигается только на основе новых форм духовности. Только они превращают пространство истории в пространство новых смыслов, целей и ценностей бытия, в пространство новой истории. Вот почему вопрос о бытии или небытии духовных основ истории в основах человеческой души, вопрос о способности истории на их основе порождать новые формы духовности превращается в вопрос о бытии или небытии самой истории, в вопрос о том, будет ли история с будущим или останется без него, то есть перестанет просто быть.

Все это приобретает особую актуальность в контексте анализа генезиса локальной цивилизации, причин ее возникновения, развития и гибели. В свете всего изложенного их нетрудно связать с процессами возникновения, развития и гибели генетического кода истории, основ его локальной разновидности. Среди прочих причин, обусловленных конкретностью условий, обстоятельств времени и места, возникновение локальной цивилизации, основ ее локальности - генетического кода истории - это интеграция в единый процесс цивилизациогенеза социо-культуро-этногенеза. Уже в этой связи и на этой основе начинают действовать разные этносы, культуры и социумы. Результат интеграции такого многообразия предрешен - многообразие самих способов интеграции и, соответственно, самих локальных цивилизаций, их оснований генетического кода истории.

Он не может быть одним и тем же у всего человечества, так как одни и те же силы природы, вовлекаемые в пространство исторического бытия человека, в разных географических условиях, при разных исторических обстоятельствах, у разных этносов порождают разное отношение к ним. Они по-разному переживаются и осмысливаются, порождая разную систему ценностей и жизненных ориентаций, разное понимание человека, его целей и смыслов бытия, разных Богов и символы Веры - разные представления обо всем, что допускает различие. На базе всего этого формируются разные архетипы социальности, культуры, духовности, разные способы их проживания в истории и самой истории - формируются разные генетические коды истории - духовные основы истории в основах человеческой души. Потенциал социокультурного развития используется как потенциал различия, а не унификации и в этом проявляется действие одного из фундаментальных законов истории: разные этнокультурные общности не могут находиться в одном и том же цивилизационном состоянии, иметь тождественные формы социальности, культуры, духовности, сам способ их объективации в истории, не рискуя сохранением основ своего бытия в истории в качестве этнокультурной общности.

Этот закон - проявление более общего принципа цивилизационного запрета на социокультурное тождество в способах и результатах социального, культурного и духовного творчества и бытия в истории. Одни и те же силы природы, вовлекаемые в пространство исторического бытия человека, не могут одновременно находиться в одном и том же социокультурном состоянии, не могут осваиваться одними и теми же способами и существовать в одних и тех же формах социального, культурного и духовного бытия, ибо не могут быть носителями одних и тех же ценностей и смыслов бытия. Всякий раз находится свое отношение к этим силам, свой особый способ их освоения, антропологизации и одухотворения, своя форма для их социального, культурного и духовного воплощения и бытия, так как всякий раз в них обнаруживают свои и инаковые ценности и смыслы бытия. И это обусловлено не только тем, что сами силы природы допускают многообразие своей социокультурной интерпретации, своего духовного перевоплощения и бытия, но и, прежде всего, самой сущностью процессов антропологизации и одухотворения мира.

Вовлекая мир в пространство своего бытия, человек реализует к нему свое отношение, ищет и находит в нем не только и не просто силы природы, но и их глубинные смыслы, то, чем они являются не сами по себе, а лишь в своем отношении к человеку, его социальности, культуре и духовности - их сокровенные социальные, культурные и духовные смыслы бытия. В своем отношении ко всему сущему человек реализует отношение смыслопорождения, которое в силу неисчерпаемости феномена человека, его сущности, неизбежно воплощается в разной системе ценностей и смыслов бытия. Сущность человека, даже на базе одних и тех же сил природы, одной и той же сущности бытия не может существовать в пространстве одних и тех же ценностей и смыслов бытия. Это просто противоречило бы сущности человека, ее неисчерпаемости, а потому в процессе антропологизации и одухотворения даже одних и тех же сил природы она, как сущность человека, реализует себя во множестве ценностей и смыслов бытия и на этой основе во множестве стереотипов поведения и способов бытия в мире.

Так, один и тот же феномен человеческой смерти порождает колоссальное многообразие ценностно-смысловых оттенков в его восприятии, переживании, в понимании его смысла и места в человеческом бытии в зависимости от ценностно-смысловых оттенков в восприятии и понимании природы человеческой телесности, соотношения тела, духа и души, соотношения жизни и смерти, в зависимости от интерпретации жизни после смерти, от интерпретации конечных смыслов самой жизни и т.д. В зависимости от всего этого и многого другого формируется разное отношение к самим телесным остаткам человека: в одних случаях их пытаются спасти от тлена, бальзамируют для того, чтобы умерший мог воспользоваться своим телом после акта воскрешения; в других - сжигают, дабы быстрей освободить бессмертную душу от бренных телесных остатков, от тела как темницы духа для последующей реинкарнации души; в-третьих предают земле, в-четвертых - воде, в-пятых - оставляют их на съедение хищникам, в-шестых - вообще оставляют без внимания. Для одних смерть - это страдание, для других как раз освобождение от страданий; для одних она конец всякого бытия, для других - только начало обретения подлинного бытия; для одних - цель бытия, для других - рядовое событие в цепи бесконечных перевоплощений души; для одних смерть придает ценность и смысл человеческому бытию, для других - событие, которое обесценивает и обессмысливает всякую жизнь?

Все это различия в ценностных и смысловых измерениях человеческого бытия по поводу только одного феномена - смерти. Они дополняются множеством других по поводу других феноменов человеческого бытия. В итоге мы имеем внушительные социокультурные спецификации, то многообразие истории, которое уходит в ее основы, формируя архетипы социальности, культуры, духовности генетический код истории - духовные основы истории в основах человеческой души. Этими основами одна локальная цивилизация не только отличается от другой, это не главное, этими основами живет всякая локальная цивилизация и живет как самыми глубинными основаниями своего бытия, которые не предают и не переживают в истории, ибо с ними и во имя их умирают в истории. Далее, в процессе исторического развития цивилизационные различия углубляются, усиливаются и обрастают новыми, в частности, за счет цивилизационных заимствований, которые, с одной стороны, сближают локальные цивилизации друг с другом, с другой - усиливают процессы цивилизационной спецификации и сосредоточения своего исторического бытия на своих цивилизационных основах.

Вместе с тем с определенного момента истории, как правило, совпадающего с периодом пространственной экспансии локальной цивилизации, наблюдаются процессы цивилизованной дивергенции генетического кода ее истории. Возникает ряд новых его национальных разновидностей, являющихся неотъемлемой частью или лишь частью тяготеющей к генетическому коду истории данной локальной цивилизации. Эти разновидности образуются не только отпочкованием от генетического кода истории его дочерних новообразований, но и присоединением к нему новых, сосуществовавших ранее рядом с ним или отпочковавшихся от генетического кода истории других локальных цивилизаций. Отличаясь по целому ряду архетипических и порой принципиальных особенностей, к примеру, даже принадлежностью к разным религиозным конфессиям, они, несмотря на это, могут и обнаруживают поразительное единство в том способе проживания истории, способе объективации в ней разных архетипов социальности, культуры, духовности, который является господствующим в пределах данной локальной цивилизации и определяет ее сущность. И это имеет далеко идущие последствия для обретения общих основ цивилизационной идентичности и вслед за этим и на этой базе цивилизационной общности как таковой.

Дело в том, что, как показывает практика истории, единство в способе проживания своей истории, своих, пусть далеко не во всем единых архетипических особенностей, оказывается достаточно мощным основанием для формирования из разных этносов единого цивилизационного субъекта - одной цивилизационной общности. Единство в способе объективации своих архетипов, не достигая сразу и до конца этнического - единства во всей системе архетипов социальности, культуры, духовности, вместе с тем достигает выраженного цивилизационного и через него продолжает формировать этническое. Цивилизационное единство в данном случае достигается раньше, чем этническое, в своих начальных формах предшествует ему. Но, в конечном счете, они оказываются взаимосвязанными между собой, ибо нельзя достичь полного, исчерпывающего цивилизационного единства, не достигая этнического, так как этнос - составная часть цивилизационного субъекта истории как этнокультурной общности. А потому, чем больше цивилизационный субъект становится единым этнически, тем больше цивилизационно.

Этническое единство усиливает в цивилизационном единство в самой системе архетипов социальности, культуры, духовности, чем и достраивает цивилизационное единство до единства в основах локальности цивилизации - в духовных основах истории, в основах человеческой души. Но оно неотделимо от единства в способе объективации архетипических особенностей и основ истории в самой истории, формирующего общий стереотип поведения в его гумилевском значении, как системы специфических стандартов поведения, с одной стороны, объединяющих людей в одну цивилизационную общность, а с другой - отличающей ее от всех остальных. С него, как мы видим, начинается цивилизационное единство, которое, в частности, через осознание общности исторической судьбы, рано или поздно, но завершается обретением всей системы цивилизационной идентичности, полным растворением в ней.

Что касается исторических перспектив национальных разновидностей цивилизационных новообразований, то их судьба может и складывается по-разному, укладываясь в несколько вариантов развития: они либо полностью ассимилируются локальной цивилизацией, растворяются в ней; либо становятся их неотъемлемой, относительно самостоятельно, но составной частью; либо через усиление процессов цивилизационной спецификации превращаются в ассоциированных членов; либо полностью выходят из исторического пространства локальной цивилизации. Какой вариант возобладает в истории дело самой истории, всей совокупности конкретных исторических обстоятельств и факторов исторического действия.

Но в любом случае нельзя не согласиться с тем, что именно процессы цивилизационного размежевания и интеграции лежат в основе всех интеграционных и дезинтеграционных процессов истории. Их нельзя ни отменить, ни переориентировать, как нельзя отменить генетический код истории, произвольно переориентировать систему архетипов социальности, культуры, духовности с одной локально цивилизационной специфики на другую. Для реальности всего этого надо совершить тотальное насилие над историей, просто перестать жить в истории и историей, а в итоге просто быть. История, все процессы интеграции и дезинтеграции в ней будут развиваться так, как будут развиваться в ней цивилизационные процессы, обусловленные цивилизационной логикой истории.

С момента возникновения генетического кода истории и на его основе локальной цивилизации вся последующая история - это история саморазвития и самораскрытия его исторического потенциала. Генезис локальной цивилизации находится полностью в пространстве основных векторов исторического развития генетического кода ее истории. Они небезальтернативны, но это альтернативы исторического развития генетического кода данной локальной цивилизации. Выход за его пределы - это путь к цивилизационной деградации, которая завершается либо уходом из истории вообще, либо уходом в другую цивилизацию, растворением в ее основах своих собственных. Поэтому историческая жизнеспособность локальной цивилизации определяется жизнеспособностью генетического кода ее истории, то есть возможностями развития духовных основ цивилизации в основах человеческой души. Это конечный источник жизненности локальной цивилизации, которая определяется развитием ее духовных начал во всех сферах человеческой деятельности.

Чем больше они одухотворяются, чем больше у локальной цивилизации возможностей для развития своих духовных начал, для переноса всех проблем своего исторического развития из внешней среды общества вовнутрь общества, в сферу духа для духовного ответа на все вызовы истории и природы, для собственного духовного обновления и роста, тем больше исторической перспективы, тем цивилизационно устойчивее становится бытие локальной цивилизации в истории. В конце концов, история есть, прежде всего, то, что составляет момент в развитии духа, и чем существеннее этот момент, тем более существенной является эпоха.

В самом деле, только в духе, в конечном счете, можно дать ответ на все вызовы природы и истории: осмыслить их, выработать новые идеи и представления о мире, обществе, человеке, построить новую иерархию ценностей и смыслов бытия, определить новые идеалы и цели общественной жизни и развития. На их основе преобразовать свою социальность, культуру, духовность, изменить отношение к природе, обществу - другому человеку, самому себе. И в таком обновленном виде стать более адекватным целям и задачам продолжения исторического прогресса.

Так, чем является европейская Реформация, как не радикальным духовным ответом на формационный вызов истории - одним из исторических вариантов духовной подготовки перехода к буржуазному обществу. В этом проявилась общая закономерность истории: для того, чтобы осуществить переход к новой общественно-экономической формации, необходимо адекватное духовное обновление общества, такое изменение духовных основ истории в основах человеческой души, которое соответствовало бы задачам освоения новых формационных качеств истории - экономических, социальных, политических. И та локальная цивилизация, чей генетический код истории не обладает потенциалом духовной достаточности для духовного обновления, соответствующего новым формационным реальностям, исторически обречена.

Таким образом, один из основных ответов на вопрос о том, в силу каких причин локальная цивилизация оказывается не в состоянии продолжить формационный прогресс истории и в этой связи свой собственный, цивилизационный сводится к признанию исчерпания исторического потенциала ее основы - генетического кода истории, духовного потенциала духовной основы истории в основах человеческой души. Локальная цивилизация существует до тех пор, пока генетический код ее истории сохраняет за собой способность быть источником новых форм духовного освоения мира в его новых свойствах, связях и отношениях, порождать новые формы духовности, новые духовные основания для новых форм социальности и культуры - для новой исторической реальности. Кризис локальной цивилизации - это кризис духовных оснований истории в основах человеческой души, кризис основ души. Внешне он проявляется как кризис идентичности - социальной, культурной, духовной, как кризис цивилизационной и исторической идентификации.

И это понятно: в обществе разрушаются архетипы социальности, культуры, духовности - все то в духовных основах локальной цивилизации, что перестало быть основой исторической и цивилизационной самодостаточности, что стало препятствием на пути достижения адекватности новым целям и задачам исторического прогресса, препятствием на пути выработки новых форм духовности, новых духовных оснований бытия. История теряет себя в истории, она теряет саму способность к духовной, а потому и исторической самодетерминации. Наступает духовный распад, а вслед за ним цивилизационный и исторический. Ему предшествует раскол в человеческой душе - эпицентр цивилизационного раскола, тягчайшая духовная смута, крах традиционной иерархии ценностей, обессмысливание основных смыслов бытия, разрушение исторических традиций, а вслед за ними исторических связей преемственности, распад всей ткани социальности, кризис трансцендентной сферы человеческого бытия, оснований и символов Веры?

Человек лишается привычных духовных оснований бытия, основ своей цивилизационной, культурной и исторической идентичности, он выталкивается из истории и в той мере, в какой история выталкивается из его души, а душа из его истории. Духовные основы истории в основах человеческой души - это последние основания бытия в истории самой истории. Если они теряются или оказываются недостаточными, человек превращается в путника: он ищет дорогу к новому Храму, к новым Землям, к новым Богам - к новой системе целей, ценностей и смыслов бытия. Он ищет новые формы духовности, новые формы идентичности в истории - он ищет новые основания своего бытия в истории, свою новую, обновленную душу. Без нее он историческое ничто.

Этот поиск осуществляется через систему исторических вызовов и ответов, абсолютно неизбежных в развитии любой локальной цивилизации, как неизбежны в их развитии и цивилизационные кризисы. Это, хотя и исключительное, в том числе и по своим масштабам историческое явление, но более чем закономерное. Ничто не может длиться вечно. Ни один генетический код истории ни одной локальной цивилизации не обладает абсолютным духовным потенциалом развития. А потому история - это всегда процесс обнаружения цивилизационной ограниченности и исторической недостаточности локальной цивилизации, это рано или поздно, но вызов основам ее существования. И он бывает троякого происхождения. Его источники находятся либо в отношениях локальной цивилизации с природой; либо в отношениях со своими собственными цивилизационными основами бытия в истории; либо в отношениях с другими локальными цивилизациями.

Это, соответственно, вызовы, связанные с потребностями освоения новых сил природы, их вовлечения в пространство исторического бытия, с потребностями их антропологизации и одухотворения; это вызовы, порожденные цивилизационной и исторической недостаточностью локальной цивилизации, ее внутренними противоречиями, исчерпанием ее духовного и исторического потенциала развития; это вызовы отношений исторической конкуренции с другими локальными цивилизациями. Поскольку исторические вызовы носят глубоко индивидуальный и конкретный характер, то и ответы на них приобретают аналогичный характер, что в итоге завершается усилением локальности цивилизации, всех специфицирующих ее особенностей.

Но неизменным остается общий алгоритм обретения локальной цивилизацией ответов на вызовы истории. Их стержень один и тот же - реализация локальной цивилизацией потенциала своей духовности, саморазвитие своей основы генетического кода истории. Только так, только на основе саморазвития духовных основ своего бытия в истории локальная цивилизация может прорваться к новым формам своего духовного бытия, дать адекватный духовный ответ на вызовы природы и истории. И как показывает опыт истории, история знает два основных способа цивилизационной модернизации, обретения локальной цивилизацией своих новых цивилизационных основ: через саморазвитие собственных основ, собственного генетического кода истории без существенных цивилизационных заимствований и скрещиваний с основами локальности других цивилизаций и культур; через такое же саморазвитие, но за счет радикальных цивилизационных заимствований и скрещиваний с генетическими кодами истории иных локальных цивилизаций и культур.

И в том и в другом случае речь не идет о преодолении генетического кода истории локальной цивилизации, ибо это станет уже не историческим развитием, а историческим прехождением локальной цивилизации. Речь идет именно о ее развитии и, следовательно, о цивилизационной модернизации одного и того же генетического кода истории одной и той же локальной цивилизации, о новых духовных основах в основах человеческой души, обретаемых на базе саморазвития одного и того же генетического кода истории только с разной степенью цивилизационных заимствований.

И надо признать, что большая часть локальных цивилизаций возникли и развиваются за счет цивилизационных скрещиваний и заимствований. В этом отношении весьма показательным является опыт исторического развития европейской и российской цивилизации. Между ними много общего: обе являются христианскими, обе возникли в результате исторических и цивилизационных синтезов варварского мира с позднеантичной цивилизацией и культурой, обе имеют общий цивилизационный источник в цивилизации и культуре Древней Греции. Исторический и цивилизационный корень обеих цивилизаций один и тот же - Древняя Греция и позднеантичное христианство. Соответственно, их генетический код истории имеет много и принципиально общего, ибо формировался из одних и тех же культурных и духовных источников на основе и посредством обширных цивилизационных заимствований и скрещиваний. Но вместе с тем есть и принципиальные различия в их генезисе, предопределившие различия между ними цивилизационного масштаба - как различия между Европой и Россией.

1. Прежде всего, надо считаться с изначально разной субъектной базой двух локальных цивилизаций. Россия опиралась на этногенез славянского элемента, втягивавшего в орбиту своего исторического творчества финно-угорский и тюркский этнический компонент. Европа синтезировала другие этнические элементы - в основном германские, романские, кельтские. Этническая основа двух локальных цивилизаций оказалась различной, различной оказалась и их исходная культурная и духовная база, на которой осуществлялись все последующие цивилизационные заимствования, скрещивания, синтезы. А в акте любого взаимодействия результат взаимодействия зависит не только от того, с кем или с чем взаимодействуют, но и от того, кто или что вступает во взаимодействие, на какой базе вообще осуществляется взаимодействие. Здесь она оказалась совершенно различной и в этническом, и в культурном, и в духовном отношениях. Взаимодействие опосредовалось уже разной историей и разными способами ее объективации, вообще разной социальностью, культурой, духовностью.

2. Все эти различия были усилены и подняты на подлинно цивилизационную высоту тем, что Европа и Россия в своем цивилизационном становлении имели разных цивилизационных посредников, опирались на исторический, культурный и духовный опыт разных цивилизаций - соответственно, Рим и Византию. Само собой разумеется, что этот опыт еще по-своему осваивался Европой и Россией. Но главное в данном случае состоит в другом: Россию и Европу отделили от общей и исходной цивилизационной основы, их духовной Родины древнегреческой цивилизации разные цивилизации-посредники, различия между которыми в рамках единой Римской империи накапливались столетиями и самым радикальным образом сказались на цивилизационной специфике Европы и России. В частности, идеократический характер России имеет явно византийское происхождение.

В самом деле, в России вслед за Византией и в отличие от Запада, отношения между светской и духовной властью строились на так называемом идеале "симфонии властей", на глубоком проникновении духовных начал общественной жизни в основы самих принципов государственного устройства и правления. Религиозно-нравственное содержание жизни становилось важнейшим несущим элементом всей державной структуры общества. Церковь, не смешиваясь с государством, вместе с тем не отделяется от него, не превращается в самостоятельную силу в политической борьбе, а стремится, как власть духовная, вместе с властью светской служить общей опорой национальной государственности.

Именно отсюда проистекает ряд следствий, совершенно неожиданных для западного секуляризованного мышления и главное среди них - долг по отношению к государству становится частью чистого отношения к Богу. Государственная власть вообще признается особого рода служением, сродни церковному, монашескому послушанию, а отношение к самому государству доводится до уровня религиозного таинства - до отношения к нему как к святыне. Такое проникновение высших духовных начал в начала государственного устройства и правления неизбежно завершается стремлением если не заменить, то, безусловно, сочетать правовые нормы с нравственными ценностями. Именно такой идеократический характер приобретают в итоге исторического развития России как основы ее государственности, так и сами принципы отношения русского народа с собственным государством.

3. Россия на несколько столетий позже, чем Европа, вступила в цивилизационный и культурный контакт с цивилизацией-посредником, одной из наследниц античной цивилизации и культуры. Это имело не только естественные в таких случаях недостатки - позже вступить во взаимодействие, следовательно, позже получить результаты этого взаимодействия, но и свои достоинства - за это время Россия сумела в большей самостоятельности и самобытности пройти свой путь к формированию основ локальности своей цивилизации. А в истории только то, что приходит к совершенству своей цивилизационной сущности в своей обособленности, становится последовательно исторически и цивилизационно целым.

4. Контакт России с Византией имел географические особенности, которые отсутствовали у Европы. Становление европейской цивилизации, цивилизационное скрещивание варварского мира с западной частью Римской империи, по существу, осуществлялось на территории самой Римской империи. Такой возможности была лишена Россия. Ее географическое положение было таковым, что она пространственно непосредственно даже не соприкасалась с Византией. Эта географическая удаленность сказывалась как на процессах цивилизационных синтезов, так и на их результатах, развивая самобытные начала России-цивилизации, усиливая ее спецификации и во всех направлениях.

И вообще, на процессах цивилизационных синтезов и на их результатах изначально сказывалась главная особенность, присутствовавшая в основном векторе географического распространения восточного славянства, раз и навсегда связавшего его с принципиально иной исторической и географической реальностью. На эту сторону проблемы в разной связи неоднократно обращала внимание русская историческая и философская мысль, в частности, при сравнении исторических судеб германских и восточнославянских племен. "В начале новой европейско-христианской истории, - писал классик русской исторической науки С.М.Соловьев, - два племени приняли господствующее положение и удержали его за собою навсегда: германское и славянское, племена-братья одного индоевропейского происхождения; они поделили между собой Европу и в этом начальном дележе, в этом начальном движении - немцев с северо-востока на юго-запад, в области Римской империи, где уже заложен был прочный фундамент европейской цивилизации, и славян, наоборот, с юго-запада на северо-восток, в девственные и обделенные природой пространства, - в этом противоположном движении лежит различие всей последующей истории обоих племен"7.

5. Россия - это Православная цивилизация, а Европа - нет. Сказанным сказано если не все, то главное о том, чем Россия отличается от Европы православными архетипами своей духовности. Православию Россия обязана всем, самой возможностью быть Россией. В ряду прочего она дала России идею государственности и, что особенно важно, духовное ядро базовых ценностей национальной идентичности. "Церковь принесла на Русь из Византии идею государства, ? утвердила единство народного самосознания, связав народ единством веры как единокровных, единодуховных чад единого Отца Небесного"8.

6. Становление российской цивилизации происходило в совершенно иных, резко-континентальных климатических условиях, с резкими перепадами температур, в 2-3 раза более коротким вегетационным периодом у растений, менее щедрой и более суровой природой. При том уровне производительных сил, который был характерен для периода становления российской цивилизации, ей приходилось в среднем прилагать в два-три раза больше усилий, чем европейской, для преодоления неблагоприятных климатических условий. В конечном итоге, если человек живет природой, то и природа начинает жить в человеке, в его социальности, культуре, духовности, она в своей специфике сказывается на специфике цивилизационных основ общества. Россия не могла бы стать тем, чем она стала, если бы ее историческое становление проходило в иных климатических условиях. При этом положение России в мировой истории как раз в силу ее географических и климатических условий больше чем уникально. Это единственный случай в мировой истории, когда основы локальности цивилизации и великой державы сформировались в районе 60-й параллели географической широты. Для таких процессов и с таким результатом эта широта просто неприемлема, во всяком случае, крайне неблагоприятна. Она создает больше проблем, чем условий для исторического развития.

7. Россия имела иных соседей, чем Европа, принципиально иное историческое, цивилизационное, культурное и духовное окружение. Любой феномен неотделим от условий своего бытия, он тождественен им, есть то, что есть его условия бытия. Естественно, поэтому, имея иное окружение, иные условия исторического развития, Россия могла развиваться только иначе, чем Европа, ибо многое в ее истории диктовалось не ее историей, а историей ее соседей, в частности, самой Европой. Особую роль в формировании системы русско-российских спецификаций сыграла великая вольница Великой Степи. Европа не имела такого фактора в системе исторических условий своего бытия и развития и именно поэтому она не Россия. Фактор Великой Степи в течение многих веков определял многое в исторических судьбах России, вплоть до судьбоносных - быть или не быть не только Россией, но и России вообще.

8. Россия, в отличие от Европы, имела принципиально иную систему исторических вызовов и ответов. Она имела иные проблемы в истории, в частности, иной масштаб внешнего разрушительного давления, не идущий ни в какое сравнение с тем, который имела Европа, а потому иначе сформулировала свои ответы на них, исходя из своих исторических возможностей. Уже с 1055 по 1462 гг. известно о 245 нашествиях на Русь и внешних столкновений. С 1240 по 1462 гг. почти ни одного года не обходилось без войн. Из 537 лет, прошедших со времени Куликовской битвы до момента окончания I Мировой войны, Россия провела в войнах 344 года. За это время ей пришлось 134 года воевать против различных антирусских союзов и коалиций, причем одну войну она вела с девятью врагами сразу, две - с пятью, двадцать пять раз пришлось воевать против трех и тридцать семь - против двух противников. Из этих войн большая часть носила оборонительный характер. И, главное, вызовы-давления исходили со всех сторон света и от противников, которые долгое время превосходили Россию по всем основным конкурентнообразующим показателям в истории, в частности, по уровню экономического и демографического развития.

Россия противопоставила всему этому небывалые успехи в политическом и ментальном строительстве. а) высочайшую политическую централизацию власти. Отставая от Запада в своем экономическом развитии, Россия сумела обогнать его в степени концентрации государственной власти, что обеспечивало способность к тотальной мобилизации всех ресурсов страны и нации, намного превосходившей мобилизационные возможности противостоявших ей держав и коалиций; б) поразительную, особенно с европейской точки зрения, политическую дисциплину всех классов и слоев общества, подчинение их прав и свобод, самого их бытия целям и задачам государственного строительства возрастанию силы и мощи государства, как главному аргументу в борьбе за существование в истории. И этот аргумент долгое время был не от силы, а от слабости России, слабости материального тела ее цивилизации, ее экономических возможностей; в) феноменальную духовную преданность в основах своей души духовным основам локальности своей цивилизации и культуры русско-российский патриотизм, который, в свою очередь, был круто замешан на преклонении перед собственным государством.

В итоге Россия строилась вокруг своего государства. Государство - это была Россия, а Россия - Государство российское. Это была общность, ядром которой стало государство, а в ней армия. В этом смысле Россия во многом строилась и вокруг своих вооруженных сил. И это со временем стало еще одним проявлением специфики России, сложившейся не случайно, а как закономерный результат противостояния натиску католической Европы, языческой, а позже и исламской Азии.

9. Россия изначально развивалась вне ощущений своих пространственных пределов. Европа вплоть до великих географических открытий и освоения Америки и Австралии жила в совершенно ином, по сравнению с Россией, пространственном измерении. Но даже и тогда, когда приступила к пространственной экспансии, она осуществлялась за океаном, вне непосредственного контакта с Европой. Для России пространственная безграничность начиналась сразу же с ее границ. В итоге русская душа оказалась в совершенно ином пространстве, чем европейская - евразийском. Вся безграничность российской Евразии вошла в культурное и духовное пространство России, самым радикальным образом определяя ее культурную и духовную суть. В частности, русский духовный максимализм - это во многом воспроизводство в национальном сознании пространственного максимализма России. Нельзя понять феномена России в его действительной сущности, не понимая его в качестве феномена, образованного пространственным максимализмом, помноженным на духовный.

Все эти факторы, а это, разумеется, далеко не все, сформировали принципиальные различия в генезисе Европы и России, которые и превратили их в различия между Европой и Россией, как между европейской и российской цивилизациями, несмотря на все то общее, что было в истоках их возникновения, в процессе их развития и что будет иметь место в будущем. В сущности, Европа и Россия - это зеркальное отражение друг друга, разный цивилизационный способ выражения архетипически близких форм социальности, культуры и духовности. Между Европой и Россией нет непроходимой грани для социального, культурного и духовного взаимодействия и взаимообогащения. Российское начало легко переходит в европейское, а европейское, особенно начиная с Петра I, еще легче переходит в российское. Россия и Европа являются друг для друга цивилизационным, культурным, социальным и духовным продолжением друг друга - СВОЕ-ИНОЕ друг друга. Европейская цивилизация для своей цивилизационной полноты нуждается в российской составляющей, а российская - в европейской.

Россия находит в Европе не просто часть своего культурного, социального и духовного бытия, она живет этой частью и благодаря этому утверждает себя в качестве России. Европейское начало в российской цивилизации - это не просто та часть, которая может быть, а может и не быть, она есть то, без чего вообще нет России.

Следует обратить особое внимание и на нечто принципиально иное в отношениях России и Европы. Как свидетельствует исторический опыт последних столетий мировой истории, именно на территории России и посредством России происходило разрешение ряда фундаментальных противоречий исторического развития Европы, которые она без России, судя по всему, не могла разрешить. Возьмем самые очевидные среди них - это наполеонизация, фашизация и коммунизация мира. Каждая из этих тенденций в развитии Европы имела выраженное российское продолжение, порождая такие противоречия, такой глубины и масштаба, которые не могли быть решены без привлечения исторического ресурса развития России.

Европа нуждалась в России, как в самом радикальном средстве разрешения противоречий собственного бытия и развития в истории, тем самым необычайно утяжеляя груз собственно российских проблем пребывания в истории. Россия по отношению к Европе достаточно часто выступала своеобразным стравливающим клапаном, стравливающим сверхисторическое напряжение или тупики исторического развития Европы. Эта историческая миссия России по отношению к Европе стоила ей неимоверных усилий и неисчислимых жертв, которые современной Европой до конца не осознаны, а потому и не оценены.

Сравнительный анализ генезиса европейской и российской цивилизаций дает основание еще для одного и весьма существенного вывода, касающегося соотношения логики прерывности и непрерывности в становлении и развитии локальных цивилизаций. Цивилизационная логика истории, по сравнению с формационной, действительно носит выраженный дискретный характер локальная цивилизация возникает и гибнет и вместе с ней возникает и гибнет ее локальность, ее уникальный генетический код истории. Он не воспроизводим в своей уникальности в цивилизационных основах другой локальной цивилизации, не передаваем ей, ибо в этом случае она просто перестает быть другой цивилизацией. В процессе взаимодействия и взаимовлияния цивилизаций и культур заимствованию подлежит если не все, то многое, но в принципе исключается заимствование самого генетического кода истории.

Он вырабатывается каждой локальной цивилизацией самостоятельно, образуя ее сущность, только ее основы и только ее способ бытия в истории. Локальная цивилизация подобно личности неповторима, а потому большее из того, что принадлежало данной локальной цивилизации, с ней и только с ней рождается, с ней и только с ней развивается и умирает. В этом смысле локальная цивилизация - феномен исторически достаточно замкнутый, замкнутый на саморазвитие собственных цивилизационных основ, живущий логикой исторической преемственности только в пределах своей локальности. Все это так, и все это доминирующая тенденция в развитии локальной цивилизации.

И вместе с тем не следует преувеличивать и, тем более, абсолютизировать все это. Абсолютизированные формы бытия - это формы бытия нашего сознания, а не самой объективной реальности, будь то природной или социальной. Все объективно сущее потому и является объективно сущим, что избегает абсолютизированных форм бытия. Они радикально противопоказаны всему, что хочет существовать помимо форм нашего сознания. А потому не стоит абсолютизировать историческую замкнутость локальных цивилизаций, их бытие вне какой-либо связи преемственности с предшествующими или последующими за ними локальными цивилизациями. Эта генетическая связь преемственности в развитии разных локальных цивилизаций все-таки существует. Они не живут и не умирают только для себя. Они не являются исторически абсолютно замкнутыми только на себя. Они живут и умирают и для других локальных цивилизаций, частью своего генетического кода истории участвуя в цивилизационных синтезах, в процессах становления основ новой локальной цивилизации, генетического кода ее истории.

Это хорошо прослеживается не только в генезисе европейской и российской цивилизаций, но и в процессах становления и развития их исходной цивилизационной матрицы - древнегреческой цивилизации. Нельзя объяснить ее генезиса, складывание уникального генетического кода ее истории вне процессов цивилизационных синтезов предшествующими ей древневосточными цивилизациями. И именно так - со всеми цивилизациями Древнего Востока, которые к тому моменту, когда зарождалась классическая греческая, достигли больших высот в развитии и культуры, и цивилизации.

Так, в VIII-VII вв. до н. э. математические знания греков оставались почти на первобытном уровне, а в Египте уже знали основные геометрические построения, а в Вавилоне имелись тысячелетние традиции математических занятий - владели шестидесятеричной позиционной нумерацией, умели решать уравнения первых двух степеней, пользовались целым рядом таблиц, при помощи которых решали даже кубические уравнения. Финикийцы изобрели первую алфавитную систему письма, которую позже восприняли греки, лишь добавив к нему гласные буквы. Это только часть тех несметных духовных богатств, которые греки, как рачительные наследники, сумели освоить, критически переработать и внести в них нечто совершенно новое, пойти дальше в более абстрактном и рациональном освоении мира.

Именно в радикальном преодолении всех культурных барьеров, в абсолютной культурной и духовной восприимчивости древних греков, в том, что они были одними из самых лучших учеников в истории человечества, надо искать одно из ведущих объяснительных причин возникновения древнегреческой цивилизации. И это еще не последнее в процессах цивилизационных синтезов, предшествующих возникновению цивилизации классической Греции. У "греческого чуда" была еще своя линия цивилизационного наследия, восходящая к кикладской (3500-2000 гг. до н. э.), минойской (2000-1600 гг. до н.э.) и микенской цивилизациям (1600-1050 гг. до н.э.). Итоги их культурного развития отнюдь не растворились в "темных веках" (XI-VIII вв. до н. э.) греческой истории, последовавших после вторжения дорийцев. Правда, при всем при этом греческая цивилизация стала греческой, а не какой-то иной, прежде всего, благодаря самой себе. Именно древние греки создали свои архетипы социальности, культуры, духовности, свой способ их объективации в истории и самой истории, но создали все это в связи и на основе цивилизационных итогов исторического развития предшествующих цивилизаций и культур.

Таким образом, наряду с формационной, есть специфическая цивилизационная преемственность в развитии истории. И это понятно: нет преемственности, нет и самой истории. Но при всем при этом наследуется не сам генетический код истории, не сама система архетипов социальности, культуры, духовности, не сам способ их проживания в истории, не сама история и, следовательно, не сама локальная цивилизация, а лишь ее цивилизационно, культурно, духовно воспринимаемые итоги развития. Они и только они ассимилируются генетическим кодом истории новой локальной цивилизации, творчески перерабатываются и принимают новые формы цивилизационного бытия. Все остальное умирает вместе с локальной цивилизацией, ее основой - генетическим кодом истории. Это позволяет сделать окончательно очевидным итоговый вывод относительно вопроса о причинах кризиса локальной цивилизации, того, почему их прехождение в истории - выраженная тенденция.

Все это определяется одним и тем же феноменом - духовными основами истории в основах человеческой души, генетическим кодом истории. Локальная цивилизация возникает на основе и вслед за его возникновением, развивается на основе и вслед за его развитием и уходит из истории на основе и вслед за уходом его из истории - тогда, когда духовные основы истории не находят основ для своего существования в основах человеческой души, когда она ищет и находит другие духовные основы для своего существования, другие архетипы социальности, культуры, духовности, другой способ их проживания в истории и самой истории, когда она отказывается от основ своей исторической, культурной и духовной идентичности и находит их в других духовных основах истории. Но это уже будут основы другой локальной цивилизации, другого цивилизационного субъекта истории - этнокультурной общности, другого способа проживания истории, а потому это будут основы другой истории.

В силу каких же причин духовные основы истории перестают находить основы для своего существования в основах человеческой души? В конечном счете, в силу исчерпания духовного потенциала истории, ее основы генетического кода истории. Он сохраняет себя до тех пор, пока его не начинает разрушать исторический прогресс, пока он духовно соответствует его целям и задачам, в частности, целям и задачам формационной составляющей прогресса и, следовательно, способен дать духовные средства для освоения новых формационных свойств и качеств общества.

Иными словами, генетический код истории существует лишь до тех пор, пока сохраняет себя в качестве основного источника духовной самодетерминации развития локальной цивилизации - оказывается в состоянии порождать формы духовности и способы духовного освоения мира, способные стать не просто новыми духовными основами истории в основах человеческой души, а такими, которые, развивая локальную цивилизацию, вместе с тем сохраняют ее и в той мере, в какой развивают.

Дело, следовательно, не просто в том, что генетический код истории должен сохранить себя в качестве источника новых Истин, новых норм Морали, новых идеалов Красоты, новых символов Веры и вслед за этим и на этой основе в качестве источника нового сознания нового человека нового общества новой истории. Дело еще и в том, что при всем при этом он должен остаться источником сохранения, а не разрушения основ идентичности цивилизационной, культурной, духовной, ибо их разрушение - это уже часть не цивилизационного прогресса, а цивилизационного переворота, не развития, а гибели локальной цивилизации. А это уже другой сценарий цивилизационного развития истории, и он хорошо описан в логике цивилизационного развития многих локальных цивилизаций, в частности, той же древнегреческой.

Источники ее кризиса, помимо формационного, обусловленного исчерпанием потенциала развития экономики классического рабства и связанных с ним политических и социальных систем, уходит далее в глубь исторической реальности, в ее цивилизационные основы - в кризис духовных основ истории в основах человеческой души. И это очень важно, констатировать источники кризиса не только в экономике и политике, но и в самом состоянии духа древнегреческого общества, ибо локальные цивилизации уходят из истории не потому, что уходит из истории та или иная стадия формационного развития, а, в конечном счете, потому, что уходит мир ее духа и души. При этом источником цивилизационного кризиса очень часто становится то, что стало источником подъема локальной цивилизации. Происходит своеобразное оборачивание в истории нечто в свою противоположность: то, что было силой греческого духа, с течением времени, в иных исторических условиях становится его слабостью, причиной его упадка. И это, похоже, общая закономерность в цивилизационном развитии истории.

Так, если страны Древнего Востока, и в первую очередь Двуречья и Египта, с полным основанием называют "родиной первых цивилизаций", то Древняя Греция столь же оправданно может быть названа "родиной первой индивидуальности". Древнегреческая цивилизация - это первая цивилизация в истории человечества, где личность впервые в полной мере осознала свою автономность, свободу и самоценность. Именно на этих дрожжах свободной индивидуальности взросло чудо греческой культуры и духовности, духа и души. Но оказывается, свобода и свободная индивидуальность - это феномены не только со знаком плюс. С течением времени, в изменившихся исторических условиях они превратились в источники анархической индивидуальности, социальной, культурной и духовной атомизации общества, предтечи его цивилизационного распада. "Духовные узы, - комментирует эту ситуацию Ю.В. Андреев, - некогда связывающие граждан полиса в единый сплоченный коллектив, теперь распались, и джинн анархической индивидуальности, загнанный в кувшин полисной дисциплиной древними законодателями, вновь вырвался на свободу". И первой его жертвой стали ценности духовной идентичности, и прежде всего религиозные.

"Греческий политеизм открывал перед своими приверженцами широчайшие возможности духовного выбора"1. Это была принципиально открытая религиозная система, в том числе для новых религиозных синтезов. И они не заставили себя долго ждать. Но уже в эпоху эллинизма эти сами по себе ее бесспорные достоинства обернулись религиозной всеядностью. И если бы только этим. Через цепочку взаимозависимых следствий это привело к потере своей духовной индивидуальности, а в итоге к слому ценностей цивилизационной идентичности. И все это через механизмы широчайшей греческой колонизации сопровождалось большим количеством смешанных браков, размывавших специфическую греческую этничность, а вслед за ней и на ее основе систему архетипов социальности, культуры, духовности, присущий только грекам способ их объективации в истории и самой истории.

Так размывались духовные основы истории в основах души греческой цивилизации, так из нее уходили ценности идентичности - только ей присущие духовные факторы в самодетерминации ее развития как локальной цивилизации. Она в своем развитии уходила от основ своей локальности, они переставали жить в основах души древнегреческого этноса, он разлагался как особая этнокультурная общность и в той самой мере, в какой шел к другому своему этнокультурному состоянию, связывал свое бытие с другими ценностями идентичности, с другими духовными основами в основах своей души. И не последнюю роль в этом грандиозном цивилизационном перевороте сыграло христианство, полностью переориентировавшее ценности идентичности с одних духовных, культурных, социальных оснований на другие.

Таким образом, там и тогда, где и когда иссякает источник духовной самодетерминации локальной цивилизации, ее истории, иссякает источник самой истории. Она ищет и находит его в новом генетическом коде истории, в иных духовных основах истории, в основах души иных людей, иной локальной цивилизации. История, не переставая быть, перестает быть историей данной локальной цивилизации. И это, похоже, неизбежно в эволюции локальных цивилизаций. Ни одна из них не одарена привилегией бесконечного прогресса, ибо ни один генетический код истории не является носителем бесконечного духовного потенциала и определяемого им бесконечного потенциала развития. Ничто не может длиться вечно, не изменяя в принципе своей природы, в данном случае своей этнокультурной и цивилизационной сущности. И это самое трагическое в эволюции локальной цивилизации обстоятельство, которое нельзя преодолеть по самой природе конечного, того, и в данном случае принципиально важного обстоятельства, что все, что имеет начало в своем происхождении, уже в силу этого обречено на прехождение. Уже только поэтому любая локальная цивилизация уже в самом акте своего возникновения несет свою ограниченность, в данном случае того этнокультурного и цивилизационного начала, которое стало основой возникновения, существования и развития данной локальной цивилизации.

Подобно тому, как отдельные люди, так и целые этнокультурные общности ни в свои исторически зрелые времена, ни, тем более, в старости не могут переродиться и начать жить иным образом, который не был бы обусловлен их историей, не могут исходить из принципиально новых культурных и духовных начал, чем те, которые определяются генетическим кодом их истории. История и сущность локальных цивилизаций довлеет над ними, предопределяя в итоге их историческую судьбу в мировой истории. Они не могут стать тем, что не определяется их сущностью, не став просто другой локальной цивилизацией. А раз так, то логика исторического прогресса, его цивилизационной составляющей безжалостна ровно настолько, насколько неумолима. "Дабы поступательное движение вообще не прекратилось в жизни всего человечества, необходимо чтобы, дойдя в одном направлении до известной ступени совершенства, началось оно с новой точки исхода и шло по другому пути, то есть надо, чтобы вступили на поприще деятельности другие психические особенности, другой склад ума, чувств и воли, которыми обладают только народы другого культурно-исторического типа"9. И они вступают на поприще исторического творчества, но в качестве новых этнокультурных субъектов новых локальных цивилизаций.

Момент ухода в историческое небытие локальной цивилизации, целой исторической Вселенной - это высшая точка величайшей трагедии истории. Но всемирная история развивается на более высоком основании, чем то, местом которого является любая человеческая трагедия или историческое небытие любой локальной цивилизации. Она озабочена не сохранением в вечности какой-то одной определенной локальной цивилизации, а только вечным сохранением самой себя и как всемирной, и как истории. Разумеется, при всем при этом сохранение всемирной истории и как акт, и как процесс неотделимо от сохранения основ локальности какой-то определенной цивилизации, но подпитывается прежде всего за счет их многообразия, которое, как и всякое многообразие, сохраняется не только и не столько за счет сохранения в истории одних и тех же локальных цивилизаций, сколько за счет их смены в истории.

Всемирная история - это сказочная птица Феникс, вечно возрождающая себя к новым формам своего цивилизационного бытия через процессы исторической гибели старых и появления новых локальных цивилизаций, с новым генетическим кодом истории. В каждом из них она находит новые духовные основания, новые духовные источники не только для того, чтобы быть и быть всегда, но и быть историей становления человека историей и истории человеком - вечного очеловечивания человека, а значит, и самой истории.

РАЗДЕЛ II

РОССИЯ, КАМО ГРЯДЕШИ?

(От логики исторических потрясений к логике

национального возрождения России)

Возродить Россию может только новая идея: ее могут воссоздать только обновленные души. Нет больше былой России. Нет и не будет. Будет новая Россия. По-прежнему Россия, но не прежняя. Ее дух жив и будет жить? Мы не отречемся ни от одной национальной святыни. И тем не менее мы должны готовить не реставрацию, а новую Россию.

И. А. Ильин

1. ФОРМАЦИОННЫЙ ВЫЗОВ ИСТОРИИ И РОССИЯ

Итак, куда же идет Россия? Вопрос из просто судьбоносного усилиями нескольких поколений модернизаторов России, увы, превратился в вопрос, близко стоящий к терминальному. Ибо сегодня речь идет уже больше, чем об исторической судьбе России в мировой истории. В итоге всего свершившегося и пережитого ею за последний XX век своей истории и, прежде всего, в его начале и конце, речь идет уже о бытии или небытии России, не о том, какой ей быть, а о том - быть или не быть ей, России, вообще. Нет никакой необходимости быть особо искушенным в отечественной истории для того, чтобы констатировать очевидное в ней: именно в эти периоды своей истории Россия столкнулась с одной и той же, а потому и не случайной патологией в своем историческом развитии - странным, до исторического безумия, стремлением преодолеть себя как Россию, все то, что делало и делает ее Россией, генетический код собственной истории и вслед за этим и на основе этого базовые структуры национальной идентичности в истории - все национальное в истории и историческое в нации.

Куда же идет Россия? Вопрос, ответ на который предполагает предельно адекватное понимание самой России и не тем исторически ограниченным образом, который всякий раз навязывается ей с позиций, как правило, заемных, ситуативно ангажированных "измов", учений, до конца не выстраданных самой Россией, а потому и не во всем органичных ей, а абсолютным образом, с позиций исторической и национальной России, в свете всего более чем 1000-летнего пути ее в мировой истории, с позиций понимания ее как исторически целостного этно-социокультурного феномена России-цивилизации.

Скажем и об ином: в конечном счете нас не интересует ни капиталистическая, ни социалистическая Россия, ни тоталитарная, ни демократическая, ни рыночная, ни плановая...- почти ничего стадиального, вообще ничего из того, что проходит. Нас интересует то, что остается, при всех исторических изменениях сохраняется неизменным - вечное в России, сама Россия и в ней тот субъект и такое его историческое творчество, которые в любой период исторического развития России делают ее Россией. Нас интересует Великая Россия, то, что делает ее и Великой, и Россией, такое понимание России, при котором она всегда субъект, а не предикат исторических суждений, имя существительное, а не прилагательное, высшая, абсолютная и непреходящая ценность, величина, которой ни при каких исторических обстоятельствах нельзя пренебречь во имя неких якобы более высоких целей, но всякий раз лежащих за пределами ее истории, ее культуры, ее духовности - по ту сторону России как России. Нас интересует только Россия, история, в которой она сохраняет и утверждает себя в качестве России.

Такой масштаб и аспект понимания феномена России во всемирной истории предполагает совершенно иную логику ее восприятия, далеко стоящую от проторенных познавательных путей формационного анализа, в терминах только экономики и политики - собственности, власти, класса, от понимания ее в преходящих ценностях исторического бытия. Они требуют совершенно иного подхода к феномену России с позиций цивилизационной логики истории, предполагающей анализ истории через призму иного видения исторической реальности как цивилизационной, иного видения исторического субъекта как цивилизационного, иного видения творчества в истории как цивилизационного. Только так осмысленный феномен России в истории может стать основой для понимания всех сакраментальных для современной России вопросов и главного среди них - куда она идет?

Куда же идет Россия? Нельзя получить исчерпывающий ответ на этот вопрос, не решая другой: что же с ней произошло в XX столетии, каковы самые глубинные, потаенные, конечные причины великих исторических потрясений России в XX веке? Ведь только тот, кто знает причины болезни, знает, как ее лечить, а потому только тот, кто знает, что произошло с Россией, знает, куда она идет, может и должна идти. А Россия сегодня больна, и диагноз неутешительный: если не потеря, то радикальная деформация в жизнеопределяющих основаниях идентичности - исторической, цивилизационной, социальной, культурной, духовной. С сожалением, но приходится констатировать: Россия - потерянная страна, мы основательно заблудились в собственной истории, а потому и во всемирной, дезориентированы в понимании самых коренных вопросов своего исторического бытия, тех, которые навеяны еще постановками Феодота-гностика: "Кто мы? Кем стали? Где мы? Куда заброшены? Куда стремимся? Как освобождаемся? Что такое рождение и что возрождение? На каком пути обретем себя?" И при этом мы продолжаем отчаянно путаться в самых насущных, а в ряде случаев и того хуже - просто банальных вопросах своего исторического бытия.

И это не случайно. Мы продолжаем пожинать горькие плоды слома своей исторической, цивилизационной и духовной идентичности, радикальной потери ориентации в своей собственной истории, происшедшей в начале XX века. Мы все еще продолжаем быть частью - и в мыслях, и в действиях, и в хорошем, и в плохом, но частью той истории, которая стала реальностью еще в начале прошлого века. Даже в ее отрицании, в самом способе, масштабах и направлениях ее отрицания мы ее составная часть, продолжая, как и в начале прошлого столетия, искать основного врага в своей собственной истории, бороться с ней, пытаясь не столько понять, сколько преодолеть ее как ставшую реальность, в том числе и в нас самих. Мы никак не хотим примириться с тем, что она, как история, вошла в нашу кровь и плоть, чувства и мысли, раз и навсегда поделив Россию на Россию до 1917 года и после него. Что с этим ничего нельзя поделать, здесь ничего нельзя изменить, ибо все это уже давно, накрепко и навечно стало неотъемлемой частью нашего бытия. Необходимо раз и навсегда отказаться от иллюзии, будто историю можно как угодно переинтерпретировать и на этой основе изменить и даже преодолеть, что она вообще, если и существует, то в каком-то мире, параллельном нашему, но не в нашем мире, не в нас самих, а потому мы можем с ней не считаться, строить свои отношения со своим собственным прошлым как не со своим, вообще по произвольной логике, как с абсолютно изменяемой реальностью.

На самом деле прошлое существует в нашем мире, в нас самих, составляя исходную реальность нашего бытия, во многом его определяющую и, главное, при всех попытках ее переосмысления и переписывания далее не изменяемую реальность, глубже, более адекватно понимаемую, но никак не изменяемую. Историю можно только понять и желательно такой, какая она есть в своей действительной сущности, и не только для того, чтобы примириться с ней как с прошлым, но и для того, чтобы преодолеть его в своем сознании, сделать прошлое адекватной частью нашего трагического исторического опыта. Преодолеть через понимание - это единственный способ извлекать уроки из прожитого в истории, а потому единственный способ его преодоления. В человеке, по сути его человеческого бытия, по-настоящему преодолеваемо только то, что осознаваемо. Но и после этого преодолеваемо только в сознании, а не в самом прошлом, как в ставшей исторической реальности. Но и в такой своей постановке эта проблема более чем актуальна, ибо, судя по всему, мы до сих пор не имеем адекватных представлений о том, что же все-таки с нами произошло и происходит, коль скоро умудрились второй раз за одно столетие втянуть страну и нацию в системный исторический кризис, придав ему масштабы разрушения основ национальной истории. В чем же дело?

А дело, похоже, еще и в том, что мы просто не видим, что, наряду с формационной, существует еще одна форма исторической реальности цивилизационная, еще один исторический субъект - цивилизационный, еще одна логика истории - цивилизационная, еще один способ исторического творчества - цивилизационный. А поскольку все это нами не воспринимается, постольку тем более не понимается. Мы просто до конца не понимаем, что история - это не только процесс развития и смены формаций, но и развития и смены локальных цивилизаций и, соответственно, не только классогенез, но и этногенез, процесс смены не только форм собственности и власти, но и духовных основ истории в основах души человека, что она вообще живет не только политикой и экономикой - интересами, но и ЦЕННОСТЯМИ, включая сюда, прежде всего, ценности исторической, культурной и духовной идентичности. Мы загнали свое понимание истории в парадигмальные рамки только формационного подхода к истории, а им отражается далеко не вся историческая реальность, а только часть и при этом наиболее подвижная, исторически сменяемая формационная.

Больше и хуже того, само историческое творчество в историческом пространстве России умудрились свести только к формационному, только к социально-экономическим альтернативам развития, в пределе - к капитализму и социализму, тем самым в итоге совершив подмену вечного на преходящее, целого на его части, России на исторически преходящие формы ее формационного бытия в истории. Абсолютизировав формационные формы творчества в истории, мы тем самым начали терять Россию, ибо начали терять Россию в пространстве цивилизационного бытия истории - Россию как локальную цивилизацию. Мы просто выталкиваем Россию за пределы цивилизационной логики истории, органичной ей цивилизационной исторической реальности и, следовательно, за пределы реальности вообще, ибо русско-российская историческая реальность - это единственная, в которой Россия может не только существовать, но и утверждать себя в качестве России. И переломным моментом во всех этих процессах стал Октябрь 1917 года.

Это многое объясняет в последующем внимании к нему. Октябрь 1917-го, по существу, определил все в отечественной истории XX столетия - и то, чем он стал для России, и чем стала Россия в нем, реальность всех основных действовавших и некоторых еще продолжающих действовать тенденций исторического развития. Так что понять феномен России таким, каким он сложился за XX столетие, нельзя без понимания феномена Октября 1917-го в ее истории и, в частности, без тех закономерностей, понятий, ценностей и смыслов, которые вошли в отечественную историю вместе с последней русской революцией, без осмысления их действительной исторической сущности. Много, слишком много объяснительных причин стягивает к себе Октябрь 1917-го. Именно это и, в общем-то, бесспорное обстоятельство без особых на то оснований стало объектом непомерного скепсиса. И дело не просто в естественных, особенно с течением времени осуществляемых переоценках исторического прошлого, во многом уточняющих место и роль Октябрьской революции в отечественной и мировой истории, но и в явной недооценке и того и другого, в недопустимых масштабах примитивизации в истолковании самой исторической сущности последней русской революции, просто в беспардонной тенденциозности.

Речь идет о наметившейся тенденции великие трагедии и великие свершения великой нации в великой истории превратить в подленький фарс, не в нечто, что помогает понять эпоху, а в нечто, что дает дополнительный повод если не свести с ней счеты, то хотя бы просто поиздеваться над ней, не исключая при этом даже национальных святынь. А задача заключается как раз в обратном - растабуировать подлинную историческую память нации, понять эпоху, дабы окончательно не заблудиться в ней. Увы, но мы являемся свидетелями как раз обратного процесса: в России чуть ли не на постоянной основе присутствует не уважение к собственной истории, к историческому выбору собственных предков. А они, в ряду прочих достоинств, были явно не глупее нас, и у них была своя система исторических вызовов. Они дали свои ответы на них. И их выбор мы можем не разделять, но должны не только уважать, но и обязаны с ним считаться, хотя бы потому, что благодаря именно этому выбору наша история и мы в ней есть то, что мы есть, и мы уже не можем быть иными, ибо для этого, как минимум, иной должна была быть наша история. Только так и не иначе можно сохранить историю в нации и нацию в истории и для истории.

Итак, Октябрь 1917-го - событие достаточно эпохальное и при этом не только в масштабах российской истории. И как всякое эпохальное событие, затронувшее почти все, что было историей и кто был в истории XX столетия, оно породило колоссальное многообразие оценочных суждений, в том числе и крайних, от признания Октябрьской революции чуть ли не исчадием ада на Земле и до приравнивания ее по значению почти ко второму пришествию Христа. Разумеется, она не была ни тем, ни другим, не была многим из того, что ей пытались и до сих пор пытаются инкриминировать, но не была и многим из того, чем она якобы осчастливила человечество. Но она была и была не просто революцией, но и Великой революцией, великой во всем, в том числе и в трагедии. Но это участь всех революций и особенно великих. В истории не бывает великих дел без великих потрясений, а великих потрясений без великих трагедий. В этом отношении Октябрьская революция не является каким-то исключительным событием, она не первая и, думается, еще не последняя социальная революция в истории человечества.

И вместе с тем в ней содержался такой компонент, который делает ее явлением совершенно особого рода в ряду других социальных революций и, тем более, в истории России. Она стала нечто большим, чем только социальной революцией - способом перехода в конкретных исторических условиях России от одной общественно-экономической формации к другой, но и на этой основе ничем не оправданной попыткой самоотрицания России, ее преодоления в истории в качестве России, разумеется, не во всем, но в таких жизнеопределяющих свойствах, вне которых она есть ничто - НЕ Россия. На эту сторону вопроса стоит обратить особое внимание, так как она, увы, еще не стала достоянием истории. Многое, что пришло в нашу историю с Октябрем 1917-го, не ушло в историю даже с Августом 1991-го, хотя он и был запоздалой и, увы, далеко не адекватной реакцией на крайности 1917 года. Все это актуализирует анализ феномена Октябрьской революции в терминах социальной философии, и прежде всего сравнительного формационного и цивилизационного анализа. Имея значение сам по себе, он позволяет многое объяснить не только в том, что с нами произошло, но и в том, что до сих пор происходит. При этом, естественно, нас будет интересовать не сама по себе событийная канва истории, не частности исторического бытия, а то, что лежит в их основе,- конечные основания и причины бытия в истории.

В связи с этим, признавая ложь и утопии Октября, следует признать его реальности и правду. А они таковы, что с формационной точки зрения, Октябрь 1917-го стал, при всей его противоречивости, величайшей революцией в истории человечества, открывшей эру социально-экономического освобождения человека, преодоления всех основных форм его отчуждения в обществе и истории, самого феномена отчуждения. Он стал переломным событием на пути превращения человека из средства исторического развития в его абсолютную самоцель - процесс, совершаемый на острие формационного прогресса истории. Смена формаций, стадий исторического развития - это не случайная игра в изменении отношений собственности и власти, в преобразовании основ социальности человека. Это направленный, целостный и необходимый во всех своих ключевых моментах процесс, который должен завершиться разрешением основного противоречия всей формационной истории человечества противоречия между сущностью человека и его существованием, свободой и необходимостью, опредмечиванием и самоутверждением, индивидом и родом, превращением природы социальности в пространство свободного и всестороннего развития социально-деятельной сущности человека.

В этом процессе смены общественно-экономических формаций Октябрь 1917-го не был случайным явлением, отклонением от магистрали формационного прогресса ни мировой, ни российской истории, коль скоро она является неотъемлемой частью мировой. Он стал явлением глубоко закономерным и необходимым, подготовленным всем предшествующим формационным прогрессом и России, и человечества в целом. Именно потому, что она дала более или менее, не во всем, но в основном адекватные ответы на формационные вызовы исторического прогресса, подчеркнем, своего времени, Октябрьская революция адекватно укладывается в формационную логику истории, ни в каком смысле не нарушая ее магистральных закономерностей. Не случайно она не стала одинокой в истории. Закономерности в истории вообще не ходят в одиночестве. В мире, вслед за революцией в России, прокатилась не одна волна революционных потрясений аналогичной исторической направленности.

Они были дополнены радикальными системными реформами капитализма, главный исторический смысл которых сводился к его социализации, к преодолению его классических свойств - процесс, с особой интенсивностью продолжившийся на технико-технологической базе новых производительных сил общества, созданных современной научно-технической революцией, и не затухающий по сей день. Общий дух всех этих формационных изменений человеческого общества за XX столетие вполне соответствует общему духу Октябрьской революции, ее общей направленности на преодоление отчуждения человека от собственности, власти, культуры, природы, истории, другого человека, самого себя. Ее историческая реальность совпала с реальностями формационного прогресса истории, весьма противоречиво, но совпала. Но на то она и революция.

В конце концов, все совершающееся в истории совершается не вопреки, а благодаря и в соответствии с историей. В ней исторически выживает только то, что способно стать историей, частью исторической реальности. В истории побеждает история: все действительное в истории оказывается исторически разумным, с выраженным потенциалом существования в истории, а все исторически разумное становится действительностью в истории. Октябрьская революция стала действительностью истории, а такое возможно, если она была глубоко укоренена в истории - феноменом с выраженным потенциалом существования в ней. Иное понимание природы исторической реальности граничит либо с мистификацией истории, либо, что гораздо хуже, с мелким политизированием на ее глубоких местах, на ее противоречиях и сложностях с целью так и настолько подчинить историю политической конъюнктуре переживаемого момента современности, чтобы сделать из истории служанку политики - искать и находить в прошлом только то, что в данный момент выгодно. Именно в этом случае история и превращается в самый опасный продукт, выработанный химией человеческого мозга, так как может стать основанием оправдания или, напротив, дискредитации всего, что угодно, ибо объективно содержит в себе все, а потому может и дает примеры для абсолютно всего.

Октябрьская революция была накрепко связана с коммунистическим проектом переустройства общества. В связи с крахом его реализации в современной истории Октябрь 1917-го вполне оправдано стал ассоциироваться исключительно только с утопическими формами сознания и исторического творчества, что дало дополнительные и весьма серьезные основания усомниться не только в реальности коммунистического идеала в истории, но и в самой исторической продуктивности Октября 1917-го, того формационного проекта модернизации России, который определялся этим идеалом и этой революцией. Но так ли это и до какой степени указанные сомнения имеют под собой основания?

Это принципиально важно осознать не только для исчерпывающей оценки места и роли Октябрьской революции в российской и мировой истории, но и для понимания феномена самой России, сущности того формационного вызова истории XX столетия и того ответа, который дала на него Россия. Необходимость осознания всего этого предполагает реализацию нестандартной познавательной процедуры - ретропрогностической, исходя из исторической перспективы, с позиций будущих форм социальности. Это попытка понять и оценить прошлое из будущего, с точки зрения того, чем это прошлое станет в будущем, с точки зрения конечных итогов исторического развития этого прошлого.

Именно в этой связи обнаруживается, что если у человечества есть коммунистическая или какая-то иная, но близко к ней стоящая историческая перспектива, то Октябрь 1917-го - Великая социалистическая революция, в конце концов, даже независимо от той непомерно большой человеческой цены, которую пришлось уплатить за нее России. Революция всегда чего-то стоит, а великие - тем более. Но если нет коммунистической перспективы, она утопия, то Октябрь 1917-го - самая грандиозная историческая авантюра в истории человечества, попытка в небывалых масштабах реализовать в истории пусть величайший, но утопический проект строительства нового общества, у которого нет никаких оснований для реальности в истории. Ответ неизбежно будет принимать альтернативный характер, и можно было бы предпочесть альтернативу отрицания за Октябрьской революцией серьезного исторического смысла, особенно с учетом сложившихся исторических реальностей, если бы кто-то сумел доказать, что капитализм и неокапиталистические формы его современной реальности являются вечными, высшими, а потому далее неизменяемыми, предельными формами исторического бытия человечества, чем-то вроде осуществленной мечты человечества о царстве Божьем на Земле.

Напомним, капитализм занимает лишь 0,05% времени от всей истории человечества, а частная собственность в любой своей исторической форме не более 2%. Правда, столь незначительное место в общей истории человечества компенсируется колоссальным богатством исторического содержания и интенсивностью протекания исторических процессов в этих временных рамках и в этих исторических формах. Но это не дает оснований для абсолютизации их места во всемирной истории, которая в принципе не имеет пределов и предельных социальных форм исторического развития, поскольку таковых не обнаруживает общественный прогресс. А он не случайно их не обнаруживает, так как есть принципиально открытый процесс, не имеющий изначально заданных конечных форм социального воплощения. Все они преходящи, ибо в историческом развитии нельзя найти то, что стало бы завершением человека, ни одной формы социальности, в которой он мог бы исчерпать себя как человека. Исключением не станет и капитализм. И это уже подтверждается современными прогностическими поисками будущих форм социальности.

В этой связи из новейших изысканий особого внимания заслуживает концепция "постэкономической общественной формации", которая, по мнению ее автора В.Л. Иноземцева, не является уже в полном смысле экономической и даже социальной. Постэкономическая общественная формация представляет собой историческое состояние, становление которого происходит, начиная с достижения экономической общественной формацией наивысших форм своего развития, характеризующихся "устранением труда как основного вида человеческой деятельности, преодолением базирующегося на стоимостных закономерностях товарного производства и ликвидацией эксплуатации как существенно влияющего на общественную жизнь фактора". Это последняя ступень общественного бытия человека в том смысле, что за ее пределами начинается историческое пространство, в котором человек, по мнению автора, уже выходит за рамки самой социальности, а выходит за ее рамки потому, что выходит за рамки труда и, соответственно, стоимостных отношений.

С позиций современных знаний трудно представить, как можно выйти за рамки социальности, труда и стоимостных отношений. Но позиция автора не лишена логики: выход за пределы труда действительно превращается в выход за пределы как социальности, так и стоимостных отношений, поскольку субстанцией и того и другого как раз и оказывается труд. Устраните труд, и устранится все, что на нем надстраивается, даже сама социальность. Весь вопрос в связи с этим заключается лишь в том, насколько это реально. Будущее парадоксально и даже в большей степени, чем кажется, ибо может стать и становится местом реализации принципиально новых тенденций развития, не просто преодоления наличного бытия, но и возникновения принципиально нового, в том числе и парадоксального с позиций наличной реальности, с тех позиций, с которых не учитывается, что будущее может стать и в итоге становится не просто другой, а именно принципиально иной реальностью. И вместе с тем насколько реально преодоление субстанции труда? Для нас этот вопрос представляет не только общий, но и специальный интерес, так как коммунизм тоже связывается, правда, в другом смысле, но связывается с рудиментализацией товарно-денежных и стоимостных отношений и в этом смысле может быть отождествлен с движением от экономических общественных формаций к постэкономической.

Многое объясняет в этой познавательной ситуации то, как автор понимает сам феномен труда. Есть достаточные основания говорить о повышенной проблематичности интерпретации его только как "сознательной и целесообразной физической и умственной деятельности, являющейся реакцией человека на внешнее окружение и служащей удовлетворению его физиологических и социальных потребностей, отличных от потребностей в совершенствовании собственной личности". Думается, в данном случае неправомерно сведение функций труда только к удовлетворению потребностей, отличных от потребностей в совершенствовании собственной личности, что в итоге и приводит к противопоставлению труда и творчества, к представлениям о них как о независимых сущностях.

При всех тех действительных различиях, отличающих творчество от труда и приводимых автором (целью творчества является не некий материальный объект, а человек, сам активный субъект; материальное благо - это, скорее, побочное следствие, чем цель самого творческого процесса; продукт творческого труда неотчуждаем, ибо приобретенные человеком в процессе творчества новые способности не могут быть отняты у него; мотивы деятельности перестают быть напрямую зависимыми от внешних материальных обстоятельств и приобретают серьезную индивидуальную специфику и т. д.), все-таки эти и другие различия, есть различия между творческими и нетворческими формами самого труда, но никак не между творчеством и трудом.

Феномен творчества, при всех возможных его интерпретациях, не образует самостоятельной сущности, отличной от сущности труда, он есть неотъемлемое свойство самого труда, возникающее и развивающееся на основе его развития как труда. Не может быть творчества самого по себе, оно всегда творчество определенного вида труда. Как ни понимать творчество, оно всегда акциденциально, а не субстанциально по отношению к труду, даже и тогда, когда "это деятельность человека, воспринимающаяся им как порождаемая внутренним стремлением к самореализации и предполагающая данную самореализацию в качестве основной цели; деятельность, не воспроизводимая другими людьми как в своем процессе, так и в своем результате и не сопоставимая в силу этого с деятельностью других людей"10. В любом случае, формой какой бы деятельности ни было творчество, стремлением чего-то или к чему-то, воспроизводимой или не воспроизводимой деятельностью, оно оказывается деятельностью и, следовательно, свойством труда и, главное, остается, прежде всего, процессом порождения нечто нового, ранее не бывшего, процесса, реализуемого только на базе труда, труда как универсальной субстанции всех форм активности человека.

Таким образом, труд не может быть преодолен творчеством, как субстанция своей акциденцией, сущность - явлением, формами своего существования, как молния не может быть преодолена громом, причина следствием. Кроме того, труд не может быть преодолен в принципе, ибо есть не просто реакция человека на внешнее окружение и служащая удовлетворению всего круга его потребностей. Труд есть способ существования человека в мире, универсальный и только человеку присущий способ обмена веществом, энергией и информацией с природой, универсальное средство во взаимодействии человека со всем сущим и при этом такое, которое позволяет человеку жить всем сущим, превращать неисчерпаемый потенциал возможностей всего сущего в свой собственный, в неисчерпаемый потенциал собственной сущности.

Поэтому устранение феномена труда повлечет за собой устранение не просто основного вида деятельности, а самой деятельности, всех форм активности, не просто творчества, но его основы, больше того, самого социума, абсолютно всего, что есть общество и что есть в обществе. Если все вещи в труде, то это значит, что труд есть их основа. Труд бытийно-образующее начало человеческого в человеке. Все, что хочет быть человеческим, становится им посредством труда. Труд - последнее основание бытия человека в мире, оно умирает последним, а вместе с ним и сам человек. Это принципиально неустранимое начало бытия человека в мире.

Все это ставит под сомнение реальность в будущем постэкономической формации в тех ее свойствах, которые постулируются автором концепции, поскольку все они становятся реальностью в связи и на основе преодоления феномена труда, как общей субстанции всех форм социальной активности человека, самой социальности, самого человека. Нельзя преодолеть то, что лежит в основе всего. Не может стать исторической реальностью то, что преодолевает основы самой исторической реальности - феномен человеческого труда. Поэтому не может быть реальности у творчества в том его понимании, которое способно устранить субстанцию труда и связанных с ней стоимостных отношений, наконец, саму экономику и даже социальность. Все это будет существовать до тех пор, пока будет существовать труд, как их всеобщая основа. А потому представления иного рода следует все-таки отнести к разряду представлений, до конца не контролируемых критериями строгой научности, по крайней мере, имеющимися в распоряжении современной науки.

И вместе с тем в рассмотренной концепции отражены, правда, в абсолютизированной форме некоторые действительно действующие тенденции в развитии современного общества, явно нацеленные на обретение реальности в будущем. В самом деле, по мере решения человечеством проблем своего материального существования, вхождения в историческое пространство, в котором их удовлетворение становится само собой разумеющимся делом, общество перестает носить тот экономический характер, который пронизывает современное общество. Оно становится свободным не от необходимости производственной деятельности, воспроизводства и развития основ своего материального бытия, а от экономической необходимости и принуждения в его грубой экономической форме, от превращения человеком себя и своей жизни в средство экономического выживания. Такое общество, не переставая быть экономическим, перестает быть только им, оно раскрывает перед человеком пространство социальности как пространство подлинно человеческого развития - свободного и духовного и при этом свободного настолько, насколько является духовным, насколько духовность в своем развитии не стеснена экономической необходимостью, больше того, является целью ее осуществления.

В таком обществе акценты бытия человека смещаются с общественного бытия на его сознание и в той мере, в какой сознание начинает знать, управлять и направлять бытие человека, в какой оно, как сознание, уходит в основание его бытия, которое становится тем больше человеческим, чем больше начинает определяться сознанием. В этом смысле подлинность бытия человека, как человеческого, определяется тем, до какой степени оно свободно от экономической необходимости и определяется не ею, а человеческим сознанием. В таком обществе и именно на такой основе радикально видоизменяются стоимостные закономерности и базирующееся на них товарное производство. Все это действительно будет разительно отличать новую экономику от той, в которой мы живем. И если учесть, что в ней радикально изменится сам труд, масштаб и глубина его наполнения творчеством, то есть самые серьезные основания говорить о новой формационной реальности как постэкономической, но отнюдь не такой, в которой вместе с изменением природы труда, будет преодолен якобы и сам труд.

Таким образом, можно соглашаться или нет с таким или каким-то другим историческим сценарием будущего формационного развития истории, но нельзя не согласиться с тем, что этот сценарий есть и, главное, что ни одна из форм исторического бытия человечества не может стать в принципе предельной формой его бытия в истории. Это противоречит человеческой сущности, ее неисчерпаемости, тому, что человеку постоянно не хватает собственной сущности. Субстанциально человек - вечно незавершенное существо и незавершенное именно потому, что находит свою сущность в себе лишь только постольку, поскольку находит ее в системе сущностей всего Универсума, в самой его субстанциальности и в той самой мере, в какой познает и перевоплощает ее в свою собственную сущность, в основание своего бытия в Универсуме.

Человек - это часть фундаментального проекта эволюции Универсума быть Универсумом, персонифицировать в себе весь Универсум, саму его субстанциальность, а значит, быть настолько человеком, насколько он, как человек, оказывается способным освоить неисчерпаемость Универсума, потенциал его бесконечного развития, превратив его в неисчерпаемый потенциал своего собственного бытия и бесконечного развития. Бесконечность, которая коренится в сущности человека, светится бесконечностью самого Универсума. Но это значит, что по самой природе бесконечности, потенциал бесконечного развития, содержащийся в человеческой сущности, ни в одной из форм ее исторического бытия не может найти адекватных своей бесконечности форм исторической реальности. Бесконечность по определению не может быть исчерпана конечными, преходящими формами бытия, только бесконечностью их смены.

В этом смысле всемирная история не принадлежит раз и навсегда некой одной формации, некой одной форме социальности, культуры, духовности ничему, кроме как вечному изменению всего, что изменяется в истории. Неизменяемая сущность есть внеисторическая, а потому не существующая сущность. Все это ставит вопрос о научно прогнозируемом будущем человечества, ибо очевидно, что существующие формы его исторического бытия историчны, а потому преходящи. И вот в этой связи мы сталкиваемся с весьма любопытным парадоксом, имеющим особое значение для понимания сути исследуемого вопроса: имеет ли Октябрь 1917-го какой-то исторический, формационный смысл или же это черная дыра и в мировой, и в российской истории?

Дело в том, что, если обратиться к анализу современных западных футурологических концепций, то все они, и это поразительно, с большей или меньшей адекватностью, но воспроизводят в своих прогностических конструкциях отдельные черты, свойства, связи и отношения коммунистического общества - такое будущее, каким оно прогнозировалось в работах классического марксизма. Так, в концепции общества массового потребления современное и еще в большей степени будущее общество представлено в качестве такого, которое вплотную приближается к идеалу всестороннего удовлетворения материальных потребностей человека. Но чем этот идеал отличается от коммунистического - жизни по потребностям? Разве что тем, что в марксизме определены условия такого существования человека: для того, чтобы жить по потребностям, необходимо работать по способностям. Равным образом определены и цели такого потребления. Это, конечно же, не само потребление. Оно становится лишь условием и средством всестороннего и гармоничного развития человеческой сущности, которая обретается как раз по ту сторону экономической необходимости, в пространстве свободы от потребностей физического существования, в пространстве всестороннего их удовлетворения.

В чем суть концепции цивилизации досуга? В представлениях о том, что в будущем обществе доля рабочего времени будет неизбежно сокращаться за счет времени свободного, времени досуга. Но это один из краеугольных камней марксистских представлений о свободном времени как мериле богатства будущего общества, и при этом представлений, разработанных значительно раньше и куда более основательно, чем в концепции цивилизации досуга. В частности, специально оговорено, что свободное время - это пространство не праздного бытия, а напряженнейшего труда, время, в течение которого на качественно новом уровне воспроизводится основной капитал любого общества всесторонне развитая личность. Потребность в ней - это насущнейшая необходимость будущего общества, ибо проблемы его саморазвития настолько усложнятся, что их решение потребует совершенно иного субъекта, человека с принципиально иным уровнем образования, культуры, духовности для созидания принципиально иной социальности. Именно для достижения всего этого и потребуется возрастание доли свободного времени над рабочим, превращение свободного времени в пространство для подготовки качественно нового субъекта, удовлетворяющего требованиям достижения идеала всесторонне развитой личности. К слову сказать, и этот идеал человека роднит между собой все прогностические концепции в антропологическом измерении будущего общества.

Далее, к чему сводится прогностическая часть "теории стадий экономического роста" (У.Ростоу), "единого индустриального общества" (Р.Арон, Ж.Фурастье), "технотронного" (З.Бжезинский), "постиндустриального" (Д. Белл, Г.Кан), "открытого общества" (К.Поппер). В конечном счете, к признанию высочайшего уровня развития науки и техники в качестве технико-технологического базиса будущего общества. Это общество высоких технологий, в котором наука превращается в непосредственную производительную силу. Но все это знаковые черты марксистских представлений о производительных силах будущего общества. Совпадения наблюдаются и по другим параметрам понимания будущего общества: социализация собственности, массовое акционирование капитала, его рассеивание и демократизация, завершающаяся становлением так называемого "народного капитализма"; преодоление через становление феномена средних слоев крайностей классового деления общества - образование социально и экономически более однородного общества; революция управляющих в сочетании с глубинной демократизацией общества, приводящая к развитым формам общественного самоуправления взамен государственного - вот далеко не полный перечень основных проектных тенденций в развитии современного общества.

Но и они, если их брать со стороны их конечной исторической сути, мало чем отличаются от таковых в рамках коммунистического проекта преобразования общества: та же социализация собственности, то же преодоление классов и социальных различий, тот же примат общественного самоуправления над государственным, преодоление государства как социального института. И эти совпадения можно множить далее: будущее общество будет обладать особым потенциалом свободы - социальностью, при которой свободное развитие каждого станет необходимым условием свободного развития всех; в нем изменится статус семьи, она потеряет свою экономическую суть, усилив то, что делает ее семьей; иначе будут строиться отношения с природой - на принципах коэволюции; насилие перестанет быть повивальной бабкой истории, а потому исчезнут войны, как способ решения противоречий исторического развития?

Все эти и многие другие совпадения носят, конечно же, не случайный характер: у единого человечества не может быть разного формационного будущего. Формационные качества общества - это как раз те самые, которые являются едиными для всего человечества и, соответственно, формационные стадии развития - универсальные стадии исторического развития всего человечества. Во всяком случае, история человечества до сих пор не обнаружила, чтобы какой-то историко-географический регион Земли развивался по отличной, особой, только ему присущей формационной логике истории, чем все остальные. В этом смысле не может быть какого-то особого японского, арабского, китайского или американского капитализма, выпадающего из общей сущности капитализма как социально-экономической системы. Капитализм есть капитализм, и он не может быть чем-то иным по своей сущности. Другое дело те спецификации, которым он подвергается в тех или иных историко-географических регионах.

Но это та специфика, которая накладывается на любую формацию не формационной логикой истории, а цивилизационной и есть результат адаптации формации к основам локальности цивилизации - особенностям ее архетипов социальности, культуры, духовности, к специфике самого способа их проживания в истории и, следовательно, самой истории в геополитических пределах данной локальной цивилизации. Не формация, а локальная цивилизация, не формационная, а цивилизационная логика истории - вот что, в конечном счете, специфицирует историю, превращая ее в историю локальной цивилизации, в историю японского, арабского, китайского или американского капитализма. Формация и формационная логика истории - это логика универсалий и универсальных закономерностей, локальная цивилизация и цивилизационная логика истории - это логика спецификаций и локальных, специфических закономерностей.

В данном случае важно акцентировать и другое: все человечество стоит перед реальностью новых формационных изменений, с единой сущностью и с единой исторической направленностью, перед реальностью новой формации. Как она будет называться - коммунистической, посткапиталистической, постиндустриальной, постэкономической? - не суть важно. Коммунизм, как термин, основательно дискредитирован политической практикой. Но дело ведь не в названии, не в словах, а в сути вещей, в том, насколько марксистские представления о формационных качествах будущего общества совпадают со всеми остальными. А они, как показал анализ, совпадают и если не во всем, то в главном - сущности.

Это дает основание более трезво и взвешенно подходить к оценке реальности коммунистической перспективы и самого коммунистического проекта переустройства общества. Не следует быть ангажированным советским опытом строительства коммунизма больше, чем он того заслуживает, тем более что он и не был опытом строительства самого коммунизма, обретением в истории его формационных качеств. Его с большим трудом можно связать даже с опытом строительства социализма, ибо, если критерием социалистичности считать степень преодоления в обществе отчуждения человека от собственности и власти, то есть определять мерой реальных собственников и реальной демократии, то советская действительность была очень далеко стоящей от реального, а не вербального социализма, который больше прокламировался, чем утверждался в самой исторической реальности.

Не стоит извращенной исторической реальностью извращать представления о ней, в частности, о ее перспективах. А они у человечества не просто есть, их наличие есть непременное условие собственно человеческого бытия. Человек вообще есть то, что есть его будущее, ибо уже в своих представлениях о нем человек объективирует то, что он есть. Кроме того, трудно оставаться человеком, не имея будущего. Тот, кто пытается жить без будущего, обречен уже сегодня, хотя бы потому, что лишается оснований подлинно человеческого бытия - смысла, то, ради чего, собственно, и стоит жить, начинать ее в каждый новый момент бытия. Нельзя жить в истории, сохраниться в ней и сохранить саму историю, не имея и не сохраняя исторических перспектив развития.

В своей формационной части они очень близки к коммунистическим, не к способам достижения этих перспектив, они неизбежно будут многоразличными и это дело конкретной истории, а к их исторической сущности. И если мы ее признаем в качестве сущности будущей исторической реальности, то с формационной точки зрения Октябрьская революция, коль скоро она признается неотъемлемой частью коммунистического исторического проекта, не выглядит феноменом с сомнительным историческим смыслом. Он есть, другое дело как он был реализован. С позиций исторического опыта, приобретенного за XX столетие, нет оснований говорить о его исторической оптимальности. И вот почему.

Россия воистину уникальная страна, ибо революционная часть ее населения, непомерно возбужденная идеей всеобщего и близкого счастья на Земле, социального освобождения не больше и не меньше как всего человечества, впервые в истории человечества вознамерилась стереть различия между учением и практикой жизни, теорией и историей - реализовать в исторической реальности "единственно верное учение", которое при этом было поднято в ранг новой всеобщей религии со всеми присущими всякой религии свойствами абсолютной непогрешимости. Но, во-первых, вопрос о наиболее эффективных способах бытия и развития в истории - это вопрос не столько теории, сколько самой практики исторического творчества. Он не может быть решен только посредством простой дедукции его принципов, методов и средств из какой-либо теории - экономической, социальной, политической, философской, а строго исторически, то есть исходя из тех исторических реальностей и тенденций исторического развития, которые сложились за предшествующий период истории, из их наиболее эффективных форм.

Во-вторых, марксизм и, тем более, в догматизированной форме - это всего лишь навсего теория, система взаимосвязанных философских, экономических и социально-политических взглядов, идей, представлений. Это один из способов понимания мира, его неисчерпаемости, всего лишь один из возможных, но никак не единственный и, тем более, не такой, которым можно исчерпать неисчерпаемое. Теория, даже самая хорошая не может отразить всего, она всегда есть огрубление и упрощение реальной жизни. Между теорией и практикой жизни всегда остается зазор, момент неадекватности, который невозможно преодолеть никакой теорией, а только самой практикой жизни.

Попытка не видеть всего этого, с маниакальным упорством внедрять в практику жизни принципы "единственно верного учения" не чем иным, как насилием над действительностью, закончиться не может, что мы и имеем в нашей истории. Россия - исторически изнасилованная теорией страна, изнасилованная, как говорится, из самых лучших побуждений. Но мы знаем, какими побуждениями выстилается дорога в ад. Россия получила свой ад в истории за излишнюю доверчивость и преданность идее. Правда, никто особо и не спрашивал ее согласия. "Особо мыслящая часть" российского общества, всегда уверенная в своей непогрешимости, просто навязала всему обществу ограниченность своих представлений на всемирную историю, Россию и место России в истории, навязала бескомпромиссной гражданской войной, открытым и массовым террором на протяжении десятков лет советской истории.

В 1917 году такой системой взглядов оказался марксизм, в изменившихся исторических условиях найдут и находят новые, "единственно верные" и, главное, всегда вненациональные, которые и только которые заслуживают права на статус единственно верных идей. Главное не реальность, а идея, не жизнь, а борьба за нее, не Россия, а проект осчастливливания ее. Главное, Россия единственная в истории человечества страна, история которой была превращена, и при этом совершенно осознанно, в пространство реализации теории, по существу, в пространство небывалого в истории по масштабам и глубине исторического эксперимента, идейной душой которого стала подчеркнуто вненациональная идеология марксизма.

Именно поэтому марксизм заслуживает того, чтобы сказать о нем особо, в силу того особого влияния, которое он оказал и не только на историю России, но и всего мира в XX столетии. Не ставя себе целью систематический критический анализ марксизма как науки и идеологии, это задача самостоятельного исследования, вместе с тем важно преодолеть тенденции к явной примитивизации его идейно-теоретической сущности. Если бы он был только идейной пустышкой, ничто и никак не отражающей и не объясняющей в исторической реальности, то XX век и особенно его первая половина, не смог бы стать тем, чем он стал - веком великих классовых потрясений и исторических преобразований, объясняющей и инициирующей теорией которых явился именно марксизм. Не стоит впадать в крайности нигилистического отрицания в угоду новых политических конъюнктур. Надо примириться с тем, что марксизм - это достаточно серьезное явление и истории, и культуры, но масштаб адекватности которого, как научной теории, явно преувеличен. В нем четко прослеживается три типа воззрений.

Первый тип объединяет вокруг себя либо ошибочные и утопические взгляды и представления, либо воззрения, явным образом упрощающие отражаемую часть исторической реальности. Так, не выдержало проверку временем и исторической практикой учение марксизма об исторической миссии пролетариата в истории. Оказалось, что задача социального освобождения человечества не по силам одному классу, что это задача всех классов общества, всего человечества, в частности, не только классовой борьбы, но и классового сотрудничества идея совершенно чуждая для ортодоксального марксизма. К разряду явно упрощенных представлений об исторической реальности следует отнести и идею о диктатуре пролетариата как обязательном и необходимом политическом условии перехода к социализму. На практике эта идея превратилась в перманентное провоцирование гражданской войны - войны всех против всех и, кроме того, из основного условия перехода к социализму перевоплотилась в основное условие удержания власти, чуть ли не любой власти и уж точно любой ценой, а в конечном итоге - в способ углубления отчуждения человека от власти.

В способ углубления отчуждения человека, на этот раз от собственности, превратилась и идея тотального обобществления собственности. Она не стала антитезой противоречиям частной собственности. Оказалось, что есть принципиальные различия между социализацией собственности, превращением каждого члена общества в собственника через развитие института частной собственности и обобществлением собственности, по сути, лишением всякого отношения к собственности основной массы населения, за исключением тех, кто имел привилегированные отношения с властью. Не преодолев отчуждения человека от собственности, а, напротив, углубив его в новых направлениях и измерениях, марксизм спровоцировал реализацию в истории социальной утопии и реализацию любыми средствами. Исторический итог - не просто потрясение формационных основ истории, но и радикальная дезориентация развития самой истории, навязывание ей исторически тупиковых вариантов развития.

Ничто в истории не может иметь будущего, если оно провоцирует процессы отчуждения в обществе, в данном случае от собственности. Собственность стремится к персонификации. Если она не является отношением владения и распоряжения предметами производительного или непроизводительного потребления данного человека, то она превращается в отношения владения и распоряжения ими другим человеком, но всегда конкретным человеком. Нельзя поставить людей в равное отношение к собственности за счет лишения всякого отношения к ней, за счет лишения субъектности этих отношений. В лучшем случае она становится ничей, хотя это очень проблематично, в худшем приобретает анонимный характер, создающий условия для ничем не сдерживаемого безответственного отношения к собственности и паразитарного обогащения за ее счет.

Так проблема социальной справедливости не решается, а заводится в тупик, выход из которого есть выход собственности из анонимных форм ее существования, из форм ее отчужденного от человека бытия, их преодоления через процессы подключения к реальным отношениям собственности массы людей. Это и есть альтернатива обобществлению собственности - ее социализация. Она же является альтернативой приватизации, тем более дикой приватизации собственности, которая завершается отнюдь не ее социализацией, а процессами, закрепляющими избранное, привилегированное отношение к собственности привилегированной части людей. Чем это закачивается? Тем, что история уже неоднократно проходила,- социально-классовой борьбой. От нее никто не сможет быть свободным и до тех пор, пока в мире будут бедные, до тех пор, пока отчуждение людей от собственности будет находить основание для своей реальности в истории.

В марксизме содержится и второй тип воззрений. Они - истины, но были истинами своего времени. Социальные истины, как никакие другие, всегда по большей части конкретны, они дети своего времени, нередко вообще исторических ситуаций - обстоятельств времени и места. Попытка придать им безвременной характер - это попытка остановить мгновение, которое, безусловно, прекрасно, но только как мгновение, и которое, увы, нельзя остановить именно потому, что оно мгновение. Придать статус вечного, пусть даже истинному, но временному, значит абсолютизировать его в своем сознании. В практике жизни такая позиция завершается полной беспомощностью перед реальностями истории, их сложностью, противоречивостью и постоянной изменчивостью. Сказанное касается, в частности, некоторых тенденций экономического развития капитализма, открытых К. Марксом в рамках его экономической теории.

Подчеркнем, речь идет о реальных тенденциях, но проявившихся в основном на ранних и зрелых стадиях классического капитализма. Со временем, в основном уже в XX веке им начали противодействовать другие и более мощные тенденции, о реальности которых основоположники марксизма даже не подозревали, поскольку не были их современниками. Прежде всего, не подтвердились выводы о росте органического строения капитала и нормы прибавочной стоимости, об усилении эксплуатации человека человеком, об относительном и абсолютном обнищании пролетариата, о снижении нормы прибыли и падении эффективности производства, о снижении покупательной способности масс. Все эти тенденции были реальностью, но оказались в итоге детскими болезнями капитализма, болезнями его роста, которые К. Маркс принял за его старческие недуги. Сказанное не означает, что капитализм вечен, оно означает другое - капитализм уйдет из истории под действием других тенденций.

И, наконец, есть третий тип воззрений марксизма, сохраняющий свою истинность и в современных условиях. В экономической части это четкое определение стоимости товара на базе введения категории абстрактного труда, отличие ее от меновой стоимости как формы ее проявления; создание теории прибавочной стоимости, различение прибавочной стоимости и форм ее проявления - прибыли, ренты и других; открытие тайны капиталистической эксплуатации, в основе которой лежит и будет лежать присвоение создаваемой трудом работника прибавочной стоимости; установление, что рабочий продает на рынке труда не труд, а свою рабочую силу, определение стоимости последней. Больше того, в марксизме есть положения, которые в научно обозримой перспективе вообще не обнаруживают признаков идейного старения.

Это, прежде всего, сама материалистическая концепция истории и связанная с ней формационная теория исторического развития общества. В своих исходных парадигмальных основаниях они обнаружили такой объяснительный потенциал, который навряд ли может быть оспорен с позиций критериев строгой научности. Навряд ли можно спорить с открытым в пределах марксизма законом возрастания роли масс в истории и их сознательности, с тем, что и то и другое лежит в основе набирающей силу демократизации основ общественной жизни, как главной социально-политической и экономической составляющей современной истории и во всемирном масштабе. Этот закон адекватно объясняет развитие субъектных сил исторической реальности на всю ее научно обозримую перспективу, которая, в свою очередь, справедливо связывается со становлением исторической реальности неотчужденных форм человеческого существования в истории.

Одним словом, марксизм - многолик, а потому требует дифференцированного отношения к системе своих идей. Их не следует недооценивать или переоценивать, над ними не стоит плакать или смеяться их надо понимать и на этой основе адекватно к ним относиться либо как к иллюзиям - "истинам утопии", либо как к истинам своего времени, либо как к абсолютным истинам. Но в любом случае никогда как к боговдохновенным, истинам в последней инстанции. В истории человечества все принадлежит человеку - и гений, и злодейство, и откровения разума и его заблуждения?все от человека, все в человеке, все посредством человека. А потому все в истории человечества имеет человеческое измерение, и как только об этом забывают, как только забывают об относительности всех человеческих представлений и обо всем, начинается нагнетание максимализма в истории, вначале в сознании, а потом и в практике жизни. Жизнь превращается из просто жизни в существование в формах абсолютизированного бытия, в формах исторических потрясений.

Важно уяснить еще одну причину, лежащую в плоскости формационной логики истории и многое объясняющей в том, почему Октябрь 1917-го не предложил оптимального способа разрешения формационных противоречий России. Думается, причина лежит все-таки не в самом социалистическом потенциале Октябрьской революции, он сам по себе имеет отношение к исторической реальности, а в том, что многое из того, что последовало после нее, во многом не учитывало уровня формационного развития России, еще точнее просто сложившихся формационных реальностей. Иными словами, речь идет не о том, была или не была готова Россия к социализму, а о том, что она не была готова к такому социализму, который навязал ей большевизм, к такому способу его построения, который предполагал введение социализма чуть ли ни "с сегодня на завтра". Речь идет о таком ускорении общественных преобразований, которое ни одно общество не может выдержать без тотальной хаотизации основ своего бытия в истории.

Большевизм напрочь отказался считаться с историей, действовал так, словно в истории все возможно, не говоря уж о том, что она, по его мнению, как история, по-настоящему только с него и началась. Во всем этом заключается один из источников исторической трагедии России: стремление "жить от идеала", творить историю в соответствии "с учением", а потому в неприемлемых масштабах дистанцируясь от реальности, от ее сложившихся противоречий, втягивая в пространство настоящего такие проблемы, решение которых, если не утопично в принципе, то явным образом не созрело, принадлежит не современной, а будущей исторической реальности. На эту сторону вопроса необходимо обратить особое внимание, она многое объясняет в формационных потрясениях России, в их сути и специфике, так как выводит их понимание в новую объяснительную плоскость, позволяет понять главное: почему ответ России на формационный вызов истории - на потребность формационной модернизации-социализации капитализма оказался столь противоречив.

Ответ на этот вопрос целесообразно связать, прежде всего, с анализом конкретной диалектики производительных сил и производственных отношений, той их реальности, которая стала господствующей в советский период истории России и, соответственно, в тех закономерностях, понятиях и смыслах, ставших объясняющей основой сущности этой реальности. Ведь историческая реальность наиболее адекватно познается как раз через анализ тех идей, смыслов и ценностей того исторического проекта развития, благодаря реализации которого она стала именно данной, а не какой-то иной исторической реальностью. В условиях России XX века она стала реальностью марксистского проекта диалектики производительных сил и производственных отношений. Вот почему их исследование - ключ к пониманию сущности всей ставшей реальностью истории России XX столетия, ее главных движущих разрушающих и созидающих противоречий. Внимание к ним в последующем исследовании всецело оправдало себя, так как позволило понять главное: ответ России на формационный вызов истории, на потребность формационной модернизации-социализации капитализма потому и оказался столь противоречивым, что оказался не российским, а именно марксистским проектом модернизационных преобразований в истории.

До сих пор сложности и небывалые противоречия исторических преобразований в России после Октября 1917-го связывали с недостаточно высоким уровнем формационного развития России - российского капитализма. Отчасти это именно так, ибо чем более развитым оказывается общество, тем не только большим потенциалом развития оно обладает, но и ближе подходит к необходимости освоения новых форм социальности, к самой возможности перехода к ним. Они становятся доступным идеалом для развитых производительных сил. Для менее развитого общества такой идеал менее доступен, а такой переход менее вероятен, поскольку сопряжен с большими трудностями - общество просто не готово к освоению новых форм социальности. А, как известно, "ни одна общественная формация не погибнет раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созревают условия их существования в недрах самого старого общества"11.

Это обрекает общество на доразвитие своих производительных сил в недрах старых форм социальности или на такой проект модернизации, который будет сопряжен с немалыми сложностями при освоении новых формационных качеств общества, так как будет предполагать доразвитие производительных сил в новых формах производственных отношений, опережающих и уровень, и характер их развития. И весь вопрос в этой связи заключается в том, до какой степени они будут опережать наличные производительные силы, ибо из форм развития они могут превратиться и в их оковы не только тогда, когда отстают от развития производительных сил, но и тогда, когда их опережают. Ведь это тоже форма несоответствия, другая, но несоответствия.

Для России все это имело особое значение, так как, с одной стороны, в начале XX века она была страной среднеразвитого капитализма. Следовательно, согласно формационной логике истории, ее производительные силы по-настоящему и до конца еще не исчерпали всех возможностей своего развития в рамках буржуазных производственных отношений. А с другой, революция привела к предельно резкой смене производственных отношений, к таким формам социальности, которые заметно опережали наличный уровень производительных сил. В итоге страна после Октября 1917-го перешла к решению проблем социализации капитализма и при этом самыми радикальными методами, не до конца решив проблемы самого капитализма в России, ее капиталистического развития. Все это многое объясняет в истории России XX века, те сложности и противоречия, с которыми она столкнулась после Октября 1917-го, правда, не объясняя, а, пожалуй, еще больше запутывая другое - почему тогда революция победила все-таки в России.

Именно в этой связи стоит обратить внимание на общий опыт эволюционных преобразований в неживой, живой и социально организованной материи, свидетельствующий в пользу признания реальности тенденции к радикальным переходам к новому качеству с уровня как раз средне-, а не высокоразвитости. И это многое объясняет в том, почему, несмотря на то, что революционный кризис переживала в первой четверти XX столетия не только одна Россия, а, по существу, вся Европа, но революция победила все-таки в ней одной. И этот факт явным образом противоречит представлениям об "исторической преждевременности" революции в России и именно Октябрьской, коль скоро именно она стала фактом истории. Ее реальность нельзя объяснить и действием случайных причин и, тем более, субъективного происхождения. Революции вообще не делаются по заказу, с опорой на мобилизацию только субъективного фактора в истории. Они подготавливаются всей историей. И российские революции не были исключением.

Напомним, Октябрьская была уже третьей революцией, начиная с 1905 года. Россия была беременна революцией, и просто революционные роды сумели наиболее успешно принять именно большевики и их леворадикальные союзники. Но нельзя быть готовым к революции, но не быть готовым к революционным изменениям общества, так как необходимость их осуществления и подготавливает необходимость самой революции. Между победой революции и возможностью революционных преобразований существует прямая зависимость. Ни одна революция не победит без реальности потенциала революционных изменений. И он у России был, коль скоро в России победила революция. И он был не только как социалистический, но и как капиталистический. И в этом суть главного противоречия Октября 1917-го, отложившего свой отпечаток на всю историю России XX века.

Таким образом, среднеразвитость капитализма в России не была непреодолимым препятствием ни для реальности самой революции, ни для последовавших после нее революционных преобразований общества. Российское общество было готово и к тому и к другому. Другое дело, что среднеразвитость капитализма в России заметно усложняла, если не победу революции, то, несомненно, ее продолжение, так как предполагало сочетание решения двух исторических задач: доразвитие капитализма до высот его формационной зрелости и одновременно с этим его социализацию. Большевики напрочь отказались от решения первой половины исторических задач, стоявших перед Россией в начале века, то есть доразвития производительных сил в адекватных им формах капиталистических производственных отношений. Они не допускали даже самой мысли об этом. И это стало их грубейшей и основной экономической, а вслед за этим и на основе этого и исторической ошибкой.

Даже введение в 1921 году новой экономической политики (НЭП), давшей внушительные экономические результаты, было интерпретировано как временное отступление от "кавалерийской атаки" на капитал, которая вновь была возобновлена, как только для этого сложились минимальные условия, и при этом сложились как раз благодаря успехам НЭПа. Хотя именно НЭП доказал, что без допущения капиталистического общественно-экономического уклада, материальные и культурные предпосылки социализма не могут быть достигнуты, а потому нечего будет социализировать. Большевики пошли, как говорится, иным путем, который определялся как раз теорией ортодоксального марксизма, исключавшей использование в модернизационных процессах истории потенциал развития частной собственности, социализированные формы существования которой и должны были стать в итоге экономическими формами существования реального социализма.

Движение к социализму, социализация капитала началась с захвата власти, чтобы с ее помощью установить вначале социалистические производственные отношения, а затем на их базе достичь необходимого уровня развития производительных сил. "Пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т. е. пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил"12.Отсюда и представления о принципиально различных путях буржуазной и социалистической революции. Буржуазная революция начинается при наличии более или менее готовых форм капиталистического общественно-экономического уклада, выросших и созревших в недрах феодального общества, тогда как социалистическая начинается не без объективных экономических, социальных и политических предпосылок, но без сложившегося, а тем более развитого социалистического уклада.

Из этого следует, что если основная задача буржуазной революции сводится просто к тому, чтобы захватить власть и привести ее в соответствие с уже сложившейся буржуазной экономикой, снять политические ограничения для ее развития, то основная задача социалистической революции сводится к тому, чтобы, захватив власть, еще только создать социалистический общественно-экономический уклад, развить и сделать его базисом общества. Решение этого вопроса связывалось, прежде всего, с ликвидацией частной собственности, ее тотальным обобществлением, а точнее огосударствлением, ибо обобществление - это часть проекта социализации собственности, а огосударствление - часть проекта ее бюрократизации. Это, как показал исторический опыт, два совершенно разных проекта реформирования отношений частной собственности и, соответственно, с совершенно разными результатами.

Если первый - социализации собственности предполагал становление массы реальных собственников, то второй, огосударствления собственности такую возможность исключал. С ним была связана другая историческая перспектива, хорошо осознававшаяся уже классическим марксизмом, ибо она, собственно, и была марксистской. В соответствии с ней все граждане превращаются "в служащих по найму у государства, каковым являются вооруженные рабочие. Все граждане становятся служащими и рабочими одного всенародного государственного "синдиката"? Все общество будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы"13.

Предполагалось, что через все эти процессы пролетариат сумеет поставить всех членов общества в одинаковое отношение к средствам производства и друг другу, сделает каждого совладельцем единой общественной собственности. Тем самым будут созданы экономические условия для преодоления всех классов общества и порождаемых ими классовых антагонизмов, включая сюда и те, которые определяют существование самого пролетариата. Рабочий класс не может освободиться от уз эксплуатации себя как класса, не освобождая себя и все общество от уз капитализма как системы, не превращая себя в господствующий класс и в качестве такового, не упраздняя старые производственные отношения, а вместе с ними и сами условия существования классов вообще и своего собственного господства в обществе как класса, в частности. Именно в таком самопреодолении себя как класса в истории, которое должно завершиться возникновением нового социально однородного общества, и заключается суть исторической миссии пролетариата.

В данном случае мы не касаемся проблематичности исторической миссии пролетариата. Судя по историческим итогам XX века, это несуществующая сущность. Никакой особой исторической миссии у пролетариата, отличной от всех остальных классов общества, похоже, нет. Отсутствие у него собственности не стало зачатком какой-либо новой ее исторической формы, кроме, как прогнозировалось самим марксизмом, государственной, от которой он оказался отчужден бюрократией не в меньшей степени, чем от частнокапиталистической. Пролетариат, вероятнее всего, вообще не является носителем каких-то новых некапиталистических производственных отношений, так как он есть основной класс именно капиталистической общественно-экономической формации. А переход к новому способу производства осуществляется не основными классами старого общества, а новыми, возникающими из экономических основ нового способа производства материальных благ.

Есть самые серьезные основания его становление связывать с осуществлением современной НТР, подготавливающей не только новые производительные силы нового способа производства материальных благ, но и на этой основе новые социально-классовые силы. Их основная социальная особенность будет порождена их основной исторической миссией - преодолением различия между умственным и физическим трудом, на острие которого и будет сформирован принципиально новый основной стратификационный субъект нового способа производства новой формации. И его социальная база будет заметно шире пролетарской и принципиально иной, чем пролетарская.

В данном случае мы отвлекаемся и от другого вопроса - проблематичности отождествления социалистической собственности с общественной, преодоления самой частной собственности, как обязательного условия социализации капитализма. На практике этот процесс завершился, если не тотальным, то близко стоящим к нему отчуждением людей от собственности, то есть процессами, диаметрально противоположными реальному социализму. Это особый вопрос, хотя именно он и является наиболее актуальным для современности, так как в итоге страна победившей в начале века социалистической революции, в конце столетия оказалась дальше стоящей от реального социализма, чем страны Запада, не испытавшие катаклизмов революционных преобразований. А ведь если вернуться к началу века, Россия, как и весь мир в то время, стояли, в сущности, перед одними и теми же проблемами социализации капитализма, то есть объективно социалистическими, связанными с приданием выраженных социально ориентированных смыслов развитию капитализма. И это подтвердило последующее историческое развитие, особенно после II мировой войны, когда Запад, оседлав НТР, сумел сделать самый решительный шаг на пути социальной модернизации капитализма.

Его основными вехами стали: социализация собственности, подключение к отношениям собственности основной массы населения; преодоление на этой основе основных классовых антагонизмов, снятие остроты классовых различий через образование массового слоя собственников - средних слоев; глубинная демократизация общества, наполнение свободы личности реальным социально-политическим, экономическим и духовным содержанием; снятие классовой монополии на власть через внедрение в обществе идей политического плюрализма и толерантности; превращение государства из органа только классового господства, господства одного класса над другим в аппарат согласования классовых интересов, гармонизации частных и общественных интересов, развития общества в целом.

В этом смысле у Запада и России была общая формационная направленность исторического развития, между прочим, открытая и обоснованная марксизмом объективно социалистическая, только Россия пошла по этому направлению в полном соответствии с учением марксизма, а Западу удалось избежать его крайностей, несмотря на то, что марксизм - учение не российского, а как раз западного происхождения. Ученики оказались более последовательными, чем учителя. И уровень развития капитализма не имел к этому существенного отношения, так как выбор модели формационного развития определялся цивилизационными факторами.

На эту сторону проблемы стоит обратить особое внимание. Дело в том, что формационный прогресс после капитализма, по историческим лекалам марксизма, предполагал обретение не только новых формационных качеств, но и потерю своей национальной самобытности, становление основ новой цивилизации, построенной на принципах классовой исключительности пролетариата, его исторической миссии во всемирной истории, а потому на основе исключительности ценностей только классовой идентичности в истории, их доминирования над всеми остальными и, прежде всего, национальными. Преодолению подлежало абсолютно все, кроме особой исторической миссии пролетариата.

Это удивительно, но это факт: прорваться к модели формационного развития, по марксизму, можно было только одновременно с разрушением основ локальности своей цивилизации, только посредством нигилистического отрицания всей предшествующей истории, только совместив движение к социализму с движением к новой цивилизации. Европа не пошла на упрощение истории, на слом основ своей национальной идентичности, своеобразия и самобытности основ своей цивилизации. Всему этому препятствовал заметно более высокий уровень национального сознания и самосознания в Европе, чем в России. Именно особая развитость национального начала Европы стала главным препятствием на пути если не распространения, то победы марксистского варианта обретения "светлого будущего" для всего человечества.

Россия - страна, не пережившая капитализма в его полном историческом объеме и классических формах, вообще другого локально-цивилизованного типа развития, другого опыта межнационального общения, а потому заметно менее развитого национального сознания и самосознания, просто другой ментальности оказалась более уязвимой для распространения и влияния системы идей вненациональной идеологии марксизма. Хотя этот процесс не был беспроблемным, свидетельством чего явилась изнурительная гражданская война. Она стала не просто классовой, собственно гражданской, но и цивилизационной, так как в ее итогах удалось достичь нечто принципиально большего и иного, чем только изменения отношений собственности и власти: удалось деформировать основы локальности России-цивилизации, генетический код российской истории и на этой основе превратить Россию в средство становления основ новой всечеловеческой цивилизации, построенной на осуществлении особой исторической миссии только одного класса пролетариата, преимущественной реализации только одних ценностей классовых.

Это весьма показательная симптоматика. Только деформировав цивилизационные основы истории, только вытравливая из истории национальные архетипы социальности, культуры, духовности, можно было приступить к построению основ нового социалистического общества по историческим схемам марксизма. Это совпадение между формационными преобразованиями социалистического типа по марксистским рецептам с радикальным разрушением основ локальной цивилизации - не случайное совпадение, а обязательное условие осуществления марксистского проекта социализации капитализма, который напрочь игнорирует существование цивилизационной исторической реальности, логики и субъекта истории. До сих пор эта связь адекватным образом не осознавалась, и это весьма прискорбный факт, так как именно она стала если не главным, то, несомненно, одним из главных источников исторической трагедии России, да и идейных злоключений самого марксизма в истории.

В самом деле, для того, чтобы захватить власть, сделать ее инструментом радикальной экспроприации экспроприаторов, тотального обобществления собственности, а по сути, ее огосударствления, для того чтобы стереть в историческую пыль исторически сложившийся капиталистический способ производства и на этой основе ликвидировать все сопутствующие капитализму институты, отношения, идеи, для того, чтобы преодолеть капитализм как формацию в тех масштабах, в те сроки и с той глубиной, которые предполагал марксистский проект коммунистического переустройства общества, было необходимо совместить все это с преодолением всех сопутствующих капитализму форм его цивилизационного существования. Вместе с капитализмом, как формацией, преодолению подлежали унаследованные капитализмом от всей предшествующей истории цивилизационные формы его существования.

Марксизм стремился не просто к формационному преодолению капитализма, но и к цивилизационному, не просто к изменению отношений собственности и власти, но и локально цивилизационных форм их существования. Марксизм стремился к становлению новой универсальной цивилизации - коммунистически объединенному человечеству, в котором локально цивилизационные его спецификации не имеют никакого существенного значения. Марксизм стремился к предельной цивилизационной унификации человечества. Значение имела идея мировой социальной революции, социального освобождения всего человечества через его тотальное социально-экономическое и цивилизационное объединение. Значение имел идеал, а не сложившиеся исторические реальности, утопические формы единства человечества, а не его действительное цивилизационное, культурное и духовное многообразие, которое подлежало преодолению вместе с преодолением его капиталистических формационных форм существования. Они вообще отождествлялись, а потому цивилизационная составляющая истории не замечалась вовсе и была сведена к формационной, как и субъектная основа истории только к классовой, еще хуже - к исторической избранности пролетариата.

А он, как известно из "Манифеста коммунистической партии", не имеет ничего, кроме своих цепей. Еще одно упрощение реальности. Не имеет не только собственности, но и Отечества и, следовательно, ничего, что с ним связано - ни своей национальной истории, культуры, ментальности? - воистину ничего, кроме цепей, которых, как цепей, тем более не жалко. А поскольку пролетариат имеет будущее только через преодоление себя как класса вместе с преодолением капитализма, как формационной системы и стадии в мировой истории; имеет будущее не только в процессах отрицания, но и созидания в истории и при этом не только принципиально новой формации, но и цивилизации, единой для всего человечества, то ради достижения этих целей круши и ломай все формы локальности истории - все многообразие национальных архетипов социальности, культуры, духовности, все способы объективации их в истории и самой истории. Все многообразие цивилизационных способов бытия человека в истории и истории в человеке во исполнение исторической миссии пролетариата должно было стать единым для всего социально и экономически объединенного человечества - коммунистическим.

Итак, цена социального освобождения человечества, и это принципиальная позиция марксизма - слом всех форм локальности в истории, ее предельная универсализация и унификация, преодоление всякого цивилизационного многообразия истории и, как следствие всего этого, становление всечеловеческой цивилизации. Цена не просто непомерно высокая, но и абсурдная, ибо речь в данном случае должна идти уже не просто об утопии, а о прямом историческом разбое, о сломе всех форм национальной идентичности в истории - цивилизационной, культурной, духовной - всех, кроме основ классовой идентичности. Давая человечеству идею социального освобождения, марксизм одновременно с этим отнимает у него то, что дает ей смысл и цену цивилизацию, культуру, духовность, то, как они сложились в своем локальном многообразии в истории человечества. И в этом принципиальная ограниченность марксизма, как, впрочем, и любой другой идеологии вненационального реформирования общества и истории, которое не считается с существованием ни цивилизационной исторической реальности, ни логики, ни субъекта истории.

Все это побуждает поставить во многом риторический, но не лишенный смысла вопрос: что было бы с Европой, если бы она попыталась реализовать марксистский проект перекройки истории - совместила бы поиски новых формационных форм исторического существования с радикальным цивилизационным переворотом, с отказом от основ своей цивилизации и ее национальных разновидностей, вошла бы в пространство реализации в истории вне- или наднациональных ценностей и смыслов бытия? Ответ не нуждается в комментариях, он очевиден - предельная хаотизация истории, потеря Европой своей европейской и национальной идентичности и в этой связи предельное усложнение поиска самих новых формационных форм своего существования в истории. Европа, несмотря на явно имевшиеся тенденции к этому, не пошла на хаотизацию своей истории. Больше того, она не только не стала разрешать своих формационных противоречий за счет слома основ локальности своей цивилизации и строительства новой - коммунистической, но и обошлась, не сразу и не без революционных побуждений, но все-таки без революционных методов в изменении господствовавших производственных отношений.

Однако, избежав революции, Европа не избежала изменений и изменений объективно социалистической направленности. Она разрешила свои формационные противоречия XX века как раз путем существенного преодоления отчуждения человека от собственности и власти, то есть посредством овладения историческим потенциалом реального социализма. Она разрешила их эволюционным путем, не посредством слома сложившихся исторических реальностей и исторической преемственности, а через их изменение, посредством использования всего потенциала исторической изменчивости капитализма, потенциала его социализации.

Есть основания полагать, что через социализацию капитализма современная Европа идет по пути формирования в недрах капитализма нового общественно-экономического уклада, новых производственных отношений, новой общественно-экономической формации - посткапиталистической. Этими процессами, в частности, можно объяснить тот факт, что именно современный капитализм справился с современной НТР, а так называемый социализм - нет. Это ставит под сомнение один из выше рассмотренных постулатов марксизма: социалистический общественно-экономический уклад не формируется в недрах капитализма, он создается за счет разрушения буржуазных производственных отношений, за счет уничтожения частной собственности, ее обобществления за счет "кавалерийской атаки на капитал".

Похоже, история предусмотрела и иной, более эволюционный вариант продолжения своего собственного формационного развития. Россия, следуя духу и букве марксизма, им не воспользовалась. В нашей истории случилось то, что случилось: мы в полном соответствии с положениями классического марксизма и "Очередных задач советской власти" В.И. Ленина преодолели многоукладность экономики послереволюционной России, превратили социалистический уклад в базис советского общества. Итог: обладая колоссальными мобилизационными возможностями, правда, в значительной мере за счет применения внеэкономических форм принуждения к труду, социалистическая экономика позволила осуществить только проект "догоняющего" развития, догоняющего уровень производительных сил промышленно развитых государств. С началом же современной НТР дело застопорилось, причем во всех странах, вступивших на путь строительства советской модели социализма. И объяснение, с позиций того же марксизма, может быть только одним: сложившиеся производственные отношения не соответствуют характеру и уровню развития производительных сил и при этом не соответствуют хронически на протяжении почти всего XX века.

При этом речь идет о нестандартной, во многом исторически искусственной ситуации - патологическом опережении производственными отношениями характера и уровня развития производительных сил, о навязывании обществу таких форм социальности, которые по многим параметрам игнорировали сложившиеся реальности и, в первую очередь, связанных с совокупными производительными силами общества, их уровнем и характером развития. Это действительно нестандартная ситуация, до марксистского проекта строительства социализма нигде и никогда не встречавшаяся в истории, но на которую работало все в теории и исторической практике марксизма и, главное, установка на то, чтобы не дожидаться возникновения и развития общественно-экономического уклада новой формации в недрах капитализма, начать движение к нему с захвата власти, чтобы с ее помощью установить вначале социалистические экономические отношения или то, что под ними понималось в то время, а затем на их базе достичь соответствующего уровня развития производительных сил. Но не ставится ли в этом случае историческая телега впереди исторической лошади, производственные отношения впереди производительных сил?

В их диалектике производительные силы более объективны, более предметны, вещественны, а потому более материальны, не подвластны произвольным изменениям, волюнтаризму и субъективизму, идущим от свободы воли человека. Больше того, именно производительные силы обладают непрерывной логикой развития, ибо их развитие, в отличие от развития производственных отношений, в интересах всех классов и слоев общества, не говоря уж о том, что ни при каких исторических обстоятельствах нельзя остановить непрерывный характер развития их ведущего элемента - человека. Только уничтожив в человеке человеческое начало, можно остановить развитие человека, а вслед за ним и развитие производительных сил. А до тех пор они развиваются в связи и на основе развития человека, логикой непрерывного развития. И это не в меньшей мере касается производственных отношений.

Они - отношения между людьми, а потому развиваются и изменяются на основе развития и изменения человека, того содержания, которое в нем уже содержится, а не того, которое только еще должно будет возникнуть, в связи и на основе развития и изменения реально существующих производительных сил общества, а не их исторического идеала. А потому в любом случае именно производственные отношения надстраиваются над производительными силами, над уровнем развития их субъектного и предметного элементов - человека и средств производства, материально-технический базы общества, но никак не наоборот. Попытка за счет производственных отношений, того, что надстраивается над фундаментом общества, поправлять, а, тем более, перестраивать ведущие конструкции самого фундамента, создает абсурдную ситуацию не только в строительстве, но и в отношениях производительных сил и производственных отношений, в которых производственные отношения должны соответствовать характеру и уровню развития производительных сил, но никак не наоборот.

Перефразировав известное высказывание классика, можно сказать: не общество во главе с феодалом создает водяную мельницу, а промышленный капиталист паровую, а как раз наоборот - водяная мельница дает общество во главе с феодалом, а паровая мельница общество во главе с промышленным капиталистом. Изменить взаимоотношения между этими составляющими нельзя, не погрешив против природы причинно-следственной зависимости в истории в принципе. Быть крепостным или феодалом, пролетарием или капиталистом, рабом или рабовладельцем - не прирожденное природное свойство, с которым человек рождается сам по себе, независимо от того общества, в котором он живет. Но это и не просто то социальное качество, которое он приобретает прижизненно в зависимости от того общества, в котором он живет, от той системы общественных отношений и, прежде всего, производственных, в которую он оказывается вовлеченным всей своей жизнедеятельностью.

Всякое социальное качество не есть качество вообще, оно всегда есть качество чего-то, зависит от того, качеством чего оно является. В данном случае оно есть качество определенных производственных отношений лишь только постольку, поскольку до этого стало качеством определенных производительных сил, определенного уровня и определенного характера их развития. Тип отношения к природе, обусловленный господствующим типом предмета и орудия труда, обусловливает тип того общества, в котором и которым живет человек, тех социальных качеств и смыслов, которые обусловливают его бытие как человека.

В конце концов, производственные отношения - это не нечто рядоположенное с производительными силами общества, это отношения внутри самих этих сил - между людьми в процессе общественного производства и движения общественного продукта от производства до потребления. Они являются социальной формой существования производительных сил, придают не только им, но и всем общественным явлениям и обществу в целом исторически определенное социальное качество. А потому они должны соответствовать производительным силам, быть адекватной социальной формой их существования, что предполагает, что не только отставание, но и опережение в развитии производственных отношений превращает их в оковы развития производительных сил. И уже опыт военного коммунизма, попытка внеэкономического, директивного введения коммунизма и, тем более, в исторически сжатые сроки, "с сегодня на завтра" убедительно показала, что преждевременно навязанные или искусственно созданные новые производственные отношения, не могут служить не только формой развития, но и просто формой существования уже имеющихся производительных сил.

Недопустимо апеллировать в человеке к тому, носителем чего он объективно не является. Всякое социальное качество, которое опережает развитие производительных сил и которое им навязывается, ничего, кроме экономического хаоса или застоя, породить не может. Человек, как элемент производительных сил общества, функционален лишь в тех социальных формах своего существования, которые соответствуют его сознанию, его объективным материальным интересам и должны быть созданы самим этим человеком. Он функционален в тех социальных формах, в той степени и так, как это соответствует уровню материально-технического развития общества, он функционален в пределах этого уровня.

Таким образом, нельзя навязать ускоренного развития производительным силам за счет опережающего развития производственных отношений. Именно момент соответствия между ними является моментом развития производительных сил. Они стремятся к нему, как к адекватным условиям своего существования и развития, и очень болезненно реагируют на всякий момент несоответствия, будь то отставание или опережение. Но если отставание производственных отношений от уровня и характера развития производительных сил - это вполне закономерный результат естественноисторического развития общества, преодолеваемое, в частности, и революционным путем, то опережение результат во многом искусственных, а потому утопических действий, никак не учитывающих уровень формационного развития страны.

Даже самые верные истины, если их пытаться реализовать преждевременно, становятся утопией. В этом смысле утопией является не только то, что ошибочно по своей сущности, но и то, что таковым не является, но становится, как только его пытаются реализовать без учета конкретности времени и места, без учета реальной реализуемости здесь и сейчас. Нельзя осуществить сегодня то, что должно стать делом лишь завтрашнего дня и, тем более, то, что является делом далекого будущего. Именно с такого рода аномалией в своем историческом развитии имела дело Россия на протяжении почти всего XX века своей истории.

Трудно спорить с тем, что основная часть советского периода истории России прошла под самыми радикальными лозунгами реализации в истории самых радикальных идей. В практике исторического творчества это выразилось в постоянном стремлении не считаться со сложившимися историческими реальностями, перепрыгнуть через них, через этапы развития в истории, через сложившиеся и действующие закономерности. Существенная часть советского периода истории стала периодом не только небывалого в истории исторического энтузиазма и романтизма, но и безудержного исторического волюнтаризма и субъективизма, непомерного перенапряжения не только сил человека, но и самой ткани социальности, навязывания ей произвольных отношений, в том числе и экономических.

При этом указанное перенапряжение истории в ее человеческом измерении было прямым следствием насилия над реальностью, над самой природой российской социальности. Считалось, что ткань социальности может ассимилировать любые отношения, построенные на любых идеях и представлениях, независимо от того, насколько способна выдержать их социальная реальность. В том же случае, если она их не выдерживала, что ж, тем хуже для этой реальности. Она просто ломалась через колено методами тотального насилия и террора. Они нарастали в стране в той самой мере, в какой страна, ее социальность объективно не соответствовали, а потому сопротивлялись плану-схеме ее преобразования по марксистским рецептам.

Ведь что такое коллективизация и последовавший за ней голод? Резкий, никакой особой экономической необходимостью, кроме как искаженными представлениями о путях и методах аграрных преобразований, о самой природе русского крестьянства, не обусловленный насильственный слом общественно-экономического уклада российской деревни, сопряженный с открытым террором против экономически самых крепких товаропроизводителей, носителей самого института собственности на землю. Вполне естественно, все это привело к полной хаотизации всей экономической жизни аграрного сектора экономики Советской России, которая завершилась молниеносным упадком производительных сил деревни, наглядно выразившимся в повальном голоде во всех основных хлебосеющих регионах России. То, что он был усугублен безнравственно-преступным выгребанием остатков зерна в счет оплаты западных технологических заимствований для индустриализации страны, не изменяет главного: голод был закономерной реакцией на насильственное, внеэкономическое введение производственных отношений, никак не учитывавших реальностей производительных сил российской деревни. Они не были адекватными и во все последующие десятилетия.

Изгнав из села частный интерес в масштабах, разрушительных для производительных сил деревни, ее гармоничного развития, коммунистический режим превратил аграрный сектор экономики в пространство бесконечных и большей частью безуспешных экспериментов, завершившихся в итоге изгнанием из села самого непосредственного производителя - русского крестьянина. Попытка строить экономические отношения на селе вне реальных и персонифицированных отношений собственности не только на землю, основные орудия труда, но и на произведенный продукт закончилась полным безразличием ко всему, что может стать объектом собственности, то есть экономическим абсурдом. Нигде так отрицательно не сказалось негативное отношение марксизма к частной собственности, как в деревне, и именно потому, что ничто так не нуждалось в ней, в силу особенностей самого процесса сельскохозяйственного производства, как деревня.

Вечное и во многом оправданное российское недовольство наличной действительностью вело, однако, не к тому, чтобы научиться с ней считаться и на этой основе преодолевать, а как раз к обратному результату - к абсолютному презрению к действительности, к такому ее игнорированию, которое находится на грани жизненного абсурда. Психологически он выражался в постоянном навязывании стиля жизни, главным лейтмотивом которого стало откладывание жизни "на потом", жизни "во имя светлого будущего", стремление жить не реальностями настоящего, а вечно откладываемой реализацией иллюзий будущего. Такая психологическая установка подпитывала общую историческую практику такого отношения к сложившимся реальностям, когда в них ничего не жалко, ибо они ничто перед светлым коммунистическим будущим, во имя достижения которого никого и, тем более, ничего в настоящем не жалко. Такое отношение к действительности стало источником разгула внеэкономического стиля мышления и отношения даже к самой экономике. Чего стоит в этой связи хотя бы авантюристическая в своей основе программа строительства основ коммунистического общества к 1980 году. Она стала печальным апофеозом самого типа исторического творчества на евразийских просторах России, исходя не из сложившихся реальностей, а из исторического идеала.

Наиболее болезненным образом все это сказывалось, в первую очередь, на экономике, то есть на той части исторической реальности, которая в наименьшей степени восприимчива к произвольным формам исторического творчества, к опережающим ее возможности историческим прожектам преобразования общества. Их естественным итогом стало то, что стало полная хаотизация всего, что можно хаотизировать, всей ткани социальности такими формами исторического творчества, которые в самых существенных своих моментах не считались с самоценностью сложившейся исторической реальности, навязывая ей изменения, опережающие ее возможности быть органичной и гармоничной исторической реальностью.

Вечная экономическая неустроенность России в XX веке - это прямое следствие навязывания ей опережающих и уже только поэтому утопичных проектов ее реформирования, таких производственных отношений, которые, опережая характер и уровень развития имевшихся производительных сил, увы, превращались, как им и положено в таких случаях быть, из форм их развития в их трудно преодолеваемые оковы.

Россия попала в формационную ловушку истории и попала именно потому, что оказалась излишне преданной не себе самой как России, не своей истории, культуре, духовности, наконец, не тем сложившимся историческим реальностям, которые и только которые способны определить меру исторически возможного и реально достижимого в историческом творчестве, а голой теории, истинность положений которой еще только предстояло доказывать практикой исторического развития. Россия и доказала своей историей XX столетия, что далеко не все положения марксизма адекватно отражают историческую реальность, что наряду с бесспорными истинами своего времени, в нем есть иллюзорные, утопические и просто ошибочные положения, в основном сгруппировавшиеся вокруг проблем обретения новых формационных качеств общества, путей, методов и средств социализации капитализма.

Созданная на базе материалистического понимания истории формационная концепция исторического развития, позволившая достаточно адекватно отразить содержание формационной исторической реальности и формационной логики истории и на этой основе вскрыть основные противоречия капитализма как формации, в частности, перспективные тенденции в ее развитии, вместе с тем оказалась не в состоянии справиться со всем богатством конкретного содержания конкретной истории капитализма, адекватно отразить потенциал его исторической изменчивости, в частности, потенциал социализации, заключенный в самом капитализме,- задача, с которой в ее предельной конкретности, в принципе не может справиться ни одна теория, тем более, если ей еще и не позволять это делать.

Ведь не секрет, что в советское время марксизм был поставлен в условия идейно-теоретической исключительности, при которых всякое отступление от его основ рассматривалось как идейное ренегатство и расценивалось как признак идейной неблагонадежности со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но в любом случае в марксизме, с одной стороны, была переоценена острота основного противоречия капитализма - между нарастающим общественным характером производства и частнокапиталистической формой присвоения, а с другой - недооценена историческая миссия частной собственности в современной истории. Социалистический потенциал современной истории, ее готовность к радикальной социализации капитализма был явно преувеличен, как явным образом была преувеличена и историческая миссия пролетариата, роль общественной и государственной собственности по сравнению с частной в экономических процессах современного мира.

В последнем случае, с позиций современного исторического опыта в марксизме вообще было дано ошибочное толкование путей преодоления отчуждения людей от собственности и обретения вожделенного социально-экономического равенства: посредством огосударствления собственности, наделения всех и каждого равным отношением к собственности за счет лишения всех и каждого отношения к собственности вообще. В исторической практике это завершилось иными процессами - собственность приобрела анонимный характер, но не перестала быть собственностью и, тем более, не поставила всех в равные отношения к себе как собственности.

В условиях анонимности привилегированное отношение к собственности стало функцией привилегированного отношения к власти, она приобрела партгосноменклатурный характер со всеми присущими ей противоречиями и, в частности, экономически безответственным, а потому экономически и неэффективным использованием собственности. Попытка достичь социально-экономического равенства завершилась иными, правда, не кричащими, но иными формами неравенства и, главное, разгулом внеэкономического отношения к собственности, попыткой загнать ее в узкий коридор исторического развития, с одной стороны, ограниченного идеологическими догмами марксизма, с другой - интересами номенклатурного ее проедания.

В такой экономике можно существовать, но в ней нельзя развиваться, она оказывается экономически неэффективной, ибо в ней отсутствует субъект ее развития - массовый и реальный собственник. Без него перекрывается путь к развитию производительных сил в современном обществе, ибо основная масса производителей оказывается отчужденной от своих экономических интересов, реализация которых возможна только через развитие их отношений собственности. А если нет развития производительных сил, то не будут складываться экономические условия для развития отношений социально-экономического равенства. Они не простая функция производственных или политических отношений. В конечном счете, они - функция высокого уровня развития производительных сил, которые в современных условиях нельзя развивать без развития отношений реальной собственности.

А потому путь обретения социально-экономического равенства видится принципиально иным: посредством дальнейшего развития института частной собственности за счет наделения всех и каждого реальным отношением к собственности. Это путь социально ориентированного развития частной собственности. Естественно, такое решение проблемы не создает в обществе разом вожделенного социально-экономического равенства. Но оно и недостижимо с позиций современного уровня развития производительных сил. И вместе с тем, не создавая равенства, оно создает оптимальные условия для развития производительных сил и, прежде всего, не сковывает экономическую инициативу всех и каждого.

В этом смысле вопрос о допущении или недопущении частной собственности в обществе - это вопрос о допущении или недопущении экономической инициативы и экономической целесообразности в обществе, ибо и то и другое наиболее адекватно реализуемо лишь через частный интерес. Нельзя лишать человека возможности обогащаться, обретать и умножать потенциал владения и распоряжения собственностью, не лишая экономику источников развития, самой возможности быть экономикой. Поэтому весь вопрос в этой связи сводится не к тому, быть или не быть частной собственности, а к тому, в какой форме быть, ибо очевидно и другое - недопустимость абсолютизации роли частной собственности в современной истории.

Предоставленная самой себе, без социальных смыслов, ориентиров и ограничений она способна превратиться и превращается в то, что история уже неоднократно проходила - в источник колоссальных социально-экономических потрясений. Но в любом случае марксистскому масштабу презрения частной собственности ничто не соответствует в самой действительности. Она оказалась сложнее и мудрее всех представлений о себе, плюралистичнее и толерантнее: потребовала плюрализма всех форм собственности, поставленных в условия рыночного отбора с выраженной тенденцией к социализации самой частной собственности. Она потребовала не благих лозунгов, а элементарного прагматизма, экономической и социальной целесообразности, того, чтобы научились просто считаться с ней как с исторической действительностью.

Увы, безоглядно отдав себя во власть "единственно верного учения", и его достоинств и недостатков, Россия упростила реальность, хуже того, во многом оторвала себя от реальности истории в масштабах, абсолютно неприемлемых для гармоничного исторического существования, и в итоге получила в истории то, что она получила. А что бы получила любая страна, которая попыталась реализовать в полном и буквальном смысле слова то, что проповедует, не важно какая, но теория? Как минимум отрыв от исторической реальности. Его следствием для России стало то, что она не справилась оптимальным образом с формационным вызовом истории, который в том или ином виде, в той или иной степени стоял перед всеми странами капиталистического мира начала XX столетия - вызовом социализации капитализма. И не справилась не потому, что она Россия, и не потому, что находилась на стадии среднеразвитого капитализма, хотя и с далеко зашедшей монополизацией капитала, а потому, что в полном соответствии с учением марксизма приступила к созиданию такой социальности и в ней таких производственных отношений, которые были либо утопичны в принципе, либо надолго опережали наличный уровень исторической и человеческой реальности, возможности производительных сил ассимилировать их, сделать их адекватной формой своего существования и развития. Россия основательно запуталась в диалектике производительных сил и производственных отношениях, а в этой связи и на этой основе и в самой истории.

Вместо того, чтобы продолжить развитие производительных сил общества в радикально социализированных производственных отношениях капитализма, шаг за шагом формируя общественно-экономический уклад новой формации средствами капитализма в недрах самого капитализма, Россия пошла на революционное уничтожение буржуазных производственных отношений, на тотальное уничтожение сложившейся исторической реальности и на формирование новой, принципиально новых производственных отношений по идеальным критериям социалистичности вне какой-либо связи с их реальным вызреванием в процессе естественноисторического развития общества. Закономерно, что при такой программе преобразования общества, не шаг за шагом, исходя из практики бытия, а исходя из исторического идеала, сформировались производственные отношения, далеко опережавшие, просто неадекватные наличным производительным силам, возможностям их развития в принципиально новых формах социальности. Не случайно поэтому, что, по существу, вся история России советского периода - это история борьбы с опережающими формами социальности, которые "по плану строительства коммунизма" навязывались обществу.

Не случайно и другое, что как только экономика получила рыночную свободу, в ней тотчас же обрели реальность все те тенденции капиталистического развития, которые объективно порождала сама так называемая социалистическая советская экономика. Они не с неба свалились, а выросли из того криминализированного сектора теневой экономики, в который ушел капиталистический общественно-экономический уклад, больше паразитировавший на противоречиях и слабостях социалистической экономики, чем занимаясь действительно социально ориентированным бизнесом. Но главное в данном случае заключается не в этом, а в том, что время такого социально ориентированного бизнеса еще не прошло. Общество нуждается в той части социально ориентированных производственных отношений капитализма, которые работают на общество и на человека.

В этой связи не случайно и третье: в том виде, в каком советский проект предусматривал формирование социалистических производственных отношений, они до сих пор не соответствуют производительным силам экономически даже развитых стран современного мира. Они вполне обходятся без них, не без государственного регулирования, не без экономического планирования, не без социальных гарантий, но без них как система экономических отношений. Это никак случайностью не назовешь. И это наводит на мысль, что ни одна страна не справилась бы с программой строительства социализма по марксистским лекалам, коль скоро ни одна страна в мире до сих пор не нуждается в той экономике, которая стала результатом реализации такой программы.

Дело, таким образом, не в пресловутой "исторической отсталости" России, а в изъянах самого проекта социалистического преобразования общества, в том, как он понимался в марксизме. Вместе с тем у социалистической экономики были и свои достижения и немалые, но дело сейчас не в них, не в том, чтобы их перечислить и воздать по их заслугам, а в том, чтобы, наконец, понять, что с нами произошло и почему, если они были достаточными, был Август 1991-го. В обществе, как и в природе, ничто не происходит беспричинно. Сознание и свобода воли лишь усложняют и видоизменяют до неузнаваемости причинно-следственные зависимости, но не отменяют их, не отменяют действующие в обществе законы и обусловленные ими тенденции развития.

В этом смысле Август 1991-го в экономическом измерении стал прямой политической реакцией не просто на потребность теневой экономики в своей легализации и легитимации, но и на долговременно господствовавший в обществе экономический застой перемешанного с крайними формами экономического идиотизма. Он стал политической реакцией на непрестанное политическое насилие над экономической целесообразностью, на стремление изгнать из экономики то, что хотело, могло и должно было жить - институт социально ориентированной частной собственности, не тот, который сейчас захлестывает своим криминальным буйством Россию, окончательно хаотизируя ее экономическое пространство, а тот, который становится экономической гарантией личных свобод и материального благополучия каждого человека.

В этом своем аспекте институт социально ориентированной частной собственности не устарел, напротив, именно в нем нуждалось общество и экономика на протяжении всего советского периода российской истории, ибо именно он и есть решающее звено в системе производственных отношений современного общества, которое делает их соответствующими его производительным силам, а значит, превращает их в форму развития производительных сил - в процесс становления общественно-экономического уклада новой формации, общества с новыми формационными качествами.

Как доказывает опыт советского периода истории России, остановить этот процесс невозможно, он глубоко закономерен, отвечает внутренним потребностям развития общества и человека, а потому основной вопрос стоит уже в несколько иной плоскости - не в той, насколько необходима частная собственность и связанная с ней часть производственных отношений, а в той, как придать ей социально ориентированную направленность и в таком виде сочетать с другими формами собственности и, прежде всего, государственной. Впрочем, есть все основания полагать, что для социально ориентированной частной собственности проблема сочетания ее с другими формами собственности не будет стоять как проблема вообще.

Итак, с формационной точки зрения при всех рассмотренных противоречиях, а рассмотрены, разумеется, далеко не все, Октябрь 1917-го не является событием, выпадающим из общей формационной логики истории ни с точки зрения предшествующего развития, оно подготовлено им, ни с точки зрения исторических перспектив, оно определялось ими - потребностями радикальной социализации капитализма, освоением новых формационных качеств, продвигающих общество к новой формации с новыми социальными, экономическими, политическими и антропологическими свойствами, более адекватными сущности человека, целям и задачам ее развития как сущности человека. Однако возникшая историческая реальность оказалась в большей степени зависимой от прошлого, чем, как планировалось, от желаемого будущего. Ожидаемые результаты оказались более противоречивыми, а путь к ним несравненно более трагичным, чем изначально замышлялось лидерами революции. Но где и когда желаемое совпадало с действительностью? Где и когда действительность исчерпывала потенциал возможностей желаемого? Разве Французская буржуазная революция исчерпала содержание своих основных идей свобода, равенство, братство?

Русская революция Октября 1917-го не стала исключением в истории - она создала свои противоречия между потенциалом желаемого и реально достижимого в истории и тем, как она действительно сложилась как история. И поскольку потенциал желаемого и даже реально возможного в истории был многократно преувеличен, то и противоречия между ними и сложившейся исторической действительностью приняли аналогичный масштаб. Чем больше разрыв между максимумом желаемого в истории и минимумом достигнутого, тем противоречивее историческая реальность, тем трагичнее она переживается.

В связи с этим можно и нужно обсуждать "положительное и отрицательное" в революции Октября 1917-го, то, что она дала, недодала и отняла у России и мировой истории, "о цене" достигнутого, оптимальности и неоптимальности избранного пути развития?, но не подлежит обсуждению другое - не просто сам факт ее реальности в истории, но и бесспорный исторический смысл, который становится очевиден именно сейчас, когда стране навязывают отказ от идеи социальной справедливости в масштабах, неприемлемых для гармоничного исторического существования.

С формационной точки зрения Октябрь 1917-го не был исторической пустышкой, у него были свои формационные исторические смыслы. Он был величайшей трагедией, но оптимистической, оправданной с точки зрения исторической перспективы, целей и задач формационного прогресса истории. Не он создал классы и классовые противоречия, не он создал капитализм и его исторические проблемы, не он создал институт частной собственности и производный от него феномен отчуждения, не он создал ту конкретную историческую реальность России начала XX века, которая порождала революцию и ее получила. Октябрь 1917-го стал всего лишь революционным ответом на противоречия своего времени. А потому, как событие формационного ряда истории, он укладывается в закономерности формационной исторической реальности и логики истории. Сказанное справедливо только с формационной точки зрения на историю, но есть и другая - цивилизационная, связанная с существованием другой части исторической реальности и логики истории цивилизационной, другого субъекта истории - этнокультурного, более фундаментальных, чем формационная реальность, логика и субъект истории.

Так вот, с цивилизационной точки зрения Октябрь 1917-го предстает совершенно иначе, чем с формационной: полномасштабной катастрофой России в истории, цивилизационной катастрофой, разрушением основ локальности ее цивилизации - генетического кода истории, всей системы архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их проживания в истории и самой истории. В этом смысле историческая трагедия России заключается не в том, что произошла революция, и даже не в том, что она приняла радикально социалистический характер, по масштабу и глубине исторических преобразований намного опережавший возможности исторической реальности в их гармоничной исторической ассимиляции. Историческая трагедия России заключается принципиально в другом - в том, что после Октября 1917-го поиск и освоение новых формационных качеств общества был совмещен с небывалым и ничем неоправданным цивилизационным переворотом. Величайшая социальная революция переросла в изменение типа российской цивилизации, по первоначальному проекту предполагавшее полное уничтожение России как России.

Именно поэтому с цивилизационной точки зрения Октябрь 1917-го оказался гораздо больше, чем исторической и цивилизационной катастрофой, он стал историческим преступлением против России, русской и союзных ей наций, ибо навязал им слом базовых структур их цивилизационной и национальной идентичности в истории, объективировал идеологию и практику цивилизационного погрома России - идеологию и практику бегства России от основ локальности своей цивилизации, а русских от своей русскости и России, тем самым цивилизационно расколов Россию и в ней русскую нацию на национальную и вненациональную Россию. И этот раскол до сих пор разрушает Россию.

Октябрь 1917-го стал преступлением против России, ибо накрепко связал ее бытие в истории с принципами вненационального исторического развития, с вненациональными целями и смыслами бытия в истории, тем самым разрушив, начиная с основания, внутреннюю цивилизационную логику исторического бытия и развития России как локальной цивилизации и русских как нации - большее из того, что пришло из ее истории и стало в ней исторической и национальной Россией, вечным в России. И всему этому нет и не может быть в принципе никакого исторического оправдания.

2. ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ КАТАСТРОФА РОССИИ

Итак, Октябрь 1917-го оказался не только нечто большим, но и нечто худшим, чем только социальной революцией, чем только этапом на пути поиска новых формационных качеств общества. Он стал полномасштабной цивилизационной катастрофой России, ее цивилизационным предательством. Именно это обстоятельство мы никак не хотим замечать, несмотря на то, что именно оно продолжает дестабилизировать историческое развитие России и при этом дестабилизировать, начиная с его архетипических глубин, с глубин цивилизационной, исторической, а потому культурной и духовной идентичности России и в ней русской нации.

Пора, наконец, осознать принципиальную несводимость друг к другу формационных изменений в России и цивилизационных изменений самой России. Есть два рода исторических проблем: исторические проблемы в России и исторические проблемы самой России. Первые - это формационные проблемы, связанные с преодолением старых формационных качеств общества, с поиском и освоением новых. В любом случае, как их ни трактовать, но все они оказываются качествами, группирующимися вокруг отношений собственности и власти, есть качества, порождаемые противоречиями определенной направленности - социально-экономической и политической. А потому и субъектными носителями этих противоречий оказываются социально-экономические и политические общности людей, связанные со всем многообразием социально-классовой стратификации общества. Отношения между классами - вот что составляет субъектный стержень всех формационных отношений в обществе. Персонифицируя в себе отношения собственности и власти, именно классы через формы своей исторической активности создают и разрешают все формационные проблемы в истории.

Но при всей своей значимости формационные проблемы в истории вместе с тем являются исторически преходящими, в известном смысле даже частными, ибо, составляя стержень проблем того или иного исторического периода или даже целой эпохи, они не составляют стержень проблем самой истории России. Формационные проблемы в истории России приходят и уходят, но Россия, ее история остается, ибо остается то, что сохраняет Россию во всех ее исторических преобразованиях - генетический код истории, образующий основу ее исторической, культурной и духовной идентичности, основы России как локальной цивилизации. С ними связан принципиально другой тип проблем истории - исторические проблемы самой России. Не противопоставляя их историческим проблемам в России, а, напротив, исходя из органической и неразрывной их связи друг с другом, однако, следует видеть их специфику и несводимость друг к другу, как, соответственно, формационных и цивилизационных проблем России.

Цивилизационные проблемы - это более фундаментальный пласт исторических проблем, с более глубоким залеганием в основах истории, группирующихся вокруг проблем сохранения и развития генетического кода истории. Генетический код истории - это абсолютный максимум истории, который возникает первым и исчезает последним в истории, а вместе с ним возникает и исчезает сама история, как история той или иной локальной цивилизации. Это не просто часть исторической реальности. А ее неуничтожимая основа - совокупность духовного, культурного и исторического кодов истории, способ кодирования и раскодирования конкретных архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их проживания в истории и самой истории. Все это превращает генетический код истории в носителя системы архетипов этнокультурной общности людей, в исходную основу для ее исторической, культурной и духовной идентификации, для воспроизводства себя в истории в качестве этнокультурной общности - главного субъекта локальной цивилизации.

В генетическом коде истории аккумулируются итоги исторического развития не какой-то отдельной формационной стадии истории, а всей истории - не только всей, но и всего, что есть в истории, сама история. А потому не классы, которые приходят и уходят из истории вместе с приходом и уходом соответствующих формаций, являются главными субъектами цивилизационной исторической реальности и логики истории, а этнокультурные общности, в современной истории - нации. Они персонифицируют в себе нечто большее, чем отношения собственности и власти, они персонифицируют в себе саму историю. Собственниками в истории исторически сложившихся архетипов социальности, культуры, духовности, способа их объективации в истории и самой истории - локальной цивилизации выступают не классы, а нации. Только нации обладают правом собственности на локальную цивилизацию, на историю в целом, классы - только на часть истории, на тот ее период, в который они становятся основными или, тем более, господствующими классами общества.

По этой причине не отношения между классами, а отношения между нациями образуют субъектный стержень цивилизационных отношений в обществе, начиная от отношений исторического соперничества - геополитического, экономического, культурного, духовного и кончая историческим сотрудничеством, которые в итоге выливаются в отношения межцивилизационного соперничества и сотрудничества локальных цивилизаций. Однако противоречия между локальными цивилизациями, выражением которых являются межнациональные противоречия, образуют лишь внешний аспект цивилизационных противоречий. Но есть и внутренний, определяемый отношением локальной цивилизации, ее субъекта - нации со своей цивилизационной основой - генетическим кодом истории. Эти отношения могут складываться по-разному, но в любом случае подпитываются теми противоречиями, которые возникают при реализации локальной цивилизацией исторического потенциала развития генетического кода своей истории, его способности к собственной цивилизационной, культурной и духовной самодетерминации - к саморазвитию локальной цивилизации на основе сохранения и развития генетического кода своей истории.

Способность или, напротив, неспособность к такому саморазвитию выражается в способности или неспособности нации в формах своего исторического творчества вырабатывать такие формы социальности, культуры, духовности, которые стали бы не только новыми цивилизационными формами ее существования в истории, но и на этой основе новыми средствами для освоения новых формационных качеств общества. Там, где неспособность к саморазвитию локальной цивилизации на основе сохранения и развития генетического кода своей истории становится реальностью в истории, реальностью становятся процессы деградации самой истории, заканчивающиеся историческим коллапсом локальной цивилизации, уходом из истории ее субъекта, цивилизационнообразующей нации.

Таким образом, можно констатировать радикальную специфику цивилизационных изменений, по сравнению с формационными, которую они обнаруживают в самом способе своих изменений. Формационные изменения потому и есть изменения в истории, что они, преобразуя формационные основы истории, не разрушают основ самой истории, ее цивилизационных основ. Они не только менее разрушительны, чем цивилизационные, но и всем своим потенциалом изменения устремлены на преодоление старых формационных качеств общества и обретение новых. Формационные изменения ни в какой мере и ни в каком смысле не консервируют и не сохраняют старых формационных качеств общества. Они их терпят лишь настолько и постольку, насколько и поскольку не могут преодолеть сразу, насколько их преодоление составляет задачу целого исторического периода, переходного периода от одной формации к другой. Совершенно иначе обстоит дело с цивилизационными изменениями.

Цивилизационные изменения потому и есть изменения самой истории, что преобразуют нечто большее, чем исторически преходящие формационные качества общества, они нацелены на преобразования цивилизационных основ общества генетического кода самой истории. А потому являются изменениями в истории с абсолютно разрушительным потенциалом по отношению к самой истории, ибо разрушают ее, начиная с архетипических глубин - духовных основ истории в основах человеческой души. В своем историческом пределе цивилизационные изменения завершаются гибелью локальной цивилизации, как истории конкретной социальности, культуры, духовности, исторически конкретного способа их проживания в истории и самой истории, растворением в других этносах главного субъекта-носителя данной локальной цивилизации. На смену всему этому приходит другая локальная цивилизация и на этой основе иная история с другим цивилизационнообразующим субъектом.

Вполне очевидно, что локальная цивилизация до последнего сопротивляется тем тенденциям в ее историческом развитии, которые ведут ее к гибели. По этой причине цивилизационные изменения, в отличие от формационных, стремятся законсервировать и сохранить базовые цивилизационные качества общества, и прежде всего генетический код своей истории, вне которого и локальная цивилизация, и ее история есть ничто. Срабатывает простейший инстинкт исторического самосохранения. И если генетический код истории еще содержит потенциал исторического развития, то он обязательно реализуется. Выбор между историческим бытием и небытием всегда в пользу бытия, всегда в пользу истории. Исторический суицид, в отличие от персоналистического - противоречие в определении. Суицид - это персоналистическая, а не историческая проблема. Нация в силу фатально складывающихся исторических обстоятельств может неосознанно идти к самоубийственным последствиям в своем историческом творчестве, но никогда не может встать на путь сознательного исторического самоубийства.

Все это придает цивилизационным изменениям совершенно иную направленность по сравнению с формационными: они оказываются изменениями, которые, изменяя все, что есть в локальной цивилизации, вместе с тем не изменяют самой локальной цивилизации, того, что сохраняет ее в качестве локальной цивилизации, ее цивилизационную основу - генетический код истории, что не преобразует данную локальную цивилизацию в иную, не превращает ее основного субъекта - этнокультурной общности в этнографический материал для новых этнокультурных синтезов, для становления цивилизационного субъекта новой локальной цивилизации.

Сказанное дает основание для различения цивилизационных изменений по их исторической глубине, масштабу и основной направленности на цивилизационную модернизацию и цивилизационный переворот. Первые модернизационные - это изменения, которые не разрушают непрерывности исторической преемственности и идентичности локальной цивилизации, так как не разрушают ее основ - генетического кода истории. Они лишь модернизируют локальную цивилизацию, посредством новых форм цивилизационного существования вырабатывая новые цивилизационные ответы на новые вызовы истории. При этом не важно, какие это вызовы, где находятся их источники: в отношениях локальной цивилизации с природой; со своими собственными цивилизационными основами - генетическим кодом истории; в отношениях конкуренции с другими локальными цивилизациями. Важно другое - ответ локальной цивилизации не связан с разрушением и преодолением генетического кода своей истории, ибо то, что его преодолевает, преодолевает саму историю и, следовательно, то пространство, которое становится историческим пространством цивилизационной модернизации. Ей просто негде будет реализовать себя как модернизацию, она становится отрицанием себя как модернизации, так как становится не модернизацией, а разрушением основ локальной цивилизации, самого пространства ее истории.

В пределах модернизационных изменений ответ на вызовы истории формулируется двояким образом: либо выработкой новых цивилизационных свойств на базе реализации цивилизованного потенциала развития собственного генетического кода истории - сугубо самобытный путь исторического развития; либо путем цивилизационных заимствований, прививки новых цивилизационных свойств и качеств, заимствованных от иных локальных цивилизаций и культур и лишь цивилизационно освоенных и ассимилированных данной - в любом случае процедура далеко не простая и даже болезненная. Но и в том и другом случае это изменения модернизационные, направленные на выработку новых форм социальности, культуры, духовности, но на базе сохранения их старых архетипов, а потому без разрушения непрерывности исторической преемственности, основ социальной, культурной, духовной идентичности. Модернизационные изменения не стирают информацию обо всем предшествующем развитии. В них история не аннигилирует, а начинает существовать лишь в новых формах социальности, культуры, духовности, более адекватных целям и задачам формационного прогресса общества, новым формационным качествам, осваиваемым историей.

В этом смысле цивилизационная модернизация, как правило, совпадает с формационным прогрессом общества, с поиском и освоением новых формационных качеств истории, с формированием новых формационных субъектов истории социально-классовых общностей. Цивилизационная модернизация в этом случае это исторический ответ, который дает локальная цивилизация на формационный вызов истории, на ее формационный прогресс. Ответ этот формулируется в терминах модернизации локальной цивилизации, а не ее преодоления. Это поиск новых ценностей, но не дикое и бессмысленное разрушение ценностей, созданных предшествующей историей и, главное, не слом исторически сложившейся иерархии ценностей, а как раз, напротив, процесс вживления в нее новых цивилизационных ценностей.

В конце концов, это не поиск нового Абсолюта, но нового отношения к нему, не новых символов Веры, но новой их интерпретации, не новой истории, а новых путей ее продолжения, а потому не нового способа ее проживания, а как раз наоборот, сохранения самого способа бытия локальной цивилизации в истории, самих смыслов истории - сакрального и национального.

Однако при всем при этом цивилизационная модернизация редко обходится без цивилизационного раскола общества и истории. Больше того, у цивилизационных модернизационных потоков истории выраженная тенденция к цивилизационным крайностям в историческом творчестве. Они вплотную подходят к границе цивилизационного переворота, нередко проходя по самой грани, отделяющей цивилизационную модернизацию от цивилизационного переворота. И это не должно удивлять, ибо цивилизационная модернизация вносит изменения в духовные основы истории в основах человеческой души, в самую интимную и одновременно с этим в самую фундаментальную часть исторической реальности, затрагивающую архетипические основы социальности, культуры, духовности. Это всегда посягательство на самое святое в основах человеческой души, с чем человек, если и расстается, то расстается в последнюю очередь, а нередко не расстается в принципе, ибо нельзя преодолеть то, что дает твоему бытию истинную цель, ценность и смысл. Такое часто преодолевается вместе с преодолением самого бытия, которое в этом случае не просто преодолевается, но еще и просто предается.

Вот почему цивилизационная модернизация - самый сложный, самый фундаментальный и одновременно с этим самый трагический, а в силу всего выше перечисленного и самый разрушительный пласт изменений в истории. За ними уже нет почти никаких изменений, ибо они уже на грани исторической реальности. Еще один шаг - и следующие изменения становятся цивилизационным переворотом в истории, в котором окончательно исчезает сама история как история локальной цивилизации. Вот, собственно, почему цивилизационная модернизация, как правило, сопровождается цивилизационным расколом общества, всякий раз весьма болезненно переживаемым и проживаемым локальной цивилизацией. Болезненно, потому что это раскол в ее душе - духовных основ общества и истории в основах человеческой души. И он невозможен без противоречий и противопоставлений старого и нового, прошлого и будущего, мертвого и живого в основах истории, а значит, и человеческой души. Но все-таки это пока еще только цивилизационный раскол, в котором живут и выживают, через который проходят и выходят к новым формам исторического бытия. Но есть и другой раскол, в котором тоже живут, но так, что в итоге умирают, ибо он как раскол рождается не логикой цивилизационной модернизации, а логикой цивилизационного переворота и завершается исторической катастрофой локальной цивилизации.

Цивилизационный переворот - это совершенно иной тип цивилизационных изменений. Это изменения, разрушающие непрерывность исторической преемственности, основы идентичности локальной цивилизации, иерархию всех ее ценностей и святынь, сами святыни и настолько, насколько разрушают генетический код истории - основу локальной цивилизации. Цивилизационный переворот - неизбежное следствие неспособности локальной цивилизации выработать новые цивилизационные ответы на новые вызовы истории, выработать их на основе сохранения и саморазвития собственного генетического кода истории. Это кризис основ локальной цивилизации, завершающийся цивилизационной катастрофой, гибелью ее основы - генетического кода истории, исторический потенциал развития которого оказывается исчерпанным в той самой мере, в какой перестает быть источником духовной самодетерминации локальной цивилизации - и ее бытия, и ее развития.

Духовная самодетерминация локальной цивилизации - это конечный источник ее жизненности в истории. А потому и историческая устойчивость, и потенциал исторического развития локальной цивилизации определяются возможностями развития генетического кода ее истории и, следовательно, духовных основ истории в основах человеческой души, тем, насколько локальная цивилизация способна к их развитию исходя из реализации потенциала развития собственных духовных основ, насколько вообще они имеют место быть. Лишь та локальная цивилизация оказывается устойчивой в истории, которая приходит к новым цивилизационным формам своего существования в истории на основе развития собственных духовных основ.

Только в душе и в духе можно найти ответы на новые вызовы природы и истории, осмыслить их суть, выработать новые формы социальности, культуры, духовности, новые ценности, цели и смыслы бытия, на их основе прийти к новым формам исторического творчества и творить новые формы цивилизационной реальности, более соответствующие целям и задачам формационного прогресса общества, новым формационным качествам общества. Но там и тогда, где и когда локальной цивилизации, генетическому коду ее истории уже нечего предложить истории, и прежде всего ее формационному прогрессу, никаких новых форм социальности, культуры, духовности, происходит исторический коллапс - локальная цивилизация перестает быть и локальной, и цивилизацией, частью исторической реальности вообще.

Этому предшествует беспощадное разрушение ценностей, выстраданных всей предшествующей историей. Уничтожается главная их составляющая - исторически сложившаяся иерархия ценностей и святынь. На этой основе взламываются основы исторической, культурной и духовной идентичности. Локальная цивилизация вступает на путь преодоления своих архетипов в социальности, культуре, духовности, в самом способе их проживания в истории и самой истории. История просто предается, и предается, начиная с ее архетипических глубин. Она становится просто никому не нужна и по той простой причине, что цивилизационнообразующий локальную цивилизацию субъект перестает быть таковым - денационализируется, предает в себе основы своей собственной души и истории. Он начинает поиск нового Абсолюта, новых символов Веры, новой истории, нового способа ее проживания, новых сакральных и национальных смыслов истории. В итоге они просто становятся иными - иного исторического субъекта, иной локальной цивилизации, иной истории. Так гибнет история в локальной цивилизации и локальная цивилизация в истории, ибо все это перестает жить в основах человеческой души.

Таким образом, цивилизационный переворот отличается от цивилизационной модернизации характером своих изменений в генетическом коде истории, в структуре цивилизационнообразующего субъекта - нации, в самой цивилизационной логике истории. Все это подлежит не изменению и модернизации в соответствии с новыми задачами как формационного, так и самого цивилизационного прогресса истории, а преодолению. И оно не является аномалией в истории, если подготовлено всей историей, выступает закономерным, необходимым и заключительным актом угасания локальной цивилизации в истории. И так уже не раз бывало в истории, которая в этой связи была историей не только смены общественно-экономических формаций, но и локальных цивилизаций.

Но локальные цивилизации уходили из истории не только по причине исчерпания исторического потенциала бытия и развития генетического кода своей истории. Были и другие причины - внешние по отношению к их собственному саморазвитию. Древняя история полнится фактами, подтверждающими высокую уязвимость древнейших цивилизаций от воздействия факторов внешней среды, начиная от изменения климата, водяного режима рек и кончая природными катаклизмами короткого, но чрезвычайно разрушительного временного действия - извержение вулкана, катастрофическое землетрясение, вселенское наводнение. Их сочетание, возможно, и стало причиной гибели гипотетической Атлантиды и, не исключено, еще более древней цивилизации. В пользу ее реальности свидетельствует наличие в культуре древнейших цивилизаций феномена так называемых "преждевременных знаний", далеко опережавших саму потребность в них, что указывает на другой, предшествующий древним цивилизациям источник возникновения таких знаний14.

Локальные цивилизации гибли, не выдерживая и исторической конкуренции с более развитыми и, главное, более агрессивными цивилизациями. В последнем случае речь должна идти уже не о конкуренции, а об открытом цивилизациде уничтожении локальных цивилизаций, что сопряжено с открытым геноцидом по отношению к их субъектоносителям. Так, европейская цивилизация за время колонизации Америки уничтожила не менее трех развитых локальных цивилизаций (майя, ацтеки, инки) и десятки этнокультурных общностей. И это уничтожение было сопряжено с колоссальными демографическими потерями. По одним, самым скромным данным, до начала европейского завоевания в Центральной Америке проживало не менее 1,1 млн. человек; в Мексике - 4,4 млн.; во всей Южной Америке - 6,8 млн. человек. По другим данным, все население всех Америк Южной, Центральной и Северной колебалось от 32 до 41-60 и даже 80 млн. человек. И все этническое, культурное, духовное - цивилизационное многообразие было истреблено и разрушено европейским вторжением.

Итак, подведем итоги: есть формационные изменения в истории и цивилизационные самой истории, которые, в свою очередь, предстают как модернизационные и те, с которыми связано изменение типа цивилизации, основ ее локальности - цивилизационный переворот. И все это имеет не только теоретическое значение для понимания общей логики мировой истории, но и для понимания логики исторического развития России и в ней, в первую очередь, логики исторических потрясений России в XX веке. А то, что у них есть своя объективная логика, доказывают события, последовавшие после Августа 1991-го, в итоге обнаружившие не просто поразительные аналогии с Октябрем 1917-го, но и массу пугающих, а потому и далеко не случайных совпадений. Но они обнаружили и нечто совершенно иное - выраженную аномалию исторического развития России и как раз с позиций цивилизационной логики истории, то есть нечто радикально выпадающее из общей логики истории, не имеющее выраженных аналогов во всей мировой истории, во всем опыте исторического развития человечества. В чем же суть этого нечто, в таких масштабах специфицирующего историю России. И вообще, настолько ли специфична история России и как раз с точки зрения цивилизационной логики истории.

В самом деле, с точки зрения формационной логики история России не представляет собой ничего сверхисключительного, ничего, что выпало бы из общей формационной логики истории. Все три русские революции начала века, включая сюда и Октябрьскую, были и остаются неотъемлемой частью поиска человечеством новых формационных качеств общества, новых экономических, социальных и политических условий существования более адекватных сущности человека, целям и задачам развития и раскрытия ее подлинной человечности. И несмотря на то, что обещанная свобода быстро превратилась в новые формы несвободы, вплоть до открытого террора, братство - в гражданскую войну, а равенство кончилось возвышением новой бюрократии и новыми, не столь кричащими социально-экономическими и политическими, но разделительными линиями в обществе, Октябрь 1917-го нес и в итоге вынес через крайности революционного переустройства общества социально-экономическое освобождение тем, кто в этом больше всего нуждался - социальным низам общества. А ведь социально-экономический прогресс общества во все времена определялся не тем, что он мог дать богатым, еще дать, но и тем, и прежде всего тем, что он мог дать бедным.

Основная специфика, абсолютно новый исторический масштаб и крайности Октября 1917-го определялись не тем, что она была революцией, а тем, какой она стала: революцией не тех слоев общества, которые имели отношение к собственности, а тех, кто был их начисто лишен. А потому в истории человечества она стала не первой революцией, в которой изменялись отношения собственности и власти, а первой, в которой они изменялись на принципиально новой основе - кто был ничем, должен был стать всем. Это была революция принципиально новых классовых сил, связанных с принципиально новыми отношениями к собственности и власти, которые должны были образовать исторические основы социально-экономического и политического освобождения человечества, именно всего человечества, а не какой-то его локальной части. Этот всемирный мессианский замах составил выраженную особенность Октябрьской революции. Но и он имел аналоги в истории, как, впрочем, и попытка прорыва к реальному историческому творчеству в качестве исторического субъекта классовых низов общества. Нельзя же отрицать мессианского замаха Французской буржуазной революции или социалистической составляющей в Парижской коммуне, как и в целой системе революционных сдвигов XX века, начиная с Ноябрьской революции в Германии и кончая Кубинской революцией Ф. Кастро.

Надо видеть не только то, что специфицирует Октябрь 1917-го, но и то, что делает его частью общего формационного развития общества - социального освобождения человечества, его движения от предыстории к подлинной истории. Не стоит демонизировать собственную историю больше, чем того она заслуживает. С формационной точки зрения, и тем более в масштабах всемирно-исторического процесса, в Октябрьской революции, во всей ее индивидуальности и специфичности проявилось действие общих формационных закономерностей эпохи. Исключением не стала и гражданская война, неизбежная составляющая всех социальных революций. Ее масштабы и особенности обусловлены масштабами и особенностями самой России, но не сущностью и механизмами гражданского противостояния в обществе. Из 278 войн, имевших место с 1480 по 1941 год, 78 (или 28%) были гражданскими. И до тех пор, пока, по крайней мере, существуют классы и связанное с ними социально-экономическое неравенство в обществе, история обречена на крайности не просто гражданского противостояния, но и гражданской войны.

Таким образом, с формационной точки зрения в Октябрьской революции не меньше исторически типического, чем исторически специфического. Ни наша гражданская война, ни наша революция, ни как политическая, ни как социальная, связанная с переходом от одной формации к другой, не являются чем-то абсолютно исключительными, выпадающими из общей формационной логики истории. Все это уже было в истории - и гражданские войны, и политические, и социальные революции. И нет никаких оснований исключать их реальности и в будущем и до тех пор, пока оно будет связано с развитием в пространстве формационной исторической реальности.

И вместе с тем в Октябрьской революции и последовавшей после нее гражданской войне есть составляющая, превращающая их в совершенно исключительное явление в истории. И эта исключительность определяется только одним - цивилизационной составляющей Октября 1917-го, тем, что формационные изменения в России были превращены в цивилизационные изменения самой России, не просто в цивилизационную модернизацию, которая обычно сопутствует всем поискам новых формационных качеств общества, а в полномасштабный цивилизационный переворот, завершившийся цивилизационной катастрофой России. Социальное освобождение человечества, обретение Россией новых формационных качеств почему-то должно было стать реальностью на основе преодоления исторической и национальной России, ее цивилизационных основ как России. Всему этому способствовал изначальный порок марксизма как теории, на основе которой и осуществлялись все революционные преобразования в России. В нем социальное освобождение человечества мыслилось одновременно и как освобождение от всех форм его национального существования в истории и, следовательно, от локально цивилизационного многообразия истории.

Марксизм - это теория формационного преобразования общества, почти полностью игнорирующая цивилизационное многообразие истории, хуже того, цивилизационную историческую реальность и логику истории вообще. И если она признает их, то только как часть более общего проекта коммунистического переустройства всего человечества. Но в действительности этот проект оказывается не столько цивилизационного, сколько формационного переустройства общества, так как предполагал преимущественно социальное и экономическое освобождение человечества. Оно считалось абсолютно главным и определяющим весь ход человеческой истории. Цивилизационное начало истории актуализировалось лишь в той его части, которое предполагало радикальную цивилизационную унификацию человечества, преодоление всех форм локальности цивилизации, всяких национальных спецификаций в общем коммунистически объединенном человечестве. Коммунизм - это не столько новая цивилизация, сколько новая формация и если цивилизация, то всего цивилизационно объединенного человечества.

В этом смысле мыслить по-марксистски значит желать совместить обретение новых формационных качеств общества с самым радикальным изменением типа цивилизации - с отказом от основ локальности своей цивилизации, с полным преодолением исторической преемственности, основ исторической, культурной, духовной - национальной идентичности. И все это не случайно, так как коммунистическая цивилизация строится не на основе национальной, а классовой, не этнокультурной, а социально-экономической и политической идентичности. И все это придает ряд принципиально нереализуемых, утопических моментов коммунизму не как формационному, а именно как цивилизационному проекту переустройства человеческого общества и его истории.

Первое - в нем нарушается органическая связь, и прежде всего иерархическая между формационной и цивилизационной логикой истории. С одной стороны, как уже отмечалось, наблюдается тенденция вообще всю историческую реальность и логику истории свести к формационной. С другой, когда это не удается сделать, наблюдается иная тенденция - подчинить цивилизационную историческую реальность и логику истории формационной, представить ее в качестве ведущей и доминирующей в истории. В действительности, отношения между ними носят как раз обратный характер: не цивилизационная реальность, в конечном счете, адаптируется к формационной, а формационная к цивилизационной, ибо локальная цивилизация, а не исторически преходящая общественно-экономическая формация есть абсолютный максимум истории. Именно поэтому локальная цивилизация сохраняется при всех формационных изменениях истории и адаптирует к себе любую формацию, после чего и на основе только чего она как формация становится исторической реальностью.

Формационная историческая реальность и логика истории становятся реальностью и логикой истории лишь в той связи и мере, в какой становятся частью цивилизационной исторической реальности и логики истории, частью локальной цивилизации. Иное их соотношение принципиально искажает их действительное соотношение, а потому попытка реализовать его в истории равносильна попытке реализации в истории того, чего нет и быть в ней не может - утопии формационной исторической реальности вне доминирующих оснований и форм своего цивилизационного существования.

Второе - коммунистический цивилизационный проект является утопическим в силу как раз именно своих претензий на универсальную общечеловечность. Он предполагает растворить в себе все богатство локальных цивилизаций, сведя их многообразие к однообразию всечеловеческой цивилизации. В ней должны раствориться генетические коды всех локальных цивилизаций и в этом синтезе-растворении образовать единый генетический код единой общечеловеческой цивилизации. Такая цивилизационная перспектива в истории, думается, несколько преувеличивает интеграционный потенциал истории вообще и современные тенденции к глобализации истории, в частности. Бесспорно, история становится более взаимозависимой, но от этого не менее разнообразной и, прежде всего, в цивилизационном отношении. А потому тенденцию к взаимосвязи и взаимовлиянию цивилизаций и культур, а в ряде случаев к унификации экономической, социальной и политической жизни не следует доводить до предела, до абсолютизированных форм бытия и развития в истории.

Все реально сущее избегает абсолютизированных форм бытия, так как оно, как реально сущее, всегда имеет меру, до которой оно реализуемо и после которого - нет. История, которую хотят втолкнуть в пространство абсолютизированных форм бытия, хотят втолкнуть в пространство исторического хаоса и потрясений - в пространство нереализуемых форм бытия в истории. В самом деле, как можно реализовать тенденции к универсализации в современном мире, если придать им абсолютный характер, вплоть до полной унификации цивилизационных основ истории. И это в то время, когда история живет как раз благодаря цивилизационному многообразию своих основ - многообразию генетических кодов истории локальных цивилизаций. Их преодоление стало бы историческим коллапсом цивилизационной исторической реальности и логики истории вообще. По этой причине коммунистическая цивилизация в ее претензиях на предельный цивилизационный универсализм претендует на реализацию утопии в истории.

Третье - нельзя создать общечеловеческую цивилизацию, полностью игнорируя специфику цивилизационного субъекта, а именно, что он является не классовым, а этнокультурным. В коммунистическом цивилизационном проекте изначально заложена ложная идея строительства новой универсальной всечеловеческой цивилизации на принципах только классовой идентичности и исключительности, на основе исторической миссии пролетариата. Такой цивилизационный проект исторически обречен, ибо нельзя создать новую цивилизацию, полностью игнорируя ее этнокультурную составляющую, ее основного субъекта - национальную общность. Классы, в отличие от наций, принадлежат другой исторической реальности и являются основным субъектом иной логики истории - формационной.

В этой связи попытка создать новую цивилизационную общность, опираясь лишь на классового субъекта, сродни попытке создать новую цивилизационную общность вообще без субъекта, втянуть историю во вненациональное, а потому и во внецивилизационное развитие. Ничем, кроме тотальной хаотизации, это не грозит реальной истории, что в итоге и подтвердила история России в XX веке. Она стала историей великих исторических потрясений России в той самой мере, в какой стала пространством реализации не просто теории марксизма, а прежде всего той его части, которая связана с коммунистическим цивилизационным проектом переустройства общества и его истории.

А что же в конечном итоге? Россия должна была стать и стала средством преодоления самой себя как России, средством становления основ новой всечеловеческой цивилизации, построенной на принципах только классовой исключительности, вне какой-либо существенной связи преемственности с этнокультурной субъектной базой истории самой России, больше того, вне какой-либо значимой связи преемственности со всей предшествующей историей России вообще. Россия просто должна была перестать быть Россией, из абсолютной самоцели исторического творчества превратиться в средство для достижения неких более высоких целей и смыслов бытия, связанных с общечеловеческими проектами осчастливливания всего человечества. Россия должна была растворить себя в человечестве, и цена этого растворения Россия, Неповторимая Россия.

Во всем этом проявилась великая трагедия великой истории Великой России, основное противоречие Октября 1917-го, его двойственная природа: с формационной точки зрения это отнюдь не безрезультатный поиск новых формационных качеств общества на острие осуществления идей социальной справедливости; с цивилизационной - историческое преступление перед исторической и национальной Россией, перед ее историей, культурой, духовностью. Многое из того, что было объективировано в истории, культуре и духовности России в результате победы Октября 1917-го, и прежде всего с антинациональным, антирусским содержанием и направленностью, продолжает не только быть частью современных событий и процессов, но и дестабилизирующей их частью. И дестабилизирующей не что-нибудь, а опять-таки в первую очередь цивилизационную историческую реальность и логику развития современной России, и не откуда-нибудь, а начиная с архетипических глубин ее истории. Во всем этом проявилась удивительная живучесть погромных настроений в истории России XX века, который для России начался с великих исторических потрясений и, увы, ими и заканчивается. И у них есть своя логика, и она прежде всего логика цивилизационных потрясений - логика навязанного России цивилизационного переворота. И вот его характерные черты.

Первое, что подлежит преодолению через механизмы цивилизационного переворота,- это генетический код истории: система архетипов социальности, культуры, духовности, сам способ их проживания в истории и самой истории, все, что составляет основы исторической и национальной идентичности историческое в нации и национальное в истории. Тот, кто наносит удар по генетическому коду истории локальной цивилизации, наносит удар не только и не просто по ее основам, но и по ее духовному сердцу. В связи с этим отнюдь не случайно, первое, что стало объектом цивилизационного разбоя большевизма, это духовное сердце российской цивилизации - Русское Православие и ее организационное ядро, Русская Православная Церковь. Удар был неизбежен, и в нем были задействованы разные мотивы: атеистическая природа самого марксизма, крайне воинственный характер, который он принял в условиях России; сращенность Русского Православия и Церкви с прежним режимом, а потому явная и скрытая оппозиционность новому, в том числе и прежде всего по причине его абсолютно богоборческого характера. Но за всем этим, и преимущественно теополитическим противостоянием лежат причины более глубокого духовного и исторического залегания.

Русское Православие не есть нечто рядоположенное с русской историей, культурой, духовностью, но это и не просто их неотъемлемая часть, а есть нечто принципиальное иное и большее - то, что сформировало сами архетипы истории, культуры, духовности России, сам способ их проживания в истории, тем самым сделав их русскими. Они являются русскими настолько, насколько являются православными даже тогда, когда не являются религиозными. Религиозность - это только часть, основная, но часть духовной и исторической миссии Православия в России, другая связана с духовным окормлением всего, что есть истинно русского в русском и России, всей системы идеалов, целей, ценностей и смыслов бытия в человеке и истории, самой их иерархии. Поэтому тот, кто наносит удар по Русскому Православию, наносит удар больше, чем по самому социальному институту церкви или даже религии в обществе - удар наносится по архетипам русскости и России, по архетипическим основам российской цивилизации. И этот удар стал фактом истории, и он не просто был, а был нанесен с такой всесокрушающей силой, после которой не выживают.

Всего три факта, но исчерпывающим образом характеризующих масштабы репрессий, обрушившихся на Русское Православие: около полумиллиона православных священников репрессировано, из них 200 000 расстреляно, утоплено, живьем зарыто в землю; за годы советской власти закрыто более 90% приходов, из 80 000 сохранилось около 7000; разрушенными оказались десятки тысяч храмов - зримые острова русской национальной идентичности. И все это на фоне остервенелой, не знающих никаких приличий, разнузданной атеистической пропаганды, круто замешанной на духовном насилии над личностью под патронажем государства. Удар наносился по Русскому Православию, а уничтожались основы русской духовности, базовые ценности национальной идентичности в истории, а значит, сама Великая Россия.

Конечной целью всего этого должен был стать слом системы архетипов русскости и России, полный демонтаж системообразующих оснований генетического кода российской цивилизации. Он должен был расчистить историческое пространство для освоения новых цивилизационных оснований бытия в истории, мало или вообще ничего общего не имеющих с российскими, так как они должны были стать общими всему человечеству, формироваться на принципах классовой идентичности и исключительности поверх всех реально сложившихся национальных, культурных и исторических различий. Это был первый случай в истории России, когда она должна была переподчинить свои национальные интересы общечеловеческим, задачам общечеловеческого прогресса, таким, как их понимала тогда партия большевиков - задачам мировой пролетарской революции, социального освобождения всего человечества. Такое, естественно, можно было осуществить только на иных архетипических основах. Поэтому и начались замены.

Место Православия, как самой глубокой духовной основы России, выстраданной всей ее историей, должно было занять заемное западноевропейское учение - марксизм. И это весьма симптоматично: впервые в своей истории Россия заимствовала у Запада не технологические достижения, не фасон одежды, отдельную идею или даже элемент культуры, а целое мировоззрение и связанную с ним идеологию и в масштабах, далеко выходящих за пределы простого заимствования. Ведь именно марксизм был призван заменить Православие, ни много ни мало, но в ее основной функции в истории России - быть основой русско-российской национальной идентичности. Вполне закономерно, что именно поэтому она переставала быть национальной, русско-российской, и как раз по мере того, как становилась марксистской, она просто разрушалась как национальная. Именно в этой связи и на этой основе марксизму был придан несуразный мессианский масштаб, а потому и выраженные свойства религиозности.

Маркс был признан чуть ли не в качестве новой Мессии; избранником стал пролетариат; церковь заменила коммунистическая партия; вторым пришествием Христа стала социалистическая революция; адом - власть капиталистов; тысячелетнее царство - коммунизмом. Аналогии напрашиваются и далее: священное писание - "Капитал"; катехизис - "Манифест коммунистической партии"; много общего в приемах интерпретации и комментирования текстов классиков марксизма с текстами священного писания и священного предания; в разделении всех на "пламенных революционеров", членов партии и просто население просматривается деление на духовенство, клир и просто мирян; наконец, непогрешимость коммунистических вождей сродни непогрешимости если не самого Бога, то, безусловно, отцов церкви. При всей условности такого сравнения вместе с тем оно делает более прозрачной ту духовную мутацию, которая навязывалась России на уровне ее духовных архетипов.

Но на этом подмены не закончились. Они, как раковая опухоль, своими метастазами опутали и поразили тело и душу всей страны и нации. На бескрайних просторах России начали происходить, по меньшей мере, странные вещи, странные с позиции нормальной логики истории, которая является нормальной лишь только постольку, поскольку считается с внутренней логикой истории страны, с ее историческим, культурным и духовным своеобразием, то есть не просто со сложившимися социально-экономическими и политическими реальностями, реалиями формационной исторической реальности, но и с цивилизационными, и в первую очередь с цивилизационными, хотя бы потому, что они, в конечном счете, адаптируют к себе формационные реалии, а не наоборот. Они сохраняются при всех формационных изменениях истории, сохраняя Россию. Но это не было исторической целью большевизма.

Задача ставилась как раз иного порядка - на преодоление всего цивилизационного своеобразия России, ее уникального генетического кода истории. И для того, чтобы легче было это осуществить, был изобретен пресловутый и до настоящего времени постоянно подпитываемый миф о принципиальной исторической неполноценности России как России, которую, естественно, в этом случае можно преодолеть только с преодолением самой России, ее как исторический и национальный феномен. Эта связь между мифологемами исторической неполноценности России и цивилизационным погромом России весьма симптоматична и показательна. Нельзя навязывать стране цивилизационный беспредел без предварительной ее цивилизационной и национальной дискредитации. Есть прямая связь между клинической русофобией в понимании истории России как скопища замшелой отсталости и исторически неполноценных, а потому никаким исторически нормальным образом не реализуемых в нормальной истории исторических комплексов русской нации и цивилизационным предательством собственной истории.

Пора не просто осознать эту связь, но и дать ей оценку как массированной, ни на чем не основанной антинациональной акции, направленной на разрушение исторических устоев существования русской нации в истории, а значит, и России. История, которая не представляет никакой ценности, ничего не стоит, даже простой жалости. Поэтому ее преодоление - это лучшее в ее участи. Пора осознать: цивилизационный погром собственной страны возможен только там и в той мере, где и в какой дискредитация ее истории принимает цивилизационный масштаб и глубину, доводится до дискредитации ее архетипических оснований, до разрушения исторического сознания нации. Именно в той самой мере, в какой в сознании нации преодолевается ее история, преодолевается и сама нация, а вслед за ней и все остальное, в нашем случае - Великая Россия.

Преодоление исторических оснований бытия России в истории стало одной из программных целей большевизма. "Великое будущее, - вещал настолько же неукротимый, насколько и неутомимый революционер Л.Д. Троцкий, превращается для нас из туманной фантазии в реальность лишь постольку, поскольку стираются историей "самобытные" черты нашего "изумительного" прошлого"15. Вот так и не иначе. Отсюда и отношение к истории России как к "самобытному" и "изумительному" прошлому. Такое отношение к истории, в ряду прочих причин, возможно лишь в особых ментальных условиях: когда полностью потеряны основы исторической идентичности, когда история не выстрадана и не воспринимается в качестве своей собственной, единственно возможной и неповторимой, как собственная жизнь. А чужое - оно и есть чужое, его не так жалко, как свое, родное. Не жалко отказаться от исторически сложившихся названий улиц, городов, областей - превратить карту страны в географию по большей части малозначащих имен. Не жалко отказаться от самого названия государства, преодолеть все политические, социальные и институциальные традиции.

Дероссиизация России во всем, что поддается дероссиизации,- вот лозунг целого исторического периода. Он был перекинут и на саму культуру. А как иначе можно интерпретировать предложение того же Троцкого "цивилизовать" русский язык, переведя его алфавит с кириллицы на латиницу. Как иначе можно интерпретировать жалкие потуги "пролеткульта" заменить всю русскую культуру так называемой "пролетарской", в частности, собой всю литературную классику. Как иначе понимать бесконечное выискивание с "кристально классовых позиций" идейной и художественной неполноценности великой русской литературы, превращение литературной критики из объективного литературного процесса в процесс сведения счетов со всяким национально мыслящим писателем. Как иначе понимать постоянное стремление новые культурные стандарты и ценности формировать преимущественно вне их национальной сущности и специфики, на ярко выраженной вненациональной основе, как антистандарты и антиценности, жестко противостоящие собственно национально-русским стандартам и ценностям.

Подлинная самобытность и самоценность русской культуры была грубо отождествлена с ее отсталостью, а в некоторых случаях даже и с реакционностью. По этой причине любое дистанцирование от культурной самобытности и национально центрированной системы ценностей воспринималось как прогрессивное явление. Прогресс вообще стал определяться степенью дистанцирования от национальных культурных и духовных святынь, а в ряде случаев и их разрушением, тем, насколько нацию заставляли жить не своими национальными, а вненациональными интересами, такими, которые в пределе принадлежали всему человечеству. Прогресс стал ассоциироваться с преодолением всякой национальной субъектности в истории.

Все эти изменения, а сказано далеко не обо всех - изменения цивилизационного масштаба и направленности с абсолютно разрушительным потенциалом по отношению к цивилизационным основам России. Разрушая непрерывность исторической преемственности истории России, они были центрированы на то, чтобы начать историю России как бы заново, с чистого листа. Но историю и до тех пор, пока она остается историей, нельзя начать заново, ее можно лишь продолжить в новом направлении, историческая эффективность которого будет находиться как раз в зависимости от исторической преемственности. Иначе говоря, от того, насколько новое направление в историческом развитии будет выражать в себе опыт всего предшествующего развития, и прежде всего насколько оно будет соответствовать генетическому коду истории, будет реализацией его архетипических основ, связывающих всю историю законами исторической преемственности. Но после Октября 1917-го это никого не волновало, ибо все были одержимы идеей тотального разрушения не просто до оснований, но и самих оснований истории России.

Все были одержимы идеей строительства новой исторической реальности вне какой-либо существенной связи преемственности с российской, ее цивилизационными основами, с тем, что составляет незыблемую основу нашей истории, ее русскости и российскости. У кормила власти оказались люди, для которых сама идея патриотизма - "идея насквозь лживая", для которых "преподавание истории в направлении создания народной гордости, национального чувства и т. д. должно быть отброшено; преподавание истории, жаждущей в примерах прошлого найти хорошие образцы для подражания, должно быть отброшено"16. Отброшена должна была быть сама история России. И она была отброшена. Преподавание истории России было возобновлено в школах лишь через 20 лет после революции, в 1936 году. Такого радикализма исторического действия по уничтожению основ собственной истории всемирная история не знала. И это уже преступление.

Все эти изменения своим острием были центрированы на разрушение базовых систем ценностей, выстраданных всей предшествующей историей России, на уничтожение их системообразующего основания, закрепленного в исторически сложившейся иерархии ценностей, в их русской и российской сущности. Именно на основе преодоления в них их национального начала взламывались основы национальной идентичности - исторической, культурной, духовной. Россию втянули в процессы преодоления своих уникальных архетипов в социальности, культуре, духовности, самого способа их проживания в истории, в процессы преодоления России как исторической и национальной России. Был совершен акт цивилизационного предательства России, который становился цивилизационным в той самой мере, в какой предавались цивилизационные основы России, начиная с их архетипических глубин. На европейских просторах России начался поиск нового Абсолюта, новых символов Веры, по сути, новой истории и, соответственно, нового способа ее проживания, новых сакральных смыслов истории, отличительной особенностью которых стала их подчеркнутая вненациональность, а на ранних этапах революции и антинациональность.

И это больше чем закономерно, ибо все исторические преобразования в России были подчинены осуществлению исторической миссии единственного избранника тогдашней истории - пролетариата. Именно с его классово зауженных позиций все истинно русское и российское в России преодолевалось, преодолевалась сама историческая и национальная Россия. Она стала помехой на пути строительства новой цивилизации, с новым генетическим кодом истории. Россия подлежала преодолению именно как Россия, и именно это втянуло Россию в цивилизационный переворот, в эпоху не просто цивилизационной смуты, а великих исторических потрясений цивилизационных основ ее бытия в истории.

Под видом борьбы против капитализма в экономике и политике, против русского "великодержавного" национализма в культуре и духовности практически велась борьба против исторической и национальной России, на уничтожение России как России.

Все это повлекло за собой необходимость изменений в самой субъектной базе российской цивилизации, которые были тем радикальнее, чем радикальнее были изменения в цивилизационных основах России. И это понятно: сама потребность в изменении субъекта российской цивилизации - потребность, производная от тех изменений, которые происходят в генетическом коде ее истории. И в этом случае складывается строгое соответствие - генетический код истории формирует себе подобного субъекта и характер его изменений, сам их исторический масштаб определяется характером и масштабом изменений в генетическом коде истории, тем, что начинает доминировать в духовных основах общества и истории в основах человеческой души. При этом чрезвычайно важно различать формационный и цивилизационный характер и масштаб изменений субъектной базы истории вообще и в России, в частности.

Изменения социально-классового состава общества всегда сопровождают формационные изменения. Новые формационные качества истории могут возникнуть, утвердиться и развиться в истории только как результат деятельности новых классовых сил, только в связи и на основе их реальности и активности в истории. Они с необходимостью сопровождают и цивилизационные изменения. И так как нации состоят, прежде всего, из классов и в определенном смысле больше ни из кого состоять не могут, то все цивилизационные изменения одновременно с этим превращаются в изменения изменяющие классы. Но цивилизационные изменения придают им не формационный, а цивилизационный масштаб и характер - не социально-классовый, а этнокультурный. Цивилизационные изменения всегда больше и глубже социально-классовых, они идут дальше и глубже их, придают им выраженное этнокультурное измерение и направленность, взрывая социально-классовую структуру общества посредством изменения ее этнокультурной основы, в частности, посредством процессов ее интернационализации. В этих процессах этнокультурная основа общества вначале денационализируется, после чего неизбежно наделяется иным национальным содержанием, смыслом и спецификой.

В этом смысле всякая интернационализация основ общественной жизни эвфеменизм их денационализации, процесс, предшествующий перепрограммированию основ национального бытия в истории на иные национальные основы. Ибо вненациональных основ у истории не бывает в принципе, так как в этом случае история лишается цивилизационных основ, в частности, субъектных носителей этих основ - наций. А потому любые процессы в истории, с любым вектором исторического развития неизбежно приобретают национальную составляющую. И весь вопрос в этой связи сводится лишь к тому, чтобы определить ее национальную сущность.

Что касается России, то после Октября 1917-го ее этнокультурная основа в результате революционных преобразований превращалась в основу с подчеркнуто вненациональным содержанием, смыслом и спецификой, легко переходившими в открыто антинациональное, ибо вненациональное в ряде предельных случаев может утвердить себя в истории лишь только через непримиримую борьбу с национальным, только через его уничтожение. Все это активно формировало на евразийских просторах России вненациональный исторический субъект, потребность в котором возникает не сама по себе, а лишь на основе вненационального генетического кода истории. И чем вненациональнее становится последний, тем более радикальным преобразованиям должен быть подвергнут выражающий его основное историческое содержание цивилизационный субъект, в данном случае русская нация.

"Пролетарское принуждение во всех своих формах,- писал "ценнейший и крупнейший теоретик партии", ее "общий любимец" Н.И. Бухарин, - начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это ни звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи". При этом "элемент принуждения и репрессии играет большую роль, тем большую, чем больше процент не чисто пролетарских элементов - с одной стороны, и несознательных или полусознательных элементов среди самого пролетариата - с другой. Принуждение не ограничивается рамками прежде господствовавших классов и близких к ним группировок. Оно переносится и на самих трудящихся, и на сам правящий класс" и до тех пор, пока "широкие круги рабочего класса носят печать товарно-капиталистического мира"17. Приведенное высказывание весьма показательно по целому ряду позиций.

Во-первых, методами выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи. Это тотальный террор, причем начиная сразу с расстрелов. Это не столько парадоксально, сколько абсурдно - вырабатывать новое "коммунистическое человечество" посредством расстрелов. Уничтожать саму субъектную базу истории для того, чтобы ее же превратить в принципиально иную. Весьма своеобразный метод социального отбора, но по-своему логичный, так как речь идет о принципиально новом субъекте истории, который не вызревает и не формируется в недрах капитализма (там имеются только его предпосылки), подобно тому, как это происходит с буржуазией, возникающей и вызревающей в недрах феодального общества. Новый субъект не просто новой формации, но и новой цивилизации должен быть только еще создан. И поскольку его созидание опережает создание социально-экономических и цивилизационных условий для его созидания, то методам революционного насилия над человеческим материалом капиталистической эпохи изначально отводится, мягко говоря, не самая последняя роль и тем большая, чем больше сопротивление этого человеческого материала целям и задачам его исторической перековки в принципиально нового исторического субъекта.

В этом смысле насилие и масштабное насилие есть составная часть марксистского проекта коммунистического переустройства общества, обусловленного самими исходными историческими условиями его начала и продолжения, а не национальной спецификой его чисто русского воплощения. Национальное, чисто русское начало, естественно, было и определяло больше саму возможность продолжения революции как социалистической. И в этом она подпитывалась такими архетипами русской духовности, как способностью жить больше "горним", чем "земным"; приматом идеи коллективного спасения над индивидуальным и на этой основе для всеобщего счастья не жалеющего своего собственного, самой своей жизни; готовность к непомерной личной жертвенности ради достижения духовных целей и ценностей, тем большая, чем больше они являются выражением идеалов всеобщего блага и благоденствия.

Общим и весьма благоприятным фоном для всего этого явилась высокая степень национального нигилизма, если не всего, то существенной части российского общества, по крайней мере, исторически наиболее активной. Как показала история, наиболее агрессивные формы коммунистический цивилизационный проект приобретает на исторической почве развитого национального нигилизма - национального беспамятства и самоотрицания. И это закономерно, вненациональная идея коммунизма подпитывается только вненациональной субъектной базой истории.

Во-вторых, так и непонятно, по каким признакам должен осуществляться отбор в "новое коммунистическое человечество". По признакам чистой пролетарскости? Как показала последующая история, в частности, история сталинских репрессий, чистая пролетарскость - признак с весьма широко трактуемым содержанием. При желании под него можно подвести почти все, что угодно. Но не вызывает никаких сомнений, что в одном из своих фундаментальных и принципиальных измерений, пролетарий - это не просто тот, кто лишен всякого отношения к собственности, но и тот, у кого нет Родины. "Нет корней, нет традиции - нет и Бога. Но паче всего - нет мозгов"18. И хотя эту уничижительную характеристику пролетариата, данную И. Солоневичем, может разделить далеко не всякий реально существовавший пролетарий - у многих из них была и родина, и корни, и традиции, и Бог, ибо были и мозги, но не вызывает сомнений, на какой идеал пролетарскости ориентировались большевистские вожди.

Это идеал вненационального исторического субъекта, лишенного всего, что может характеризовать его в качестве национального, всех связей с предшествующей историей, с самой ее основой - национальным генетическим кодом истории. И этот идеал полностью совпадал с идеалом пролетарскости ортодоксального марксизма, для которого само собой разумеющимся было не только то, что "рабочие не имеют отечества", так как "у них нельзя отнять то, чего у них нет", но и то, что посредством завоевания политического господства пролетариат должен "подняться до положения национального класса, конституироваться как нация"19 и тем самым собой преодолеть всякое национальное различие, нацию как таковую.

Эта идея-идеал, как показала последующая история, оказалась на корню утопичной. Нация и национальное в истории не может быть преодолено классом и классовым точно так же, как цивилизационная историческая реальность не может быть преодолена формационной. Классы не могут преодолеть в себе то, что делает их классами определенной локальной цивилизации и неотъемлемой частью цивилизационнообразующего субъекта - нации. Всякая попытка преодолеть в себе национальное оборачивается геноцидом против собственной нации и, в частности, против себя самого, против той части в себе, которая делает любой класс, включая сюда и сам пролетариат, составной частью более широкого и несравненно более фундаментального образования, чем любой класс любого общества - нации.

Нация принципиально непреодолимый для класса и классовой борьбы субъект истории. Средствами классовой борьбы можно преодолеть другой класс, но не нацию. Нация преодолевается другой нацией. Другой культурой, другой цивилизацией, ибо она субъект другой исторической реальности и логики истории - цивилизационной.

Все это многое объясняет в позиции Н.И. Бухарина, высвечивая третью составляющую в большевистской социально-классовой вивисекции, которой была подвергнута социально-классовая структура российского общества, а в итоге русская нация. Суть ее сводится к нечто большему, чем просто к преодолению буржуазности и вместе с тем к нечто совершенно иному, чем просто к достижению тотальной пролетаризации общества. В самом деле, с одной стороны, выработка нового коммунистического человечества из человеческого материала капитализма не ограничивается уничтожением ранее господствовавших классов. Классовое "принуждение" переносится и на самих трудящихся, на сам правящий класс - пролетариат и совершается до тех пор, пока он носит на себе печать "товарно-капиталистического мира". Следовательно, по сути, все слои и классы, вся социально-классовая структура общества подлежит "исправлению" с целью достижения истинной пролетарскости.

Но, с другой стороны, истинная пролетаризация общества достижима лишь в той мере и тогда, в какой и когда пролетариат "конституируется в нацию", в какой преодолевает в себе все спецификации того буржуазного общества, могильщиком которого он является. А он им является и в той мере, в какой преодолевает в себе и во всем обществе его национальное начало. Пролетариат просто не может справиться со своей исторической миссией социального освобождения человечества без освобождения себя и всего общества в целом от национального многообразия, без социально-классовой и этнокультурной унификации. Ведь пролетариат не просто могильщик буржуазии и буржуазного общества, но и главный субъект строительства новой общечеловеческой цивилизации, построенной на принципах преодоления всех и всяких не только социально-классовых, но и этнокультурных различий. Последние, согласно марксизму, вообще чуть ли не автоматически преодолеваются вслед за социально-классовыми различиями. Поэтому достаточно преодолеть социально-классовые, как тотчас же за ними и на их основе будут преодолены и национальные. Вот, собственно, почему направленность на крушение буржуазного общества и буржуазных классов становится больше, чем только социально-классовой, она приобретает еще и этнокультурный характер, направленность на разрушение развитым именно буржуазным обществом национального начала истории.

В конечном итоге борьба против буржуазных классов российского общества обернулась борьбой со всеми, кто был носителем цивилизационной, исторической, культурной и духовной основы и специфики России - основ и специфики исторической и национальной России. Сказанное хорошо иллюстрируется реальной историей России после Октября 1917-го. Под каток русской революции попало не просто дворянство, офицерство, буржуазия, интеллигенция, казачество, а позже в период коллективизации - крестьянство, а русское дворянство, русское офицерство, русская буржуазия, русская интеллигенция, русское казачество и русское крестьянство. В отличие от пролетариата - это все слои, в наибольшей степени укорененные в России, в основах ее идентичности как исторической и национальной России. А потому и русское во всех этих слоях общества преодолевалось не как имя прилагательное, а как имя существительное, в качестве того, что в первую очередь и подлежало преодолению вместе с их социально-классовой спецификацией. Всему этому способствовало еще одно принципиально важное и одновременно с этим трагическое обстоятельство, многое объясняющее в нашей истории, начиная с Петра I - русофобия20. Это не просто критическое, а неоправданно критическое отношение к русскому народу, доходящее до скрытой или даже открытой ненависти к нему, вплоть до отрицания за ним всякой продуктивной и самостоятельной исторической, культурной и духовной миссии в истории.

Именно Петр I, впервые наводнив русский господствующий класс инонациональным, предварительно не ассимилированным элементом, способствовал не только исторической модернизации страны, но и определенной денационализации, и прежде всего властвующего субъекта России, ее наиболее интеллектуально нагруженных слоев населения. Произошло то, что впоследствии было осмыслено как "культурное расщепление нации" - разделение нации на просвещенный слой и народ, как на противостоящие друг другу не просто разные социально-классовые, но и разные цивилизационно-культурные силы.

Это противостояние не стоит преувеличивать, но оно не только было, но и составило суть одного из парадоксов русской жизни и истории, в данном случае порожденного именно петровскими реформами. Они впервые хаотизировали основы идентичности страны, введя в основу ее субъектной базы ген противопоставления по принципу "свое, но чужое", "чужое, но свое". Это парадоксальное и во многом чисто русское явление, которое возникло при самом активном участии инонационального элемента: самоотрицание основ своего исторического, культурного и духовного бытия как чужого, несмотря на то, что оно в итоге все-таки оказывалось своим. Но это, как правило, познавалось уже в актах отрицания исторической и национальной России.

Но легкость, да и массовость такого самоотрицания в большей степени определялись все-таки тем, что отрицанию подлежало как раз то, что и не является "своим", с чем себя до конца не идентифицируют - историческая и национальная Россия. Русофобия - это проблема до конца не национализированной Россией части России. Именно наличие в России до конца не идентифицирующего себя с Россией субъекта, включая сюда и инонационального, является самым глубинным источником, постоянно подпитывавшим и подпитывающим национальную оппозицию к русским и России, включая сюда и оппозицию самих русских к своей русскости и к российскости в России.

Начав свое движение с исторической модернизации России Петром Великим, тоненький ручеек русофобии постоянно пробивался в истории России в самые критические ее моменты и проявлял себя с тем большей разрушительной силой, чем с большими проблемами и противоречиями в своей истории сталкивалась Россия. Подлинным апогеем этого процесса стал Октябрь 1917-го, в небывалых масштабах выплеснувший на Россию и великую нацию идеологию их преодоления в истории - русофобию. Она стала своеобразным идеологическим обоснованием не просто произвольного, а любого отношения к историческим судьбам русской нации, оправданием такого отношения к ней ее мнимой исторической неполноценностью.

О распространенности нравов такого рода среди большевистских вождей свидетельствует М.М. Пришвин - один из самых искренних и лиричных русских писателей первой половины XX века. "Был в Москве у Каменева, говорил ему о "свинстве", а он? вывел так, что они-то (властители) не хотят свинства и вовсе они не свиньи, а материал свинский (русский народ), что с этим народом ничего иного не поделаешь"21. Сказанное объясняет само основание логики отношения "народных комиссаров" к России "как к материалу для опыта". "Русский народ для них, - писал в сердцах А.М. Горький, - та лошадь, которой ученые-бактериологи прививают тиф для того, чтобы лошадь выработала в своей крови противотифозную сыворотку. Вот именно такой жестокий и заранее обреченный на неудачу опыт производят комиссары над русским народом"22. С ним можно делать больше, чем все, что угодно, так как он больше чем достоин всего этого. Есть прямая зависимость между геноцидом собственной нации, попытками продолжить ее историю на вненациональной основе и идеологическими инсинуациями по поводу ее субъектной неполноценности в истории - исторической, культурной, духовной. В истории они всякий раз предшествуют и идеологически обосновывают исторический погром нации.

Таким образом, за тотальностью классовой борьбы, последовавшей за Октябрем 1917-го и залившей евразийские просторы России реками крови, необходимо видеть и другую, более глубокую историческую реальность цивилизационную, тотальность не классового, а цивилизационного противостояния в России, цивилизационной борьбы между национальной и вненациональной Россией. Между той, которая была за историческую и национальную Россию, и той, которая была против нее, для которой Россия была не высшей самоцелью исторического творчества, а лишь средством для мировой революции и становления новой общечеловеческой цивилизации, построенной на принципах цивилизационной унификации всего человечества. При такой исходной установке Октября 1917-го его антирусская и антироссийская направленность, особенно в первые двадцать лет после революции, была неизбежной. Вот почему геноцид против собственной нации после революции нарастал по мере того, как революция набирала свою антицивилизационную направленность, направленность на преодоление России как России.

В частности, гражданская война в России 1918-1922 гг. не была бы тем, чем она стала в отечественной истории, если бы была только войной классовой, пролетариата и буржуазии - формационной. В ней была еще одна, более фундаментальная и на этой основе более разрушительная составляющая цивилизационная: война двух тенденций в цивилизационном развитии России собственно российская и антироссийская. Она в итоге и превратилась в главенствующую в истории России, определив характер ее исторического развития почти на все XX столетие. И этим и Октябрьская революция, и последовавшая за ней гражданская война радикально отличаются от всех им предшествующих в мировой истории, так как ни одна из них, включая сюда и Великую Французскую революцию 1789-1794 гг., не ставили перед собой задач изменения типа локальности цивилизации. Французская революция стала революционным преобразованием формационных, но не цивилизационных основ Франции, средством овладения новыми формационными качествами общества, а не средством преодоления Франции как Франции, основ локальности ее цивилизации, а в итоге средством превращения Франции в иную страну, с иными цивилизационными основами истории.

Все совершенно иначе сложилось в России и только потому, что она была втянута в режим исторического развития, основанного на вненациональных исторических смыслах, целях и ценностях существования в истории. Разумеется, с двумя цивилизационными тенденциями в развитии России российской и антироссийской тесно переплелись тенденции социально-экономического освобождения человека труда, связанные с поиском новых формационных качеств общества. Но они не перекрывали собой реальности цивилизационных, действием которых в первую очередь и можно объяснить крайнюю степень ожесточенности гражданской войны. "Она произошла не потому, - как писал бесконечно много размышлявший на эту тему В.В. Шульгин, - что помещики хотели спасать свои имения, а потому, что они хотели спасти свою родину"23. И это принципиально важное обстоятельство, как правило, ускользает при анализе причин возникновения гражданской войны, при объяснении самого ее исторического характера и сути. А они с необходимостью должны содержать цивилизационную составляющую.

С высоты нашего времени и исторического опыта не вызывает никаких сомнений: у Белого движения была своя историческая правда - правда национально ориентированной России, тех сил, которые в итоге хотели сохранить российскую цивилизацию в качестве российской и, следовательно, более тесную связь преемственности со всей предшествующей историей России. Оно не смогло, и это необходимо подчеркнуть, в том масштабе, как Красное движение, ассимилировать идею социальной справедливости, но оно справедливо противостояло планам радикального изменения российской цивилизации фактическому ее упразднению. Большевизм и не скрывал своих исторических намерений на этот счет, но мало кто представлял тогда, чем все это обернется для национального тела и духа России - тотальным изгнанием из национальной истории национального начала и вслед за ним чудовищной цивилизационной катастрофой, затронувшей все, что тогда было Россией и что было в России и, в первую очередь, саму жизнь человека.

Демографическая цена Октября 1917-го непомерно высока. Всякая революция что-то стоит обществу. Но в том-то и трагедия Октября 1917-го, что его человеческая цена - отражение не только, да и не столько формационной его составляющей, сколько цивилизационной и их совпадения в одном историческом пространстве и времени. И суть трагедии даже в нечто ином - в том, что цивилизационная составляющая человеческой цены Октября 1917 в основе своей обессмысливается историческим бессмыслием цивилизационного переворота, навязанного российскому обществу Октябрьской революцией.

Россию нельзя победить, ее можно только уничтожить. Локальная цивилизация - это абсолютный максимум истории, ее неуничтожимая основа, преодолеваемая вместе с преодолением самой истории, ее цивилизационнообразующего субъекта, в данном случае русской нации. А потому локальная цивилизация обречена на победу, и весь вопрос в этой связи лишь в том, когда и какой ценой, а цена была непосильной для нормального течения исторического процесса.

Так, для сравнения, если в I Мировую войну офицерский корпус России потерял свыше 50 тысяч человек, то в гражданскую - в 2 раза больше, 100 тысяч. А в целом с 1917 по 1922 г. погибло (то есть за вычетом естественной смерти) - 13,4% от общей численности населения страны. Это не менее 19,8 млн. человек. В пятилетие коллективизации - раскрестьянивания русского крестьянства - 4,5% населения, или 6,9 млн. человек. Урон был нанесен не только количественный, но и качественный, судя по тому, что для восстановления демографических потерь коллективизации понадобилось 5 лет, в то время как для несравненно больших потерь Великой Отечественной войны - 9 лет. Наконец, сталинский террор, унесший с 1934 по 1938 год 0,5% от общей численности населения страны, или не менее 0, 7млн. человек.

В этой связи не совсем адекватной выглядит особая, совершенно болезненная сосредоточенность, прежде всего в публицистике, на сталинских чистках конца 30-х годов. Ведь в 1918-1922 гг. погибло в 30 раз, а в 1929-1933 гг. в 10 раз больше людей, чем с 1936 по 1938 год. Но многое объясняет в такой избирательности акцентов внимания к проблеме большевистского террора его разная социальная и политическая направленность в разные периоды советской истории. Не во всей, но в большей своей части террор конца 30-х годов коснулся как раз тех, кто в свое время был властью в России и над Россией, стоял у начала организации и осуществления всех репрессий в стране, ставших составной частью цивилизационной катастрофы России. Иными словами, он коснулся как раз тех слоев российского общества, субъект-носителей теории и практики большевистского отношения к России, которые обнаруживают поразительную общность в самих архетипах своего отношения к России с современными радетелями общечеловеческих ценностей, их доминирования над национальными. Не потому ли и такая сосредоточенность на сталинских чистках конца 30-х годов, что они коснулись не только социально, не только идеологически, но и персоналистически очень близких людей, коснулись не "чужого", а своего, "родного". Впрочем, это тоже часть России, хотя и несколько иная, но в то же время и своя цена, которую заплатила Россия за хаотизацию своей истории - цивилизационной исторической реальности и логики исторического развития.

Таким образом, после Октября 1917-го вопрос встал не больше и не меньше, как о формировании на евразийских просторах России принципиально нового исторического субъекта для принципиально новой цивилизации с принципиально новым генетическим кодом истории - принципиально вненациональным. Базой этого процесса стало уничтожение целых классов и слоев российского общества, наиболее укорененных в российской истории, культуре, духовности, интеллектуально и творчески наиболее нагруженных и действенных, с наиболее развитым национальным сознанием, а потому и наиболее идентичных исторической и духовной специфике России. Очевидно, это была лучшая часть генофонда нации. Но и это еще не все. Оставшаяся часть нации была накрепко повязана с вненациональными смыслами, ценностями и целями бытия в истории в масштабах неприемлемых для гармоничного существования нации, разрушительных для самих основ ее существования в истории. Закономерным итогом всего этого стало то, что не могло не стать: колоссальная историческая дезориентация нации, слом основ ее национальной идентичности - исторической, культурной, духовной, полная хаотизация пространства национальной жизни как национального. Все это признаки разрушения русской нации как нации, которые и втянули ее в цивилизационную катастрофу.

Весьма разительным контрастом отношения большевизма к основам национального бытия русской нации и России стало их отношение к иным нациям России и даже к крайностям их национального самосознания - национализму. Он просто оправдывался с позиций весьма сомнительной применительно к России идеи неравноправности национализма угнетаемой и угнетающей нации, которые, если строго следовать букве ленинской мысли, неравноправны уже только потому, что первая в условиях России маленькая, а вторая, русская большая. Национализм остается национализмом, будь то большой или маленькой нации. И для того, чтобы противостоять национализму угнетающей нации, для этого нет необходимости вооружать себя идеями своей национальной исключительности и претендовать на какие-то исключительные права в своих отношениях с большой нацией. Здесь клин не выбивается клином. Проблема решается иначе - защитой своих прав быть нацией и нацией равноправной с любой другой нацией во всех отношениях и измерениях жизни, а не нагнетанием националистической истерии малых наций и, тем более, оправданием их национализма.

Но его оправдание и поддержка как национализма оказались не случайным эпизодом в истории большевизма, который активно искал союзников в борьбе с царским режимом. И, судя по всему, его нисколько не смущала не только антирежимная, но и антироссийская и даже антирусская суть национализма так называемых "национальных окраин" России. Солидаризируясь с ним, большевизм обнаруживал и свою антироссийскую и антирусскую суть, неотделимую от природы большевизма и в той мере, в какой он рассматривал российское и русское начало российской цивилизации в качестве главных препятствий на пути продвижения к мировой пролетарской революции - к новой общечеловеческой цивилизации. Как показали последующие события, антироссийские и антирусские настроения сполна были использованы не только для развала царской России, но и в борьбе с Белым движением. "Не забывайте, - писал по этому поводу большой знаток национального вопроса И.В. Сталин, - что если бы мы в тылу у Колчака, Деникина, Врангеля и Юденича не имели так называемых "инородцев", не имели ранее угнетенных народов, которые подрывали тыл этих генералов? - мы бы не сковырнули ни одного из этих генералов"24.

Широкое эксплуатирование тезиса об "угнетенных народах" царской России и связанного с ним идеологического обоснования и оправдания их национализма, постоянное проталкивание всего этого через всю советскую, а теперь и постсоветскую историю России, более того, попытка рассматривать историческое и национальное пространство теперь и советской России через призму "угнетенных народов" и исторической правомерности их национализма все это требует более внимательно и от этого более критически отнестись ко всему комплексу озвученных идей. Похоже, ленинские идеи превратились в очень удобное идейное обоснование и оправдание антироссийских и антирусских настроений "национальных меньшинств", для реабилитации и одновременной реанимации их национальных комплексов в любой момент истории России. Однако есть самые серьезные основания сомневаться в справедливости рассматриваемой системы идей, поскольку их системообразующее основание - идея об угнетающей русской нации и угнетаемых всех остальных выглядит больше чем сомнительной.

В доказательстве нуждается уже сам факт, что русская нация как нация была угнетающей все остальные. В каком смысле угнетающая? В социально-экономическом? Так русский народ был основной тягловой силой Российской империи, ее становым хребтом. И эту функцию на себя не мог взять никакой другой этнос царской России. В этом смысле он эксплуатировался государством не меньше, чем все остальные, а, пожалуй, даже и больше. И, кроме того, надо определиться, в какой степени нерусские этносы угнетались своими этнически выраженными угнетателями, а в какой пришлыми, прежде всего, в лице царской администрации. Последняя строила свои отношения со всеми этносами России, как правило, опосредованно, через отношение к ним их политической, экономической и культурной элиты, которой предоставлялась возможность сохранять и развивать традиционно сложившийся строй отношений, жизни и быта. И это был принцип, и очень разумный принцип, отношения царской администрации с нерусскими этносами, который, с одной стороны, позволял сохранять за ними их культурно-национальную автономию, жить в соответствии со своими исторически сложившимися принципами жизни, а с другой - активно интегрировать элитные слои всех этносов России в русско-российскую цивилизацию.

Историческая справедливость сказанного не позволяет квалифицировать поведение царской администрации, не говоря уж о самом русском народе, в национальном вопросе, как поведение с какой-то особой повышенной национальной агрессивностью. И если она как просто агрессивность и была, то в большинстве случаев определялась интересами сохранения империи - единой и неделимой России. А это, как показала последующая история, тоже историческая ценность и, как всякая ценность, тоже чего-то стоит. Но главное заключается в другом: в России не сложился, как в Европе, этнокласс, который в период ее колониального распространения эксплуатировал другие нации как нации. Россия строила с другими нациями общую вместе с русскими российскую государственность, исходя из принципа неукоснительного соблюдения первичности прав каждого народа на определенный образ жизни и свою национальную самобытность.

Россия сосуществовала со всем своим этническим многообразием. Европа его ассимилировала или эксплуатировала. В конце концов, если Россия действительно была "тюрьмой народов", то почему многие этносы добровольно вошли в ее состав? В тюрьму добровольно не входят. Значит, в России было нечто, что создавало не только проблемы и противоречия, но и то, что способствовало их разрешению. И это нечто было связано, прежде всего, не с угнетением большой нацией нации маленькой, а с ее защитой в истории. Именно это позволило России стать Великой Россией, сохранить в себе ровно столько этносов, сколько она приняла в себя, не превращая историческое пространство России в пространство перманентных и самоубийственных национальных конфликтов.

Это отношение к проблеме в принципе, хотя, разумеется, в царской России было все, что могло быть в таком многонациональном и уже только в силу этого в таком сложном и многопротиворечивом государстве, как Россия. Она не была и не могла стать осуществленным раем на Земле ни для одной населявшей ее нации, включая сюда и саму русскую. В России было все, что было во всем мире того времени, в том числе и национальные противоречия. Но встать на путь обвинений во всем этом, во всех бедах других народов России только русскую нацию и, тем более, представить ее в качестве угнетающей все остальные, значит очень покривить против исторической правды, против истинной природы межнациональных отношений России начала века. Но именно так и поступили теоретики большевизма, институализировав на многие годы своеобразный принцип презумпции изначальной виновности именно русской нации и русской государственности - вообще всего русского в исторических проблемах и бедствиях других народов России, в самом их фактическом неравенстве - экономическом, социальном, политическом, культурном, складывавшемся исторически и к которому русский народ не имел никакого фактического отношения.

На это обстоятельство стоит обратить особое внимание, так как фактическое неравенство наций стало очень удобным основанием для произвольного отношения к самой русской нации, для конституирования отношения к ней, как к "угнетающей" нации, для превращения ее на постоянной основе в исторического донора других наций. И это несмотря на то, что неравенство наций носит объективный характер и заложено в природе самой нации. Неравенство нации - это то, что в ряду прочего, делает их нациями, так как если бы было их полное равенство и во всем, то не было бы оснований для существования самих наций, того, что их отличает друг от друга. В этом отношении нация чем-то напоминает личность и личностное многообразие человечества.

Ведь личности, даже при всем равенстве стартовых жизненных условий, неизбежно оказываются личностями, не равными друг другу, и это неравенство носит объективный характер и заложено в природе самой личности. Попытка уравнять личности, поставив одну личность в неравное положение по отношению к другой для того, чтобы выравнить положение одной личности за счет другой, ничем хорошим, кроме как ущемлением интересов и прав ущемляемой личности, закончиться не может. Фактическое неравенство между личностями все равно будет воспроизводиться как фактическое, разве что теперь еще и на извращенной основе сознательного и произвольного насилия над личностью под внешне благопристойным основанием - достижения их мнимого равенства.

Точно так же дело обстоит и с нациями. Уравнять нации, а именно, поставив одну нацию в неравное положение по отношению к другой для того, чтобы выравнить положение одной нации в истории за счет другой, ничем, кроме как ущемлением интересов и прав ущемляемой нации, завершиться не может. Фактическое неравенство нации все равно будет воспроизводиться, ибо будет воспроизводиться инаковость генетического кода их истории и обусловленная его инаковостью национальная специфика, которая будет творить неравенство между нациями, как фактическое, во всех остальных сферах ее исторической жизнедеятельности. Нации принципиально неравны, поскольку неравно их прошлое, история, в которой они по-своему объективировали себя в своем историческом творчестве. Неравенство в историческом творчестве, в его объективных результатах порождает принципиальное и объективное неравенство в исторически сложившихся условиях жизни наций. Они не могут быть равными для разных наций, так как в этом случае у них должна быть одна единая история и, следовательно, она должны быть одной единой нацией.

Нации принципиально не равны не только по причине неравенства своего прошлого и исторически сложившегося настоящего - своего неравенства в прошлом и настоящем, но и обусловленного им неравенства потенциалов исторического творчества и развития, которые будут воспроизводить их неравенство и в будущем на постоянной основе. Постоянно будет воспроизводиться не просто их национальная специфика в культуре и духовности, этнопсихологических и бытовых особенностях, в иерархии ценностей повседневности, но и связанное с ними неравенство в формах и содержании исторического творчества, в самой его направленности и темпах абсолютно во всем, что делает их нациями в истории, что неизбежно придает их неравенству не только культурное и духовное, но и итоговое социально-экономическое и политическое измерение. Преодолеть неравенство во всем этом значит преодолеть сами нации, совершить насилие над историей и, прежде всего, над субъектной основой цивилизационной исторической реальности и логики истории - ее этнокультурным многообразием.

Равенство между нациями может быть только в одном - в их праве оставаться нациями, на свою инаковость, а значит на свою историю, в праве творить ее по своему образу и подобию - на свободу исторического творчества как национального. В этом смысле право на равенство нации в истории превращается не просто в право на свою специфику, историческую особость, но и в право на историческое неравенство. Оно, как это ни странно звучит, неизбежное следствие именно равноправности всех наций в истории, их самоценности как наций, самоценности их исторического творчества, которое, имея равные права на существование с историческим творчеством других наций, с необходимостью завершается в неравных исторических результатах, формирующих фактическое неравенство наций в истории.

Эти действительные истоки и диалектику фактического неравенства наций в истории следует иметь в виду активным ревнителям национальной справедливости и особенно тем из них, кто пытается решать все проблемы исторически сложившегося фактического неравенства наций самым простейшим, но от этого не самым оптимальным и справедливым путем - посредством превращения одной нации в вечного исторического донора всех остальных. Иначе говоря, с помощью своеобразного неравенства наоборот, которое, однако, в отличие от естественно сложившегося, есть плод идеологически обоснованного, а потому сознательно организованного насилия над нацией, которая, как якобы угнетающая все остальные, ставится в заведомо неравные условия по отношению ко всем остальным, превращается в средство их выживания в истории. Именно такая идейная установка легла в основание отношения к русской нации со стороны победившего большевизма, став краеугольным камнем всей национальной политики вообще и так называемого интернационализма, в частности.

В ленинской интерпретации "интернационализм со стороны угнетающей или так называемой "великой" нации", которая, опять-таки в ленинском понимании, является почему-то "великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда" и, судя по всему, иным образом великой русская нация быть не может. Так вот, интернационализм со стороны русской нации "должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически". Для преодоления этого фактического и, как было показано выше, неизбежного и постоянно воспроизводящегося неравенства необходима политика возмещения "своим обращением или своими уступками по отношению к инородцу"25. "Свое обращение" и "свои уступки" неизбежны в межнациональных отношениях, если, конечно, есть желание сохранить их в качестве отношений. Но почему это должно делаться только с одной стороны? Межнациональные отношения - это отношения, в которых нет привилегированных сторон. Это улица не с односторонним, а двухсторонним движением, в котором обе стороны обречены на "взаимообращение" и "взаимоуступки". Такова природа гармоничных отношений вообще и межнациональных прежде всего.

В частности, нельзя быть в России, ее неотъемлемой частью и одновременно с этим независимым от нее, от того, что делает ее Россией. А делает ее Россией, прежде всего, русская, а не какая-то иная нация России. В этом смысле быть независимым от России значит не только выйти из союзных отношений с русской нацией, но и не считаться с особым положением русской нации в России, вытекающим из ее особых отношений с Россией, как россияобразующей нации. Пребывание в составе России неизбежно накладывает определенные ограничения на тех, кто идентифицирует или хочет идентифицировать себя с Россией, с тем, чем является Россия в своей действительной исторической, геополитической, культурной и духовной сущности. А она при всем своем этническом многообразии все-таки остается Россией.

И это надо понимать однозначно: Россия - государство не одних только русских, но русских прежде всего; не одной русской истории, но истории с русской сущностью; не одной русской культуры и духовности, но культуры и духовности на русской основе; не одних только русских интересов, но с их русским историческим итогом.

В этом смысле степень россиизации и, следовательно, идентификации с Россией объективно будет определяться степенью русификации, степенью близости к русской нации, к ее истории, культуре, духовности, к самому русскому способу проживания себя в истории и истории в себе. И это никого не должно настораживать, ибо речь не идет о какой-то насильственной русификации кого бы то ни было. Речь идет об объективных основах идентичности России как России, которая тем больше становится российской, чем больше становится русской, чем больше базируется на принципах исторической и национальной России. Нельзя быть в России, с Россией и для России и одновременно с этим никак не определиться по отношению к русскому национальному началу, определяющим ее историческую и национальную суть как России.

Не понимать всего этого, всей этой диалектики русскости и нерусскости в России значит ничего не понимать в самой России, всей сложности и противоречивости исторического феномена России, сочетающего в себе абсолютно все в евразийском контексте и масштабе, но на русской основе и, соответственно, на основе идентификации себя в качестве исторической и национальной России. Попытка преодолеть исторические и национальные основы России, придать основам ее идентичности исторически и национально анонимный характер, ничем, кроме как разрушением России, закончиться не может, что, собственно, и подтвердил советский период истории России.

Ведь что такое СССР? В отличие от России это попытка продолжить историю России, но не на русской основе, а потому и с нерусскими историческими результатами, целями и смыслами пребывания в истории. И все это под знаменем безудержного и безграничного интернационализма, такой интернационализации основ национального бытия в истории, которая оказалась разрушительной для этих основ. Исторический итог - геополитический распад СССР, в котором национальная составляющая сыграла определяющую роль. СССР распался на национальной основе - на самой глубокой основе идентичности в истории и как раз через разрушение интернациональных скреп, скреплявших его в Союз. Этот печальный исторический опыт позволяет увидеть в феномене интернационализма, особенно в его пролетарской составляющей, в так называемом пролетарском интернационализме нечто принципиально иное, чем то, что раньше с ним ассоциировалось - сусальные представления о классовой солидарности или даже о дружбе народов.

В своей более глубокой и действительной сущности интернационализм предстает идеологией политической мобилизации всех вненациональных и уже только поэтому исторически маргинальных слоев общества, нацеленных на подавление и сокрушение основ всякой национальной жизни. В итоге всякой, ибо исходным моментом в развитии самих парадигмальных основ интернационализма является подмена национальных основ и ценностей жизни на вненациональные, в частности, классовые - полная стерилизация национального пространства истории как национального. По этой причине интернационализм предстает идеологией восстания всех беспочвенных сил общества против самых глубоких основ его идентичности в истории - национальных, одной из неявных, но именно поэтому и наиболее агрессивных сторон процесса денационализации национальных основ истории, ее цивилизационной хаотизации, при этом начиная с архетипических глубин истории.

В этой связи понятно, почему именно "лакей Смердяков был у нас одним из первых интернационалистов, и весь наш интернационализм получил смердяковскую прививку"26, выраженную антирусскую направленность. И он не мог ее не получить уже по своей вненациональной, а в итоге и антинациональной сущности, направленной на преодоление базовых форм национального бытия в истории. Вот почему интернационализм - это идеология исторического погрома основ цивилизационной исторической реальности, открытого насилия над главным субъектом цивилизационной логики истории нацией, а значит, и над самой цивилизационной логикой истории. Национальное и цивилизационное - это сообщающиеся сосуды истории, одно живет отраженным бытием другого, а потому и их развитие, и деградация оказываются взаимообусловленными. Интернационализм, покушаясь на национальное своеобразие основ общества и его истории, покушается на его цивилизационное своеобразие и основы. Разрушения, которые он вносит в живую ткань бытия любой нации в качестве разрушения его как национального, становятся разрушением основ ее цивилизации, ее бытия как цивилизационного.

Что же касается конкретно истории России, то после Октября 1917-го интернационализм во внутригосударственных рамках предстал, ко всему прочему, еще и "политико-идеологической экспансией малых этносов по отношению к основному этносу, социальная организация которого выступает несущей конструкцией государства и общества. Интернационализм был направлен в первую очередь против культурно-этнической самобытности, политико-идеологического самоопределения государствообразующего народа, связан с нивелировкой его культурных стандартов и мировоззренческих ориентиров", а порой и с практикой самоутверждения иных этносов "за счет шельмования национальной истории и традиций титульной нации". Не менее разрушительным он оказался и в вопросах государственного устройства России.

В самом деле, практика интернационализации общественной жизни приводит к чисто "механическому внутригосударственному взаимодействию между этническими образованиями по принципу: один народ - один голос, тем самым искусственно ограничиваются политико-культурные возможности развитых наций и обеспечиваются совершенно неправомерные преимущества наций, стоящих ниже по своему социальному уровню. На этой основе формируется ощущение своей культурно-этнической ущербности в развитой нации и незаслуженные амбиции, завышенные ожидания в малых этносах. Качество государственной и культурной жизни приносится в ущерб количеству ее участников. Интернационализм тем самым представляется философией и методологией чисто количественного измерения в национально-анонимном социальном пространстве"27. И кабы только этим. Он превратился в идеологическое обоснование открытого геополитического разбоя в историческом пространстве России.

А как иначе квалифицировать навязанное этногосударственное расчленение единого исторического и геополитического пространства России, такую суверенизацию взамен губернского единства России, которая, ко всему прочему, никак не считалась с реальным расселением русского этноса. Но при общем антирусском и антироссийском настрое Октября 1917-го это никого не волновало. Что такое геополитическое единство России и русской нации перед радужными перспективами мировой революции? Величина, которой спокойно можно пренебречь, тем более, если именно геополитическое единство России и русской нации является чуть ли не главным препятствием на пути тотальной интернационализации общественной жизни - основного условия тотальной пролетаризации истории и на этой основе успешного продвижения идей и практики мировой пролетарской революции.

В этом смысле безудержная суверенизация России, ее этногосударственное расчленение стало составной частью общего большевистского проекта разрушения цивилизационного единства России и ее цивилизационной логики истории как главных препятствий на пути становления новой общечеловеческой цивилизации, построенной на принципах классовой идентичности и исключительности, то есть на принципах, прямо противоположных тем, на которых действительно строится субъектная база любой локальной цивилизации.

Она имеет этнокультурное, а не социально-классовое происхождение. Нельзя цивилизационно объединить человечество на классовой основе. Классы приходят в историю вместе с новыми общественно-экономическими формациями и вместе с ними уходят из истории, а этнокультурные общности остаются и остаются в качестве единственно возможной субъектной базы именно цивилизационного объединения людей, цивилизационно связывающего все формации, превращая их в формации одной и той же локальной цивилизации, одного и того же цивилизационного субъекта - этнокультурной общности.

Таким образом, существует прямая зависимость между разрушением цивилизационного единства России на уровне единства ее субъектной базы и ультрауниверсалистскими проектами строительства основ новой общечеловеческой цивилизации на принципах, далеких или просто враждебных этнокультурной специфике России: вненациональных, классовых или, даже хуже того, инонациональных. И в том и в другом случае нельзя вогнать Россию во вненациональную логику исторического развития без разрушения национальных основ ее исторического бытия, в частности, без разрушения основ ее национального единства. Россия была и остается не случайным историческим конгломератом народов. В подавляющем большинстве случаев это исторически выстраданный, а потому исторически органичный союз наций, ставший основным средством их выживания в истории, надежным историческим домом, но с русско-российским фундаментом и несущими конструкциями. Последнее обстоятельство имеет принципиальное значение для понимания специфики основ единства России и его исторического правопреемника - СССР. Они имели принципиально разную субъектную основу.

Субъектное единство России до Октября 1917-го базировалось и развивалось на выраженном национальном начале, на русско-российской субъектной основе, благодаря которой все, что хотело сохранить себя в историческом пространстве России, должно было адаптировать себя к этой основе как национальной и тем самым становится составной частью субъектной базы российской цивилизации. Сохраняя свою полиэтничность и поликультурность, Россия сохраняла свое этнокультурное многообразие все-таки на русской этнокультурной основе, тем самым сохраняя себя как Россию. И это больше чем закономерно. Часть может быть только частью целого, может обрести себя в целом только при условии, если выражает в себе и через себя содержание целого. Иное их соотношение дисгармонично и связано с диктатом части над целым и ничем, кроме как разрушением целого, основ его целостности быть не может. Это и подтвердила историческая судьба СССР, который распался по этническому признаку как раз по причине ослабления единого этнокультурного основания целостности. И первый удар этому единству был нанесен Октябрем 1917-го, который, образовав СССР, предложил весьма противоречивую субъектную основу единства.

С одной стороны, на классовой основе, с полным преодолением национального начала истории, с другой - на национальной, но такой, которая связана с множественностью этнокультурных оснований единства, административно закрепленных этногосударственным расколом-делением России. Это противоречие в конце XX столетия на крутом вираже истории и взорвало цивилизационное единство СССР, которое оказалось не столько цивилизационным, сколько формационным и как раз по причине того, что большевистский проект нового субъектного единства России-СССР не предусматривал сохранения особого статуса русско-российского этнокультурного ядра. Он навязывался самой логикой истории, самим особым статусом русско-российского этнокультурного ядра в СССР. Но тот цивилизационно объединительный потенциал, который объективно содержало в себе русское национальное начало, не был использован в полной мере и до конца и как объединительный, и как национальный, и как цивилизационный.

Сперва он был отвергнут, а после размыт в плюральности национальных оснований единства, которым в итоге и было размыто само действительно объединяющее начало российской Евразии - русско-российское. Оно было взорвано исторически безответственным цивилизационным экспериментом большевизма, от которого больше всего пострадала сама Россия, ее цивилизационное и геополитическое единство. А оно имело реальные исторические перспективы, но не на плюральной, а на монистической этнокультурной основе, ибо всякое действительное цивилизационное и геополитическое единство в истории тяготится плюральными этнокультурными основаниями, оно стремится воплотиться и жить монистическими основаниями и формами цивилизационного и геополитического единства. Такова логика единства вообще и цивилизационного тем более. Это логика единства многообразия, которое, как его ни трактовать, находится в единстве в той самой мере, в какой оказывается многообразием единого основания, в какой исходит из единого начала, интегрированного в его структуру. Но именно поэтому, и это следует подчеркнуть особо, далеко не все, что было СССР, было способно на подлинно цивилизационное и геополитическое единство с Россией.

Слишком велико было этнокультурное многообразие, существовавшее на евразийских просторах России-СССР. Оно, как уже отмечалось, было не случайным многообразием неслучайного единства народов и культур. Но это было многообразие по-разному и в разной степени связанное с генетическим кодом истории России, а потому по-разному и в разной степени выражающим его в себе, вплоть до состояний, которые тяготились единством с ним и даже, как показали события в Чечне конца XX века, крайне враждебно настроенных по отношению к цивилизационным основам России, а потому и просто к России.

Пора осознать: России будет больше не там, где ее будет просто больше, а там, где ее будет больше как России. И это должно стать геополитическим императивом цивилизационного единства России. Впредь и далее на всю историческую перспективу своего существования Россия должна объединяться только с тем, что может стать Россией - быть Россией, с Россией и для России. Всякие иные представления о геополитических пределах России должны быть отброшены как разрушающие основы ее цивилизационного единства, как истощающие ее исторический потенциал как России и, прежде всего, ее главный потенциал - субъектный.

И последнее, на что необходимо обратить внимание, завершая анализ тех разрушительных изменений, которые осуществил Октябрь 1917-го в субъектной основе российской цивилизации, радикально деформировав, а в ряде случаев и разрушив ее этнокультурную и историческую суть. Речь идет об экспансии в новую, уже советскую элиту России-СССР инонационального субъекта. Само по себе это не хорошо и не плохо, это закономерно в таком многонациональном государстве, каким было Россия-СССР, элитная база которого именно поэтому не могла не рекрутироваться из самых различных этнических групп.

Речь не об этом, не о естественном в истории, речь о другом, противоестественном и от этого более трагическом. Во-первых, об историческом фоне, на котором происходила смена этнокультурной составляющей российской элиты и властной - политико-экономической, и духовной культурно-идеологической; во-вторых, о масштабах этой смены; в-третьих, и это главное, о содержании и конечных результатах смены элит, по сути катастрофы элитных слоев российского общества, ставшей одной из главных составляющих общей катастрофы, постигшей субъектную базу российской цивилизации, на много лет вперед предопределившей все злоключения советской и даже, теперь это становится очевидным, постсоветской истории России.

Ведь историю делают не фантомы, а реально существующие люди и среди них, прежде всего, те, которые образуют наиболее активную часть общества, ее элиту. Именно она в первую очередь и определяет лицо истории, саму историю. А потому социальное и человеческое качество элиты - это качество самой истории. Какова элита, такова история. Элита - это основная точка опоры истории, ее архимедов рычаг. Дайте истории подлинную элиту, и вы будете иметь подлинную историю.

В связи с этим еще раз особо подчеркнем: дело не в самой экспансии инонационального субъекта, не в том, что он был инонациональным, точнее, не только в этом, хотя и в этом тоже, но прежде всего в том, что он был вненациональным по отношению к национальным и историческим устоям России. Иными словами, этот субъект мог быть и инонациональным, но он обязан был стать национально ориентированным субъектом, адекватным историческим, национальным, культурным и духовным основам идентичности России, а не взламывающим эти основы с произвольных вненациональных или, хуже того, инонациональных позиций. Им должен был стать субъект, для которого Россия это абсолютный исторический максимум, высшая ценность и смысл исторического существования, а не средство для достижения неких более высоких целей и смыслов бытия, находящихся по ту сторону национального бытия в истории, а значит, и по ту сторону бытия в истории вообще. Он должен был стать национальным субъектом. Но этот субъект, и в этом суть великой исторической трагедии России в XX веке, оказался и инонациональным, и вненациональным одновременно. Тем самым в России произошел цивилизационный переворот в субъектной базе ее истории: в национальной истории России национальный субъект был заменен на вненациональный в масштабах, неприемлемых для норм гармоничного существования в истории, для сохранения самих основ исторической и национальной идентичности России как России.

Неизбежным итогом всего этого стал цивилизационный раскол России, ее субъектной базы на национальную и вненациональную Россию. В России конституировал себя субъект, оккупировавший в первую очередь элитные структуры общества и при этом полагавший, что в России он может руководствоваться любой логикой поведения в истории, вплоть до открыто антинациональной. В становлении этого нового для России субъекта инонациональный, нерусский элемент сыграл если не ведущую, то, бесспорно, далеко не последнюю роль, настолько очевидную, насколько и разрушительную по отношению к национальным, а потому и к историческим устоям России. Ибо историческое тем больше становится историческим, чем больше сохраняет и развивает себя в качестве национального. Оно, как историческое, не находится по ту сторону национального бытия в истории, оно и есть в первую очередь национальное бытие, основанное на этнокультурных константах истории, и, следовательно, на генетическом коде истории, на самых глубинных, цивилизационных основаниях истории. Вот почему всякая попытка преодоления исторического бытия как национального тотчас же оборачивается его преодолением как исторического, самой истории как истории определенного этноса, культуры, духовности, определенного способа проживания самой истории, то есть завершается разрушением истории.

С сожалением, но приходится констатировать, что именно такая вненациональная альтернатива исторического развития России восторжествовала на ее евразийских просторах. Именно на этой, по сути антинациональной идейно-теоретической платформе произошло объединение всех инонациональных сил, усилиями которых Россия и русский народ были превращены в проходной двор мировой истории, где их национальное и историческое лицо безжалостно топталось, по жесткому, но справедливому определению современника национальной катастрофы России П.А. Сорокина, "интернациональными подонками всех стран". Почему справедливому? Потому что их поведение по отношению к России и русскому народу было сродни поведению захватчиков в завоеванной, чужой стране, которую и как завоеванную, и как чужую просто не жалко. Потому что экспансия инонационального субъекта в историю России, в ее властную и духовную элиту шла параллельно с физическим уничтожением национально ориентированной элиты методами гражданской войны. Гражданская война обернулась для России не просто уничтожением буржуазии как класса, а национальной элиты и как национальной, и как элиты.

В этом смысле исторический фон, на котором происходила смена этнокультурной составляющей российской элиты, весьма удручающий с точки зрения глубины исторического трагизма: тотальный террор против всех социально-классовых сил, ассоциирующих себя с исторической и национальной Россией, дошедший до открытого геноцида против всех элитных слоев российского общества. При этом поражают масштабы смены национальной элиты на инонациональную. Они подстать масштабам просто завоевания страны, от которого, как и от всякого завоевания, неотделимы великие потрясения основ национальной истории. После Октября 1917-го Россия продолжила свою историю просто с другим элитным субъектом истории - вненациональным. У него, как вненационального, было уже инаковое отношение к России и русской нации, достаточно отстраненное и искаженное по сравнению с их действительной сущностью - и исторической, и культурной, и духовной.

Масштабная экспансия в историю России инонационального субъекта, смена на его основе национальной элиты России на вненациональную - это не очередная мифологема, которыми так изобилует понимание истории России, особенно советского периода. Это исторический факт, хорошо прослеживаемый в практике межнациональных отношений первой половины XX века, в частности, в русско-еврейских отношениях, которые, возможно, в рассматриваемом отношении являются наиболее показательными. По мнению Д.С. Самойлова, которому в этом вопросе нет никаких оснований не доверять, в истории России четко просматриваются две волны "зачинателей русского еврейства" дореволюционная и послереволюционная. В первой волне, так или иначе, но, в конечном счете, имело место "вживание еврейского элемента в сферу русской интеллигенции", в итоге ставшего неотъемлемым элементом русской культуры и русской истории - органичной частью России. Но после 1917 года "через разломанную черту оседлости хлынули многочисленные жители украинско-белорусского местечка, прошедшие только начальную ступень ассимиляции? не переваренные, с чуть усвоенными идеями, с путаницей в мозгах, с национальной привычкой к догматизму? Это была вторая волна зачинателей русского еврейства, социально гораздо более разноперая, с гораздо большими претензиями, с гораздо меньшими понятиями. Не переваренный этот элемент стал значительной частью населения русского города. Тут были? многочисленные отряды красных комиссаров, партийных функционеров, ожесточенных, поднятых волной, одуренных властью. Еврейские интеллигенты шли в Россию с понятием об обязанностях перед культурой. Функционеры шли с ощущением прав, с требованием прав, реванша. Им меньше всего было жаль культуры, к которой они не принадлежали"28.

Именно эта часть еврейства была в наибольшей мере востребована в эпоху "великих перемен". Именно их "непринадлежность" к русской культуре и на основе этого к исторической и национальной России определила и необычайно высокую меру их востребованности в деле слома основ русско-российской цивилизации и развитую в процессе этого слома необычайную агрессивность вообще и, в частности, в общем отношении к архетипам русской истории, социальности, культуры, духовности. И это понятно, чужого не жалко, ибо оно не свое, тем более, если именно оно лежит на пути экспансии собственного национального начала в истории, которое, как национальное, и в этом парадокс еврейства, может быть реализовано лишь в космополитических формах, в национально-стерильном историческом пространстве, лишь в пространстве предельной интернационализации истории.

Впрочем, парадокс имеет естественное разрешение: в силу именно неукорененности в той национальной почве, которая является господствующей в данной исторической среде, в ней можно жить, только ее преодолевая. И поскольку, как господствующую, ее нельзя преодолеть прямо, в иной национальной форме, она преодолевается опосредованно, во вненациональной форме - в формах космополитизма, интернациональной стерилизации национальной почвы истории. При этом, чем больше ее интернациональная стерилизация, тем более благоприятные условия возникают для реализации еврейского начала в истории как национального, которое, однако, от этого не перестает быть национальным, так сказать, само радикально не интернационализируется, а по-своему, всякий раз в новых формах национализируется.

Таким образом, призыв к радикальной денационализации других не завершается собственной радикальной денационализацией. И в этом еще один из парадоксов еврейства, который порождает вопросы относительно истинных мотивов еврейской активности в интернационализации исторического пространства бытия других наций. Ведь для автохтонных наций предельная интернационализация основ их бытия в истории оборачивается как раз преодолением этих основ в качестве национальных и вслед за этим самого бытия нации в качестве исторического - коллапсом национально-исторического бытия, всякого бытия в истории. Во всем этом проявляется глубинная национальная специфика еврейства, базовый способ его присутствия и активности в истории, исходный источник и, главное, основное содержание тех противоречий, которые порождаются в системе и практике его отношений с другими нациями. Все они результат попыток стерилизации чужого национального пространства как национального, вторжения в него с позиций крайне космополитизированных и интернационализированных форм исторической активности, разрушающих и замещающих всякое бытие в истории как национальное. Все это многое объясняет в самой логике поведения российского еврейства в русской революции, развитую ими бешеную инициативность в деле слома основ национальной идентичности русских и России, в их приверженности не только целям и задачам предельной и абстрактной интернационализации страны, но и к крайним средствам ее достижения.

С учетом вышеизложенного массовая экспансия еврейства в историю России, в частности, в ее элитную субъектную основу в ряде случаев не могла не принять уродливых форм, так как все-таки это была экспансия в пространство иной истории, культуры, духовности, иного исторического субъекта, имевшего особые исторические права и на эту историю, и на эту культуру, и на эту духовность, на их сохранение и развитие в качестве национальной истории, национальной культуры, национальной духовности. Все это предопределило саму природу и логику русско-еврейских противоречий на протяжении всего XX столетия, объективно обусловленных как масштабом и характером участия еврейства в разрушении цивилизационных основ истории России, так и последствиями разрушения именно архетипических основ социальности, культуры, духовности России, самого национально-русского способа их объективации в истории. При этом и масштаб, и характер их участия в русской революции, в осуществлении, прежде всего, ее цивилизационной составляющей были таковы, что это дает основание говорить о роли еврейства не в качестве "смазки в колеснице русской революции", а в качестве одного из ведущих ее колес.

Все это было очевидно уже для современников. Как свидетельствует П.А. Сорокин, "поведение многих и многих евреев, даже не коммунистов, а просто дельцов, в смысле хищничества и шакализма было безобразным". Никогда не защищая ограничения гражданских прав еврейства в прошлом, вместе с тем П.А. Сорокин не мог "признать правильным и ту фактическую привилегированность его, и ту фактическую эксплуатацию русского народа, которая выполняется сейчас значительными массами еврейства"29. При этом классик социологии XX века обращал внимание на то, что евреи менее всего пострадали экономически в процессе и результатах октябрьского переворота, значительная часть экспроприированных богатств перешла к ним же. Они меньше голодали, не говоря уж о том, что целый ряд самых одиозных функций в значительной мере выполнялись ими же.

В принципе, об этом же самом писал и политически вездесущий Н.И. Бухарин, для которого было само собой разумеющимся, что "во время "военного коммунизма" мы русскую среднюю и мелкую буржуазию наряду с крупной обчистим. Русский интеллигент, который в одно время фордыбачил, саботажничал и т. п., был почти выбит из позиций. Затем была допущена свободная торговля. Еврейская мелкая и средняя буржуазия заняла позиции мелкой и средней русской буржуазии? Приблизительно то же произошло с нашей российской интеллигенцией? ее место заняла кое-где еврейская интеллигенция, более подвижная, менее консервативная и черносотенная"30.

Каков же исторический итог уничтожения русской буржуазии, русского дворянства, русского офицерства и, как следствие всего этого, социального и культурного рассеивания русской интеллигенции? В этой связи стоит напомнить, что в течение многих лет после Октября 1917-го, весьма последовательно и строго проводилась еще и политика массового поражения в основных гражданских правах, вплоть до невозможности получения высшего образования для всех представителей так называемых "бывших", классово чуждых слоев населения, к которым позже, во время и после коллективизации было присоединено еще и кулачество. За всей этой классовой селекцией российского общества стояла более глубокая цивилизационная составляющая. И объективная суть ее очевидна: не допустить восстановления исторической и культурной преемственности в развитии России, не допустить в историю России национально ориентированного субъекта, элитного, укорененного в цивилизационных основах исторической и национальной России и именно поэтому способного продолжить историю России как России, а не как процесс революционного завоевания истории.

Объективный исторический итог социального и культурного рассеивания русской интеллигенции как русской - резкое, по сути, залповое освобождение субъектного исторического пространства России, и прежде всего элитного для действия не связанных никакими особыми историческими, культурными и духовными обязательствами перед Россией произвольных, а порой и просто случайных социальных сил. Вдруг ставшие свободными социальные страты были быстро заполнены маргинализированной массой, в том числе и инонационального происхождения, в котором, в частности, еврейская составляющая занимала совершенно особое место.

Ее более чем впечатляющим отражением стал хорошо известный национальный состав первого большевистского правительства и ЦК большевистской партии. ЦК партии, то есть высшая власть в стране первоначально состоял из 3 русских (включая сюда и В.И. Ленина) и 9 евреев. Следующий по значению правительственный орган - ВЦИК - из 42 евреев и 19 представителей других национальностей, в том числе и русской. Совнарком насчитывал 17 евреев и 5 лиц других национальностей. "Карающий меч революции" - московское ЧК на уровне своего руководства состояла из 23 евреев и 13 иных национальностей. Среди 556 высших большевистских руководителей, имена которых были официально опубликованы в 1918-1919 гг., 448 были евреями. Рассматриваемая тенденция сохранилась и во временной динамике. С 1917 по 1937 г. из 22 наркомов 17 были евреями; из 133 членов коллегии Совнаркома - 115; из 123 членов коллегии Наркоминдела - 106; из 20 членов Президиума Верховного Совета СССР - 17; из 59 руководителей ОГПУ 53; из 51 руководящего работника политуправления РККА - 50; из 40 членов управления Культпросвета - 40; из 8 членов руководства центральной прокуратуры - 8; из главных редакторов 12 центральных газет - 12. Даже в самый разгар сталинских чисток партии с 1936 по 1939 г. из 78 членов ЦК ВКП(б) - 61 был еврейского происхождения.

Такова фактическая и, надо признать, весьма впечатляющая сторона рассматриваемого вопроса. Она может кому-то нравиться, а кому-то нет, кто-то увидит в ней проявление одного из парадоксов истории, кто-то глубоко закономерное явление, кто-то часть "всемирного еврейского заговора", кто-то национальную месть за черту оседлости, кто-то выражение интернациональных и космополитических национальных комплексов, кто-то реализацию особого исторического потенциала особой еврейской нации. Правда, в двух последних случаях не совсем понятно, почему эти комплексы и этот потенциал должны реализовываться за счет преодоления другой нации, угнетения самого ее национального начала. Впрочем, все это, как и многое другое, в данном случае не так важно, не так важна интерпретационная часть рассматриваемого вопроса, тем более в ее крайностях. Важна именно его фактическая часть, которую при любой интерпретационной логике трудно отрицать.

Трудно оспорить главное - сам факт массированной экспансии, не ассимилированной спецификой российской истории, культуры, духовности инонационального, в частности, и еврейского субъекта в субъектную основу элитных слоев России. Этот факт имел место в истории и стал составной частью процесса становления принципиально нового исторического субъекта в историческом пространстве России - вненационального. В итоге после Октября 1917-го Россия вошла в историю с иным, вненациональным историческим субъектом. Его главная отличительная особенность, по сравнению с предшествующим: поразительная неидентичность архетипам социальности, культуры, духовности России в масштабах, несовместимых с самим национально-русским способом их проживания в истории. Масштабы этой несовместимости оказались экстраординарными и настолько, что дают основание говорить об особой роли инонационального субъекта в становлении вненационального субъекта постреволюционной России.

Национальную и историческую Россию, основы ее цивилизации и цивилизационной идентичности взорвала, в ряду прочих причин, и многонациональность России, еще точнее - тот инонациональный субъект, который не принадлежал России, для которой Россия была и оставалась вечным препятствием на пути собственного исторического и национального становления, для реализации порой просто собственных национальных комплексов. Отсюда и вечная конфронтационность с Россией, с российской сущностью ее цивилизации, вечная оппозиционность архетипическим основам, а значит, и особенностям ее социальности, культуры, духовности, вечное желание не адаптировать себя к ним, а их к себе, что неизбежно завершается в актах агрессии против основ национальной и исторической России. В иерархии ценностей вненациональной России они ничего не значат, больше и хуже того, как раз и образуют то в России и ее истории, что является, чуть ли не главным препятствием на пути ее исторического прогресса. При этом вненациональную Россию вовсе не волнует, что вместе с преодолением национальной и исторической России преодолевается сама Россия, напротив, это и есть конечный смысл всех ее безумных исторических усилий: преодолеть Россию как Россию, продолжить ее историю как историю НЕ РОССИИ.

Это абсолютная историческая утопия, но именно она стала знаменем целой исторической эпохи в истории России после Октября 1917-го, основным его историческим противоречием, навязавшим России наряду с формационным прогрессом чудовищный цивилизационный переворот - бегство от основ русско-российской цивилизации. В истории ничего не делается без людей. И главным субъектным исполнителем всего этого стала вненациональная Россия, втянувшая Россию в историческое пространство тягчайших цивилизационных потрясений, связанных с попыткой изменить сам генетический код ее истории, Россию как Россию. Это не могло не сказаться на судьбах самого русского народа. Еще до всех сталинских депортаций народов, заподозренных в национальном предательстве в Великой Отечественной войне, была предпринята массированная, не имеющая аналогов в мировой истории попытка депортировать сам русский народ из его же собственной истории, превратить национальную историю просто в иную - вненациональную. И это понятно, для новой, вненациональной истории нужен был новый, вненациональный субъект.

Вот почему за всеми революционными лозунгами и обвинениями в контрреволюции, за ожесточенной классовой борьбой, уничтожением целых классов и сословий российского общества, за геноцидом расказачивания и раскрестьянивания, за тягчайшей гражданской войной и никак не преодолеваемым гражданским расколом общества, перманентными сталинскими чистками - за всем, что произошло и продолжает происходить с субъектной основой России, стоит нечто большее и нечто принципиально иное, чем только идея формационного прогресса общества, поиск новых формационных качеств и основ существования в истории.

За всем этим стоит более глубокое - цивилизационное основание истории, цивилизационный раскол субъектной основы России на национальную и вненациональную Россию, поиск последней новых, принципиально нероссийских цивилизационных качеств и оснований бытия в истории. За всем этим стоит идея цивилизационного переворота в России, преодоления цивилизационных основ ее бытия в истории как России.

Последовавшее после Октября 1917-го разрушение основ цивилизационной исторической реальности России - генетического кода ее истории и основного исторического субъекта как национального, не могло не сказаться на колоссальных деформациях самой логики исторического развития России. В своей цивилизационной части она претерпела радикальные изменения, во многом просто перестала быть аутентичной специфике России: превратилась в логику осуществления иного цивилизационного проекта - коммунистического, общечеловеческого. В нем российская составляющая находилась в прямой зависимости от общечеловеческой и, следовательно, преодолевалась как раз в той самой мере, в какой утверждались вместо нее, на основе ее разрушения или радикальной деформации основы иной цивилизационной исторической реальности, с иным генетическим кодом истории, с иным цивилизационным субъектом истории.

В этом смысле внутренняя логика исторического развития России превратилась в логику разрушения основ русско-российской цивилизации, преодоления исторической и национальной России. Она стала вненациональной и по сути, и по форме, и по содержанию, по основной своей направленности на строительство основ новой всечеловеческой цивилизации. Именно на этой основе логика исторического развития России стала логикой перманентных цивилизационных потрясений, с которыми связано потрясение основ истории, начиная с ее архетипических глубин - архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их объективации в истории. Попытка преодоления их национальной составляющей и составила сущность той логики исторического развития, которая стала господствующей на евразийских просторах России. По сути, она стала логикой преодоления Россией самой себя как России, логикой цивилизационного, а потому и исторического абсурда.

Мы сами загнали себя во вненациональную историческую парадигму развития: капитализм - социализм, через нее на постоянной исторической основе преодолевая Россию и как национальную, и как историческую. Классовое, формационное должно было вытеснить и заменить национальное, цивилизационное. До Октября 1917-го невиданное в истории противоречие когда формационными противоречиями истории пытаются заменить все остальные, цивилизационные, формационной логикой истории более фундаментальную, цивилизационную. Ведь историческая парадигма капитализм - социализм принадлежит к формационной логике истории, а историческая парадигма Россия - НЕ Россия - цивилизационной. В лучшем случае эти различия не осознавались, в худшем - игнорировались.

В итоге - сталкивание в историческом пространстве России двух исторических парадигм и логик исторического развития - формационной с цивилизационной с выраженной тенденцией вообще заменить первой, формационной вторую, цивилизационную. В итоге - исторический хаос, обрушивание страны в логику цивилизационных потрясений, которые навязывались ей в той самой мере, в какой формационной логикой стремились заменить цивилизационную, исторической альтернативой капитализм - социализм преодолеть саму Россию. В своих исторических поисках новых формационных качеств общества мы не только порядком заблудились в истории, но и умудрились потерять главное историческое качество, делающее нас тем, чем мы были, есть, будем и должны оставаться в истории - Великую Россию, основы нашей исторической, культурной и духовной идентичности. Метясь в капитализм и преодолевая его как формацию, мы попали в Россию и преодолевали ее как цивилизацию.

Мы загнали себя во вненациональную историческую парадигму развития и в другом смысле: предельно заузив и на этой основе извратив свою историческую перспективу, сведя ее только к формационной, до альтернативы капитализм социализм. Она была и есть, но она исторически преходящая альтернатива. Все, что принадлежит формационной исторической реальности, приходит в историю не навсегда, а на время. Навсегда в историю стремится прийти цивилизационная историческая реальность. Во всяком случае, она исчезает из истории последней, а вместе с ней и история как история ее базового субъекта - конкретной этнокультурной общности. Формации приходят и уходят из истории, а локальные цивилизации остаются, и остаются постольку и настолько, поскольку и насколько остаются в истории цивилизационнообразующие нации, насколько они утверждают себя в качестве таковых. За всякой формационной перспективой в истории стоит более фундаментальная и исторически непреходящая перспектива - цивилизационная, так как за ней стоит более фундаментальный субъект истории - нация. Мы же, связав свою историческую перспективу только с формационной, заложили в основание своей истории мину замедленного и чрезвычайно разрушительного действия, которая рано или поздно, но сработала бы, как только потеряла бы свою историческую актуальность историческая парадигма капитализм социализм.

Ее исчерпание автоматически становится исчерпанием исторической перспективы как таковой, обессмысливанием истории в целом. Так оно и произошло в конце XX столетия. Но так бы не было, если бы мы за всякой формационной перспективой видели главную цель и конечный смысл нашего пребывания в истории - идею Великой России, ее вечное воплощение в практике нашего исторического творчества и как формационного, и как цивилизационного. В истории России все преходяще, кроме самой России, всякий период ее истории есть только момент, а не вся история, только часть, но еще не вся Россия. А потому в истории России все проходит, но остается сама Россия. В пределах России всякая историческая перспектива упирается в Россию, есть ее и только ее перспектива как исторической и национальной России. Всякая попытка выйти за нее неизбежно обернется попыткой выйти в никуда - либо в историческое небытие, либо в исторический тупик. И так будет до тех пор, пока будет существовать Россия и нации, идентифицирующие себя с ней, сама возможность такой идентификации.

Всем этим противоречиям способствовало еще одно и в данном случае принципиально важное обстоятельство. С исторической парадигмой капитализм социализм мы связывали, если не все, то почти все основы своей идентичности в истории. Мы идентифицировали себя не с Россией, не цивилизационно и национально, а формационно и классово, то есть исторически опять предельно зауженно. По этой причине исчерпание исторической актуальности исторической парадигмы капитализм - социализм обернулось для нас нечто принципиально большим, чем только потерей исторической перспективы - потерей основ идентичности в истории. Мы оказались в ситуации потерянной нации потерянной страны в потерянной истории, потерянной лишь в той связи и настолько, в какой и насколько дистанцировали себя от основ своей подлинной и непреходящей идентичности - от основ исторической и национальной России.

Это тот исторический урок, который нам всем еще предстоит извлечь из нашей собственной истории: не бывает более глубоких и аутентичных основ идентичности в истории, чем те, которые определяются ее цивилизационными константами, в нашем случае архетипами социальности, культуры и духовности России - национальными архетипами. Иные рано или поздно, но взрывают историю, погребая под своими обломками саму историю.

Заложенные Октябрем 1917-го в основание логики исторического развития России противоречия между формационной, вненациональной и цивилизационной, национальной составляющими ее истории, проявили себя еще в одном историческом измерении - в мессианских комплексах, связанных с осуществлением коммунистического проекта. В этом заключается одна из его характерных особенностей - он не может быть осуществлен в отдельно взятой стране. Его исторический потенциал, сама историческая сущность и логика осуществления в истории могут быть реализованы только во всемирном масштабе, только если становятся сущностью и логикой исторического развития всех. По этой причине тот, кто входит в идейно-теоретическое пространство коммунистического цивилизационного проекта, автоматически входит в пространство его мессианских комплексов. Вот почему после Октября 1917-го Россия вошла в мировую историю в принципиально новом качестве, не в качестве исторической и национальной России, а в качестве "оплота всего угнетенного человечества" - с идеей мировой революции, новым цивилизационным проектом социального освобождения всего человечества.

Другой и принципиальной особенностью этого проекта является то, что его осуществление предполагает такое участие в социально-экономическом и культурном прогрессе других стран и народов, которое трудно совместить с защитой собственных национальных интересов. Идея мировой социальной революции, а позже мирового революционного процесса - это принципиально затратный проект, и в нем можно участвовать только при условии, если себя тратишь. И Россия-СССР занималась распылением своих человеческих и материальных ресурсов на постоянной исторической основе, жила исходя не из экономической целесообразности и предпочтительности собственных национальных интересов, а идеологическими иллюзиями мирового революционного процесса. Экономически мы ничего не имели от своей геополитической экспансии в мире, мы только теряли. И этот факт не требует доказательств, он требует оценки с позиций более адекватного понимания природы национальных интересов России.

В то время, когда Запад методами колониальной экспансии и неоколониальной политики отчуждал и концентрировал в себе материальные ресурсы почти всего мира, привлекая их для решения проблем своего собственного исторического бытия и развития, Россия-СССР, беззаветно преданная мессианской идее социального освобождения всего человечества, не считаясь ни с какими затратами, распыляла себя в социально-экономическом прогрессе других стран. В этой связи можно констатировать немало и в целом отрадных явлений в мировой истории XX столетия, которые состоялись благодаря или при прямом участии России-СССР. Достаточно упомянуть в этой связи хотя бы распад колониальной системы Запада, которая, конечно же, распалась бы и без участия СССР. Исторически она была обречена, но она распалась бы иначе, в иные сроки, с иным масштабом жертв и исторических последствий, если бы не активная антиколониальная позиция СССР. Но что все это стоило самому СССР, его народам?

Втягивая в пространство своего исторического бытия проблемы и противоречия иных цивилизаций и культур, СССР отягощал не только груз своей исторической ответственности, но и решение собственных проблем исторического бытия и развития. Вненациональная идея мировой социальной революции и вытекающая из нее идея поддержки мирового общественного прогресса входили в противоречия с собственными национальными интересами России-СССР, деформируя их реализацию в истории и в той самой мере, в какой подчиняли национальное вненациональным ценностям и целям бытия в истории, в какой национальное становилось средством для вненациональных форм существования в истории.

Незаметно для себя Россия-СССР стала пленником своего мессианского комплекса, навязанного идеей мировой социальной революции. Ее ценностные стандарты вырабатывались на основе исторического опыта конца XIX и начала XX вв., то есть в индустриальную эпоху развития капитализма. Но после начала современной научно-технической революции и особенно тогда, когда начали действовать ее основные социальные последствия, изменилась сама историческая реальность, система ее основных противоречий, которая стала иметь иное социальное происхождение, иную природу и характеризовать иную историческую реальность - постиндустриальную, с иными классовыми силами и действующими противоречиями.

Но, несмотря на все это, руководство СССР продолжало исходить и действовать из ложных представлений: если мир и изменился со времен Октября 1917-го, то не в своей сущности, а лишь в формах ее проявления. Отсюда и маниакальное упорство в отстаивании во внешней политике принципов, навязанных идеей социальной революции. Ее ценностные стандарты продолжали активно навязываться не только самому советскому обществу, которое, правда, без них перестало бы быть советским, но и другим цивилизациям и культурам, некоторые из которых не то что не могли их взять в качестве основания для руководства к исторически направленному действию, но и просто в них разобраться. Несмотря на все это, ставилась задача распространить опыт коммунизации России - российский опыт слома основ российской цивилизации на все человечество: загнать в прокрустово ложе универсальной человеческой цивилизации, построенной на принципах классовой идентичности и исключительности, все человечество.

Именно с этой, отнюдь не русской идеей мировой социальной революции, именно с этими задачами, отнюдь не российского происхождения была связана геополитическая и идеологическая экспансия России-СССР. Она воспринималась как экспансия России и русского национального начала, на самом деле не имея к ним ровным счетом никакого отношения. Подлинно русское национальное начало истории было подавлено еще на полях гражданской войны. Это была экспансия не исторической и национальной России, а обезумившей от революционного угара эпохи экспансия ее революционной составляющей, которая, как революционная, не имеет Родины, а имеет только ее комплексы. На основе революционной геополитической и идеологической экспансии Россия-СССР всерьез и надолго вошла в противоречие со своими собственными национальными интересами. Все XX столетие стало столетием противоречий, и порой кричащих, между национальным и интернациональным во внешней политике России-СССР. Но существуя на их острие, мы, естественно, нашли себе геополитических и идеологических противников по всему периметру современного мира, и прежде всего среди тех цивилизаций и культур, которые отказывались денационализироваться по коммунистическим рецептам.

И этот отказ закономерен, так как у коммунистического проекта, как цивилизационного, есть еще один и принципиально непреодолимый недостаток он противоречит законам истории в той их части, с которой связано становление и развитие локальных цивилизаций, самой цивилизационной исторической реальности и логики истории. В конечном счете, это противоречие обусловлено тем, что коммунистический цивилизационный проект, строго говоря, не является цивилизационным. Он формационный и лишь претендующий на то, чтобы стать цивилизационным через придание цивилизационного характера и масштаба формационным качествам общества, которые, в отличие от цивилизационных, легко поддаются унификации и универсализации.

Именно на их основе формируются предельно универсалистские представления о цивилизационной исторической реальности, как только всечеловеческой, призванной объединить всех и каждого на единых, общих для всех цивилизационных основаниях, под которыми, однако, понимаются основания истории в их формационном воплощении - власть и собственность, а не в цивилизационном - культура и дух, что в принципе не поддается унификации и универсализации, ибо живет своей неповторимостью и логикой индивидуализации в истории.

Именно поэтому в коммунистическом цивилизационном проекте никак не учитывается неизбежность многообразия локального воплощения цивилизационной исторической реальности. А она не учитывается еще и потому, что при становлении и развитии цивилизационной исторической реальности в расчет берется только классовый, а не этнокультурный субъект истории. Отсюда почти патологическое стремление не просто не считаться, а именно преодолеть национальное начало истории как главное препятствие на пути осуществления коммунистического исторического проекта как цивилизационного. И это понятно, реализация его предельно универсалистских и объединительных идей не может происходить на этнокультурной субъектной основе истории, а только на социально-классовой.

Все это делает труднореализуемой в научнообозримой исторической перспективе становление единой всечеловеческой цивилизации, объединяющей все локальные на основе единого генетического кода истории, единых архетипов социальности, культуры, духовности, единого способа их проживания в истории. При всех современных интеграционных процессах в мировой истории, она останется историческим пространством, в котором цивилизационное единство человечества всякий раз будет реализовываться в многообразии цивилизационных форм - оно будет единством многообразного, а не единством однообразного, хотя бы потому, что ни история, ни культура, ни духовность не склонны ходить единым строем, склонны к взаимодействию и взаимовлиянию, но не к унификации. А потому всякая попытка навязать человечеству единые цивилизационные стандарты и формы существования ничем, кроме как насилием над историей, над самой цивилизационной логикой истории завершиться не может.

Именно с такого рода аномалией в своем историческом развитии столкнулась Россия после Октября 1917-го, когда приступила к уничтожению основ локальности своей национальной цивилизации на основе реализации предельно универсалистских ценностей и стандартов исторического бытия коммунистического цивилизационного проекта переустройства всего человечества. В этом один из парадоксов этого цивилизационного проекта: он касался цивилизационного переустройства России лишь только постольку, поскольку касался цивилизационной перестройки всего человечества. Конечной целью была не Россия, а все человечество. Хуже того, для того, чтобы на цивилизационных принципах коммунизма объединить все человечество, предварительно необходимо было преодолеть все, что препятствовало такому объединению-единению. А таким препятствием неизбежно становилась историческая и национальная Россия, ее цивилизационная специфика. Так на основе всемирности коммунистического исторического проекта, как цивилизационного, разрушалась и хаотизировалась собственная цивилизационная специфика России, сама цивилизационная логика ее исторического бытия и развития.

Именно в этой связи и на этой основе коммунистический исторический проект, как цивилизационный, вошел в противоречие с самим собой как формационным: социально-экономическое освобождение России от капитализма, как общественно-экономической формации, стало осуществляться в связи и на основе освобождения ее от самой себя как России, от локальной специфики России как цивилизации. И это стало основным в содержании основного исторического противоречия России в XX столетии. В коммунистическом цивилизационном проекте идее Великой России уготовлена печальная участь: в идее мировой социальной революции идея Великой России не возрождается, а умирает, ибо уничтожению подлежит сама логика ее становления и развития и как Великой, и как России.

Итак, Октябрь 1917-го с цивилизационной точки зрения стал для России событием, положившим начало процессам ее преодоления в истории как России, источником полномасштабной цивилизационной катастрофы, затронувшей все, что было Россией и что было в России и, прежде всего, основы ее локальной цивилизации - генетический код истории, субъектную базу и саму цивилизационную логику истории. В итоге все это привело к формированию принципиально новой исторической реальности, нового субъекта, новых тенденций развития, много объясняющих в исторических парадоксах России XX века. Основной источник их происхождения - цивилизационный цивилизационная катастрофа России, потеря русскими и Россией основ своей исторической и национальной идентичности, их радикальная хаотизация.

3. ФЕНОМЕН РОССИИ XX ВЕКА:

ИСТОКИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАРАДОКСАЛЬНОСТИ

Парадоксальность истории России в XX веке - это исторический факт, но, несмотря на это, факт, поражающий своей парадоксальностью. В самом деле, нет ничего удивительного в том, что XX столетие началось для России с полномасштабного системного кризиса, с радикальных формационных изменений общества. Это было и в истории иных стран. Но разве не парадоксально, что полномасштабным системным кризисом, радикальными формационными преобразованиями общества ознаменовано и окончание столетия. В конце концов, цивилизационные перевороты и потрясения были и в истории других народов, крайне редко, но были. Но разве не парадоксально, что на протяжении одного столетия будущее России уже дважды связывалось с цивилизационными проектами ее осчастливливания в истории совершенно разной цивилизационной направленности - в начале века коммунистической, в конце банально эпигонской, западной, преимущественно англосаксонской.

Разве не парадоксально, что организатором и идейным вдохновителем всех исторических потрясений России и в начале века, и в его конце, в конечном счете, оказывалась собственная властная и духовная элита, хуже того, собственное государство, которое вело себя по отношению к собственному народу, как в завоеванной стране. Разве не парадоксально, что управление страной строится так, что всякий раз заканчивается вбрасыванием и страны, и нации в режим чрезвычайщины, в процесс исторического существования, основанного на принципах мобилизационной экономики, политики и идеологии. Парадоксальным является уже то, что в России чуть ли не всякое стремление к ее формационной модернизации, заканчивается стремлением преодолеть ее как Россию, попытками изменить сам тип ее цивилизации. Это уже грань исторического абсурда, граничащего если не с историческим преступлением, то, несомненно, исторической шизофренией. Это все равно, как если бы любая попытка личности овладеть новыми для себя личностными свойствами, всякий раз заканчивалась для нее радикальным и необратимым сломом основ ее идентичности, попыткой стать просто другой личностью.

Много, слишком много парадоксального в нашей истории XX столетия. Но она, несмотря на всю свою парадоксальность, имеет свою логику - логику своей парадоксальности. Ее суть определяется тем, что в России после Октября 1917-го произошло совпадение формационных изменений в ее истории с цивилизационными изменениями самой истории. Поиск новых формационных качеств общества был совмещен с поиском принципиально новых цивилизационных форм бытия в истории, с попыткой преодоления самой истории как истории России, с отказом от основ русско-российской цивилизационной идентичности, от основ национальной идентичности вообще.

России были навязаны принципиально вненациональные формы самоопределения в истории. То, с чем она впредь должна была себя идентифицировать - коммунистический цивилизационный проект,- принадлежало всему человечеству. А потому Россия, русский народ и союзные ему нации впредь должны были базировать свое историческое бытие не на основе саморазвития собственных русско-российских цивилизационных основ и специфики, не на базе собственной цивилизационной логики истории, а на общечеловеческой. В этом проекте сознание собственной самоценности, первичности собственных национальных интересов, исторических целей и смыслов бытия в истории должно было уступить место общечеловеческим в масштабах, разрушительных для основ национального бытия в истории.

И это несмотря на то, что общечеловеческие интересы, цели и смыслы бытия в истории, сама общечеловеческая логика истории - это только абстракция от реально существующей истории, ее действительного многообразия, от того общего, что в ней существует, но существует в богатстве многообразия своего конкретного воплощения, так, как оно, как общее, реально существовать не может. Есть принципиальное различие между общим в голове и его же реальностью в истории. В голове оно существует как абстракция, "в чистом виде", в самой истории - только как основание своего конкретного воплощения и бытия в истории и, следовательно, только в многообразии и через многообразие конкретного, которое превращает любое общечеловеческое начало в национально обусловленное бытие. И иным оно не может быть, коль скоро оно хочет быть объективно-реальным бытием, а не бытием только нашего сознания, ибо общее не существует само по себе вне отдельного, вне форм своего конкретного воплощения. Только в них, только через отдельное всякое общее обретает статус объективно-реального бытия.

В этом смысле общечеловеческие ценности и смыслы бытия в истории, сама общечеловеческая логика истории - это абстракция, реально существующая, но абстракция, на основе которой жить точно так же трудно, как трудно питаться абстракцией плода вместо реально существующего многообразия плодов - яблок, вишни, груш... Поэтому тот, кто попытается положить в основание своего исторического бытия, и тем более цивилизационного, общечеловеческие ценности, смыслы и логику истории, тот неизбежно обрекает себя на нечто странное, в высшей степени неожиданное в истории. На то, чтобы жить в исторической абстракции и исторической абстракцией, а в итоге - в режиме постоянных исторических потрясений, провоцируемых противоречиями между абстрактным и конкретным, общечеловеческим и тем, как оно реально существует в национальных формах своего воплощения, в которых и посредством которых оно только и может обрести свою реальность в качестве нечто общего всем формам своего национального бытия. Иных форм для своего реального существования общечеловеческое в истории обрести не может, ибо не может существовать помимо форм своего национального бытия в истории.

В своей действительности всякая попытка жить по общечеловеческой логике истории оборачивается банальной, но от этого не менее разрушительной попыткой жить просто иной национальной логикой, логикой иных цивилизаций и культур. По этой причине тот, кто пытается заменить логику национального бытия в истории на общечеловеческую, ничем, кроме как хаотизацией и преодолением своего бытия, как национального, реально закончить не может. Это и подтвердила история России после Октября 1917-го, которая стала историей тягчайшей борьбы общечеловеческих начал с национальными, интернациональных с русскими. Классовая борьба за социальную справедливость была доведена до борьбы с цивилизационными основами России, до пределов исторического абсурда - была превращена в борьбу с национальной почвой России, с основами идентичности русских как русских, России как России.

Начиная с Октября 1917-го, произошло нечто большее, чем совпадение формационных изменений с цивилизационными. Необходимость формационных изменений в России была превращена в цивилизационные изменения самой России, логика формационной модернизации была не просто совмещена с логикой цивилизационной модернизации, а превращена в логику самого радикального за всю историю человечества цивилизационного переворота. И суть дела в данном случае не в том, что есть принципиальные различия между тем, чтобы перейти от одной общественно-экономической формации к другой - это одна проблема исторического развития, и тем, чтобы выйти из одной локальной цивилизации и войти в другую. Хотя и в этом тоже, так как это уже совершенно иная историческая проблема - проблема гибели одной локальной цивилизации и зарождения новой и другой, с другим генетическим кодом истории.

Суть дела все-таки заключается в ином: формационные изменения в России были подчинены не столько собственной логике исторического развития, в частности, осуществлялись не столько по логике формационной и цивилизационной преемственности в связи и на основе развития России, сколько в связи и на основе ее преодоления как России. Все изменения в отношениях собственности и власти были центрированы на цивилизационные изменения, подчинены им как цивилизационным, то есть строительству новой цивилизации - общечеловеческой. Это многое объясняет в парадоксах истории России после Октября 1917-го. Она стала заложницей цивилизационного проекта преодоления России.

Именно здесь конечный источник, постоянно подпитывавший хронические сложности социально-экономического развития страны. В самом деле, где конечный источник непомерной идеологизации экономики? Откуда вообще происходит практика связывания экономических процессов с внеэкономическими в масштабах, разрушительных для самих основ экономической целесообразности? В частности, откуда безудержная политизация экономики? Это ведь не просто следствие безудержной политизации общества. И то и другое, в свою очередь, сами стали ценой, которую заплатило общество за попытку слома основ цивилизационного бытия России в истории. Экономика стала жертвой политики, а политика - жертвой коммунистического цивилизационного проекта разрушения исторической и национальной России. Без него невозможно было бы придать такой масштаб преодолению экономики в экономике. Оно просто не имело бы никакого смысла.

Смысловые компоненты, постоянно дестабилизировавшие социально-экономическое развитие страны, но оправдывавшие хронические трудности и проблемы их переходным, временным характером, задачами достижения высших социально-экономических ценностей новой цивилизации, имеют больше цивилизационное, чем формационное происхождение. В конечном счете, именно задача осуществления коммунизма как цивилизационного исторического проекта, превратила экономику страны в вечно переходную - в переходную от одного переходного состояния к другому, вновь переходному, в этих переходах окончательно запутывая экономическое развитие страны.

Где источник, доводящий до маниакального постоянства практику исторического творчества не считающейся со сложившимися формационными реальностями России, завышенных представлений о потенциале изменчивости самой социально-экономической ткани социума, с которым именно поэтому можно делать почти все, что заблагорассудится? Откуда стремление к постоянному ускорению социально-экономического развития, желание уже сегодня жить проблемами не завтрашнего, а послезавтрашнего дня? В чем причина навязывания обществу схем социально-экономического развития, которые не имеют серьезных оснований либо в социально-экономической и цивилизационной специфике России, либо в уровне их развития, а потому всякий раз взламывающих сложившуюся социально-экономическую и цивилизационную идентичность общества? Откуда вообще необузданная тяга к социальному экспериментированию, легкость перехода к непродуманному реформированию общества, отказа от одних и освоения новых социально-экономических тенденций и технологий развития? Откуда постоянное стремление начать жить как бы заново, предварительно измордовав экспериментами социально-экономическую реальность? Откуда неуважение к ней как к реальности, стремление преодолеть ее сразу и всю без остатка, отношение к ней как главному препятствию, которое подлежит уничтожению на пути к светлому будущему? Наконец, почему само это светлое будущее не окрашено в русско-российские тона, почему оно национально и цивилизационно безлико? Почему оно должно принадлежать России лишь в той связи и мере, в какой принадлежит всем? Почему Россия как Россия так отчуждаема от "светлого будущего" всего человечества, и является ли оно в этой связи будущим и России, если в нем она умирает как Россия? И так ли оно необходимо России, если в нем не будет места для самой России?

Все это вопросы, ответы на которые восходят к ценностным архетипам цивилизационного проекта преодоления России. Все, что есть Россия, уже только поэтому не стоит уважения и сохранения в истории. Все это подлежит тотальной дискредитации уже в сознании и на этой основе преодолению в истории, ибо то, что исчезает в сознании, после этого и на этой основе неизбежно исчезает и из самой истории. Есть прямая зависимость между дискредитацией сложившейся социально-экономической реальности как российской и самим масштабом и характером ее преодоления и как социально-экономической, и как российской. Чем меньше уважение к ней как к российской, тем меньше уважение к ней как к социально-экономической, тем больше желание преодолеть ее сразу и без каких-либо исторических остатков и уже только на том основании, что она является российской.

Максимализм исторического действия на евразийских просторах России обусловлен постоянно воспроизводимым в России чрезвычайно разрушительным комплексом представлений о ее непреоборимой то ли исторической отсталости, то ли, что еще хуже, принципиальной неполноценности, но, бесспорно, такой инаковости цивилизационных основ ее бытия, которые настолько извращают саму ткань социально-экономической реальности социума, что делают ее принципиально не реформируемой без радикального отрицания.

Поэтому преодоление, тотальное преодоление, не считающееся ни с какими издержками, всякий раз становится лозунгом исторического момента, как только Россия входит в режим исторического реформирования и модернизации. Возникающие противоречия воспринимаются не как нечто вполне закономерное, как необходимое следствие естественноисторического развития России, а как проявление принципиальной исторической ущербности России, самих цивилизационных основ ее бытия в истории. Так открывается пространство для свободы любого отношения к сложившимся социально-экономическим реальностям, для любых способов их реформирования и модернизации, для действий, взламывающих основы сложившейся социально-экономической и цивилизационной идентичности, их соответствия друг другу. Так предельно хаотизируется историческое пространство посредством превращения его в пространство новых цивилизационных экспериментов. В них убивается главное - наиболее органичные способы и пути реформирования и модернизации общества, выстраданные всей национальной почвой национальной цивилизации.

И, наконец, последнее. Если мы не самые глупые на планете, то почему, несмотря на это, мы чуть ли не самые бедные? И это еще при наших природных ресурсах, далеко не самых скудных на Земле. До 40% разведанных мировых минеральных ресурсов находится на территории России. А кто сказал, что они по-настоящему работали на Россию? И вообще, кто сказал, что мы по-настоящему работали на Россию, а значит, на самих себя? Ведь все социально-экономические изменения были центрированы на осуществление нового цивилизационного проекта - на изменение типа российской цивилизации, на ее преодоление. Вся пассионарная энергия поиска и освоения новых социально-экономических форм и качеств общества была превращена в энергию изменения типа российской цивилизации, то есть направлена на достижение вненациональных целей, на решение вненациональных задач, а в ряде случаев и просто антинациональных. А это все очень дорого стоит.

Сам по себе исторический проект слома основ локальности собственной цивилизации и связанных с ними ценностей национальной идентичности - это крайне затратный, очень дорогой проект, а главное, исторически бессмысленный и контрпродуктивный, ибо ничем, кроме как распылением национальных ресурсов и пассионарной энергии нации закончиться не может. А ведь ему еще сопутствовали мессианские комплексы, порожденные целями и задачами социального освобождения всего человечества. В итоге социально-экономическое развитие России-СССР превратилось в заложницу еще и мессианских комплексов, окончательно истощивших и, что оказалось не менее разрушительным, дезориентировавших историческое развитие России.

Таким образом, все имеет свои причины и многие парадоксы социально-экономического развития России за XX столетие своими корнями уходят в самую глубокую часть ткани социальности - цивилизационную, в ее деформацию как цивилизационной в частности, в процесс превращения формационного развития России в подчиненный не собственным целям и задачам, в конце концов, не саморазвитию основ цивилизационной локальности России, а их преодолению в истории. Это больше, чем историческая парадоксальность, это парадоксальность на грани исторического суицида, а потому и исторического безумия. Его продолжением стал цивилизационный раскол субъектной базы России на вненациональную и национальную Россию. А это вообще за гранью всякого рационального начала в истории, ибо суть цивилизационного раскола в истории в том и заключается, что в рамках локальной цивилизации возникает субъект, который находится в оппозиции к ее основам - к системе архетипов социальности, культуры, духовности, к самому способу их объективации в истории и самой истории. Больше и хуже того, ставит главной целью своей исторической активности их преодоление, преодоление самой истории как истории данной локальной цивилизации.

Это трудно представить, но это именно так: вненациональный субъект это субъект, который находится в оппозиции к самому себе, к той части самого себя, которая персонифицирует в себе национальное начало. Желание преодолеть его, сменить национальное тело и душу, сам генетический код истории на некий другой - вот тайный или явный, но конечный смысл всех форм исторической активности вненационального субъекта в истории независимо от того, осознает он это или нет. Выйти из одной локальной цивилизации, из одной истории и культуры и войти в другую историю и культуру, в иную локальную цивилизацию - вот чем неизбежно завершается историческое буйство вненационального субъекта в истории.

Для него национальное начало истории, национальные формы и способы существования в ней являются главным препятствием для его собственного существования, для реализации его собственных культурных и духовных комплексов, которые он, как правило, рассматривает в качестве наднациональных, то есть не принадлежащих ни одной национальной культуре и цивилизации, а всему человечеству в целом. Но таких ценностей, не принадлежащих национальным культурам и цивилизациям, просто не существует, так как общечеловеческое существует только в своей национальной форме и содержании и иначе существовать не может. Поэтому всякая попытка вненационального субъекта объективировать в национальной истории свои вненациональные комплексы в действительности оказывается попыткой объективировать в своей национальной истории ценности иных цивилизаций и культур. И это было бы абсолютно нормально с точки зрения понимания всемирной истории как истории взаимодействия и взаимовлияния культур.

Но есть принципиальные различия между взаимодействием и взаимовлиянием культур на национальной и вненациональной основе. В первом случае это взаимодействие и взаимовлияние ведет к взаимообогащению культур и цивилизаций, во втором - к преодолению одной из них. Взаимодействие и взаимовлияние культур на вненациональной основе доводится вненациональным субъектом истории до взлома основ идентичности нации в истории, всех форм идентификации - цивилизационной, исторической, культурной, духовной, до выталкивания нации в пространство вненационального исторического развития, в пространство цивилизационных потрясений в истории, которое становится таковым как раз по мере того, как становится пространством преодоления основ локальности национальной цивилизации. Вненациональное должно входить в национальную историю, но оно не должно становиться средством взлома основ национальной идентичности в истории, самой истории, преодолением ее субъекта как национального. В этом смысле проблема вненационального субъекта в истории - это проблема национальной и цивилизационной идентичности, сущности и причин возникновения факторов их слома в истории, в данном случае российской.

Есть общие причины слома основ идентичности в истории, восходящие к общим закономерностям возникновения, развития и гибели локальных цивилизаций, которые суть закономерности возникновения, развития и гибели генетического кода их истории. Там, где он исчерпывает свой потенциал изменчивости, где сложившаяся система архетипов социальности, культуры, духовности, сам способ их проживания в истории перестают быть источником духовной самодетерминации развития локальной цивилизации, там возникает кризис идентичности: когда часть или вся субъектная основа данной локальной цивилизации перестает идентифицировать себя с ней, с генетическим кодом собственной истории. Кризис идентичности в этом случае есть лишь внешнее проявление общего кризиса и надлома в развитии локальной цивилизации, когда она оказывается неспособной продолжить процессы исторической модернизации формационной и цивилизационной на базе уникальности своего генетического кода истории. Субъект перестает идентифицировать себя с ним, так как он перестает соответствовать его поиску новых формационных свойств и качеств общества, новых цивилизационных форм существования в истории. Так начинается распад субъекта, а вслед за ним локальной цивилизации и самой истории.

Вместе с тем следует учитывать специфику формационной и цивилизационной модернизации в истории. Формационная может быть осуществлена с любой цивилизационной основы истории, на базе любого генетического кода истории. Правда, она может потребовать от него определенной модернизации, как в случае с европейской Реформацией, когда часть европейской цивилизации была вынуждена модернизировать часть своих архетипов социальности, культуры, духовности, чтобы начать соответствовать целям и задачам освоения новых буржуазных формационных свойств и качеств. Но с их освоением прекрасно справилась и католическая, нереформированная часть европейской цивилизации, как позже и арабская, индийская. японская? Это дает основание считать, что любой генетический код истории, лежащий в основе любой локальной цивилизации, независимо от содержания основ своей национальной локальности, принципиально открыт для формационного прогресса. В противном случае придется признать принципиальную неполноценность истории некоторых наций, а значит, и самих наций, их принципиальную неспособность к формационному прогрессу - к освоению новых формационных свойств и качеств.

Именно поэтому есть все основания полагать, что все национальные генетические коды истории есть коды истории, а не нечто иного, а потому все они, без какого-либо исключения, принципиально открыты для формационного прогресса, каждый по-своему, с большим или меньшим масштабом цивилизационных изменений и потрясений, но открыты. Все дело лишь во времени, в собственной исторической зрелости, в характере внутренней мотивации и факторах внешнего давления, в условиях и последовательности формационных изменений. При этом история не терпит не только застоя, но и резких формационных скачков и жестоко мстит как за ничем не оправданную задержку, так и за ничем не обеспеченное историческое ускорение в развитии.

Правда, при всем при этом не все локальные цивилизации выживают в истории. В борьбе за историческое существование не все успевают вписаться в последовательность формационного развития. Не хватает либо времени, либо условий, либо собственной зрелости, а, как правило, и того, и другого, и третьего, в частности, и для того, чтобы цивилизационно адаптировать свой генетический код, реализовать его потенциал развития для освоения новых формационных свойств и качеств общества. А в ряде случаев не хватает и нечто субъективного - воли к жизни и борьбе, способности умереть за свои святыни, за свои архетипы социальности, культуры, духовности, за сам способ их проживания в истории. Нельзя развиваться в истории, не сохраняя основ своей цивилизационной идентичности в ней. Правда, бывает и этого недостаточно для того, чтобы выжить в истории.

Что же касается цивилизационной модернизации, то здесь есть одна и весьма радикальная особенность. Для того чтобы сохраниться в качестве модернизации, она должна быть осуществлена на базе господствующего генетического кода истории, быть его модернизацией, соответствовать ему, как генетическому коду истории данной локальной цивилизации, а не быть средством его преодоления в истории. В противном случае цивилизационная модернизация превращается в цивилизационный переворот, в исторический акт слома основ локальной цивилизации, ее гибели в истории. Именно с такой аномалией в своем историческом развитии столкнулась Россия в Октябре 1917-го, совместив поиск новых формационных качеств общества не с цивилизационной модернизацией, а с попыткой самого радикального в истории человечества цивилизационного переворота, преодоления генетического кода своей истории, себя как России.

Но, быть может, эта аномалия есть следствие общей исторической аномалии, цивилизационной ущербности России, генетического кода ее истории, которые и порождают кризис идентичности в России, цивилизационный раскол субъектной базы российской цивилизации, сам феномен вненациональной России? Быть может, все значительно проще: Россия сама виновата в том, что она Россия? Если это не так, то откуда тогда кризис идентичности в России XX века, особенно в его начале и конце, где истоки цивилизационного раскола России на национальную и вненациональную Россию? Конечно же, в особенностях России и в этом смысле в самой России, но не в принципиальной неполноценности ее как России, генетического кода ее истории. Ответственность России за свою собственную историю, поиск истоков кризиса идентичности в России XX века не должен доводиться до абсурда - до признания исторической неполноценности самой России, самих основ ее бытия в истории.

Россия виновата не в том, что она Россия, в этом как раз ее непреходящее достоинство и ценность, а в том, что она позволила и позволяет превращать себя в НЕ-Россию, уничтожать и издеваться над генетическим кодом собственной истории. Не он источник трагедии России в XX веке, как раз он, генетический код истории России до сих пор позволял ей выживать в истории и только потому, что она - Россия. Три революции; две мировые войны; одна гражданская; масса локальных войн; за одно столетие - в начале и конце дважды пережить изменение общественно-экономического строя - два формационных перехода; непрерывное экспериментирование над страной; навязывание ей системных кризисов; наконец, дважды за одно столетие втянуть нацию в изменение типа своей цивилизации, после чего в принципе не выживают. И все это сопровождалось колоссальными демографическими потерями. XX век стоил России не менее 60-70 млн. безвременно потерянных жизней абсолютно невосполнимых потерь в генофонде нации, которые еще долго будут сказываться на исторических судьбах России, дестабилизируя ее историю, начиная с самых чувствительных, субъектных основ. В истории ничто так незаменимо, как человек. Какой генетический код истории может вынести все это? Мы не говорим, что российский,- это очевидно, и история эту очевидность уже доказала.

А раз так, то она доказала нечто и другое и не менее очевидное: поразительную выживаемость в истории всего, что связано с Россией, а значит, полноценность исторических основ России, так как в истории выживает только то, что выживает. Ибо вынести все выпавшее на долю России в XX столетии, может только исторически полноценный генетический код истории, та система архетипов социальности, культуры, духовности, тот способ их проживания в истории, которые позволяют выживать и побеждать в истории. Россия сохранилась в XX веке не благодаря, а вопреки истории, которая для нее складывалась крайне разрушительно и, следовательно, благодаря себе как России, генетическому коду своей истории. А потому не он источник исторической трагедии России в XX веке, а та часть России, которая навязывает ей кризис идентичности, бегство от России: русским от своей русскости, России - от основ своей русско-российской цивилизации. Россию губит не Россия, а как раз то, что ею не является - вненациональная Россия, которая, однако, ею и порождается. И в этом суть еще одного из исторических парадоксов России. Наличие в ней массового вненационального субъекта многое объясняет в истоках кризиса исторической идентичности России, ее особой восприимчивости к идеям вненационального исторического развития и связанного с ним цивилизационного переворота, в частности, к идеям коммунистического исторического проекта и как формационного, и как цивилизационного.

В связи с этим весьма показательно, несмотря на то, что все-таки не Россия была автором коммунистического исторического проекта, это продукт европейского интеллектуального творчества, но именно в России была предпринята отчаянная попытка реализовать его, и реализовать в самых радикальных формах. Хотя при всем при этом он находил почву для своего произрастания по всему свету, с разным успехом, с разным влиянием на реальную историю, но по всему свету. Это говорит в пользу наличия в нем не узко национальных, а именно общечеловеческих мотивов, коль скоро к ним оказалось восприимчиво все человечество на определенном этапе своего исторического развития. Все передовое человечество своего времени было беременно коммунизмом, прошло через искушение его идеями, идеями марксизма. Само по себе такое могло стать реальностью только при условии, если марксизм стоял на уровне основных проблем и противоречий своего времени, был объясняющей их основой.

И вместе с тем именно Россия заняла в попытках реализовать идеи марксизма совершенно особое место, которое становилось таковым как раз по мере того, как особое место в ее истории захватывал вненациональный субъект - вненациональная Россия. Есть прямая зависимость между вползанием России в цивилизационную катастрофу и конституированием в ее историческом пространстве вненационального исторического субъекта, между логикой вненационального исторического развития и логикой исторической активности вненациональной России. И это не должно удивлять, ибо это одна и та же логика - логика разрушения исторической и национальной России. Поэтому понять феномен вненациональной России, его сущность и происхождение значит многое понять в самом феномене России, в истоках его исторической парадоксальности, в данном случае такой, с которой связаны причины слома основ исторической и национальной идентичности России в ХХ веке. Часть из них определяется особенностями развития национальных отношений в России и национального начала самой России.

Россия позже и иначе, чем Европа, вошла в эпоху буржуазного развития, которая, как никакая иная, является эпохой развития именно национального начала истории. Но позже войти в эпоху буржуазного исторического развития значит позже начать развивать национальное начало своей истории, тем более что этот процесс вообще был прерван в Октябре 1917-го. В итоге Россия просто не успела в полном объеме и с должной глубиной пройти период буржуазного развития, составной частью которого является развитие национального сознания и подлинных национальных ценностей, самого понимания значимости целей и смыслов национального бытия в истории. И как следствие всего этого, в самый критический для себя XX век Россия вошла национально не вызревшей, без развитого национального самосознания, без объединяющей национальной идеи и выраженной национальной воли.

Вся эта слабость исторической и национальной России в особых условиях начала XX века стала благодатной почвой для быстрого вызревания и экспансии в истории вненациональной России, которая и превратила Октябрь 1917-го в то, чем он стал в нашей истории - цивилизационной катастрофой России. Во всем этом проявилась общая динамика полюсов социальности: слабость на одном полюсе социальности, культуры, духовности компенсируется ростом мощи на другом. В данном случае слабость национальной и исторической России стала отправным пунктом для возрастания мощи вненациональной, для активации процессов слома основ идентичности России - исторической, национальной, культурной, духовной. Всему этому способствовало еще одно обстоятельство и, пожалуй, более фундаментального порядка.

У исторической немощи национальной России, невыраженности ее идей, воли, характера, несовместимой со статусом великой нации, нации великой истории, великой культуры и великой духовности, есть более глубокие корни, уходящие в базовые архетипы самой России и в ней русской нации. В духовных основах самой России есть нечто, что, как ни странно, делает Россию весьма уязвимой для влияния идей с подчеркнуто вненациональным содержанием, для вталкивания собственной истории в пространство вненационального исторического развития, для формирования собственной субъектной базы истории на вненациональной основе.

В самом деле, почему Россия так восприимчива к идеям общечеловеческого масштаба, к идеям жертвенного служения общему и другому больше, чем самой себе, к мессианским идеям жертвы, доходящей до пренебрежения собственными национальными интересами? Откуда вообще в России такое безразличие к самой себе, к историческим судьбам собственного национального начала национальному как национальному? Где истоки национального нигилизма, доходящего до национального самозабвения? Почему Россия так предана объединительным комплексам, идеям всемирного общечеловеческого единения, которое порождает не только знаменитую русскую восприимчивость к чужой культуре, но и желание в поразительных масштабах, в масштабах, граничащих со сломом основ национальной идентичности, растворить себя во всем? Где истоки необузданного русского максимализма, фанатичной нетерпимости и непомерной страстности? Наконец, почему Россия так чувствительна к идеям добра и справедливости, к поиску добра для всех и каждого? Ответ на эти вопросы предполагает выход к архетипам национальной духовности России. Здесь, в глубинах национального духа, выкованного всеми противоречиями, взлетами и падениями национальной истории и культуры, скрыты истоки России, то, что делает ее Россией. А делают ее Россией не власть и собственность, а ее архетипы духовности, культуры, социальности - ее русско-российская национальная суть.

Действительно, почему Россия так чутка к идеям добра и справедливости, к поиску абсолютных оснований и того и другого и их реализации в практике жизни? Ведь это многое объясняет в том, почему именно Россия оказалась наиболее восприимчива к идеям коммунизма. Это связано с акцентами духовного поиска, с базовыми основаниями духовной ориентации жизни вообще. Запад в центр всех основных своих духовных поисков кладет поиск абсолютной Истины, в том числе и той ее стороны, которая касается знаний самого Абсолюта. При этом Запад удовлетворяется уже простым познанием истины и ее перевоплощением в средства господства, прежде всего технологического, над всем, что поддается господству. А господству поддается все, что поддается рационализации. Запад охвачен духом абсолютной рационализации, он хочет охватить все сущее в логике понятий и превратить их, как и всякое знание, в силу, в опорные пункты возрастания практического могущества человека.

Ни перед чем не останавливающаяся рациональность, настежь открытая всей силе последовательной логической мысли и эмпирической данности и перерастающая в ни в чём и ничем не удовлетворяющееся могущество - в этом суть основных акцентов в духовном поиске Запада, движущих сил его беспредельной динамики, вечного критического отношения к достигнутому, что в итоге не позволяет ему застыть в догматической жесткости непреложных представлений и социальных институтов. Вот почему Запад одержим идеей изменения. Он не способен довольствоваться завершенным, в каком бы то ни было смысле стать стабильным, следствием чего становится постоянное историческое и духовное напряжение, находящее выход в борьбе между государством и церковью, христианством и культурой, верой и разумом, философией и теологией, империей и отдельными народами, между католицизмом и протестантизмом, между личностью и обществом... - в итоге между всем, что содержит в себе противоположности и потенциал противоречий.

Запад ищет и находит и основные средства своего изменения - науку и технику. Они становятся воплощенными формами бытия неукротимого духа его рациональности и достижения практического могущества в мире и над миром. Конечным воплощением и поиска абсолютной истины, и абсолютного могущества становится абсолютный прагматизм - бытие в пространстве простой целесообразности, практицизма и меркантилизма, в пространстве ухоженного и устроенного бытия. Запад целеустремлен к абсолютному прагматизму как к высшему воплощению своих духовных поисков, даже если ценой его достижения становится сам человек. Именно поэтому Запад знает цену всего, но не всегда ценность всему, хотя бы потому, что то, что может иметь цену, как правило, не имеет святости.

Восток более многолик, чем Запад. Есть исламский, индийский, китайский, японский Восток. Есть иные, менее масштабные воплощения духа Востока. И вместе с тем есть нечто общее в основных акцентах духовного поиска Востока. Он устремлен к поиску конечного смысла Вечности и путей слияния с ним. Поэтому, в отличие от Запада, он хочет не столько знаний, в частности, знаний Абсолюта, сколько благоговения перед Ним, не абсолютной истины, а ее абсолютного смысла. Поэтому, в отличие от Запада, Восток охвачен не духом абсолютной рационализации, а духом абсолютной мистичности. Мистика Востока предполагает не господство, а подчинение вечным смыслам бытия. Над ними нельзя господствовать, им можно только подчиняться. Как можно господствовать над бытием, наделенным сакральными смыслами? Они не поддаются рационализации, а потому над таким бытием нельзя господствовать, больше того, в нем даже нельзя жить, а можно только пребывать. Отношение к бытию, как к пребыванию в бытии - источник восточного аскетизма и духа покорности. В основе восточного отношения к миру лежит не изменение мира, а самого человека. Сам человек должен измениться для того, чтобы соответствовать вечным и сакральным смыслам мира. При этом акцент переносится не на преобразование мира, а на адаптацию к нему, к такому его пониманию, которое позволило бы открыться его антропосодержащим моментам человеку. Мир не противостоит человеку, он со-человечен, а потому его не надо покорять, ему надо покориться, понять и сосуществовать с ним.

Но истинный дух Востока идет еще дальше - к небытию, не просто как к пространству разрешения всех противоречий бытия, но и как к конечному воплощению всех усилий бытия, ибо там, в пространстве небытия скрыты истинные смыслы бытия. По этой причине, в отличие от Запада, Восток не так устремлен к прагматизму, ибо на грани бытия и небытия все, что имеет вес и меру, приобретает иную цену, ценность и смысл - цену, ценность и смысл, отмеченные духом вечности. Истинный дух Востока - это дух вечности, он целеустремлен к конечному смыслу Вечности и слиянию с ним.

Россия, не будучи Востоком, одновременно с этим не во всем является Западом. Но это не означает, что она является просто Западо-Востоком, простым сочетанием цивилизаций и культур, некой арифметической суммой архетипов Запада и Востока, пространством, где происходит их механическое суммирование, в лучшем случае синтез. Он, конечно же, имеет место в России, как, впрочем, и в самом Западе, синтезирующим в себе Восток, как и в самом современном Востоке, синтезирующим в себе Запад. Но не эти синтезы определяют сущность России. Ее срединное положение в пространстве между Западом и Востоком не должно вводить в заблуждение. Дело ведь не в географии, а в истории, которая была для России историей не Запада и не Востока и даже не историей сочетания их историй, а историей России. Это и предопределяет исторический феномен России. В этом смысле евразийскость России не следует понимать буквально в качестве некой срединной цивилизации и культуры, лежащей на путях синтеза духовных архетипов Запада и Востока. Евразийскость России следует понимать как ее российскость.

География - срединное положение России между Востоком и Западом влияло на Россию, без него она не была бы Россией, но оно влияло на нее в качестве основного условия, а не основной причины становления в России ее российской специфики. А потому нет ничего удивительного в том, что "русский народ не чисто европейский и не чисто азиатский народ. Россия есть целая часть света, огромный Востоко-Запад, она соединяет в себе два мира". Но это отнюдь не значит, что "в русской душе боролись два начала - восточное и западное"31. В ней вектор борьбы имел несколько другую направленность: борьба шла не между Востоком и Западом в России, а России с Востоком и Западом, с тем, что, приходя с Востока или Запада, взламывало основы российской идентичности в России. У евразийскости России российская сущность. Она евразийская лишь в той связи и мере, в какой является российской. В этой своей российской сущности Россия определяется совершенно иными акцентами духовного поиска и на этой основе инаковыми основаниями духовной ориентации жизни, чем те, которые имеют место на Западе и Востоке. И это чрезвычайно важно понять для того, чтобы понять феномен России, начиная с архетипических глубин ее духа.

В России, как и на Западе, есть место поиску абсолютной Истины, в том числе и в той ее части, которая касается знаний самого Абсолюта. Есть в России и мистика Востока, поиск конечного смысла Вечности и путей слияния с ним. Но все это не определяет дух России. Акценты духовного поиска России смещены в принципиально иную сторону - в сторону поиска конечных оснований абсолютного Добра, Любви и Правды жизни, путей слияния с ними. Вот почему Россия не удовлетворяется простым познанием истины и, тем более, ее перевоплощением в средства технологического господства над всем, что поддается господству. Россия вообще не хочет господствовать, она хочет большего и другого - чтобы душа ее была спокойна. А она становится таковой, когда вслед за истиной, обретает добро, любовь и правду жизни. Вот почему Россия не удовлетворяется одной рационализацией бытия, она стремится к ее тотальной этизации - к превращению пространства бытия в пространство добра, любви и правды жизни.

Россия охвачена духом абсолютной этизации, она хочет охватить все сущее не только и не столько в логике понятий, сколько в логике добра, любви и правды, превращая их в опорные пункты бесконечного очеловечивания человека, ибо истинно человеческое в человеке находится по ту сторону рационализации бытия, в пространстве добра, любви и правды жизни. Поэтому, в отличие от Запада, Россия хочет не столько знаний, в частности знаний Абсолюта, сколько благости добра, не абсолютной истины, а абсолютной любви. И в этой своей основной исторической и экзистенциальной интенции она предопределена преобладанием в своем отношении к Абсолюту этико-эстетического начала над рассудочно-рациональным, тем, что в России Бог есть истина постольку, поскольку он есть любовь и лишь постольку, поскольку он есть любовь, он есть истина, но никак не наоборот. Вот почему, в отличие от Запада, Россия охвачена не духом абсолютной рационализации, а духом абсолютной этизации бытия.

Именно здесь находится и исходный источник мессианского жизнеощущения русских, ибо Мессия идет со словом истины лишь только постольку, поскольку оно базируется на идее добра и любви. Всякое слово истины, изреченное вне связи с идеей добра и любви, не есть слово истины и, следовательно, не есть слово Мессии. Именно мессианское жизнеощущение русских не дает им возможности удовольствоваться простым познанием истины. Он стремится эту истину превзойти, и в низшем порядке создать высший, и создать его не за счет одних только знаний, а за счет еще и человечности. Поэтому он ищет не знания, а праведной жизни - правду жизни, а это Добро, Любовь и Справедливость. Русские потому так центрированы на поиск правды жизни, а не истины, что ищут спасения, а это неотъемлемая часть проекта справедливости. В этом заключается духовная квинтэссенция истинной русскости, суть главных акцентов ее духовных поисков. И это не остается безразличным к другим проявлением истинно человеческого начала в мире.

Так, западный человек обогащается с сознанием своего большого совершенства и превосходства над миром и тем большего, чем больше обогащается. Русский, истинно русский, напротив, богатея, всегда осознает себя хоть немножко, но грешником, хоть немножко, но презирает свое богатство, себя самого и только от сознания того, что грешно быть богатым, если есть бедные. Это, надо признать, суровый, но архетип подлинно русского отношения к материальному благоденствию. В этом он всегда нравственно превосходит западного человека, нравственность которого всегда не только более рациональна и прагматична, но именно поэтому и менее нравственна. Отсюда и выраженная утилитарность и меркантильность западного отношения к миру, когда " англичанин хочет видеть мир как фабрику, француз - как салон, немец - как казарму, а русский - как церковь. Англичанин жаждет прибыли, француз - слова, немец - власти, русский же жертвы. Англичанин ждет от ближнего выгоды, француз хочет ему импонировать, немец - им командовать и лишь русский не хочет ничего. Он не хочет ближнего превращать в средство. В этом суть русской идеи братства, и в этом заключается Евангелие будущего"32.

При этом не суть важно, действительно ли во всем этом заключается Евангелие будущего, важно другое: все это есть действительно Евангелие русской души, выражение самых интимных, искренних и одновременно с этим самых фундаментальных и нетленных проявлений ее архетипической специфики, уходящей корнями в генетический код истории России. Одним из теоретически наиболее осмысленных выражений его духовной составляющей является идея соборности и всеединства. Соборность - это специфически русский социально-этический идеал устроения человеческого общества не просто на принципах гармонизации его социального и этического начал. Сама по себе такая гармонизация - универсальное явление истории. Национально-русская специфика этой гармонизации придается масштабом вторжения этического начала в ткань социальности и ее этизации.

Соборность - это синтез индивидуализма и универсализма, особая форма единства общего и единичного при полном сохранении богатства единичного, особая форма бытия целого, при котором оно не только неразрывно объединяет все части, но и налично в каждой своей части. Это момент не борьбы, а единства и гармонии противоположностей, при которой ни одна из них не может перевешивать другую, а тем более приноситься в жертву другой. Страдает ли один человек, страдают все, радуется ли один - радуются все. В этом своем значении "соборность противоположна и католической авторитарности, и протестантскому индивидуализму, она означает коммюнитарность, не знающую внешнего над собой авторитета, но не знающую и индивидуалистического уединения и замкнутости"33. Она противоположна крайностям противоположностей - абсолютного индивидуализма, когда один человек другому просто прохожий, и абсолютного коллективизма, когда личность подавляется в ущерб навязанной извне "общей воли" и "общего интереса".

Соборность - это особый тип единения людей, выступающий как результат искания добра для всех и каждого, в пределе для всего человечества, тип единения через всемирное "боление" за всех. И такое возможно, если такое единение - плод общения в любви, общения, в котором любовь предстает актом специфического самоотрицания, забвения своего Я в другом Я. Однако именно в этом самоотрицании и забвении человек впервые обретает самого себя, свою подлинную сущность и обладает ею в полной мере. В подлинном акте любви человек не теряет себя, а, напротив, обретает себя в своей подлинной человечности, и чем больше растворяет себя в другом Я, тем больше становится человеком, духовно богатым существом. Отдавая себя в любви, человек обретает любовь в себе и для себя, он не только развивает в себе любовь, но и получает ее со стороны. Он становится дважды богаче - в себе и для себя, он становится любимым и способным к любви, к высшим формам бытия человеческого в человеке. Так понятая любовь - основа соборного общения, которое утверждает волю к любви за счет преодоления воли к власти, волю служения человеку за счет отрицания воли господства над ним.

На этом фоне всеединство предстает как всечеловечность, как дополняющая соборность новая ипостась русского духа и души России. Это способность воплотить в себе все, что есть человечество и что есть в человечестве, стать его эхом и зеркалом и одновременно с этим не противостоять человечеству, а растворяться в нем. Не быть бытием только в себе и только для себя, но быть бытием еще и для другого, и прежде всего для другого. Всеединство - это бытие по логике бытия другого, абсолютная отзывчивость на эту логику, как логику другого, а потому переживание ее не просто умом, но и сердцем. Это бытие сердцем, воспринимающее чужую боль, страдающее и сострадательное бытие. Это принципиальная открытость неисчерпаемости бытия, это абсолютная восприимчивость к нему, которые становятся таковыми, как раз по мере вхождения в пространство тотальной этизации бытия - в пространство добра, любви и правды. Только так и на этой основе, на основе соборности и всеединства просто бытие в истории становится подлинно русским бытием в подлинно русской истории.

Вполне очевидно, в бытии, поставленном на такие основы, проблема господства вообще перестает быть проблемой бытия. Ведь сам по себе феномен господства - это проблема для тех, кто ищет блага только в себе, и прежде всего только для себя, и, главное, для этого блага готов пожертвовать благом всего мира. Подлинное бытие подлинной России подчинено другой логике: она ищет блага в себе и для себя, но только такого, которое могло бы стать еще и благом для других. Для достижения такого бытия нельзя жертвовать благом всего мира, ибо тогда оно перестает быть благом для других. Нельзя жить для Бога, живя только для себя. Бог начинает жить лишь в том пространстве, которое становится еще и пространством бытия и для других, и чем больше оно становится таковым, тем больше становится богоугодным, а потому и богоподобным бытием1.

По этой причине, в отличие от Запада, Россия не укоренена в бытии, как только в пространстве простой целесообразности, практицизма и меркантилизма, в пространстве ухоженного и устроенного бытия. Россия не так целеустремлена к абсолютному прагматизму, как Запад, ибо для истинного духа России всякое бытие теряет подлинный смысл, если оно перестает быть еще и бытием добра, любви и правды жизни. В основании своего стремления к абсолютному прагматизму Запад положил разрушение веры в абсолютность нравственных абсолютов, в совершенную непреложность различия между добром и злом, добродетелью и пороком, любовью и нелюбовью, благородством и низостью, правдой и неправдой жизни.

Хуже того, он пошел еще дальше - разрушил не только веру в абсолютность морального абсолюта, в его реальность и в реальность его измерения, но и само место его бытия, каждый раз по-новому определяя само место, где бытие может иметь ценность и смысл морального абсолюта. Так были заложены основы европейского нигилизма. Это был исторический выбор Запада, по крайней мере, той его части, которая олицетворяет подлинный дух Запада, выбор, предопределяющий различия между Западом и Россией на уровне их базовых духовных архетипов. Что же касается России, то для нее все, что имеет вес и меру, приобретает цену, ценность и смысл лишь после того и в той связи и мере, в какой отмечено духом добра, любви и правды. А потому конечным воплощением духа России - поиска конечных оснований Добра, Любви и Правды жизни не может стать ни дух абсолютного могущества, ни абсолютного прагматизма, а только дух самовозрастания Добра, Любви и Правды жизни, их абсолютности. Ибо, будучи в пространстве добра, любви и правды, нельзя выйти к нечто другому, чтобы оно вновь не стало, прежде всего, добром, любовью и правдой.

В этом суть истинного духа подлинной России - духа абсолютного добра посредством любви, обретающего реальности правды жизни. Это архетип архетипов России, предельное духовное основание ее бытия в истории, то, с чем пришла Россия в этот мир, и то, с чем она уйдет из него как Россия, то, что определяет и воспроизводит бытие России в истории в качестве бытия локальной цивилизации со своим уникальным генетическим кодом истории. В этом великая сила великой духовности России, но в этом и ее слабость высокая уязвимость для влияния идей с выраженным вненациональным содержанием, для вталкивания собственной истории в пространство вненационального исторического развития, для формирования собственной субъектной базы истории на вненациональной основе.

В самом деле, почему Россия так чутка к идее добра и справедливости, к поиску абсолютных оснований и того и другого, к их реализации в практике жизни? Да потому, что основные акценты духовного поиска смещены как раз в сторону поиска конечных оснований абсолютного Добра, Любви и Правды жизни. Здесь же, в поиске путей слияния с ними в практике жизни находятся истоки русского максимализма, фанатичной нетерпимости и непомерной страстности. Истинная природа добра, любви и правды жизни - это пространство принципов, а не компромиссов, бытие в пространстве святости, а не прагматизма, это духовное, а не меркантильное бытие. И в качестве такового оно тяготеет к духовным максимам бытия, к страстному отстаиванию высших ценностей жизни, жертвенному служению им, как высшим ценностям бытия. Такова природа добра, любви и правды жизни - они тяготеют не к срединному пути в бытии, а к его крайностям.

Олицетворяя вершины святости в бытии, добро, любовь и справедливость не терпят никакого соглашательства, никаких уступок. Они - святыни, абсолютные максимы нашего бытия, для осуществления которых в практике жизни ничего не жалко, даже самой жизни. Всякий вступающий на путь поиска добра, любви и правды жизни вступает на путь служения святыням, на путь жертвенного служения высшим ценностям бытия со всеми сопутствующими жертвенному служению атрибутами - необузданным максимализмом, фанатичной нетерпимостью и непомерной страстностью, на путь крайностей бытия. И оно в этой связи не может не стать духовным, хотя бы потому, что истинная духовность в поисках форм своей реальности всегда трансцендирует за наличные формы бытия, в пределе стремясь к Абсолюту. Поиск конечных оснований абсолютного Добра, Любви и Правды жизни, путей слияния с ними в практике жизни завершается в пространстве истинной духовности.

Вот почему русская нация - нация Слова, а Россия - держава Духа. Вот почему России всегда было больше там, где было больше Добра, Любви и Правды жизни, в конце концов, в их противоречиях, но никогда ее не было там, где предавались Добро, Любовь и Правда. Вместе с их умиранием умирала сама Россия, ибо предавались и умирали ее духовные архетипы. Вот почему Россия не может существовать одним голым интересом, на одном чистом прагматизме и меркантилизме. В их пространстве она просто теряет себя как Россию, сами исходные смыслы своего присутствия в истории. Для того чтобы сохранить и развить себя как Россию, ей необходима Идея, идея поиска и служения высшим социальным и духовным ценностям и смыслам бытия в истории. Ей необходима история как пространство придания смысла бессмысленному, человечности бесчеловечному, социальности асоциальному. Ей необходима история как пространство духовного подвига. Вот почему не может быть безыдейной и бездуховной России. Это уже то, что является как раз ее прямой противоположностью.

Все это делает Россию выраженной идеократической страной - державой и нацией, основы существования которых держатся не столько на простом и голом интересе, сколько на всех объединяющих и все возвышающих ценностях, целях и смыслах, на ярко выраженных духовных началах. Бытие России в истории держится на Идее и Миссии, одни только которые и таят в себе постоянный запрос на достижение высших ценностей и смыслов человеческого бытия в истории и исторического в человеке, в частности, на поиск такого личного совершенства, которое сливается еще и с делом для других. И именно эта идеократическая суть России лежала в основах ее феноменальных взлетов и великих побед в истории и, увы, беспрецедентных падений. В этом сила и в этом слабость идеократического государства.

Так было во времена Великой Смуты конца XVI - начала XVII вв., когда глубокий социальный кризис, имевшийся в стране, совпал с пресечением династии Рюриковичей, с самой идеей представленности во власти "Божьего помазанника" на эту власть; во времена трагического церковного раскола 1653 - 1656 гг., поставившего под сомнение абсолютную святость традиционных символов Веры; так было в Октябре 1917-го; так стало и в Августе 1991-го. Во всех этих случаях Россия обнаружила беспрецедентную уязвимость основ своего бытия в истории и в той самой мере, в какой базой ее бытия в истории становилась та или иная властвующая над ней идея. А потому достаточно только решительно дискредитировать ее, как тотчас же, чуть ли не мгновенно рушатся все несущие опоры государственности, самой России, превращаются в историческую пыль вся мощь и все богатство огромной страны и, помимо прочего, распадается на куски ее евразийская многоэтничность1. И это понятно, ибо евразийское этнокультурное многообразие России нельзя связать только банальностями голого интереса. Необходимо еще все и всех объединяющая Идея и, в частности, идея единства, пронизывающая культурную и духовную ткань бытия российской Евразии.

Но не задействованы ли в этих процессах и другие причины, связанного, но несколько иного аспекта содержания: неукорененность России в основах собственных национальных архетипов, слишком слабая их представленность в иерархии национальных ценностей в качестве ценностей национальной идентичности, а отсюда и та легкость ухода от их исповедования в качестве национальных святынь. Иными словами, не является ли историческая уязвимость России как идеократического государства еще и следствием того, что ее идеократическая сущность в некоторых случаях не является в полной мере идентичной России, ее исторической и национальной сущности. Во всяком случае, именно это противоречие между идеократической сущностью России и вненациональностью этой идеократичности в полной мере проявилось в исторических обвалах Октября 1917-го и Августа 1991-го.

В особенностях духовных архетипов России следует искать ответы и на другие особенности национального поведения в истории, которые оказались весьма разрушительными для нее как для национальной истории. Где истоки непомерного русского национального нигилизма, доходящего до национального самозабвения? Почему Россия так восприимчива к мессианским идеям жертвы, служения общему и другому, доходящего до пренебрежения к собственному национальному началу - национальному как национальному? Откуда такая преданность идеям всемирного общечеловеческого единения, даже если ценой ему становится слом основ собственной исторической и национальной идентичности? Да все оттуда же, из акцентов духовного поиска, из особенностей базовых оснований духовной ориентации жизни вообще, которые смещены в сторону поиска конечных оснований абсолютного Добра, Любви и Правды жизни. Воплощаясь в духовных императивах соборности и всеединства, они легко переходят в крайности и на этой основе в свою противоположность.

Так, идея соборности, как особого типа единения людей, выступающего в качестве результата искания добра для всех и каждого, в пределе для всего человечества, тип единения через всемирное "боление за всех" в своем наиболее последовательном проведении легко перевоплощается в крайности антинационального бытия. Поиск добра для другого, а тем более для всего человечества далеко не всегда можно совместить с национальными формами бытия, с сохранением национального интереса как национального. И в итоге получается, что "национальная идея русская есть, в конце концов, лишь всемирное общечеловеческое объединение"34. Но это объединение с сохранением основ национальной идентичности или они поглощаются масштабом общечеловеческого объединения? Но в любом случае весьма показательно: национальная идея в качестве главного целевоплощения имеет отнюдь не национальные ценности и смыслы бытия в истории, они оттесняются на периферию национального бытия и вместе с ними на периферию истории оттесняется и сама нация. Вот и готовое духовное пространство для произрастания национального нигилизма под самыми лучшими общечеловеческими лозунгами, пространство, в котором национальное неизбежно входит в противоречие с вненациональным в масштабах, разрушительных для основ национального бытия в истории.

В этой связи весьма показательно и другое: русская душа, "гений русского народа, может быть, наиболее способны из всех народов вместить в себя идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего несходное, снимающего противоречия"35. А потому "стать настоящим русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей"36. Все это, может быть, и так и само по себе прекрасно, но, как показал исторический опыт России за XX столетие, попытка безудержного и безразборного братания без учета цивилизационной, культурной и духовной совместимости, есть не что иное, как попытка реализовать утопию в истории. Не все, что само по себе хорошо и прекрасно, отвечает самым высоким чаяниям человеческой души, может быть реализовано в истории. И дело не только в том, что исторический идеал не может быть реализован сразу, без переходных периодов и даже эпох, но и в том, что в истории существует принципиальный запрет на реализацию любого идеала.

Есть принципиальный запрет на достижение своеобразного "царства божьего на Земле", некого подобия социального рая. История не может стать местом осуществления любых возможностей социального бытия, любых идеалов только потому, что они идеалы. Непонимание тех различий, которые существуют между сферой возможного и действительного, идеального и реального в истории, многое объясняет в парадоксах истории России ХХ века. При этом они нарастали в истории России как раз по мере того, как ее пытались превратить в историю НЕ России, осуществления принципиально вненациональных идеалов бытия в истории. И это весьма характерная по своей симптоматике зависимость: там, где не считаются с национальными основаниями бытия в истории, как с самыми глубокими, предельными ее основаниями, там не составит труда препарировать историю в соответствии с логикой любого произвольного идеала в истории.

В этом отношении весьма показательным является то, чем может стать и становится русское всеединство, если его не ограничить национальными формами бытия в истории, чем может стать абсолютная отзывчивость русского национального сердца на логику бытия другого. Духовной и исторической бесхребетностью, поразительной легкостью сдачи под чужое и чуждое духовное историческое влияние. "Всемирная отзывчивость", открытость другим культурам, терпимость, стремление понять и принять инакодумающего и инаковерующего, ужиться с ним, стремление к запредельным синтезам самых разнородных идей и культур - все это само по себе прекрасные качества, но вместе с тем именно они тяжелым, а в ряде случаев и непосильным грузом ложатся на основы национальной и исторической идентичности России.

Именно они создают не только благоприятный фон и условия, но и сами действующие причины, инициирующие хаотизацию основ исторической и национальной России, основ ее идентичности как России. Эта легкость перехода от всечеловечности к слому основ национальной и исторической идентичности должна стать предостерегающим обстоятельством на пути безмерной открытости России неисчерпаемости мира. Она не может быть доведена до абсурда - до преодоления самой России. А потому принципиальная открытость России миру, ее всемирная отзывчивость должны быть открытостью и отзывчивостью России, твердо стоящей на принципах национального исторического развития.

Следует считаться и с другой стороной проблемы, когда вталкивание России в пространство вненационального исторического развития, круто замешанного на крайностях лозунга любви и человеческого братства, стремления жить всем и, соответственно, для всех, на поверку оказывается попыткой навязать России бытие посредством абсолютизированных форм исторического бытия - в форме идей, лозунгов, схем, идеалов, ценностей, смыслов, целей, средств, не подготовленных развитием национальной, а нередко и мировой истории и вообще мало что имеющих общего с ее сложившимися, а потому осуществимыми реальностями. По этой причине такое бытие становится для нации не только дезориентирующим, но и материально, и духовно истощающим бытием, так как жить абсолютными формами бытия значит жить на крайнем пределе возможного в человеке, что и доказала история России ХХ столетия. Она стала историей разрушения и истощения национального тела и духа России и в той самой мере, в какой стала бытием посредством абсолютизированных форм исторического бытия, которые утверждали себя в качестве таковых как раз по мере того, как становились вненациональными.

Есть прямая зависимость между бытием посредством абсолютизированных форм бытия в истории и попытками превратить национальную историю во вненациональную, хотя бы потому, что вненациональное, если и может преодолеть национальное в истории, то только посредством абсолютизированных исторических форм бытия в истории.

Таким образом, первое, что подлежит констатации,- это реальность среди духовных архетипов России таких, которые безразличны к дихотомии национальное - вненациональное в истории, ибо утверждают добро, любовь и правду жизни для всех и каждого. При этом они не могут оставаться тем, что они есть, если не становятся добром, любовью и правдой жизни именно для всех и на этой основе для каждого, для каждого и на этой основе для всех, если не преодолевают границ национального бытия. В этом глубинная человеческая суть их природы. Они абсолютно всечеловечны и лежат исключительно в плоскости тотальной этизации мира, обусловливая, в частности, идею примата общего спасения над личным. Если все во всем и все во всех и, следовательно, все ответственны за всех, то и спасаться следует не отдельными делами, а одним общим делом объединенного человечества. Тем более что проблема спасения души человека настолько сложна, что она по силам лишь совокупным усилиям объединенного человечества. Вот почему спасать нужно человечество, и прежде всего человечество, всех и каждого, а не отдельную личность саму по себе. В рамках русского космизма спасение вообще становится космическим событием, в которое вовлечена вся Вселенная. Творческое преобразование творения становится актом, охватывающим не только все человечество, но и весь Универсум.

Всем этим, и прежде всего приматом идеи коллективного спасения над идеей индивидуального спасения, Россия отличается от Запада, по крайней мере, протестантского Запада уже на уровне духовных архетипов поведения в жизни, а потому и в истории. На эту сторону вопроса стоит обратить особое внимание, так как явные отличия архетипов православной этики, как этики коллективного спасения от протестантской как этики индивидуального спасения стали в ряде публикаций основанием для дискредитации с крайних индивидуалистических позиций духовной полноценности и самодостаточности Русского Православия, а вслед за этим и духовных основ русской нации как якобы изначально, в силу своей укорененности в Православии, укорененной в антиличностных и тоталитарных основах бытия.

Прежде всего, нет ничего более далекого от истины, чем попытка с идеей коллективного спасения связать идеи, нарушающие баланс индивидуального и коллективного, личностного и общественного в индивиде и, тем более, демократического и тоталитарного в обществе в пользу антиличностных и тоталитарных структур и тенденций. К слову сказать, протестантская этика не стала в XX веке препятствием на пути фашизма - абсолютного олицетворения абсолютно антиличностных и тоталитарных начал в человеке и обществе, который именно на Западе и, надо полагать, именно в его духовных архетипах нашел наиболее благоприятную духовную среду. Во всяком случае, именно такой вывод напрашивается с позиций той логики, с помощью которой пытаются дискредитировать духовные архетипы России. А потому, сравнивая духовные архетипы Запада и России, следует сравнивать и реальную историю, а она сложилась так и такой, что у Запада нет особых оснований на то, чтобы превратить свои духовные архетипы в абсолютную точку отсчета мировой истории и тем более в этическую. И вместе с тем проблема спецификаций духовных архетипов Запада и России, восходящих к идейно-теоретическим оттенкам западного и восточного христианства и, главное, сказывающихся на особенностях реальной истории, существует, но существует, во-первых, не с позиции "хороших" и "плохих" архетипов, и, во-вторых, не с позиций, все объясняющих в истории.

В данном случае этика коллективного и индивидуального спасения, имея отношение к истории, вместе с тем, и это очевидно, не имеет отношения абсолютно ко всему в истории, ею нельзя объяснить всей истории, в частности, выраженные антиличностные и тоталитарные тенденции в истории России XX века. Они находят объяснение в более прозаических, но от этого не менее фундаментальных причинах - в том, что России в XX веке вместо логики цивилизационной модернизации, навязали логику цивилизационного переворота, изменение типа цивилизации с русско-российского на общечеловеческий. Именно на этой основе страна накрепко была связана с мобилизационной логикой исторического развития, которая, как мобилизационная, может реализоваться только в формах тоталитаризма, только подчиняя все в истории, саму личность логике мобилизационного развития в истории - слому основ локальности собственной национальной цивилизации. Вот что реально объясняет реальности истории. Этика коллективного спасения объясняет нечто другое - несомненно, более выраженный дух коллективизма, социабельности, взаимосострадательности, способности не только подчинить свои личные интересы общественным, но и в осуществлении общественных идеалов найти подлинные смыслы своего личностного бытия в истории.

Такая ментальная позиция в жизни и истории нравственно труднее достижима, чем индивидуалистическая, ибо она предполагает превращение личной жизни еще и в пространство для бытия другого, а не только "для себя любимого". А это огромный труд, неотделимый от самоограничения и самопожертвования, на острие которых и сформулировались две характерологические черты русского национального характера. Н.Я. Данилевский определил их как "дисциплина, или дар повиновения и энтузиазм, или беспредельная готовность к самопожертвованию"37 - покорность перед Россией и самопожертвование во имя Великой России, как абсолютным духовным максимумом истинно русской души и русского существования в истории.

Такая логика поведения в жизни и истории - прямое следствие этики коллективного спасения, в рамках которой каждый озабочен не только собой, но и другим, ставит свое личное спасение в зависимость от спасения всех и каждого. Не будем говорить о том, что такое поведение в жизни и истории больше соответствует социальной природе человека, а значит, самой жизни и истории. Отметим другое: такие духовные архетипы сами по себе нейтральны к антиличностным тенденциям в жизни и истории, в частности, не подрывают основ деятельного бытия в истории, так как речь не идет о том, что можно спастись чужими делами или вообще без дел. Спастись можно только своими собственными, но такими, которые увязаны с другими делами в одно общее дело спасения всех и каждого. Увидеть во всем этом духовные истоки некой особой и принципиально непреодолимой тоталитарной и антиличностной позиции самого национального сознания русских, его духовных архетипов - для всего этого необходимо обладать "особым видением" национальной духовности русских и, уж во всяком случае, "особым интересом" в интерпретации ее специфики, при которой она, похоже, является неполноценной уже только потому, что является русской.

К особенностям православных духовных архетипов восходят и некоторые другие особенности русского поведения в жизни и истории. В частности, с особенностями православного покаяния можно попытаться связать то заметно более широкое распространение, которое получают в России отношения, регулируемые не на правовой основе. Разумеется, неправовой характер мышления на евразийских просторах России был необычайно усилен самой революционной ломкой России на протяжении всего XX столетия. Ведь, ко всему прочему, революция потому и является революцией, что отменяет старое право и, следовательно, на какой-то период вводит беззаконие с позиций старого права. В России этот период, период революционной и тотальной ломки старого строя несколько затянулся и, ко всему прочему, сопровождался актами беззакония и с позиции уже нового, революционного права. Все это не могло не сказаться на закреплении стойкого неприятия всех форм регуляции общественных отношений, источником которого становилась официальная власть и официальное право.

Неправовой характер мышления и поведения в жизни и истории навязывался России не правовым характером мышления и поведения самой власти, которая с течением времени вообще пришла к исповедованию принципов двойного права: официального - для основной массы населения, для "трудящихся", и неофициального - только для себя, в итоге ставшего мафиозным. Ничем, кроме как неуважением к самому институту права, закончиться это не могло. Там, где право перестает быть источником справедливости и, тем более, там, где оно покупается и продается оптом и в розницу, оно перестает просто быть, не говоря уже о том, чтобы быть правом.

И вместе с тем есть еще одна весьма тонкая духовная интенция, уходящая корнями в особенности принципов православного покаяния, которая из архетипических глубин национального духа определяет инаковое отношение России, по сравнению с Западом, к самому способу поведения в жизни и истории, в данном случае к его правовому обеспечению. Для истинного Православия покаяние не сводится к точному возмещению грехов соответствующим количеством добрых дел и, тем более, не к покупке индульгенции, а к целостному преобразованию человека - процесс, с большим трудом поддающийся измерению. А закон наиболее эффективно функционирует там, где есть то, что образует сам феномен меры. Православное покаяние апеллирует к тому, что нередко находится за пределами всякой меры - к высшим и абсолютным ценностям и смыслам бытия, к Абсолюту, главному месту его пребывания в человеческой душе, внутреннему Богу человека - к человеческой совести.

Отсюда неизбывное стремление русского человека жить не только по закону, но и по совести - по закону как по совести, что с большим трудом поддается упорядочиванию с позиций права, испытывает недостаток регулирования с позиций права, в том числе и потому, что авторитета права просто недостаточно для упорядочивания всех противоречий, для регулирования всего богатства человеческих отношений в обществе. Отсюда заметен менее выраженный правовой характер русского мышления и поведения в жизни и истории, заметно более широкое распространение, которое получают в России отношения, регулируемые не на правовой основе, что, как и все в этой жизни, имеет как свои достоинства, так, увы, и свои недостатки.

И, наконец, особенностями православного покаяния не в последнюю очередь определяется и знаменитый русский максимализм, как характерная национальная особенность специфически русского поведения в жизни и истории. Истинно православное покаяние требует всего человека, всей его души, ибо устремлено именно к целостному его преображению, к такому, которое может завершиться только в абсолютном обожении человека, только в уподоблении абсолютному в Абсолюте, а значит, и в жизни, и в истории. Вот почему вне отношения к абсолютному для истинно русского человека если не все, то очень многое просто перестает существовать. Ради идеала и веры в абсолютное в жизни и истории он готов претерпеть все, пожертвовать всем, отказаться от всего. Вот почему стоит лишь усомниться в праведности идеала или поколебаться вере в абсолютное, чтобы от абсолютного максимализма в хорошем он качнулся к абсолютному максимализму в дурном, к полному отрицанию всего исторически сложившегося или невиданному равнодушию ко всему. Крайности высокого духовного поиска и покаяния прорываются крайностями поведения в более прозаических буднях жизни и истории. Истинно русское начало живет максимумами в жизни и истории. В меньшем оно просто не находит для себя подлинных целей и смыслов существования. И это кое-что объясняет даже в безалаберности русского быта, в ряде случаев просто его отсутствие.

Однако вернемся к главному - необычайно глубокой укорененности вненационального в национальных духовных архетипах России. В этом их отличительная черта, самым трагическим образом сказывающаяся на устойчивости основ исторической и национальной идентичности России и в ней русской нации, на той легкости, с какой при определенных исторических условиях духовные императивы соборности и всеединства - всечеловечность России перерастает в процесс слома основ национальной и исторической идентичности. В этом суть феномена России, его парадоксальности: лучшие качества ее духовных архетипов превращаются в то, что ее преодолевает как Россию. То, что является великой силой великой духовности России, оборачивается ее слабостью и только потому, что им придается совершенно несуразный вненациональный масштаб и форма реализации в истории, только потому, что их эксплуатируют во вненациональных целях и смыслах исторического существования России. Вполне закономерным итогом этого становится разрушительный характер противоречий, складывающихся между национальным и вненациональным в национальной истории России. Такие противоречия имеют место в истории любой страны, ибо история любой страны история взаимодействия и взаимовлияния культур и цивилизаций. Но только в России они становятся источником тенденций вненационального развития, представляющих угрозу для самих основ национального бытия в истории.

Во всяком случае, за XX столетие противоречия между национальным и вненациональным в истории России сформировали весьма парадоксальное явление: русская нация, претендующая на статус одной из великих наций современности, одновременно с этим является нацией с наименее развитым национальным сознанием и самосознанием. Этот парадокс никак не вяжется со статусом великой нации, не говоря уже о том, что он уже не единожды за XX столетие становился источником великих исторических потрясений России, особенно в начале и конце столетия.

Нация, лишенная развитых форм национального сознания и самосознания, лишена элементарных инстинктов национального самосохранения в истории, становится легко доступной для манипулирования любой группой проходимцев и преходящих идей. В ней просто отсутствуют факторы, сдерживающие и ограничивающие имплантацию в ее историю, в тело ее культуры и духовности произвольных идей, идеалов, ценностей и смыслов бытия. Она становится беззащитной перед агрессией вненационального в ее историю, которая настолько интернационализирует ее историческое пространство, что оно перестает просто им быть - пространством исторического бытия конкретной нации. Так вместе с умиранием национального сознания и самосознания умирает сама нация. И это грозное предупреждение русской нации.

Она поставлена перед жестким выбором: либо самоопределяется в истории как русская нация, либо превращается в этнографический материал истории для его эксплуатации в своих национальных интересах иными нациями, культурами и цивилизациями. Иного, действительно, не дано.

Все это еще раз в новой связи и с большим вниманием требует отнестись к диалектике взаимосвязи национального и вненационального в духовных архетипах России, к самим акцентам духовного поиска, к базовым основаниям духовной ориентации жизни вообще. В них действительно содержатся компоненты, которые при определенных условиях, в тенденции своего развития делают Россию весьма уязвимой для влияния идей с подчеркнуто вненациональным содержанием, для вталкивания ее истории в пространство вненационального исторического развития, а значит, для формирования собственной субъектной базы истории на вненациональной основе. Увы, но вненациональная Россия подпитывается духовными архетипами самой национальной России. Это исторический парадокс, который, правда, постоянно усиливается направленными действиями самой вненациональной России по деформации ее национальных архетипов, вплоть до масштабов кризиса исторической и национальной идентичности.

Есть еще один источник формирования в России массового вненационального субъекта, не идентичного исторической и национальной России,- это многонациональность России, точнее, не сама по себе многонациональность, а наличие в России-СССР массового инонационального субъекта, не укорененного в исторической и национальной России, в основах локальности ее цивилизации. Само по себе это не удивительно. Связать российско-русскими архетипами огромное евразийское пространство, 1/6 часть суши с фантастическим многообразием этносов, культур, цивилизаций - задача непосильная даже для самого Бога. Поэтому закономерно, что Россия столкнулась с кризисом идентичности в начале XX века, который вновь повторился в его конце. Всему этому способствовал сам алгоритм геополитического расширения России, который радикально отличался от европейского.

Расширение Запада в пространстве всегда было связано с расширением его принципов идентичности, а потому это было расширение с выраженными ассимиляционными процессами. Поэтому не случайно, что в Европе за последние 1500 лет исчезло свыше 200 этносов, а распространение Запада в Америке и Австралии вообще превратило эти континенты в этническую пустыню. Не отличались особым миролюбием отношения Запада и с колониально осваиваемой Африкой и Азией. В большинстве случаев отношения строились по принципу господства и подчинения. И это отвечало глубинным духовным архетипам Запада, в частности, его сосредоточенности на самом себе как на абсолютном максимуме истории.

Россия расширялась в пространстве принципиально иначе. Нельзя сказать, что ее геополитическое расширение никак не было связано с расширением принципов ее идентичности как России, но оно не сопровождалось выраженными ассимиляционными процессами. Иначе Россия не сохранила бы в себе почти столько же этносов, сколько вошло в нее за время ее геополитического расширения. При этом ассимиляционные процессы шли - это общая закономерность истории и, что характерно, осуществлялись не только русскими, но касались и самих русских, это были взаимоассимиляционные процессы. Поэтому в большинстве случаев отношения русских с нерусскими строились не по принципу господства и подчинения, а на принципах соборного единения наций и культур. И это отвечало самым глубинным архетипам России.

Россия объединяла, но не ассимилировала Евразию. Всему этому способствовали две особенности русской национальной ментальности и русской национальной государственности, точно подмеченные И. Солоневичем: "Русская национальная идея всегда перерастала племенные рамки и становилась сверхнациональной идеей, как русская государственность всегда была сверхнациональной государственностью"38. В этом были свои достоинства достоинства объединяющего начала, но в этом были и свои недостатки недостатки объединяющего начала на сверхнациональной, а в тенденции - на вненациональной основе. Оно не приводит к более глубокой интеграции на базе национальных архетипов социальности, культуры, духовности, совпадающей или очень близко стоящей к ассимиляционным процессам.

Но, не сумев в процессе своего геополитического расширения социально, культурно, духовно ассимилировать Евразию, Россия в итоге не сумела ее и объединить, объединить на основе своих национальных русско-российских цивилизационных архетипов. Как доказывает опыт истории, все многонациональные государства рано или поздно, но распадаются и именно потому, что не могут стать национально объединенным сообществом. Опыт истории обеих Америк в данном случае некорректен, так как там действует совершенно иная, эмигрантская логика поведения в истории, да и та с течением времени, по мере того как формируются общие национальные архетипы, тяготеет к выработке общенациональных и в этом смысле национальных форм объединения в истории. Вненациональная идея и вненациональная государственность могут объединить на время, но не могут объединить навсегда. В этом отношении опыт истории России весьма показателен. Она дважды за одно столетие - после Февраля 1917-го и Августа 1991-го столкнулась с геополитическим распадом своего исторического пространства, и оба раза субъект, самым активным образом инициировавший процессы геополитического распада, был инонациональный, не идентичный архетипам русско-российской цивилизации.

И это закономерно: то, что не принадлежит русско-российской цивилизации, рано или поздно, но постарается выйти из нее в иное историческое и цивилизационное пространство, более адекватное его национальным и цивилизационным особенностям. И этот процесс не может быть сдержан никакими соображениями экономической, социальной и политической целесообразности, никакими формационными соображениями, ибо в данном случае действует иная, цивилизационная логика истории, которая апеллирует к иным основаниям бытия в истории - к архетипам социальности, культуры, духовности, к специфике самого национального способа их проживания в истории, то есть к принципиально иным основаниям единства и различия в истории.

Попытка соединить несоединимое на уровне цивилизационных архетипов неизбежно завершается логикой исторического и геополитического распада, и его источником оказывается цивилизационно и, следовательно, национально не ассимилированный субъект. Он иначе относится к России, иначе ее понимает, она иное значит для него, а в итоге - стремление преодолеть Россию как нечто чуждое, а потому и чужое, как нечто ограничивающее свободу его национального развития. Так инонациональный субъект становится частью вненациональной России, так инициируется сам процесс ее формирования, так Россия втягивается в кризис исторической, национальной и цивилизационной идентичности, когда инонациональный субъект, не идентичный России, свою неидентичность навязывает всей России. Кризис идентичности части России становится кризисом идентичности всей России.

Массовость вненационального субъекта в России имеет и формационный источник происхождения: в тенденции к запаздыванию модернизационных исторических процессов в России. В современной истории модернизационные процессы не только технологической, но и экономической, социальной, политической и даже цивилизационной направленности приобретают перманентный характер - осуществляются на постоянной основе. По сравнению с предшествующими веками в современном типе исторического развития пауза между модернизацией истории и простым пребыванием в ней, воспроизводством сложившихся исторических реальностей, так сказать, исторического статус кво, почти перестала существовать. Человечество осваивает принципиально новый способ достижения стабильности в истории - не за счет сохранения сложившихся исторических реальностей, а за счет их модернизации, не вечностью сохранения сложившихся форм социальности, а вечностью их изменения. Общей причиной перехода к перманентной модернизации, как основному способу бытия в истории стало исчерпание экстенсивных форм исторического развития, самой ресурсной базы экстенсивного развития и в природе, и в самой ткани социальности, в самом человеке.

В связи с этим переход к интенсивным формам бытия в истории стал неизбежен. Неизбежным стал технологический прорыв в глубь природы, к социальному, производственному освоению принципиально новых сил природы на основе превращения знаний в главное средство производства, науки - в непосредственную производительную силу. Это потребовало изменения всей ткани социальности, самого типа отношения к человеку и людей друг к другу. Это потребовало перенесения центра тяжести всех изменений в истории на изменение самого человека, на обретение новых социальных качеств в связи и на основе изменения самого человека, лишь в той связи и мере, в какой изменяется сам человек. Это потребовало превращения человека в центр модернизационных изменений в истории и при этом на постоянной основе, тем более что это соответствует природе самого человека. В нем человеческое живет логикой непрерывного изменения и преобразования и тем больше становится человеческим, чем больше изменяется.

Таким образом, речь идет об изменении самого типа исторического развития, в котором модернизационные процессы приобретают тотальный характер, охватывая всю ткань социальности и на постоянной основе. Источником их постоянства становится постоянство модернизационных отношений человека с природой - стремление к социальному овладению все новыми и новыми силами природы, к их превращению в силы самого человека и на этой основе к постоянной модернизации самого человека, его очеловечиванию. Что касается России, то она достаточно тяжело вписывается в модернизационные процессы в истории, в частности, заметно запаздывает с началом процессов модернизации, удлиняя паузу между модернизацией истории и простым пребыванием в ней. Одной из причин этого является сохранение достаточно богатой ресурсной базы для экстенсивного развития в истории, которая не превращает интенсификацию исторического развития в дело естественной необходимости, в частности, формирует властную элиту в режиме выраженного безответственного поведения в истории. Этому способствует и другое обстоятельство - выраженная независимость власти в России от самой России. Власть в России и сама Россия нередко существуют как бы в двух, далеко не всегда пересекающихся мирах, в результате чего один из них, власть в России, имеет чрезвычайно высокую степень независимости от всей остальной России.

Власть в России - это целый мир, который очень часто занят преимущественно только одним - воспроизводством себя и своей власти над Россией и, соответственно, своей независимости от нее и значительно реже себя как власти для России и, следовательно, своей зависимости от России. Отличие, которое власть обнаруживает по линии и степени ее независимости-зависимости от России, многое объясняет в логике поведения власти в России. И это понятно: чем больше независимости от России, тем больше исторической безответственности, тем больше власть может заниматься только собой, тем больше власти для укрепления самой власти и любой власти, любых форм ее исторической активности, включая сюда и отказ от самой активности в истории. Высокая степень независимости власти в России от самой России придает совершенно иной вектор исторической активности властной элите, ведущей в сторону от исторической модернизации, к воспроизводству исторического статус кво, той сложившейся исторической реальности, благодаря которой она воспроизводит себя и как просто власть, и как безграничную власть над Россией.

В итоге все это увеличивает паузу между модернизацией истории и простым пребыванием в ней. И чем длительнее оказывается эта пауза, тем больше отставание страны, тем больше груз накапливаемых проблем и противоречий, тем хуже условия для начала процессов модернизации, тем больше страна втягивается в режим исторического развития, основанного на принципах чрезвычайщины. Мало этого, в условиях запаздывания модернизационных процессов их осуществление сводится к простому заимствованию социально-экономических и политических технологий со стороны, никак не адаптированных к сложившимся историческим реальностям, основным тенденциям их развития. Властная элита вместо реализации потенциала собственного исторического развития, выстраданного собственной национальной почвой, вступает на путь исторической кентавристики, эклектического соединения в историческом пространстве России российских исторический реалий с произвольными социальными технологиями, заимствованными из опыта исторического развития иных цивилизаций и культур, на этой основе окончательно запутывая модернизационные процессы в России.

А они потому и запутываются, что параллельно им, если даже не в их основании, происходят разрушительные мутации в духовных основах национального бытия. Попытки насильственного внедрения идей, не укорененных в национальной почве, провоцируют не только естественную реакцию сопротивления духовному насилию, приходящему из вне, со стороны чуждых начал духовного бытия, органично не вырастающих из национальной и исторической почвы и среди них, в первую очередь, против таких, которые отмечены печатью откровенного снижения свойств высокой духовности человеческого бытия. Такие попытки чреваты ответной реакцией и пассивной стороны русского характера: когда отрицание того, что представляется не своим, формальным, чуждым, перерастает в циничное отторжение любых идеалов, в правовой и нравственный беспредел - в отрицание всяких норм, ценностей и смыслов.

Насилие над основами национального духа не проходит бесследно. Именно оно рождает бездуховность - самый опасный продукт деградационных процессов в национальной истории, опасный в той степени, в какой вслед за потерей духовных ценностей и смыслов бытия национальная история теряет свой национальный характер и вслед за этим всякую модернизационную перспективу. Ведь историческая модернизация - это не нечто рядоположенное с национальным духом, а закономерный результат его объективации в истории. Модернизационный прорыв в истории - это всегда прорыв человеческого духа, он с него начинается, к нему стремится и в нем воплощается.

В данном же случае важно другое - тенденция к запаздыванию модернизационных исторических процессов и ее последствия, неэффективность самих процессов модернизации порождают массовую и вполне оправданную волну недовольства сложившимися социально-экономическими и политическими реальностями. И это закономерно, но парадокс заключается в другом: недовольство сложившимися формационными реальностями перерастает формационный масштаб, превращаясь в цивилизационное. И это больше чем парадоксально, это преступно, так как одно дело недовольство тем, что есть в России, а другое дело недовольство самой Россией, желание на волне исторической модернизации преодолеть саму национальную и историческую Россию. Определяющую роль в такой переориентации исторической модернизации с формационных целей на цивилизационные и, даже сверх того, на цели цивилизационного переворота играет вненациональная Россия. Но следует считаться и с другой стороной вопроса, с особенностями исторической модернизации в России и с логикой поведения в модернизационнных процессах ее властной элиты, создающей благоприятный климат для вызревания самой идеологии бегства от России и связанного с ней вненационального субъекта.

И, наконец, последнее - событие, предопределившее судьбу России и при этом в той самой мере, в какой раскололо и закрепило раскол субъектной базы России на национальную и вненациональную Россию - Октябрь 1917-го. Он занимает в истории России совершенно особое место, ибо до него феномен вненациональной России не был институализирован в истории России, не мог обрести статус господствующего исторического субъекта. Октябрь 1917-го, совместив социальную революцию, самый радикальный за всю историю человечества формационный переход с еще более радикальным цивилизационным переворотом, ставшим для России полномасштабной цивилизационной катастрофой, в итоге цивилизационно расколол российское общество на национальную и вненациональную Россию: на ту, для которой Россия - это абсолютный максимум исторического существования, всего, что существует или может существовать в истории, и на ту, для которой Россия - это недоношенное, больное дитя истории или, даже хуже того, вообще историческая аномалия, которую, как аномалию, следует преодолеть, и чем быстрее, тем лучше. Такой раскол был неизбежен, так как России навязали историческое самоопределение не на основе цивилизационной и национальной идентичности, а на основе их преодоления.

Россия - цивилизационно, а потому национально не объединенный социум. Это расколотая цивилизация, так и настолько, что мы до сих пор не можем преодолеть гражданское противостояние в обществе, всякий раз при обострении системных противоречий в России грозящих перерасти в полномасштабную гражданскую войну. Мы расколоты прежде всего своим комплексом нациобоязни быть русскими в своей собственной истории и творить ее как русско-российскую.

При этом сами противоречия в России, как системные, постоянно подпитываются цивилизационным расколом России. Всякое противоречие в России быстро приобретает масштаб системного именно потому, что в России есть субъект, вненациональный, не идентифицирующий себя с Россией, с локальностью ее цивилизации, с системой ее архетипов социальности, культуры, духовности, вся буйная и исторически безответственная активность которого направлена на объективацию и опредмечивание своей неидентичности, в итоге и, по сути, на преодоление России как России. Вот почему всякое изменение в России легко доводится до системного и превращается в системное, так как всякое изменение в России стремятся превратить в изменения самой России, в слом основ ее цивилизационной идентичности. Вненациональная Россия свою неидентичность исторической и национальной России хочет навязать всей России и при этом источник своей неидентичности видит в самой России, в ее мнимой исторической, культурной и духовной неполноценности, которая и служит для нее оправданием не только собственного существования, но и всех форм ее активности в России, любых насилий над ней.

Таким образом, между цивилизационным расколом России, господством в ней вненационального субъекта и существованием России в режиме постоянных исторических потрясений есть прямая зависимость. Есть просто субъект, который несет особую историческую ответственность за все исторические потрясения России в XX веке, за втягивание России в системные противоречия, за кризис идентичности, за навязывание России вместо логики исторической модернизации логики цивилизационного переворота. Это - вненациональная Россия. Она именно вненациональная и именно Россия. И этот парадокс нуждается в объяснении.

Раскол России на национальную и вненациональную - это цивилизационный раскол. Он отличается от формационного тем, что это не классовый раскол, а потому инициируется не противоречиями в отношениях к собственности и власти, а противоречиями в отношениях к генетическому коду истории, к системе архетипов социальности, культуры, духовности, к самому способу их проживания в истории. Это раскол на тех, кто себя идентифицирует с ними, и на тех, кто дистанцируется от них, на тех, для кого они святыни, и на тех, кто хотел бы преодолеть их в себе или, в крайнем варианте, вообще их не имеет в себе и именно поэтому не хочет их терпеть и около себя. Это не расовый и даже не этнический раскол, хотя этническая составляющая, как участвующая в нациообразовании, и имеет отношение к цивилизационному расколу. Но она не определяет его сути, ибо до конца не определяет принадлежность к нации и, тем более, к локальности цивилизации. И это имеет принципиально важное значение.

В самом деле, человек может принадлежать к одному этносу, а идентифицировать себя с другой нацией. И это не должно удивлять. Этническое - это предельно объективное в человеке, в конечном счете, это состояние его тела, вся совокупность его антропологических особенностей, большей частью передаваемых по наследству. Этничность - это наследуемый признак. Человек не свободен в том, чтобы быть представителем того или иного этноса, в этом он зависим от генов, от своих родителей, с этничностью которых он себя и идентифицирует. Нация же - это состояние души, совокупность социокультурных особенностей, которые человек осваивает прижизненно методами научения. Национальность - это признак благоприобретенный. Вот почему человек свободен в том, чтобы быть представителем той, а не иной нации, к которой он должен был бы принадлежать этнически, свободен национально самоопределиться в зависимости от того, с какой историей, культурой и духовностью он себя идентифицирует.

Национальность - это подчеркнуто идентификационный признак, менее объективный, чем этничность, более субъективный, а потому во многом персоналистический, связанный с тем, как в личности переживается история, культура, духовность данной нации, что они значат для нее, чем они стали в ее душе - святынями или нечто близким к ничто. А потому степень национальности не зависит от степени этничности, она зависит от степени идентичности, идентификации себя с национальными святынями в истории, культуре, духовности. Так что, к примеру, можно быть русским этнически, но не русским национально и, наоборот, русским национально, но не русским этнически. Но в любом случае, в отличие от национальности, этнически нельзя не быть, ибо человек уже рождается с определенным набором генов этничности.

Таким образом, вслед за различением этноса и нации следует различать этническое сознание и самосознание и национальное. Между ними существует как единство, так и различие и, соответственно, отношения между ними могут строиться по-разному. Классический случай - случай совпадения этнического и национального сознания и самосознания, когда этнические корни субъекта объективно совпадают с основами его национальной идентичности. Все остальные случаи - случаи несовпадения этнического и национального в индивиде, обычно связанные с практикой межэтнических и межнациональных браков, относятся к случаям неклассическим, а потому и отношения между этническим и национальным сознанием могут строиться и строятся не по логике совпадения этнического с национальным.

И вместе с тем этническое может стать основой национальной идентификации, притянуть к своим основам основы национального сознания и самосознания и, наоборот, национальное превращается в основу этнической идентификации и уже, в свою очередь, притягивает к себе, к своим основам основы этнического сознания и самосознания. Но в практике жизни они, как правило, сосуществуют друг с другом, порождая самые необычные симбиотические формы сосуществования национального с этническим в каждом отдельном индивиде.

Однако сказанное, разумеется, не означает абсолютного произвола в национальном самоопределении, так как в практике жизни и, тем более, не в персоналистическом, а социально-историческом аспекте этническое всегда коррелирует с национальным и наоборот. Нация не может не иметь этнической основы, а она, в свою очередь, не может не воплотиться в нации как в высшей форме своего саморазвития. Это сообщающиеся сосуды истории, в которых общность крови завершается общностью души. При этом нации всегда больше, чем этноса. Во-первых, как правило, нация слагается из нескольких этносов и есть этнический синтез. Эти синтезы составляют характерную черту уже самого этногенеза, и он становится движением к нации в той мере, в какой становится синтезом многих этносов.

Во-вторых, нация - это этнокультурная общность, единство не только на основе крови, но и на основе души, общность, которая достигается и развивается за счет усиления форм единства на социокультурной основе, на основе общности души. Этническое многообразие становится национальным единством по мере того, как становится социо-культурным единством, единством на основе единства души. И что показательно, нация может слагаться и слагается из множества этносов, но никогда из множества наций. Нация этнически плюралистична, ибо впитывает в себя множество кровей, но национально монистична, ибо в основе своей имеет одну историю, одну культуру, одну духовность, одни архетипы, одну душу. Нация не может иметь множество душ, более того, она не переносит даже раскола в душе. Там, где имеет место раскол в душе, имеет место кризис идентичности, там начинаются процессы денационализации, превращения нации в этнографический материал истории.

Таким образом, этничность имеет отношение к цивилизационному расколу в истории: в той связи, в какой имеет отношение к нации и в той мере, в какой определяет национальную принадлежность. Но, не определяя ее до конца, этничность не определяет до конца и сущность цивилизационного раскола в истории. Он есть раскол в душе, а не в теле, в основах идентичности истории, в архетипах социальности, культуры, духовности, в самом способе их проживания в истории и самой истории. А потому это не столько этнический, сколько национальный раскол, раскол не только между нациями, но и в самой нации, то есть применительно к России это не только раскол на русских и нерусских, но и в самих русских, в цивилизационнообразующей Россию нации. Сами русские являются частью этого раскола, и это, пожалуй, самая трагическая и трудно преодолимая часть цивилизационного раскола России, составляющая саму его суть.

Ибо очевидно, если бы русские, как нация, не были расколотой нацией, расколотой не по классовым, формационным, а цивилизационнообразующим признакам - в своем понимании и отношении к России, а значит и в самих себе и в своем отношении к самим себе, то мы имели бы другую историческую реальность, чем ту, которую имеем, - Великую Россию, а не рассыпающиеся ее осколки. В России оставался бы исторический субъект, национальная Россия, который бы всего этого просто не допустил. Но история распорядилась иначе. В результате тотальной большевизации и советизации России в ней возобладал иной, вненациональный субъект, вненациональная Россия - результат и действующий субъект цивилизационного раскола России и национального раскола русской нации, субъект, самым радикальным образом дезориентирующий процессы национальной и цивилизационной идентификации русских и России в современном мире, в сообществе мировых цивилизаций и культур.

Вместе с тем вненациональная Россия, будучи вненациональной, одновременно с этим остается Россией, ее неотъемлемой частью, но только основательно заблудившейся в собственной истории, в основах собственной исторической и национальной идентичности, а в ряде случаев и открыто предавшая их. Но при всем при этом это не с неба свалившаяся часть собственной нации, а результат ее собственного исторического развития, далеко зашедшего процесса денационализации. При этом вненациональная Россия подпитывается не только за счет национальной дезориентации русской нации, но и за счет инонациональной России, другими нациями, не идентифицирующими или не до конца идентифицирующими себя с Россией, а потому стремящихся преодолеть ее в себе. В этом суть великой идентификационной трагедии России: она разрывается тем, что в пределах ее исторически сложившегося геополитического пространства существуют нации, цивилизационно в разной степени связанные с основами локальности русско-российской цивилизации. Они и втягивают ее в кризис идентичности, в хаос цивилизационных потрясений. Но это не значит, что инонациональная Россия всегда только составная часть вненациональной России. И это принципиально важно.

Раскол России на национальную и вненациональную Россию не есть только раскол в самих русских или только на русских и нерусских, но это еще и раскол в самих нерусских - по типу их отношения к России и степени идентификации с ней. В России есть нации, которые, не идентифицируя себя с русской, вместе с тем идентифицируют себя с Россией. В этом смысле национальная Россия состоит не из одних только русских, но и из нерусских, ибо они неотъемлемая часть русско-российской цивилизации. Для них нет иных форм цивилизационного бытия в истории, кроме тех, которые связаны с основами локальности российской, генетическим кодом ее истории. Для них, как и для этнически русских, Россия - предельное основание исторической и цивилизационной идентичности в истории, а потому есть то, что составляет не просто неотъемлемую часть их души, но сами ее основы. Они не просто рождаются в России, но и готовы умереть за нее. Она для них - святыня. И это не парадоксально, это естественно, ибо речь идет о России. Но в этом и сложность России, процессов национальной и цивилизационной идентификации в ней, национального состава самой национальной России. Она складывается из русской и нерусских наций, национально и не идентифицирующих себя с русской, но цивилизационно идентифицирующих себя с Россией, с основами локальности ее цивилизации. Это противоречиво, но это противоречие, которым живет многонациональная Россия, и которая от этого не перестает быть Россией.

Россия - это абсолютный максимум истории, который объединяет всех поверх их всех национальных различий, придавая этому единству подлинно национальный характер. Отношение к России и, тем более, отношение идентификации с ней - это глубоко национальное отношение, которое и формирует феномен национальной России.

Жить в России, Россией и для России - это уже национальность, выражающая суть вечной экзистенциальной триады русского существования в мире. А посему всякое существование в России, Россией и для России независимо от своей национальной специфики превращается из просто существования в глубоко национальное. Его стержень - русскость. И это закономерно: нельзя быть Россией и по сути своей не быть русским.

Это естественное соотношение, а потому всякое иное соотношение между русскостью и Россией чревато кризисом идентичности, который всякий раз имеет место там и постольку, где и поскольку России навязывают самоопределение в истории вне русских национальных основ, а русским вне России. Вот почему, чем больше я отношусь к России как к России, тем больше мое отношение к ней становится русским, а я - русским. Моя цивилизационная идентичность, чем больше перерастает в национальную, тем больше становится аутентичнее своей русско-российской цивилизационной сущности. В этом единстве суть логики достижения идентичности в истории - цивилизационной и национальной. Они не противостоят друг другу, так как едины суть.

Таким образом, всякое национальное отношение к России тяготеет к русскому. И это никого не должно настораживать, потому что это просто закономерно, потому что всякое иное отношение к ней является источником кризиса идентичности в России, а значит, и самой России. Всякое иное отношение к России становится источником цивилизационного раскола России на национальную и вненациональную Россию и в итоге национального раскола самой русской нации. И это уже больше, чем исторически парадоксально, исторически это просто противоестественно, если даже не хуже того - преступно. Для убедительности сравним национальный раскол общества с классовым.

Классовое деление общества есть социально-экономическое деление внутри любой нации. Обусловленное разным отношением разных слоев общества к экономическим и политическим классообразующим основаниям - собственности и власти, оно исторически естественно, так же как и деление человечества на этнокультурные общности, прежде всего нации, которое корнями уходит в кровнородственное единство родовой общины и исторически вырастает из него. Этнокультурная общность сложилась задолго до классового раскола общества, как форма его социально-экономического, культурного и духовного единства. Поэтому, если классовое деление есть то, что объективно раскалывает общество, то национальное, напротив, есть то, что, несмотря на это, объективно объединяет его на базе таких фундаментальных факторов общности людей, как общность экономической жизни, территории, языка, истории и исторической судьбы, культуры, духовности, национального сознания и самосознания, особенностей национальной психологии. И классовый раскол общества, и его национальное единство - объективный факт истории, они естественноисторические феномены, в отличие от раскола нации на национальную и вненациональную части. Такой раскол с позиции любой логики истории - исторически противоестественный феномен.

Действительно, ведь речь должна идти о том, что часть нации находится в оппозиции к другой и как раз по всем тем признакам, которые объединяют в нацию и благодаря которым она есть нация. Часть нации должна находиться в оппозиции к своему языку, истории, культуре, духовности. Она не идентифицирует себя в своем сознании и самосознании со всей остальной частью нации, находится в оппозиции к ее территориальному единству, общности ее экономической жизни и интересов, в частности, готова продать и предать ее экономические интересы. Более абсурдную ситуацию просто трудно представить. Но именно с таким расколом в тех или иных его исторических формах имели дело русская нация и Россия на протяжении всего XX столетия. В начале века классовый раскол общества был превращен в национальный. На его основе вненациональная часть России стала противопоставлять себя национальной с классовых позиций пролетариата, с позиций пролетарского интернационализма.

В конце века ситуация не намного изменилась к лучшему вненациональная Россия начала противопоставлять себя национальной с позиций всего человечества, с позиций не классовых, а общечеловеческих ценностей. Но и в том и в другом случае единство нации раскалывается с вненациональных позиций; и в том и в другом случае Россия раскалывается на национальную и вненациональную; и в том и в другом случае это становится источником колоссальной исторической дестабилизации России, потери ею своих национальных приоритетов и ориентиров в истории в основных сферах жизнедеятельности общества и человека; и в том и в другом случае России навязывается цивилизационный переворот, который создает ситуацию цивилизационного хаоса, сопровождаемого разрушением национальной иерархии ценностей и духовной дезориентацией; и в том и в другом случае все это завершается великими историческими потрясениями России, гражданским противостоянием и непомерными страданиями и жертвами.

Итак, вненациональная Россия - это историческая реальность, извращенная, но реальность и такая, которая самым радикальным образом разрушает реальность самой России. Это парадоксально, но это именно так: это та часть России, которая самым беззастенчивым образом взламывает основы национальной и цивилизационной идентичности России, хуже и больше того, свою неидентичность исторической и национальной России возводит в абсолют, в основное свое историческое достоинство и пытается навязать ее всей России. Это та часть России, которая отрицание существующего общественно-экономического строя и политического режима доводит до отрицания России, которая формационные изменения превращает в цивилизационные, историческую модернизацию в цивилизационный переворот.

И это несмотря на то, что недовольство сложившимися социально-экономическими и политическими реальностями еще не основание для того, чтобы быть недовольным архетипами социальности, культуры, духовности, самим способом их проживания в истории - генетическим кодом собственной истории, ее основами. Есть принципиальные различия между недовольством тем, что есть в России, и тем, что есть сама Россия, между тем, чтобы изменять ее как Россию, и тем, чтобы ее вовсе преодолеть, преодолеть как Россию, всякое изменение в России довести до изменения основ исторической и национальной идентичности, до кризиса идентичности России. Вненациональная Россия ко всем этим различиям принципиально невосприимчива, ибо она принципиально невосприимчива к исторической и национальной России. Для нее это несуществующая сущность или такая, которую как раз и следует в первую очередь преодолеть.

Пора со всей исторической ответственностью осознать: в России существует и активно действует исторический субъект, который не является национальным, а потому не принадлежит России, находится в постоянной оппозиции к ней как России. Вненациональная Россия настолько отчуждена от России, хуже того, настолько ненавидит ее в себе и вне себя, что любит уже только свое отрицание ее как России. И в этом своем качестве она является носителем еще целого ряда болезненных симптомов, являющихся проявлением одной и той же исторической и духовной патологии субъектной основы России, особенно ее элитных слоев - синдрома вненациональности:

- полное или, по крайней мере, несовместимое с гармоничным национальным развитием пренебрежение к сложившимся историческим, культурным и духовным реальностям, к самой их национальной специфике, стремление преодолеть и эти реальности, и эту специфику во всех порах экономики, социальности, политики;

- грубое, а в ряде случаев и просто хамское столкновение в историческом и ценностном пространстве России национальных ценностей, выстраданных всей историей России, с инонациональными и вненациональными, именно столкновение, ибо речь идет не об обогащении одних ценностей другими, а о замене национальных на инонациональные и вненациональные просто о преодолении самого национального духа и души России;

- буквально культивирование постоянного чувства неудовлетворенности, если не всем, то почти всем, что есть в России и что есть сама Россия. Источник, постоянно подпитывающий это постоянство, отторжение вненациональной России от национальной почвы, питающих корней исторической и национальной России, от самих основ национальной идентичности. Преодолевая их в себе и навязывая свою неидентичность России всей остальной России, вненациональная Россия во всем этом, прежде всего, в своей неидентичности России винит саму Россию. И это отчасти верно. Россия сама виновата в том, что допустила кризис собственной идентичности, и виновата в той самой мере, в какой до сих пор терпит саму реальность вненациональной России в субъектной базе своей истории. При этом вненациональной России действительно плохо в России, но только потому, что она и не является Россией. Ей плохо в России не потому, что плоха Россия, а потому, что в России может быть хорошо лишь тому субъекту, который принадлежит России который любит Россию в себе, а не себя в России. Вечное недовольство Россией имеет выраженный цивилизационный оттенок: она не просто плохая, но и просто чужая, чужая для вненациональной России;

- именно вненациональная Россия плодит мифы об исторической несостоятельности и духовной неполноте России и ищет обоснование этому в особенностях национальной истории и национального духа. В связи с этим идет на чудовищные подлоги в интерпретации собственной истории и культуры с позиций их радикальной неполноценности, когда всякое историческое и национальное своеобразие России до предела демонизируется и превращается в основной источник мнимой исторической и духовной несостоятельности России. Складывается ситуация весьма агрессивного абсурда: Россия будет оставаться проблемой в истории и для истории до тех пор, пока будет оставаться Россией;

- отсюда вечное, по сути, иррациональное стремление вненациональной России к преодолению самой России, страстное желание вообще не жить национальным в истории, а потому и в национальной истории. Это неизбежно завершается желанием вообще жить вне истории, так как история остается историей до тех пор, пока остается национальной, историей определенной этнокультурной общности. Как только нарастают процессы преодоления национальной истории как национальной, история устремляется в пространство хаоса и разрушения, ибо становится пространством разрушения ее цивилизационнообразующего субъекта - этнокультурной общности, субъектной базы истории вообще. Именно в этих процессах происходит утрата исторической непрерывности, подлинной историчности и, как следствие, исторической идентичности и самой истории.

Вот далеко не полный перечень проявлений синдрома вненациональности, лежащего в основе патологии основных форм и направлений исторической активности вненациональной России - главного субъекта-разрушителя исторической и национальной России. Будучи результатом цивилизационного раскола России, вненациональная Россия, в свою очередь, постоянно инициирует процессы размывания основ исторической и национальной идентичности, навязывая России вместо исторической модернизации разрушение основ локальности собственной цивилизации. Именно вненациональная Россия и есть тот исторический субъект России, который, поставив себя на грань вненационального и антинационального бытия в истории, разрушает Россию, начиная с ее архетипических глубин, с глубин генетического кода ее истории. Этот субъект - результат глубокой патологии цивилизационного исторического развития России, попытки преодоления Россией основ локальности собственной цивилизации и он же - субъектный источник этой патологии, многое объясняющий в истоках исторической парадоксальности феномена России. Они имеют преимущественно цивилизационное, а не формационное происхождение, коренятся в цивилизационной логике истории, в логике цивилизационного переворота, навязанного России логикой поведения в истории вненациональной России.

В самом деле, где конечные истоки непомерного влияния на исторические судьбы России XX века утопии и утопического сознания? Почему именно Россия, ее историческое пространство превратилось в пространство воплощения утопических исторических проектов осчастливливания всего человечества в масштабах, разрушительных для самих основ национального существования в истории? Откуда такая тяга к модернизационным историческим проектам, не укорененным в национальной истории, прямо и непосредственно не вырастающим из ее внутренней цивилизационной логики развития? Где истоки маниакального стремления превратить национальное историческое развитие во вненациональное, которое становится утопичным как раз по мере того, как становится вненациональным?

Если говорить о субъектном источнике утопического сознания в России, то он очевиден - это вненациональная Россия. Не укорененная в национальной истории, которая для нее является как бы не ее историей, вненациональная Россия стремится объективировать в России то, что ею, Россией не является. Она стремится превратить всякое национальное в историческом развитии России во вненациональное, а значит, и во внеисторическое, придать самому историческому развитию России вненациональный характер и смысл. Но истинная история всегда национальна: она национальна настолько, насколько исторична и исторична настолько, насколько национальна. Попытка выйти за пределы такой взаимосвязи есть не что иное, как попытка выхода за пределы истории вообще, в частности, в пространство ничем не обусловленного и ничем не контролируемого, а потому и утопического исторического развития.

Вненациональное историческое развитие - это утопия и один из главных источников утопического в истории, ибо предполагает реальность истории вне генетического кода истории, вне цивилизационных основ и цивилизационного субъекта истории. Но именно такое историческое развитие навязывала и продолжает навязывать вненациональная Россия всей России. Утопичность в России нарастала как раз по мере того, как Россия пыталась реализовать в своем историческом пространстве бытия вненациональное, в частности, общечеловеческое, игнорируя свое, российское, национальное. Именно на этой основе логика исторического творчества вненациональной России начинает вступать в противоречие с логикой национальной истории России, которая превращается в полигон для осуществления вненациональных схем исторического развития, вненациональных ценностей и смыслов бытия, всякий раз утопичных настолько, насколько они являются вненациональными.

Таким образом, конечный источник непомерного влияния на исторические судьбы России XX века утопии и утопического сознания - это игнорирование локально цивилизационной специфики России, реальности самой цивилизационной логики истории. Цивилизационный произвол по отношению к цивилизационным основам России, стремление преодолеть их российскую специфику, сломать сам генетический код истории России и на этой основе переориентировать историческое развитие России на принципиально иные, но в любом случае не российские основы бытия, по сути, сменить генетический код истории России вот конечная причина утопии и утопического сознания в России, связывания и страны, и нации с практикой их безрассудной реализации в истории. Субъект реализации - вненациональная Россия. Неспособная идентифицировать себя с локально цивилизационной спецификой России, она именно в этой связи и на этой основе начинает изобретать некую иную и новую, которой нет и не может быть в истории в принципе, кроме как в качестве исторической и национальной России.

Взлом цивилизационной идентичности России является конечной причиной еще одного и не менее парадоксального явления истории России XX столетия упорного стремления к самому радикальному экспериментированию над страной и нацией, над самой исторической сущностью России. Оно является продолжением проблем утопии и утопического сознания в России. И это понятно: не всякий эксперимент есть утопия, но всякая утопия есть эксперимент и, главное, бессмысленный, коль скоро он является утопичным. В России на постоянной основе присутствует стремление превратить ее геоисторическое пространство в полигон для крупномасштабных исторических экспериментов, и прежде всего для реализации предельно универсалистских схем исторического развития.

И это тоже понятно: в условиях, когда в качестве главной цели исторического творчества ставится задача слома основ локальности собственной национальной цивилизации и строительства на ее обломках, вместо нее общечеловеческой или, что еще проще, но от этого не менее абсурдно, просто иной, западной, в таких условиях полностью разрушаются границы возможного и должного в истории - в ней становится если не все, то почти все возможно и именно потому, что взламываются основы цивилизационной идентичности - исторической, культурной, духовной. Страна спускается с естественноисторических тормозов, заданных локальными особенностями российской цивилизации, обрекается на чрезвычайно мучительный исторический и духовный поиск основ новой идентичности и на этой основе на самые радикальные и безответственные эксперименты.

В этом смысле постоянный экспериментаторский зуд в историческом творчестве России XX века закономерное следствие слома основ цивилизационной идентичности, самих критериев того, что возможно и вообще допустимо в России, постоянно подпитываемого логикой направленного цивилизационного переворота - превращения России в то, что Россией никак не является и не может быть в принципе. Мы не предоставляем России возможности развиваться на своих собственных исторических и цивилизационных основах, мы разрушаем их и тем самым обрекаем себя на все трагические сложности и трудно переносимые противоречия безосновных экзерсисов в истории, которые находят активного субъекта-исполнителя - вненациональную Россию.

Отсутствие в России выраженного и хорошо организованного национального субъекта позволяет вненациональному навязывать России любые формы исторической активности, вплоть до открыто антинациональных, переходящих за все пределы исторической и национальной России. Здесь, в логике цивилизационного переворота и обусловленного им цивилизационного раскола субъектной базы российской цивилизации на национальную и вненациональную Россию содержится понимание конечных причин и иных исторических парадоксов России XX века, порожденных спецификой цивилизационного развития России.

Почему в России на протяжении уже целого столетия воспроизводится идеология исторического погрома России, в начале века под коммунистическими лозунгами, в конце под "демократическими"? Почему русская революция оказалась "антинациональна по своему характеру, она превратила Россию в бездыханный труп"39? Но почему и спустя 74 года после Октября 1917-го Август 1991-го оказался разрушительным для национального духа и исторического тела России?

Да потому, что на протяжении уже целого столетия предпринимаются отчаянные попытки продолжить историю России на вненациональной основе, как историю НЕ-России. Потому что проблемы исторической модернизации России начинают решаться методами цивилизационного переворота: в начале века Россия должна была стать основой и средством становления новой, общечеловеческой цивилизации, построенной на принципах коммунизма; в конце столетия проблема цивилизационной идентичности России решалась еще банальнее - Россия должна была идентифицировать себя с западной ветвью европейской цивилизации независимо от того, насколько это реально. Но по отношению к России на протяжении всего XX столетия основным историческим вопросом был не вопрос о реальности, а о преодолении России. Отсюда естественная антинациональная направленность и Октября 1917-го, и Августа 1991-го. Различаясь по своей формационной направленности, они оказались тождественными по своей цивилизационной сущности, по своей направленности на преодоление России как России.

Отсюда вытекает и ряд других исторических следствий, весьма показательных для истории России XX века, в частности, расточение пассионарного потенциала нации на то, что на нацию не работает, хуже того, что разрушает нацию. Разве это не парадоксально - основными историческими приоритетами России в XX веке стало то, что исторически дезориентировало и истощало Россию. Хорошо известна последовательность основных исторических приоритетов России в XX веке: идея мировой социальной революции, плавно перешедшая после II Мировой войны в идею осуществления и повсеместной поддержки мирового революционного процесса. Именно на ее основе произошло противопоставление России всему национально ориентированному миру, который не собирался жить лишь одной идеей социального освобождения человечества, лишь идеей строительства новой общечеловеческой цивилизации.

Мир просто не мог отказаться от своего исторического, национального, культурного и духовного многообразия. В отличие от России он не мог отказаться от основ своей национальной идентичности, локального многообразия цивилизаций и культур ради всеобщего братания на принципах коммунизма. В итоге нарастало противоречие между преданностью России коммунистическому историческому проекту как цивилизационному, между предельно универсалистскими, вненациональными представлениями и схемами исторического развития и всем остальным миром - противоречие, в котором историческая и национальная Россия истощалась и как историческая, и как национальная.

Весьма симптоматично явное исчерпание исторического потенциала коммунистического проекта, как цивилизационного, к середине 80-х годов не привело к отказу от самих универсалистских и вненациональных схем исторического развития. И это неудивительно, так как никуда не делась, а, наоборот, к концу XX столетия необычайно окрепла вненациональная Россия вненациональный исторический субъект, ставший, с одной стороны, субъектным итогом большевистского погрома России, а с другой, той благоприятной субъектной почвой, на которой произрастают все универсалистские и вненациональные представления и схемы исторического развития. В результате на смену идеям коммунистического освобождения человечества за счет использования пассионарного потенциала России пришла новая историческая иллюзия, основная идея перестройки, так называемого "нового мышления" примат общечеловеческих ценностей над национальными.

С начала 90-х годов она плавно переросла в вообще абсолютно эпигонский образ мысли и поведения в истории, когда степенью исторического беспамятства и национального предательства стали определяться успехи в западнизации России, освоения ею ценностей идентичности западной цивилизации. Все это окончательно дезориентировало Россию в истории, так и настолько, что русская нация потеряла Россию в себе и на этой основе себя в России. В итоге к концу XX столетия мы оказались втянутыми в тягчайший кризис исторической и национальной идентичности - в положение потерянной нации, потерянной страны в потерянной истории, чреватое окончательным разрушением России. Вот какую цену приходится платить за почти столетнюю практику бегства России от российской сущности своей цивилизации, а русских от своей русскости.

За разрушение основ локальности своей цивилизации, самой цивилизационной логики истории Россия платила и по другим историческим счетам - тотальным ограничением свободы. Самой глубинной причиной всех гонений, которые испытала свобода личности в России после Октября 1917-го, стала преданность России коммунистическому историческому проекту как цивилизационному. Необходимо было реализовать проект цивилизационного переустройства общества, требовавший тотальных ограничений, так как он ни в каком измерении, ни в каком смысле и отношении не вырастал органично из национальной исторической почвы. Он был не просто ей чужд, он требовал ее разрушения, разрушения самих основ русско-российской цивилизации. Без насилия, тотального насилия над личностью, без ограничений, тотальных ограничений личных свобод реализовать этот проект было невозможно.

Именно с ним следует связывать и непомерное духовное насилие над личностью с целью поддержания монополии одной идеологии в обществе и над обществом. Ведь это была идеология слома основ русско-российской цивилизации. И именно поэтому она не могла утвердиться в обществе без насилия и тоталитарных форм идеологического господства в обществе. Идеологический монополизм, его жесточайшее проведение в практике общественно-политической жизни страны стал составной частью цивилизационного переворота в России, идеологического обеспечения этого переворота, господства вненациональной России над Россией.

Закономерным продолжением ее господства в обществе стал постоянный поиск на протяжении всего ХХ столетия основного врага общества в своей собственной стране. Это одно из самых трагических последствий цивилизационной катастрофы России и связанного с ней цивилизационного раскола ее субъектной базы. Раскол России на национальную и вненациональную - это несравненно более глубокая часть раскола российского общества, та, что стоит за классовым расколом и выражает раскол в душе, тот, который доходит до уровня архетипов сознания и является расколом в самой системе архетипов социальности, культуры, духовности, в самом способе их объективации в истории. В этом трагическая суть великой и неизбывной трагедии России в ХХ веке: она позволила превратить социальную революцию в цивилизационный переворот и на этой основе довела классовый раскол общества до цивилизационного.

В России ХХ века за всяким классовым расколом общества стоит более глубокая составляющая - цивилизационная, которая подпитывает и придает особую остроту всем классовым противоречиям, превращая их из просто классовых еще и в цивилизационные, в противоречия между национальной и вненациональной Россией. Они и стали источником особой ожесточенности всех противоречий России ХХ века. Враг становится не просто врагом, а врагом на уровне архетипов сознания и, главное, везде и всюду, где возникает хотя бы намек на противоречия. Им тотчас же придается масштаб и глубина цивилизационных.

Таким образом, не в загадочности русской души, не в какой-то особой ее патологической жестокости, а в патологии цивилизационного исторического развития России, навязанного ей вненациональной Россией, следует искать конечные причины небывалых антагонизмов во всех противоречиях России ХХ века и, в частности, придания, чуть ли не всякому инакомыслящему субъекту статуса основного врага в собственной стране. В условиях цивилизационного раскола общества он автоматически оказывается противостоящим самому святому, что есть в душе каждого человека,- основам ее национальной, исторической и цивилизационной идентичности. В этом суть субъектной логики поведения в истории вненациональной России, ибо она, породив цивилизационную катастрофу и цивилизационный раскол России, порождает цивилизационные противоречия, пронизывает ими все остальные, придает им цивилизационную сущность - неизбежно порождает врага в собственной стране. Для вненациональной России основным врагом становится сама Россия, а потому все, что есть в России, что мыслит и действует по-русски, в интересах национальной и исторической России.

Первоначально это был царизм, как политический режим, предшествовавший большевизму, вслед за ним все классы, укорененные в старом социально-экономическом строе,- дворянство, буржуазия, духовенство, вся старорежимная интеллигенция, казачество - все несогласные с тотальной большевизацией России. Позже в разряд "врагов народа" вошла часть собственного крестьянства, успевшая разбогатеть за советский период истории, параллельно этому и на весь последующий период советской истории всякий, кто мыслил инаково, чем это предписывалось "генеральной линией партии", в том числе и многие члены самой партии. С Августа 1991-го в разряд новых "врагов народа" начали перекочевывать сами коммунисты, потом собственный парламент, в итоге чуть ли не сам русский народ, погрязший в историческом грехе коммунизма и не способный вписаться в новые модернизационные и цивилизационные проекты вненациональной России. И это весьма показательно для логики поведения вненациональной России в национальной истории: начав XX век с оппозиции национальной и исторической России, русской нации, она заканчивает столетие новой оппозицией национальной и исторической России и русской нации, но уже с новых цивилизационных позиций, с позиций западной цивилизации.

Это патологично, но это именно так: в России постоянно присутствует и действует субъект, страстно желающий преодолеть ее как Россию, не просто модернизировать, это естественно, а именно преодолеть. И в этом процессе главным оказывается не позиция, с которой преодолевается Россия, она всякий раз становится вненациональной, а именно само преодоление, которое и превращает любую позицию в истории во вненациональную. Это говорит в пользу вторичности позиции преодоления по отношению к самому желанию преодоления. Было бы желание, а позиция найдется, что свидетельствует о действительной глубине далеко зашедшего цивилизационного раскола субъектной базы истории России, о реальности угрозы самому существованию России. Ведь вненациональная Россия не просто находит себе врага в собственной стране, а строит свои отношения со страной с вненациональных позиций, строит их так, что в итоге всякий раз порождает в ней врагов, а после этого и на основе этого ведет себя в ней как в завоеванной стране, которую не жалко уже только постольку, поскольку она становится просто "этой страной", чужой на уровне базовых архетипов социальности, культуры, духовности.

Мало этого, она превращает собственное государство в главное средство своей борьбы за свое понимание и отношение к России, за свое существование в ее истории. И это закономерно, так как только государство, только организовавшись в силу государства и властного принуждения, вненациональная Россия может претендовать на то, чтобы навязать всему обществу цивилизационный переворот. Вот почему на протяжении всего XX столетия собственное государство становилось главным источником тягчайших цивилизационных потрясений и в той самой мере, в какой переставало быть национальным государством.

Это парадоксально, но это именно так: государство российское, как национальное, переставало быть национальным, связывало себя с осуществлением вненациональных целей и смыслов существования в истории и на этой основе превращалось в главный источник исторической нестабильности России.

И последнее, без чего проблема объяснения истоков исторической парадоксальности феномена России будет неполна: это проблема истоков непомерного насилия в истории России XX века. Речь идет не о внешних источниках насилия, в частности, пришедших в Россию вместе с двумя мировыми войнами XX столетия и не откуда-нибудь, а из Европы, а о причинах, так сказать, внутреннего происхождения, связанных с революциями, гражданской войной, коллективизацией, сталинскими репрессиями, с самими методами управления страной. На эту сторону вопроса следует обратить особое внимание, так как именно она стала предметом безудержных и, надо подчеркнуть, весьма злобных фальсификаций, главная направленность которых признать насилие чуть ли не сущностным свойством русской нации и на этой основе неотъемлемой составляющей всей национальной истории. В этом смысле вакханалия насилия, развязанная в России большевизмом, оказывается не чем иным, как только продолжением "особого русского пути" в истории. Вся его "особость" в этой связи может быть сведена к особой роли насилия в ее истории, особой по сравнению с европейской историей, которая, надо полагать, была лишена печальной участи российской и оказалась свободной от насилия.

В такой постановке вопроса вызывает законное возражение противопоставление истории России и истории Европы по признаку насилия первой и ненасилия второй. После ужасов фашизма, залившего кровью всю Европу, говорить об особой агрессивности русских и России выглядит, мягко говоря, как-то некорректно. Или фашизм - это изобретение русской истории и русской духовности, которое несчастная Европа экспортировала из вечно агрессивной России? Очевидно, что это чисто европейский феномен XX века. Но что показательно, несмотря на всю свою нечеловеческую, звериную жестокость, фашизм не стал основанием и средством для дискредитации всей европейской истории и, в частности, самой германской как ее неотъемлемой части. В России же крайности большевизма стали поводом для пересмотра всей национальной истории для ее тотальной дискредитации, начиная с архетипических глубин, с глубин национального духа. Оказывается, не то язычество, не те мифы и сказки, не то христианство лежат в основах русской души и ее истории. Вот почему российская история - это история вне основных цивилизационных потоков мировой истории. Отсюда и агрессивность СССР, ужасы сталинизма, насилия гражданской войны, казни Петра I, опричнина Ивана Грозного? Подверстать под эту логику интерпретации истории можно все что угодно. Было бы только желание. Но в том-то и дело, что оно всякий раз находится и, думается, до тех пор, пока будет существовать его субъектный носитель - вненациональная Россия.

Но обратимся к фактической стороне дела, к сравнительному анализу масштабов насилия в истории России и Европы. Чем объяснить, к примеру, обилие казней при Иване Грозном, его национальностью и принадлежностью к русской истории или все-таки тем, что он правил в XVI веке? Как известно, он решал задачи политической централизации и цена, которую заплатила Россия за преодоление своей политической раздробленности, вполне сопоставима с числом жертв европейских народов, положенных на алтарь централизации государства. Более внимательно всмотримся в современников Ивана Грозного. Разве французский король Карл IX запятнал себя меньшим количеством убийств, чем Иван IV? За одну только ночь, но какую - Варфоломеевскую, была зверски убита добрая половина родовитой французской знати - примерно столько же людей, сколько за восемь лет опричнины. По указу другого современника Ивана IV - английского короля Генриха VIII повешены 72 тысячи людей, повинных лишь в том, что они стали бродягами в результате превращения арендуемых ими земель в овечьи пастбища; при Елизавете - свыше 89 тысяч человек. За годы правления еще одного современника Ивана Грозного испанского короля Карла V было казнено около 100 тысяч еретиков.

Сравним, так сказать, и жертвы революций. В течение XVIII-XIX столетий по политическим обвинениям в России было казнено всего лишь 56 человек (6 пугачевцев, 5 декабристов, 31 террорист времен Александра II и 14 времен Александра III). В это же время только одна гильотина французской революции обезглавила 17 тысяч человек. За пять дней июня 1848 года в Париже было расстреляно свыше 11 тысяч восставших, а за несколько дней мая 1871 года более 30 тысяч коммунаров и 40 тысяч было сослано на каторгу. На этом фоне ни в какое сравнение не идут все казненные в России за революционные события 1905-1910 гг.- 3151 человек. Что касается революционного насилия, то и оно в I Русской революции не выходило за пределы европейской нормы, а, скорее, даже не дотягивало до нее. Так, в 1905 году только эсерами было убито от 1000 до 1500 человек. Правда, за несколько месяцев 1906 года было убито и ранено уже 1921 человек, включая сюда 34 губернатора, 38 высших чинов полиции, 31 духовное лицо, 64 крупных фабрикантов, управляющих, банкиров, купцов.

В целом же, если сравнить демографические потери Франции и России от их главных революций, то они оказываются сопоставимыми. За четверть века, до 1814 года Французская буржуазная революция пожрала от 3,5 до 4,5 млн. человек. Если такие потери в процентном отношении к общей численности населения Франции и России были бы в России, то это соответствовало бы 25-30 млн. жизней россиян. Это сопоставимые величины: в России с 1917 по 1922 г. погибло, по разным подсчетам, от 19,8 до 25 млн. человек. По всей видимости, в этом случае действует общая логика всех революций: чем они радикальнее, тем они разрушительнее для демографических основ истории. В этом отношении показательно, что даже в такой мирной и подчеркнуто маленькой стране, как Финляндия, при населении в 3 млн. человек в период подавления революции в 1918 году в течение нескольких дней было казнено 16 700 человек и заключено в концлагеря свыше 70 000 человек.

Таким образом, ничего специфически национального ни в масштабах насилия, ни в самом насилии в пределах истории России нет. А если есть, то легко объясняется масштабами России и спецификой решаемых исторических задач. Не стоит забывать, что такого радикализма в преобразовании формационных основ и логики истории, который был предложен Октябрем 1917-го, не знала вся предшествующая мировая история. Напомним: речь шла не об изменении исторической формы частной собственности, а об уничтожении ее в принципе; не об изменении форм эксплуатации человека человеком, а об ее преодолении в принципе; не об изменении субъекта классового господства, а о преодолении классов вообще и связанной с ними классовой борьбы? Все это и многое другое неизбежно порождало сопротивление и сопутствующее ему взаимное насилие, масштабы которого адекватны масштабам формационных преобразований. Но у проблемы насилия в России XX века есть специфическое измерение, не перекрываемое полностью объяснениями с позиций формационной логики истории, которое, собственно, и объясняет, почему одна треть граждан оказалась репрессированными собственным государством в собственной стране. Оно определяется цивилизационными истоками и цивилизационной направленностью насилия в России XX века.

В самом деле, Французская буржуазная революция была только социальной революцией, изменением только формационных качеств общества и только в пределах одного типа формационного развития, классово-антагонистического. Октябрь 1917-го уже в формационном измерении истории стал нечто большим, претендовал на изменение самого типа формационного развития общества, на переход к принципиально новому обществу и типу развития - бесклассовому. Кроме того, и это главное, Октябрь 1917-го радикальнейшие формационные преобразования общества превратил лишь в средство становления основ принципиально новой общечеловеческой цивилизации, построенной на принципах коммунизма. Европа не знала исторических изменений такой глубины и масштаба, начиная с принятия христианства. Ведь что такое европейское Возрождение? Радикальный цивилизационный сдвиг в истории, связанный с изменением отношения к античному культурному наследию - с актуализацией античной культуры в более полном объеме и глубине, с ее творческой переработкой и выработкой на этой основе новых оснований культуры, ставших продолжением европейской, но никак не ее преодолением. Именно поэтому Возрождение - это цивилизационная модернизация, но никак не цивилизационный переворот, модернизация основ европейской цивилизации, генетического кода ее истории для освоения новых формационных качеств общества, буржуазных.

За пределы цивилизационной модернизации не выходит и Реформация, хотя с ней был связан более радикальный раскол общества, близкий к цивилизационному. Но тем не менее слом старых символов Веры, выработка новой иерархии ценностей, новых духовных оснований бытия в истории не сопровождались тотальным отрицанием предшествующих. Они как бы вырастали из них, были их развитием в новых исторических условиях. Реформация, отвергая святость Священного предания, не покушалась на святость Священного писания, отрицая необходимость церкви, не отрицала необходимости самой религии. Она вообще не претендовала на смену системы архетипов социальности, культуры, духовности, лежащих в основах генетического кода европейской цивилизации, на сам способ их проживания в истории. Не покушалась на национальное своеобразие субъектных носителей европейской цивилизации, на саму цивилизационную логику истории.

Реформация, как и Возрождение, стала продолжением модернизационных процессов в генетическом коде европейской цивилизации, подготовки архетипов ее социальности, культуры, духовности, самого европейского способа их проживания в истории к тому, чтобы стать новым цивилизационным основанием для продолжения формационного прогресса общества. При этом и с Возрождением, и с Реформацией, как с цивилизационно модернизационными процессами, были связаны цивилизационные потрясения и сопутствующее им насилие. Чего стоит в этой связи только Тридцатилетняя война (1618-1648 гг.), демографически опустошившая пол Европы. Но при всем при этом это были цивилизационные потрясения и насилие только цивилизационной модернизации, а не цивилизационного переворота, куда более радикального феномена цивилизационного развития.

Всем этим цивилизационные потрясения и насилие в Европе отличались от цивилизационных потрясений и насилия в России XX века. У них разные основания. В России они определялись логикой цивилизационного переворота. Навязывая стране абсолютно новую цивилизацию, Октябрь 1917-го превратил геоисторическое пространство России в пространство цивилизационного беспредела. Речь шла о становлении принципиально новой общечеловеческой цивилизации, с новым генетическим кодом истории, с новой субъектной базой и на этой основе с новой цивилизационной логикой истории, мало или вообще не имеющей ничего общего с предшествующей ей, русско-российской. И все это должно было стать цивилизационной основой для принципиально нового типа общественно-экономической формации и формационного прогресса коммунистического.

Вполне закономерно, что для достижения всего этого понадобилось тотальное насилие над генетическим кодом истории России, слом исторически выстраданных архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их проживания в истории. Потребовалось насилие над субъектной базой российской цивилизации, проявившее себя в классовом геноциде всех социально-классовых групп, укорененных в исторической и национальной России. Понадобилось насилие над самой цивилизационной логикой истории, над самой исторической реальностью и в той самой мере, в какой им навязывалась цивилизационная утопия коммунизма - предельно универсалистский проект цивилизационного переустройства человеческой цивилизации, ни в какой мере не считающийся с многообразием ее локального воплощения. А у всякой утопии в истории есть лишь одно средство реализации - насилие и тем большее, чем больше масштаб утопии.

Таким образом, источники, масштаб и направленность насилия в истории России XX века имеют цивилизационное происхождение, определяются и направляются логикой цивилизационного переворота, исторически абсурдными задачами превращения России в НЕ-Россию, русских - в НЕ-русских. Естественно, для осуществления всего этого понадобилось не просто насилие, а именно тотальное насилие, проникающее во все поры социальности, доходящее до архетипов социальности, культуры, духовности - до самих духовных основ истории в основах человеческой души. Предстояло перевернуть саму историю, поставить ее с ног на голову, преодолеть ее русско-российскую сущность.

Но это значит, что непомерные масштабы насилия в истории России XX века обусловлены не специфически русскими причинами, отнюдь не тем, что насилие якобы сущностное свойство русской нации и на этой основе неотъемлемая составляющая всей национальной истории. Как раз напротив, насилие стало тем, что оно стало в истории России ХХ столетия, именно потому, что оно стало главным средством борьбы против национального в истории и исторического в нации. Это парадоксально, но это именно так: насилие было вызвано не национальной почвой и национальной спецификой России, а задачами тотальной борьбы с ними, их преодоления вообще, преодоления русско-российской сущности российской цивилизации. Оно было вызвано цивилизационным переворотом в России и последовавшим вслед за ним цивилизационным расколом ее субъектной базы на национальную и вненациональную Россию и отчаянной борьбы между ними. Цивилизационный масштаб насилия стал следствием цивилизационной катастрофы России и одновременно с этим главным способом ее объективации в истории.

Итак, феномен России ХХ века парадоксален, и истоки этой парадоксальности не только и не столько в самой России, сколько в сложившейся исторической практике ее преодоления как России: в преступном навязывании ей на протяжении всего ХХ столетия вместо логики цивилизационной модернизации логики цивилизационного переворота и связанного с ним цивилизационного раскола России на национальную и вненациональную Россию. Логика парадоксальности России ХХ века элементарна - это логика слома основ цивилизационной идентичности России, попытка продолжить ее историю на иных, вненациональных, не русско-российских цивилизационных основах.

Чем дальше от национальных начал России, от сложившихся основ локальности ее национальной цивилизации, тем дальше от сложившихся исторических реальностей, самой возможности жить реальностями истории, тем больше всякий акт исторического творчества превращается в парадоксальный, порождающий парадоксы, в которых национальная история умирает как национальная и на этой основе как история. В этих процессах Россия рискует нечто большим, чем только основательно заблудиться в истории, она рискует уже самой своей историей, тем, чтобы просто быть - и Россией, и в истории.

4. РОССИЯ В ПЛЕНУ ЛОГИКИ

ЦИВИЛИЗАЦИОННЫХ ПОТРЯСЕНИЙ

Коммунистический проект цивилизационного переустройства человеческого общества, который начал осуществляться в России после Октября 1917-го, можно отнести к самому грандиозному, величественному и одновременно с этим самому трагическому эксперименту в истории человечества. Впервые человек предпринял попытку взять собственную историю в свои собственные руки, превратить ее из процесса стихийного в составную часть процесса своей сознательной деятельности, в объективированный результат силы знаний, человеческого разума. Человек бросил воистину прометеевский вызов собственной истории, дерзнул встать вровень с ее объективной логикой, больше того, сделать ее средством собственного саморазвития. Впервые не человек должен был стать средством для истории, а история средством саморазвития самого человека. И это действительно может обрести реальность, если человек сможет взять условия собственного существования в свои собственные руки, превратить их из просто условий существования в условия собственного саморазвития.

Впервые историческое творчество было сконцентрировано на достижении социального освобождения человека и, соответственно, социальной справедливости как на главных целях формационного исторического развития и в масштабах, соизмеримых с изменением самого типа истории и исторического развития. Речь шла о решении загадки всей мировой истории, о переходе от предыстории к подлинной истории, в которой коммунизм "есть действительное разрешение противоречия между человеком и природой, человеком и человеком, подлинное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом"40. И главное, впервые все это должно было стать реальностью на базе радикальнейшего, не имевшего аналогов во всей мировой истории цивилизационного переворота, на базе строительства основ новой общечеловеческой цивилизации. Принципами этого строительства должны были стать принципы коммунизма. Именно на их основе, с одной стороны, должно было преодолеваться локальное многообразие цивилизаций, а с другой происходить их интеграция на единых принципах коммунизма, которые - суть высшие и конечные принципы цивилизационного объединения человечества и его подлинно человеческого бытия в истории.

Но в том-то и трагизм истории ХХ века, что эти принципы, как уже отмечалось, строго говоря, не являются цивилизационными. Они не вырастают непосредственно из цивилизационной исторической реальности и поэтому, в свою очередь, не могут стать основами новой цивилизационной исторической реальности. Это не значит, что они вообще не имеют никакого отношения к цивилизационной исторической реальности. В истории вообще нет ничего, что так или иначе, но не имело бы отношения к ней, не было бы выражением цивилизационных основ истории. Они абсолютно вездесущи, адаптируя к себе и под себя любые изменения в истории, насыщая их своей спецификой, превращая их в изменения определенной истории определенной цивилизации.

Отметим и другое, между формационной исторической реальностью и цивилизационной складываются отношения соответствия: исторический процесс как формационный, как процесс смены общественно-экономических формаций возможен лишь на базе определенных цивилизационных основ истории, в частности, лишь в процессе их исторической модернизации, такого изменения духовных основ истории в основах человеческой души, которое способно стать базой для освоения новых формационных качеств общества. Так было с любой формацией и, в частности, с капитализмом, который не может возникнуть на любых, произвольных духовных основах истории в основах человеческой души, а лишь на тех, которые соответствуют формационным качествам капитализма в экономике, социальности, политике, допускающих саму их реальность, больше того, порождающих ее в основах своей души.

Там, где история не имеет таких основ, она, не переставая быть, перестает быть историей определенных формационных качеств общества. Все, что хочет просто быть в истории и, следовательно, самой историей, должно иметь духовные основания своего бытия в истории в основах человеческой души. Они оказываются альфой и омегой всякого бытия в истории, которое становится таковым, если находит основы своего бытия в основах человеческой души. В этом смысле социально-экономические принципы коммунизма не составляют никакого исключения. Их реальность в истории возможна лишь постольку, поскольку не противоречит цивилизационным основам общества, подготовлена саморазвитием духовных основ истории в основах человеческой души.

Исходя из принципа цивилизационно-формационного соответствия в истории, можно заключить, что принципы коммунизма являются цивилизационными лишь в той мере, в какой являются формационной формой бытия цивилизации. И не более того, так как принципы коммунизма - принципы по преимуществу формационные, вырастающие из саморазвития формационной исторической реальности и нацеленные на ее изменение как формационной, на самое принципиальное изменение отношений собственности и власти, но не самого генетического кода истории, духовных основ истории в основах человеческой души. И вот почему.

В них полностью игнорируется локальное многообразие воплощения цивилизационной исторической реальности в национальном многообразии архетипов социальности, культуры, духовности, в самом способе их проживания в истории. И это закономерно, так как коммунизм стремится объединить людей поверх их национальных и цивилизационных спецификаций. Для него они та и, по большей части, несущественная помеха в бытии людей, за которой скрываются их действительные и куда более фундаментальные социально-экономические различия. А потому преодолейте то, что отчуждает людей от собственности и власти, что отличает их друг от друга в этом измерении бытия, и вы создадите достаточные условия для любых объединительных процессов в истории, снимите главное препятствие на пути всеобщего братства всех людей. Но история оказалась сложнее и противоречивее, чем наши представления о ней. ХХ век выявил, что на пути всеобщего братства всех людей лежат не только формационные различия, но и куда более глубокие и фундаментальные - цивилизационные, уходящие своими корнями в духовные основы истории в основах человеческой души, в систему архетипов социальности, культуры, духовности, сам способ их объективации в истории - генетический код истории.

Таким образом, принципами коммунизма игнорируется сам генетический код истории, который, если и обладает реальностью в истории, то только через формы реальности своего локального воплощения. Поэтому тот, кто игнорирует национально-локальное воплощение генетического кода истории, тот игнорирует реальность самого генетического кода истории. Вслед за этим это означает, что принципами коммунизма никак на отражается специфика субъектной основы цивилизационной исторической реальности, и прежде всего тот факт, что носителем генетического кода истории являются не классы, а этнокультурные общности людей. И, следовательно, локальные цивилизации создаются не классами, а иным, этнокультурным субъектом истории, а потому есть результат не классовой борьбы, а исторического творчества куда более фундаментального субъекта истории, в современной истории - современными нациями.

В итоге все это означает, что принципы коммунизма не считаются с самой цивилизационной логикой истории и есть попытка средствами формационного исторического развития радикально изменить саму цивилизационную историческую реальность, в частности, создать общечеловеческую, объединив людей только на основе идей социальной справедливости и социального освобождения человека. Но, во-первых, социальная справедливость, поиск и достижение ее в истории, это еще не основание для слома основ цивилизационной и национальной идентичности. Она не может достигаться посредством преодоления локально цивилизационного многообразия человечества. А во-вторых, нельзя цивилизационно объединить человечество только идеей социальной справедливости. Для такого объединения это недостаточные основания. Нельзя объединить человечество, опираясь пусть на самые достойные и прекрасные, но все-таки формационные принципы. Они не обладают цивилизационно объединительным потенциалом. Ими можно объединить людей формационно - социально, экономически, политически, но не цивилизационно, не на уровне архетипов социальности, культуры, духовности, не на уровне духовных оснований истории в основах человеческой души. Этим одна локальная цивилизация вечно будет отличаться от другой, по крайней мере, до тех пор, пока будут существовать как цивилизации.

Из всего вышеизложенного следует один и для целей настоящего исследования принципиально важный вывод. Коммунистический проект цивилизационного переустройства общества, который начал осуществляться в России после Октября 1917-го, оказался крайне неаутентичным исторической, национальной, цивилизационной специфике России. Он стал тотальным насилием над Россией. Все в ней сопротивлялось преодолению себя как России, отрицанию своих цивилизационных и национальных основ. Это обессмысливает всякую попытку представить Октябрь 1917-го, особенно в его цивилизационном измерении, как чисто русское явление, как только эпифеномен российской истории. Коммунизм - явление всемирно-историческое, с выраженной претензией на достижение всемирности истории через строительство основ новой общечеловеческой цивилизации. Октябрь 1917-го стал одним из вариантов достижения этой всемирности. Россия наложила лишь отпечаток своего цивилизационного, национального и исторического своеобразия на этот процесс. И это не могло быть иначе.

Любая локальная цивилизация - это абсолютный максимум истории. Ее нельзя преодолеть, ибо нельзя преодолеть генетического кода истории, лежащего в ее основе. Именно он и есть абсолютный максимум истории, исчезающий последним из истории и вместе с которым исчезает сама история. Вот почему все, что происходит в истории, адаптируется к особенностям локальной цивилизации, генетического кода ее истории. В любых изменениях истории он не только сохраняется, но и приспосабливает к себе, своей специфике все изменения в истории, наполняя их своим специфическим содержанием. Что, собственно, и наблюдалось на протяжении всего советского периода истории России. Это в высшей степени противоречивая история. И суть этого противоречия выражается в следующем: в Октябре 1917-го был совершен акт национального предательства по отношению к основам национальной цивилизации, а потом под давлением логики собственной истории и отношений с окружающим миром пришлось осваивать собственные архетипы социальности, культуры, духовности, предварительно измордовав их до неузнаваемости.

Вся история советского периода России - это история борьбы и трудного сочетания порой несочетаемого: утопии и реальности, желаемого и действительного, внеисторического и исторического, советского и российского, интернационального и национального, новой общечеловеческой цивилизации и русско-российской. Это история советизации России, но одновременно с этим и россиизации большевизма, советизма, коммунизма. С одной стороны, слома основ русско-российской идентичности, а с другой - их восстановления в новых и нередко в весьма деформированных формах. Это история небывалой в истории исторической кентавристики, ставшей следствием цивилизационного переворота, навязанного России Октябрем 1917-го.

Но в любом случае советский период истории не был только "черной дырой" в истории нашего Отечества. Это был период, в течение которого русско-российские цивилизационные архетипы адаптировали к себе, под основания своего бытия в истории формационный романтизм и цивилизационный утопизм большевизма. Это был период не только одних великих исторических потрясений, деформировавших саму историческую реальность и логику исторического развития России и в них основы исторической, цивилизационной и национальной идентичности. Это был период и великих исторических достижений, поставивших Россию-СССР вровень с ХХ столетием, больше того, подготовивших все необходимые условия для прорыва в ХХI век и при этом с сохранением и развитием лидерства в мировой истории на всех основных ее направлениях и во всех основных ее измерениях, включая сюда главное среди них, которое задается качеством человеческого материала истории и, прежде всего, его культурой и образованностью, способностью адекватно духовно и интеллектуально откликнуться на новые вызовы истории. Подготовить такую субъектную базу истории - это уже под стать историческому подвигу.

Однако подробный анализ всего этого не входит в основные цели и задачи настоящей работы, посвященной исследованию несколько иной проблемы - логики исторических потрясений России в XX веке и путей выхода из нее к логике национального возрождения России. Нас не интересует советский период истории России-СССР под углом зрения его очевидных достижений, и если интересует, то только в той связи, в какой исторический феномен Августа 1991-го, в частности, его историческую трагедию нельзя до конца понять, не поняв, что он стал отрицанием не только исторически мертвого, но и исторически живого и, прежде всего, тех новых цивилизационных форм существования в истории, выстраданных за почти вековое блуждание России-СССР по тропам истории XX столетия, на путях сложнейших, противоречивейших и чрезвычайно болезненных синтезов - исторических, культурных, духовных, на путях встраивания СССР в общую историю России, из которой он пытался отчаянно вырваться, особенно первые двадцать лет советской истории.

Все это стало одним из основных противоречий Августа 1991-го, с которым он вошел в историю, и которое разрушает его в истории, ибо в своем отрицании исторических итогов развития Октября 1917-го Август 1991-го преуспел больше, чем того они заслуживали. Он стал отрицанием не столько в истории, сколько снова самой истории, он стал новой, второй за XX столетие попыткой начать историю России как бы заново. И в этом процессе, в итоге исторически невнятных реформ бездарно растратил исторический потенциал развития, накопленный за советский период истории.

Но историю, как и человеческую жизнь, нельзя начать заново, ее можно лишь продолжить и, в лучшем случае, лишь в новом направлении. Есть принципиальные различия между тем, чтобы начать историю как бы заново, и тем, чтобы ее лишь продолжить в новом направлении. В первом случае речь идет о логике цивилизационного переворота, о радикальной смене генетического кода истории, цивилизационных основ бытия в истории, всей системы архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их проживания в истории. Во втором, в случае продолжения истории лишь в новом направлении, речь идет лишь о логике изменения направления формационного прогресса или цивилизационной модернизации. Отсюда и различия в масштабах отрицания истории. В случае цивилизационного переворота отрицание нечто в истории перерастает в отрицание самой истории. Только так, через такой масштаб отрицания можно начать историю как бы заново, в итоге сменить генетический код истории и на этой основе выйти из одной локальной цивилизации и войти в другую. На эту сторону проблемы стоит обратить особое внимание, так как Август 1991-го начал именно с тотального отрицания советского периода истории России, с попыток придать ему цивилизационный масштаб и глубину.

Увы, но история повторилась: то остервенение, с которым советская цивилизация разрушала историческую и национальную Россию, вернулось к ней, когда она испытала на себе все "прелести" цивилизационного отрицания. Большевистские методы обращения с собственной историей не изменили своей сути, они изменили лишь свою направленность, но от этого не перестав быть большевистскими, нацеленными на разрушение основ русско-российской цивилизации. И это в то время, когда преодоление любой исторической формы и периода развития русско-российской цивилизации, в данном случае советского, не есть еще преодоление ее русско-российской сущности, во всяком случае, не должно быть. Не следует кризис части превращать в кризис всего целого, всей русско-российской цивилизации, всей ее истории. Август 1991-го не справился с искушением цивилизационного отрицания - он довел отрицание советской формы и периода в развитии русско-российской цивилизации до отрицания ее русско-российской сущности, самой России.

Можно констатировать и большее: отрицание большевизма, советизма, коммунизма - всех старых "измов", порожденных Октябрем 1917-го, всей советской истории вместе с тем сопровождалось не просто сохранением, но даже развитием, но уже в новых условиях главного момента в их сущности парадигмы вненационального отношения к России, к самим основам ее существования в истории. В связи с этим попытка вновь, но уже в конце XX века повязать Россию с вненациональными ценностями, целями и смыслами бытия нельзя квалифицировать иначе как своеобразный посткоммунистический синдром, последствие набранной за советский период истории России коммунистической инерции поведения в истории. Август 1991-го начал повторять Октябрь 1917-го в самом печальном и трагическом, исторически преступном и бессмысленном - в разрушении основ своеобразия русско-российской цивилизации, генетического кода ее истории как в русской, так и российской ее ипостасях. И это разрушение, как и после Октября 1917-го, началось с разрушения основ исторической идентичности - основы всех остальных форм идентификации в обществе и истории.

При этом на протяжении одного столетия России пришлось дважды столкнуться с попыткой переинтерпретировать и на этой основе переписать собственную историю в масштабах, разрушительных для сохранения основ исторической идентичности. Хотя в самой по себе процедуре переинтерпретации истории нет ничего неожиданного и тем более криминального. История всегда переинтерпретировалась вместе с историей, прогрессом общества и исторического познания. Дело в том, что любой факт истории состоит из факта информации, редко подлежащего изменению, и интерпретационной части, факта интерпретации, который, как правило, и подлежит изменению в процессе развития исторического познания, отражая прогресс исторических знаний. Но все дело в масштабе и направленности в изменении интерпретационной части исторических знаний. Нельзя же доводить ее до разрушения основ исторической идентичности, до предательства собственной истории, до разрушения национального в истории и исторического в нации, до преодоления национальных основ исторического самосознания - самых глубинных основ бытия человека в истории. С чем и столкнулась Россия в начале и конце XX столетия.

В начале века унижена и оболгана была дореволюционная история, настолько и так, чтобы советский период истории России мог быть представлен как закономерное и оправданное отрицание этой истории, отрицание с позиций новой, общечеловеческой цивилизации, построенной на принципах классовой идентичности и исключительности, на основе осуществления исторической миссии не русского народа и союзных ему наций, а мирового пролетариата. В конце века аналогичной процедуре была подвергнута уже советская история, которая должна была предстать в качестве именно такой и только такой истории, которая подлежит отрицанию и только отрицанию, но уже с новых цивилизационных позиций, с позиций западной цивилизации, иных национальных, исторических, культурных и духовных основ, с позиций исключительности системы ценностей уже не класса, а просто иных наций, иной культуры и цивилизации. Попутно в этом процессе вновь досталось истории России до 1917-го, как подготовившей сам Октябрь 1917-го и его продолжение - историю СССР.

В итоге на рубеже XX и XXI столетий Россия оказалась с весьма запутанным историческим самосознанием. Она входит в новое, третье тысячелетие, по сути, с преданной историей, с радикально надломленными основами исторической идентичности. И если Октябрь 1917-го оторвал Россию советскую от России дооктябрьской, то Август 1991-го предпринял попытку продолжить этот процесс: оторвать Россию постсоветскую от советской и на этой основе вновь от России вообще. Логика поведения Августа 1991 в истории по отношению к отечественной истории элементарна до примитивности.

За образцы исторического бытия берутся хорошо себя зарекомендовавшие экономические, социальные, политические, культурные и духовные образцы Запада. При этом никого не волнует, что это все-таки образцы исторического бытия, выработанные и выстраданные иной культурой и цивилизацией в иной истории. Главное, что они функциональны и на их основе создана достойная человека жизнь. А потому России ничего не остается, как только просто их освоить. Для этого России предлагается вестернизироваться, то есть перестать быть Россией, освоить иную, не российскую логику бытия и развития в истории, что означает для России отказ от непрерывности собственной тысячелетней истории, собственной исторической, культурной и духовной традиции. Это неизбежно превращает и уже превратило Россию в разделенную во времени страну, основательно запутавшуюся в собственной истории. А конечный источник всего этого тот же самый, что и в Октябре 1917-го - навязывание России вместо логики цивилизационной модернизации логики цивилизационного переворота, изменение самого типа цивилизации, преодоление ее русско-российской сущности.

Август 1991-го стал новым отчуждением уже от отчужденной Октябрем 1917-го исторической реальности России в пространство еще большего отчуждения от основ исторической и национальной России - в пространство иной локальной цивилизации.

Именно здесь, в логике цивилизационного переворота, второго за одно столетие в истории России, содержится главный источник того зоологического нигилизма, который исповедуется по отношению к собственной истории. Он становится его закономерным и необходимым продолжением. В самом деле, Россию втягивают в такой масштаб и характер исторических изменений, такой формационной и цивилизационной глубины - одновременно и в новую формацию, и в новую цивилизацию, что для осуществления всего этого необходимо абсолютное преодоление всего, что противостоит такого рода изменениям, даже в прошлом. А такого рода историческим изменениям противоречит абсолютно все, и прежде всего сама история. Отсюда и масштаб, и характер исторического нигилизма.

Одно цивилизационное начало не может сосуществовать с другим в одном и том же историческом пространстве. Одно должно уступить место другому, одно из них должно победить. И для своего утверждения в истории оно нуждается в историческом оправдании и, следовательно, в дискредитации всей предшествующей истории, в представлениях о ее принципиальной порочности и неполноценности. На протяжении последнего столетия мы большей частью занимались критикой прошлого, а не наличной действительности, хотя именно она в большей степени и нуждалась в критике. При этом мы занимались критикой прошлого лишь постольку, поскольку в нашу жизнь входило его тотальное отрицание и, соответственно, когда прошлое не просто разрешали, но и понуждали критиковать.

Для всего этого вырабатывается весьма характерное отношение к пониманию собственной истории. Оно, собственно, и не является его пониманием, потому что ставится совершенно иная задача: не понять прошлое и на этой основе примириться с ним, а свести с ним счеты, отомстить ему с позиций современности, хуже того, с позиций иных цивилизационных основ и ценностей. Естественно, это не может не закончиться исторической вкусовщиной, весьма далекой от исторической истины, а в итоге разрушением прошлого как такового. Ведь современность не может быть тем, что она есть, если не опирается на адекватный себе фундамент прошлого. Разрушая его, мы разрушаем и современность, что, к слову сказать, и подтвердила наличная историческая реальность конца XX столетия в России. Как реальность, она усыхала на глазах и как раз по мере того, как из-под нее выбивалась историческая основа, ее действительные противоречия, подлинные свершения и истинный трагизм. Все это существует в ней в неразрывном единстве, как и в истории любой другой нации, и которое недопустимо разрывать, сводя историю только к какой-то одной краске, к одним процессам, будь то со знаком плюс или со знаком минус. И это в то время, когда история многомерна и абсолютно многомерна в своей многомерности, она не выносит односторонних подходов. Но именно их пытаются сделать доминирующими при осмыслении прошлого России, начисто разрушая тот баланс положительного и отрицательного, существующего в реальной истории.

Так, оттого, что мы выиграли II Мировую войну во главе с тираном, Сталиным, от этого нисколько не умаляется значимость нашей победы в мировой истории. Равным образом наша победа над фашизмом нисколько не теряет и оттого, что она далась нам ценой огромных человеческих жертв. При всех преступных политических и военных просчетах руководства СССР не следует забывать, что мы воевали все-таки против фашизма, исповедовавшего на Востоке, в отличие от Запада, войну на полное уничтожение. Следовательно, дело не только в нас и в недостатках нашего поведения в истории, но и в логике поведения нашего противника, просто освобождавшего пространство для расселения немецкой нации. На Востоке во все периоды II Мировой войны была иная война, чем на Западе - цивилизационная, не просто до военной победы, а до такой, которая стала бы прологом полного уничтожения русско-российской цивилизации, всего восточного славянства. Вот почему из 26 млн. 600 тыс. наших жертв во II Мировой войне 9,2 млн. приходится на демографические потери нашей армии, а все остальные 17,4 млн. человек на гражданское население. Но это не волнует тех, кто поставил перед собой задачу под маской псевдообъективности дискредитировать национальную историю России, в частности, на плечах борьбы со сталинизмом ворваться в святая святых национальной истории и устроить погром исторических и национальных святынь России.

В этой связи поражает характер навязываемой избирательности отношения к истории России и русской нации. В первом случае намеренно путается история вождей с историей народа и его выдающихся и просто личностей, история политического режима с историей национального государства и государственности, история классов с историей нации, история отдельного периода истории России с историей России в целом. И на этой основе ставится далеко идущая идеологическая задача: свести историю в целом к истории ее частей и посредством дискредитации части национальной истории дискредитировать все целое, всю национальную историю во всех ее основных проявлениях.

А именно, посредством дискредитации истории вождей дискредитировать историю самого народа и его лучших представителей, как живших в эту эпоху спорных вождей и только поэтому уже якобы не способных ни на что великое; посредством дискредитации политического режима дискредитировать саму идею русско-российской государственности; посредством дискредитации отдельных классов и слоев общества дискредитировать всю русскую нацию, сведя ее к люмпенизированной массе; посредством дискредитации отдельного периода в истории России дискредитировать всю ее историю, Россию как таковую. В связи с этим весьма показательным является избирательность отношения к самой логике поведения русской нации в истории, которая в этом случае увязывается с особенностями ее духовных архетипов.

В зависимости от переживаемого момента, тогда, когда ставится задача захвата власти, клеймят "рабскую душу", излишнюю покорность русского народа. Когда же, напротив, главной задачей становится удержание власти, основным объектом нападок становится непокорность русского духа, его бунтарско-анархистская и революционная составляющая. Вполне очевидно, и то и другое - заметное преувеличение того, что в действительности имеется в духовных архетипах русской нации и, соответственно, истории России, которая не была историей только рабской покорности русского народа или, напротив, историей лишь одних крестьянских войн и революций. В ней, как в истории отношений русской нации с собственным государством и властной элитой, было все, и это все определялось конкретными противоречиями конкретной исторической ситуации, тем, насколько они понуждали к покорности или протесту.

Нация живет не только исходя из своих архетипов, но и исходя из реально складывающейся исторической ситуации, на которую накладываются ее духовные архетипы, а они таковы, что не принуждают русскую нацию, будь то только к покорности или к стихии перманентного протеста. Но не вызывает сомнений другое: русские за последнюю тысячу лет мировой истории зарекомендовали себя как самая непокорная нация перед лицом внешней угрозы своей национальной самобытности и государственной независимости. Нас так никто и не сумел покорить и, прежде всего, потому, что не сумел покорить дух Великой и Святой России.

Обращает на себя внимание и другая тенденция - стремление превратить историю в современность, не современность в продолжение прошлого, а именно прошлое в своеобразное продолжение современности, в итоге представив его не таким, каким оно было и есть в своей действительной сущности, а таким, каким выгодно представить его для современности. Современность начинает формировать понимание прошлого под себя, в том числе и под свою историческую ограниченность, преходящность и даже извращенность. Ведь никто из смертных не знает наперед, было ли прошлое движением к наличной действительности или сложившиеся формы современности сами являются переходными к каким-то более фундаментальным состояниям истории. А посему прошлое может оказаться движением не к современности, а к тому, что будет за ней и ее отрицанием как современности. Кроме того, оно может быть движением к самому себе, как к прошлому, и в этом смысле принадлежать только самому себе, только прошлому, не говоря уже о том, что прошлое может быть движением и просто в никуда, но при этом быть и быть уже давним или даже недавним прошлым.

Одним словом, необходимо чувствовать самодостаточность истории и не рассматривать прошлое только в качестве нечто такого, что подготавливает современность и имеет ценность и смысл лишь в той мере, в какой они задаются современностью. В этой связи претензии современности представить все прошлое как только движение к себе, а себя абсолютной точкой отсчета всего исторического в истории не выдерживает критики. Современность всегда высвечивает в прошлом нечто новое, но не до такой степени, чтобы понимать прошлое только через призму современности. Большее из того, что является историей, принадлежит уже самой истории и должно пониматься конкретно исторически, только так и таким, как и каким оно было в прошлом, и только после этого и на основе этого еще и таким, каким оно стало для современности.

Вот почему прошлое недопустимо актуализировать в такой степени и так, чтобы сделать его фактором современности, всех общественно-политических процессов и уж тем более добиваться ответственности и некоего покаяния новых поколений за то прошлое, к которому они не имели никакого отношения, как не участвовавшие в его становлении. Ответственность за историю ложится только на те поколения нации, которые объективировали себя в этой истории и стали этой историей. В стремлении до предела актуализировать историю в современности просматривается желание превратить ее не только в средство понимания современности - не все можно объяснить прошлым и, тем более, отдаленным прошлым - сколько в средство борьбы за современность, за власть над современностью.

Именно на основе превращения истории в современность, во власть над современностью прошлое России превращается в пространство абсолютно произвольных интерпретаций, таких, которые выгодны ангажированной случайными по отношению к исторической и национальной почве России, а потому и преходящими идеями "группы товарищей", исповедующей принципы колоссальной оппозиции к России, к ее истории как российской. Отсюда и непреодолимое желание переосмыслить и переписать историю России в лучшем случае с вненациональных, в худшем - с антинациональных позиций, лишить национальную историю центров национальной, исторической, культурной и духовной консолидации и на этой основе всякой рациональной центрированности в ее понимании не как истории вообще, а все-таки как истории России. Порой закрадывается законное подозрение, что поставлена задача сознательно запутать нас в нашей собственной истории так и настолько, чтобы лишить всякой национальной ориентации в ней, а значит, и самой истории, ибо история, лишенная центров понимания себя как истории, просто перестает ею быть, перестает быть фундаментом исторического самосознания нации, вместе с разрушением которого, разрушается и сама нация.

Все это превращает нашу собственную историю в феномен с совершенно непредсказуемым прошлым и именно потому, что любая новая исторически преходящая или даже случайная политическая группировка имеет возможность делать с ним все, что ей заблагорассудится. Составной частью всех этих процессов стали процессы потери нацией веры в свое прошлое, как в нечто, что было прожито не зря и со смыслом, что в итоге обессмысливает весь исторический процесс, все историческое творчество нации. И это не менее опасно, чем потеря веры в будущее. Произвольно дискредитировав прошлое, мы разрушаем историческую память нации. Человек без прошлого способен абсолютно на все, так как ровным счетом ничто не определяет и не направляет ни его образ мысли, ни его образ действия.

Свобода от прошлого - один из самых разрушительных видов свободы, которая через разрушение прошлого в настоящем разрушает будущее, а в итоге само существование в истории. Тем самым вопрос стоит прямо и недвусмысленно - об открытой агрессии против национальной истории России, исторического самосознания нации и, следовательно, против самой нации. Целый ряд публикаций, их система и системная направленность за все годы перестройки и катастройки не дают оснований для иной их интерпретации и оценки. Однако не будем голословными.

Наиболее показательным, по-своему знаковым в рассматриваемом аспекте вопроса может служить историософское творчество К.М. Кантора, в частности, его концепция "дезинтеграционно-интеграционной спирали всемирной истории". Мягко говоря, "исторические неожиданности" здесь поджидают если не на каждой строке, то уж точно в каждом абзаце. Оказывается, русские казаки это "наполовину, а то и целиком обрусевшие половцы", а российский абсолютизм отличается от европейского тем, что последний "не вел к полной нивелировке всех земель этих стран. В России же социокультурная структура становилась такой же однообразно-плоской, как Среднерусская равнина".

Прежде всего, о Среднерусской равнине. Для кого-то она "однообразно-плоская", для кого-то "кроткая" (Д.С. Лихачев), для кого-то по-левитановски "невыносимо прекрасная", для кого-то вообще вне сравнения, ибо речь идет о ландшафте духовной Родины. Но в любом случае, откуда это стремление к унижению национальной составляющей даже в ландшафте? От духовной распущенности, элементарной национальной бестактности, банальной безнаказанности или причиной тому собственные этнические комплексы автора? В конце концов, пусть Среднерусская равнина будет "однообразно-плоской", такой, какой ее увидел автор, но при чем здесь "социокультурная структура" России, ее мнимая нивелировка российским абсолютизмом. Если это было бы так, то откуда тогда колоссальное социокультурное многообразие бывшего СССР и теперешней России, которая не уступит ни одному интегрированному в единое целое историко-географическому региону Земли. Как оно могло сохраниться после "полной нивелировки самодержавной Россией"?

Дальше еще хуже. Оказывается, племена Заволжья, Сибири и Дальнего Востока были покорены Россией не просто иначе, чем племена воинственных индейцев Северной Америки, а хуже, хотя бы потому, что это было покорение их Россией. В самом деле, разница действительно "не в пользу" России: "индейцев Северной Америки, оставшихся в живых, загнали в резервации, а завоеванные сибирские и дальневосточные племена были поглощены русским этносом, русифицированы, частично смешались с русским, стали считать себя русскими, хотя остались и "островки" самобытных племен, сохранивших свои обычаи, особенно среди народов Севера, Северо-Восточной Сибири, Дальнего Заволжья".

Во-первых, надо решить вопрос о том, где было завоевание, а где мирное вхождение в состав России, так как распространение России на Восток во многом опиралось на логику мирного освоения российской Азии. Оно, в отличие от покорения Америки Западом, не было сплошным завоеванием. "Россия, писал по этому поводу А.И. Герцен, - расширяется по другому закону, чем Америка; оттого, что она не колония, не наплыв, не нашествие, а самобытный мир, идущий во все стороны, но крепко сидящий на собственной земле. Соединенные Штаты, как лавина, оторвавшаяся от своей горы, прут перед собой все; каждый шаг, приобретенный ими, - шаг, потерянный индейцами"1.

Во-вторых, стоит ли так уж печалиться по поводу того, что мы не истребили и не загнали в резервации и, следовательно, не отделили от России, ее истории, культуры, духовности автохтонное население Заволжья, Сибири и Дальнего Востока? В-третьих, почему американизация индейцев и вообще всего, что попадает на просторы Америки, не принадлежит ни к одному из смертных грехов человечества, а русификация или россиизация сразу всем и даже сверх того? Неужели только потому, что это русификация и россиизация, только потому, что это процессы интеграции и консолидации в истории на русско-российской основе, для автора, надо полагать, неприемлемые уже только потому, что они русские и российские. Судя по всему, автор исповедует своеобразный принцип презумпции исторической виновности и неполноценности России уже только потому, что она - Россия, в силу чего все, что попадает в пространство ее исторического развития, тотчас же извращается.

В-четвертых, так ли уж велик и, тем более, порочен оказался масштаб и характер русификации и россиизации, если ряд этносов России получили свою письменность, многие государственность и цивилизационную инфраструктуру, а некоторые вообще сохранили себя от истребления как раз после того, как вошли в состав России и благодаря России. Вот почему всякий новый шаг, приобретенный Россией в своей пространственной экспансии, в итоге, как это доказала история, стал не потерянным, а приобретенным шагом для всех тех, кто связал свою историческую судьбу с судьбой России. И вообще, что это за русификация, если все этносы, вошедшие в состав России, не только сохранились, но и получили новые и мощные стимулы к историческому развитию именно благодаря России?

Ведь это же факт: Россия сохранила все евразийское многообразие этносов и культур. Даже завоевывая, Россия ни для кого не стала истребительным началом, никого не принуждала силой изменить свои национальные архетипы, не взламывала основы исторической, культурной и духовной идентичности. Никого не отделяя от России, она вместе с тем никого не вталкивала в пространство насильственной русификации и россиизации. Вполне возможно, что если бы распространение России на просторах Евразии проходило бы по западным лекалам, то не было бы той вакханалии суверенизации, которая разрушила СССР и в настоящее время захватывает и разрушает единство России. Просто не было бы субъектов суверенизации.

Из сравнительного анализа пространственной экспансии Запада и России напрашиваются выводы как раз противоположного свойства, чем те, которые отстаиваются автором. Запад всегда и везде распространялся как Запад, исходя из принципа своей исторической и социокультурной исключительности и ставя во главу угла социокультурную нивелировку исторического пространства, заставляя все в этом пространстве становиться таким, каким является он, Запад. Россия лишь отчасти в своей пространственной экспансии воспроизводила логику поведения в истории Запада и то лишь постольку, поскольку речь шла об интеграции и консолидации огромных евразийских пространств. Но во главу угла никогда не ставилась задача их социокультурной нивелировки. И это не случайно.

Везде и всегда, распространяясь как Россия, вместе с тем Россия никогда и нигде не исходила из принципа своей исторической и социокультурной исключительности, а потому и не ставила во главу угла социокультурную нивелировку исторического пространства, заставляя все в этом пространстве становиться таким, каким является она, Россия. Речь могла идти лишь об обретении россииподобности, но никак не о россиицентризме, преодолении всякой социокультурной специфики Евразии. Россия исходила из принципа невмешательства в многообразие социокультурного бытия Евразии и, следовательно, из принципа его сохранения.

Всем этим российский тип пространственной экспансии отличается от западного, который оставил в истории человечества глубокие отметины, начиная от семисотлетнего натиска на Восток Германии, окончательно обузданного лишь в мае 1945 года, и кончая истреблением коренного населения Америки и работорговлей в Африке, из которой было вывезено, по разным подсчетам, от 10 до 20 млн. человек. При этом во время охоты за "живым товаром" для получения одного раба убивалось в среднем не менее 10 человек. Не трудно подсчитать, в какие демографические потери вылилось для Африки освоение одной Америки Западом. А ведь было еще и колониальное закабаление Азии, и много чего другого в процессе пространственной экспансии Запада и к чему не была причастна Россия, что вообще сумела избежать в своем пространственном расширении. В любом случае в России никогда не платили 3 рубля (по аналогии с 3 долларами) за скальп башкирского, казахского или якутского ребенка, не занимались загонной охотой на людей и работорговлей, не воспроизводили на присоединенных территориях рабовладельческий общественно-экономический уклад, а сохраняли исторически сложившийся, тот, которым жил тот или иной этнос.

Таким образом, прежде чем сравнивать пространственную экспансию Запада и России, предварительно следовало бы просто знать то, что сравнивается, по крайней мере, просто считаться с фактами истории, брать их в их действительной связи и полноте. Но кого волнуют исторические факты, и тем более их действительная связь и полнота, если ставится задача не понять феномен России в истории в его подлинной и противоречивой сущности, в частности, в его специфике по сравнению с Западом, а совершенно иная задача - намеренной дискредитации России и при этом на всю историческую глубину ее бытия в истории.

А как иначе можно интерпретировать попытку считать московскую Русь, императорскую и даже большевистскую Россию продолжением империи Чингисхана. "Превратив Московское великое княжество в свой передовой отряд, входя в состав русских дружин, растворяясь в "простом" и "высокородном" русском народе, русифицируясь, империя Чингисхана продолжила свое движение на "Запад" и, если, даже встретив сопротивление западных славян, венгров, немцев, орда (уже отчасти российская) остановилась, она сохранила в себе на все последующие времена агрессивно-завоевательный заряд, который при благоприятных условиях, уже при Романовых, а потом при Сталине, "разряжался" захватническими войнами. Россия стремилась не столько соединиться с Европой, войти в Западную Европу, сколько завоевать Западную Европу, покорить ее, превратить ее в нечто подобное тому, во что татаро-монголы некогда превратили Северо-Западную Русь".

В итоге "Православное Московское царство стало форпостом варварского Востока на Западе". Естественно, что "католическая Польша" именно потому, надо полагать, что она католическая, стала "форпостом уже цивилизованного Запада на границе с московизированной Русью". После этого уже неудивительно, что Ивану III предстояло не просто объединить Русь, то есть решать проблемы собственно русской истории, а "довершить" дело золотоордынских ханов, покорить все другие русские земли", а "великий царь новой династии Петр I, завершив "московизацию" России, приступил к ее вестернизации и одновременно наложил свою тяжелую длань уже на земли "Запада" не только славянские". Но главное, оказывается, бредил вечно агрессивными намерениями Чингизидов - "готов был к "московизации" всей Европы".

И весь этот исторический бред, на который, в общем-то, можно было бы и не обращать никакого внимания, если бы только он не публиковался в академическом журнале, сопровождает весьма сомнительная с точки зрения этической, но симптоматичная для автора терминологическая и аксиологическая распущенность в вопросах, которые, как никакие другие, требуют особого чувства такта и меры, так как затрагивают самый глубокий пласт национального самосознания и национальных чувств, игнорирование которых нельзя интерпретировать иначе как акт намеренного надругательства над нацией, ее историей и всем тем, что лежит в основаниях чувства национального достоинства. Чего стоит в этой связи хотя бы развязное определение русского воинства как "российской орды" или слишком свободное, а отсюда и произвольное оперирование такими оценочными понятиями, как "варвар", "дикость", "цивилизованность", которое завершается определением того, какой этнос, какая культура, какая история историчны, а какие нет, естественно, в авторской интерпретации41.

Чего больше во всем этом, а это еще далеко не все из авторских "прозрений" в области российской истории: безответственного глумления над национальной историей, замешанного на нескрываемом презрении к ее основам, дремучего исторического невежества, усиленного аксиологической и аналитической распущенностью ума или намеренного стремления подчинить фактическую канву реальной истории априорным схемам исторического развития России, сердцевину которых составляет авторское желание доказать историческую, культурную и духовную безосновность России, изначальную извращенность, бесплодность, а потому и бессмысленность ее исторического пути в мировой истории? Но в любом случае автор основательно и, думается, все-таки намеренно заблудился в "интеграционно-дезинтеграционных спиралях всемирной истории" и при этом настолько, что игнорирует просто очевидные в отечественной истории вещи. Право на инаковость исторических воззрений не должно подменять и отменять очевидное в истории - право исторической истины быть и исторической, и истиной.

1. Этногенез русского народа круто замешан на финно-угорском этническом элементе, но, как этногенез, никаким серьезным образом не был связан с монгольским. Можно говорить о тюркском влиянии, но и оно не идет ни в какое сравнение с финно-угорским, оно не стало этнически определяющим и, тем более, размывающим славянскую антропологическую основу русских. По этой причине всякие высказывания о растворении в "простом" и "высокородном" русском народе татаро-монголов, о русификации империи Чингисхана или о монголизации, татаризации русских с научно-этнологической точки зрения, по меньшей мере, являются некорректными. В противном случае можно предположить, что в 1380 году на Куликовом поле или через 100 лет в 1480 году на реке Угре друг против друга стояли две части одного этноса. Слишком велико было противостояние, не говоря уже о различии, между империей Чингисхана и Русью, в том числе и духовное, которое исключало возможность масштабного и ненасильственного этнического взаимодействия, которое для того, чтобы стать фактом истории, нуждается в совершенно ином климате межэтнических отношений, в совершенно иной степени близости этносов, в самом способе их поведения в истории и проживания своей истории.

2. Не выдерживает критики и идея политической монголочингизизации Московского княжества и его исторической наследницы России. В данном случае совершенно не учитывается 250-летняя борьба русского народа с татаро-монгольским игом за свою национальную независимость, за сохранение своего исторического, культурного духовного своеобразия, просто за государственную самостоятельность. В итоге получилось нечто исторически совершенно несуразное: полное тождество между российской государственностью и государственностью Чингизидов, отношение к России, как к исторической правопреемнице империи Чингисхана,в частности, ее агрессивно-завоевательного заряда. Но как это совместить с многовековой борьбой Руси с этой империей. Разве она велась только для того, чтобы России стать историческим инобытием Золотой Орды? А может, все-таки для того, чтобы стать Россией? Неужели дело политического объединения Руси - это та историческая задача, которая стояла перед золотоордынскими ханами и которая в качестве исторического завещания досталась в наследство Московской Руси? Быть может, все-таки есть исторически более естественное и от этого более простое объяснение процессов складывания единого централизованного Русского государства, как следствие решения внутренних русских задач исторического развития.

3. Есть и другие вопросы к автору, ставящие под сомнение научную объективность, а потому и состоятельность его взглядов и на другие проблемы истории России. В частности, в итоге так и непонятно, чем же все-таки занимался "великий царь новой династии Петр I": завершением "московизации" России, ее вестернизацией и тем и другим одновременно или еще и "московизацией" всей Европы. В последнем и уже, похоже, клиническом случае возникает законный вопрос: а какие события петровского периода истории России подтверждают претензии Петра Великого на московизацию всей Европы? Выход России к Балтике или Полтавская битва? И в том и в другом и глубоко связанных случаях речь может идти о выходе России к Балтике, к Европе и отнюдь не с целями ее московизации, а как раз с диаметрально противоположными задачами - подключения России к опыту социального, экономического, культурного и научного развития Европы. Во всяком случае, именно это нашло свое подтверждение в практике последующего исторического развития России, а не авторские фантасмагорические призраки о вечно антиевропейской составляющей в основе отношений России с Европой.

И вообще, автор проявляет явно неумеренную тягу к обвинительному уклону в оценке самой природы отношений России с Европой, при этом полностью игнорируя реально-исторические и неоднократные попытки Европы завоевать Россию, вплоть до ее уничтожения как России европейским фашизмом. Складывается впечатление, что в отношениях России с Европой во все периоды истории и во всех исторических ситуациях виновной стороной была Россия и только Россия и только потому, что якобы была "форпостом варварского Востока на Западе", уже только потому, что не была Западом. Вполне очевидно, автор исходит не просто из предельно зауженных, а близких уже к исторической патологии евроцентристских представлений об истории.

В их рамках нечто в истории обладает историчностью лишь в той связи и мере, в какой связано и вошло в историю Европы - представлений давно и, казалось бы, навсегда осмеянных в мировой философской мысли, начиная с О. Шпенглера и кончая А. Тойнби, для которого, в частности, проблема единства человеческой истории - это не одно и то же, что и проблема ее унификации и, тем более, на базе западного общества. Тезис об унификации мира на базе западной экономической системы как закономерном итоге единого и непрерывного процесса развития человеческой истории явным образом преувеличивает "роль ситуации, исторически сложившейся совсем недавно и не позволяющей пока говорить о создании единой Цивилизации, тем более отождествлять ее с западным обществом".

Подобный взгляд на современный мир в лучшем случае "следует ограничить только экономическим и политическим аспектами социальной жизни, но никак не распространять его на культуру, которая не только глубже первых двух слоев, но и фундаментальнее. Тогда как экономическая и политическая карты мира действительно почти полностью "вестернизированы", культурная карта и поныне остается такой, какой она была до начала западной экономической и политической экспансии"42. И она не может быть вестернизирована в принципе, ибо в данном случае речь идет о том, что не поддается никакой унификации о цивилизационных основах исторической реальности и, следовательно, о локально цивилизационном многообразии мира, которое, если и может существовать, то только именно в локально цивилизационном своем многообразии. При этом все в этом многообразии обнаруживает свою самодостаточность и самоценность независимо от того, до какой степени оно близко или далеко отстоит от цивилизационных, культурных и духовных основ и стандартов того, что понимается под Западом.

В самом деле, нельзя же лишь на том основании, что Россия действительно не стремилась соединиться и, тем более, войти в Западную Европу, превращать ее в историческом измерении в нечто близкое к ничто. Зачем превращать историческую, цивилизационную, культурную и духовную самодостаточность России в некий ее первородный грех, с которым она якобы вошла в историю и которого она не преодолеет до тех пор, пока не преодолеет в себе самой себя, России? Зачем лишать нацию и страну их оснований в истории, основ исторической, цивилизационной, культурной и духовной идентичности? Только для того, чтобы преодолеть и эту нацию, и эту страну в истории, а значит, и саму историю, или превратить их просто в "эту" нацию и в "эту" страну - в совершенно маргинальные образования истории, лишенные основ исторической, цивилизационной, культурной и духовной самодостаточности, то есть всего того, что образует незыблемое, абсолютное и конечное основание в истории, то, что сохраняет и воспроизводит Россию в качестве России, а русских в качестве русских. Кого-то такая историческая перспектива России и русской нации может устроить, но, вполне очевидно, только не саму русскую нацию и Россию.

Таким образом, у рассматриваемой проблемы есть несколько пластов реальности. Первый, сугубо теоретический, парадигмальный, связанный с, казалось бы, давно преодоленной исторической парадигмой евроцентризма: игнорирование права на историчность иных цивилизаций и культур, придание преувеличенного значения европейской. Мыслить так в конце XX века значит уподобиться мыслям негра еще доколониальной Африки, "разделяющего мир на свою деревню, на свое племя, и на "все остальное" и считающего, что луна много меньше облаков и что они ее проглатывают". Коль скоро мы начали цитировать О. Шпенглера, стоит напомнить о сути совершенной им своеобразной коперниканской революции в истории.

Действительно, привычная для западного европейца схема исторического развития, согласно которой все высокие культуры совершают свой путь вокруг Европы как предполагаемого центра всего мирового процесса, есть не что иное, как "птоломеевская система истории". Суть коперниканской революции, совершенной О. Шпенглером в истории, в том и заключается, что все многообразие цивилизаций и культур "рассматривается как меняющееся проявление и выражение единой находящейся в центре всего жизни, и ни одно из них не занимает преимущественного положения: все это отдельные миры становления, все они имеют одинаковое значение в общей картине истории..."43 Другое отношение к истории, к многообразию цивилизаций и культур будет ничем не оправданным и непомерным сужением исторического кругозора.

И второй пласт реальности проблем отношений Европы и России в истории - собственно исторический, конкретно-исторический, определяемый фактической стороной проблемы и прежде всего тем, насколько она вообще учитывается при исследовании природы и истории отношений России и Европы. А она, фактическая сторона проблемы, судя по всему, в рассматриваемой историософской позиции, как раз полностью и игнорируется, в результате чего непонятным остается главное - что именно в истории России может быть интерпретировано в качестве попыток России завоевать Европу и, тем более, "превратить ее в нечто подобное тому, во что татаро-монголы некогда превратили Северо-Западную Русь". Что конкретно, какие захватнические воины России свидетельствуют о ее извечном стремлении уничтожить Европу: Ливонская война Ивана Грозного; русско-польские воины 1632-1634 и 1654-1657 гг. за возврат Смоленских и Черниговских земель, Белоруссии и обеспечение воссоединения Украины с Россией; петровские войны за выход к Балтийскому морю; екатериновский прорыв к Черному морю; альпийский поход Суворова и участие России в составе антинаполеоновской коалиции в войнах против Франции; быть может, сама Отечественная война 1812 года или Крымская трагедия 1853-1856 гг.; освобождение Балкан от 500-летнего турецкого господства или, наконец, освобождение Европы от фашизма, в котором, если, конечно, довериться исторической логике автора, уже в который раз разразился "агрессивно-завоевательный заряд", унаследованный Россией от империи Чингисхана?

Перечислены основные "боевые вехи" отношений России с Европой. Разумеется, были и другие события - историческая сумятица I Мировой войны; советско-финская война 1939-1940 гг., ставшая закономерным следствием исторически безответственного геополитического развала России Октябрем 1917-го, никак не учитывавшего геополитические реалии России и геополитические законы истории вообще; горячо любимый обличителями "российского империализма" пакт Риббентропа - Молотова, который на фоне мюнхенской вакханалии, устроенной западными демократиями в 1938 году, выглядит не лучше, но и не хуже, вполне вписываясь в общую логику международных отношений предвоенной Европы, став логическим следствием и ответом СССР на сепаратные соглашения Запада с Германией. Можно присовокупить к этому южный, кавказский, восточный и центрально-азиатский векторы геополитической экспансии России, в которых момент пространственной экспансии, в отличие от западного, был наиболее выраженным, более того, и им придать антиевропейскую направленность.

Хотя масштабнейшее геополитическое распространение России на Восток, сочетаясь с ее движением на Запад, однако, не носило антизападной направленности, а определялось задачами становления единства субконтинента Евразия, было выражением евразийской сущности России, ее евразийских архетипических глубин. Россия становилась Россией по мере того, как она становилась Евразией, аккумулировала в себе всю мощь российского Востока. Россия без своего Востока это то же, что и США без своего Запада и, пожалуй, даже нечто еще более исторически несуразное. Поэтому в любом случае необходимо признать: Россия в своей пространственной экспансии не так уж далеко выходила за пределы своей исторической, а потому и геополитической идентичности. За исключением, если иметь в виду западное направление, участия в третьем 1795 года разделе Польши и ее переделе в 1815 году по решению общеевропейского Венского конгресса, как ответ-наказание за участие Польши в войнах на стороне Наполеона. Тогда не только белорусские и украинские земли, но и часть исторической и национальной Польши вошла в состав Российской империи. Это стало грубейшей исторической и геополитической ошибкой России, за которую она расплачивалась десятилетиями обострения совершенно не нужного ей и ее истории "польского вопроса".

Да, Россия приходила в Париж, Берлин и Варшаву. Но ведь и Берлин был около Москвы, а Париж и Варшава даже в святая святых России, в Кремле. При этом мы оказывались в Париже, Берлине и Варшаве либо после того, как они приходили к нам, в ответ на их вторжение, либо в качестве союзника одной из западных стран. "Верно - писал по этому поводу А. Тойнби, - что и русские армии воевали на западных землях, однако они всегда приходили как союзники одной из западных стран в их бесконечных семейных ссорах. Хроники вековой борьбы между двумя ветвями христианства, пожалуй, действительно отражают, что русские оказывались жертвами агрессии, а люди Запада - агрессорами значительно чаще, чем наоборот. Русские навлекали на себя враждебное отношение Запада из-за своей упрямой приверженности чуждой цивилизации"44. Во всех остальных случаях войны, которые вела Россия в западном направлении - это войны либо за восстановление своей геополитической идентичности, исконных исторически обоснованных и выстраданных границ Руси-России, связанных прежде всего с восточнославянским, православным цивилизационным единством, либо это войны цивилизационного и геополитического пограничья России, поиска не только геополитических преимуществ и безопасности, но и своей геополитической идентичности, собственно, пределов и границ России-цивилизации.

Справедливость этого вывода нисколько не колеблют планы осуществления мировой пролетарской революции, захватившие Россию после Октября 1917-го и ставшие составной частью коммунистического проекта цивилизационного переустройства всего человечества. Он отмечен всемирным размахом идей, крайними формами экспансионизма и претензиями на тотальный геополитический передел мира. Но это передел с вненациональных, классовых позиций, в своей ортодоксальной марксистской форме выражавший идею безгосударственного существования человечества, предельно универсалистский проект преодоления основ всякой цивилизационной локальности. Это проект, в котором вообще игнорировались геополитические закономерности истории и в той самой мере, в какой игнорировалось цивилизационное многообразие мира, ставилась и решалась задача сведения его к одной-единственной человеческой цивилизации, в которой всякая геополитическая проблематика истории просто исчезает и исчезает потому, что исчезнуть должны носители геополитического сознания этнокультурные общности людей, нации.

Коммунистический геополитический проект является принципиально вненациональным, наднациональным, он не выступает осуществлением неких национальных целей, ценностей и смыслов бытия. Он к ним принципиально безразличен, сосредоточивая все внимание не на этнокультурных, а на социально-экономических аспектах бытия. Коммунистический исторический проект и как цивилизационный, и как геополитический озабочен социальным освобождением всего человечества, а не какой-то его этнокультурной части. Геополитически он нацелен на преодоление всех и всяческих границ, всего, что препятствует процессам слияния человечества в человечество. Уже только по этой причине коммунистический цивилизационный проект никак не мог стать выражением Русской идеи и, тем более, ее геополитической сущности.

Пределы геополитических притязаний Русской национальной идеи были строго очерчены идеями панславизма - объединения славянства, естественно, под эгидой России. При этом очень быстро была осознана историческая реальность объединительных тенденций по отношению только к южному славянству, базу которого составляло религиозное единство. Этнокультурный мир славянства, его интеграция с русским - вот предельная граница геополитических притязаний России в Европе. Она никогда не искала жизненного пространства для себя на Западе и не только потому, что для России его там просто нет и это, надо сказать, всегда хорошо осознавалось в России, но и потому, что с лихвой хватало своего, российского.

В связи с этим весьма показательно, что русско-российская цивилизация никогда не претендовала на универсальность, на всемирность, на то, чтобы стать образцом и основанием этой всемирности. На универсальность претендовал и до сих пор претендует как раз именно Запад, особенно северо-американский Запад, упорно навязывая свои цивилизационные стандарты в качестве единственно возможных основ цивилизованного бытия для всего человечества. Что касается России, то она, и это, разумеется, не случайно, так и не стала родиной более или менее выраженных русско- или россиоцентрических концепций. А вот Запад стал родиной евроцентризма, в частности, такой его разновидности, как идеи панамериканизма. Россия, в отличие от Запада, никогда не претендовала на свою исключительность для других, но только для самой себя, не стремилась к тому, чтобы свою историческую, культурную и духовную самодостаточность сделать нормой бытия для других. Таким комплексом исключительности и агрессивной самодостаточности в мировой истории отличалась именно европейская цивилизация. Все это делает малопонятным то упорство, с которым на Западе, а теперь, как было показано, и в самой России воспроизводится и муссируется миф о русской опасности, который не имеет под собой никакой идейно-теоретической и фактической исторической основы. Но ответы на этот вопрос все-таки можно попытаться найти.

Прежде всего, есть самые серьезные основания полагать, что западный миф о русской опасности сложился в результате целого ряда безуспешных походов Запада на Россию. На эту сторону вопроса впервые обратил внимание В.В. Кожинов: "В течение столетий страны Запада без особо напряженной борьбы покоряли Африку, Америку, Австралию и преобладающую часть Азии (южнее границ России), то есть все континенты. Что же касается Евразии-России, мощные походы Польши и Швеции в начале XVII, Франции в начале XIX и т.д. терпели полный крах, хотя Запад был убежден в превосходстве своей цивилизации. И это порождало в Европе русофобию своего рода иррациональный страх перед таинственной страной, которая не обладает великими преимуществами западной цивилизации, но в то же время не позволяет себя подчинить"45.

Миф о русской угрозе был стократно усилен реальным экспансионизмом коммунистического цивилизационного проекта переустройства мира, неотъемлемой частью которого была идея мировой пролетарской революции. Но, как уже отмечалось выше, это проект не русско-российского, а европейского происхождения и в своей основе не имел национальной сущности, а был концентрированным выражением предельно интернационализированных представлений о мироустройстве конца XIX - начала XX века, основанных на абсолютизации формационного вектора исторического прогресса и связанной с ним исторической миссии пролетариата и, даже сверх того, всех социально и экономически обездоленных слоев населения.

При этом тенденция к его реализации обнаруживалась в исторической практике не только России-СССР, но и всех ведущих историко-географических регионов Земли, и прежде всего в самой Европе. Для своего времени это была универсальная тенденция. Другое дело, что именно Россия-СССР стала местом победы и центром консолидации всех коммунистических сил. Но видеть в этом "злую волю Кремля", якобы обманом и силой подминавшего под себя логику истории и весь мир, по меньшей мере, несерьезно. Не стоит примитивизировать историю больше того, чем она заслуживает, и демонизировать Россию-СССР больше того, чем они в действительности были в подлинной истории XX столетия. Именно реальная история XIX и XX вв. и ее действительные противоречия стали источником порождения и распространения идей коммунизма, коммунистических сил и их консолидации вокруг России-СССР. Такой была мировая история эпохи классического капитализма, таковы были его основные противоречия и действующие исторические силы. Он сам их породил, а не только Россия-СССР.

Именно имманентность феномена коммунизма капитализму как формационной стадии мировой истории, делает недопустимой попытку сведения коммунистического экспансионизма России-СССР к его национальной почве, к тому, чтобы представить его в качестве выражения самых глубоких, неких архетипических глубин национального духа и национальной истории России, якобы изначально устремленных к мировому господству.

Национальная почва России никогда не была источником идей мирового господства. Даже идея Москвы как Третьего Рима не стала экспансионистской, а, по сути, даже изоляционистской идеей, формой осознания Россией своего исторического своеобразия и места в мировой истории в качестве оплота истинного христианства. Она была реакцией России на Флорентийскую унию 1439 года, на попытку поставить под идеологический и властный контроль духовное и геополитическое пространство России со стороны Запада и его идеологического центра - Ватикана. Не более как естественной реакцией, которая после падения Константинополя в 1453 году приобрела особый исторический смысл, тот, который задается ощущением своего исторического одиночества.

Византия была для России того времени той цивилизационной "куколкой", из которой, как из "куколки", выросли основы локальности России-цивилизации. Падение Византии создало принципиально новые исторические условия, потребовавшие нового исторического самосознания для России. Им и стала идея Москвы как Третьего Рима. В силу указанных причин она не могла и не стала средством идеологического обоснования продвижения России на Запад, а, напротив, средством дистанцирования от него, осознания своей исторической, культурной и духовной самодостаточности. Россия как Третий Рим, как истинная, а потому и единственная наследница двух первых, сама для себя есть центр своего исторического бытия. Идея Москвы как Третьего Рима имела чисто внутреннюю направленность на то, чтобы стать формой исторического самосознания России, в частности, выражением ее мессианских комплексов, глубоко укорененных в национальной почве, всякий раз подвигающих русских не к завоеванию, а осчастливливанию человечества.

В этом смысле коммунистический экспансионизм был связан с национальной почвой и эксплуатировал русский мессианизм, но сам по себе и как коммунистический и, тем более, как экспансионизм вырастал не из национальной почвы. Его непосредственной исторической и духовной основой была не цивилизационная, а формационная историческая реальность, не этнокультурный, а классовый субъект и в этом смысле не национальная, а интернациональная почва. Именно поэтому коммунистический цивилизационный проект и связанный с ним коммунистический экспансионизм побеждали в России как раз по мере того, как терпела поражение историческая и национальная Россия, в той связи и мере, в какой разрушались исторические и национальные архетипы России. Идея мировой революции, социального освобождения всего человечества и, как их следствие, коммунистический экспансионизм стали источниками самого радикального слома основ исторической и национальной идентичности России, небывалого в истории России расточения материальных и духовных сил нации на то, что было чуждо целям и смыслам ее существования в истории.

Но справедливость сказанного не отменяет реальности самого экспансионизма. Он был и по времени охватил почти весь ХХ век, но был не как национальный, а как вненационально-интернациональный, не как экспансия русско-российской цивилизации, а того, чем она стала в результате насильственной и тотальной ее коммунизации. Это была экспансия принципиально вненационального проекта универсальной общечеловеческой цивилизации, стержень которого составляли идеи социально-экономического освобождения человечества, всеобщего братства поверх всех и всяких национальных различий, того братства, которое становится реальностью через достижение базовых форм социальной справедливости в обществе, через переживание самого экстаза справедливости для всех и для каждого.

Именно эта сращенность коммунистического экспансионизма с русско-российской цивилизацией, в XX столетии оседлавших Россию, стала причиной их отождествления в массовом сознании, глубокой геополитической аберрацией в представлениях о действительной геополитической сущности России, в навязывании ей намерений геополитической экспансии в масштабах и направлениях, которые были ей не просто не свойственны, но и чужды. Миф о русской угрозе, имея под собой реальность коммунистического экспансионизма, вместе с тем не имеет под собой собственно русской основы, реальности русско-российской цивилизации, ее геополитической сущности. При этом не стоит преувеличивать агрессивность самого коммунистического экспансионизма. В своей спокойной, политически не экзальтированной форме общее дело социального освобождения человечества средствами революционной перестройки наличной буржуазной действительности есть все-таки частное дело того региона, той страны и той нации, делом которой эта перестройка является. И это было аксиомой зрелого и теоретически ответственного марксизма.

И последнее, что необходимо отметить особо, завершая анализ истоков мифа о всемирной русской угрозе. В определяющей степени он плод эпохи холодной войны, противостояния не просто двух формационных систем капитализма и так называемого социализма, но и нечто большего, двух цивилизационных систем. За внешней оболочкой классового и формационного соперничества скрывалась более глубокая, цивилизационная суть. После II Мировой войны в принципиальном историческом поединке столкнулись два цивилизационных проекта, оба претендующих на историческую универсальность и всемирную экспансию - западный, заряженный ценностями евроцентризма, и коммунистический, не имеющий национальной, культурной и духовной центрированности, опирающийся преимущественно на классовые ценности, ценности социального и экономического освобождения человечества, решения не столько цивилизационных, сколько формационных противоречий исторического развития, еще точнее - цивилизационных как формационнных.

При этом если западный цивилизационный проект стремился превратить свои национальные ценности в общечеловеческие, придать западным ценностям универсальный, общечеловеческий статус, то коммунистический, напротив, был озабочен решением совершенно иных задач: преодолением всех национальных ценностей как национальных, абстрагированием от них общечеловеческого содержания и превращением его в таком виде в основание всякого национального бытия. Он был озабочен целями предельной цивилизационной унификации национального и цивилизационного многообразия мира на основе общечеловеческих и вненациональных ценностей. Только так можно было войти в коммунистическую цивилизацию как единую и единственную для всего человечества. И базу этого процесса составила попытка придания формационным ценностям истории цивилизационного статуса, масштаба и специфики, что должно было завершиться сведением всех национальных и цивилизационных ценностей к общечеловеческим и формационным.

Тем самым идеей цивилизационной унификации мира коммунистический цивилизационный проект, вслед за западным, бросил вызов национальному и цивилизационному многообразию мира, но в своей утопичности пошел дальше его - идеей сведения цивилизационной исторической реальности к формационной бросил вызов самой цивилизационной исторической реальности, ее исходной фундаментальности в структуре исторической реальности. Ничем, кроме как насилием над историей и, прежде всего, цивилизационной исторической реальностью, это не могло не закончиться. Вполне закономерно поэтому, что как только его осуществление стало сталкиваться с национальным и цивилизационным многообразием мира, он начал давать сбои и пробуксовывать в решении реальных противоречий истории. Исторически он был обречен.

Во-первых, в силу своей вненациональности. Во-вторых, по причине универсалистских претензий к истории, цивилизационное многообразие которой никогда не сможет воплотиться в одной-единственной цивилизации. В-третьих, стремлением формационными средствами решать цивилизационные противоречия и проблемы цивилизационной унификации мира. Все это не могло привести к историческому успеху, и это со всей очевидностью показала историческая практика последней четверти XX столетия, которая, ко всему прочему, вскрыла несовершенство, а в ряде принципиальных моментов и ошибочность части формационных идей коммунистического проекта модернизационного прорыва в истории. Все это привело к глубокому историческому кризису коммунизма и на этой основе его идейных основ. Мир, осваивая принципы социальной справедливости и социального освобождения человека, нашедших, между прочим, наиболее полное выражение как раз в формационных принципах коммунизма, вместе с тем отказывался укладываться в прокрустово ложе единой коммунистической цивилизации.

В связи с этим чрезвычайно важно осознать, что в холодной войне и, следовательно, в цивилизационном противостоянии Запада и России поражение потерпела не Россия, а коммунистический цивилизационный проект, представленный Россией-СССР. Потерпела поражение не национальная идея России, а больная идея марксизма создать новую общечеловеческую цивилизацию, построенную на принципах коммунизма, преимущественно на формационных качествах общества, игнорируя цивилизационное, этническое и культурное многообразие мира. Крах потерпели цивилизационные претензии коммунистического проекта объединить преимущественно формационными средствами то, что объединяется только цивилизационными. Нельзя построить единую общечеловеческую цивилизацию на одной только, пусть и абсолютно фундаментальной, идее социальной справедливости поверх всякого цивилизационного многообразия мира. Не исключено и большее: цивилизационное многообразие мира не поддается унификации и в этом смысле объединению в единую всечеловеческую цивилизацию даже и цивилизационными средствами.

По этой причине провал коммунистического цивилизационного проекта и связанного с ним цивилизационного противостояния в "холодной войне" Запада и России - это, возможно, провал вообще идеи универсальной общечеловеческой цивилизации, с единым генетическим кодом истории, унифицированной системой архетипов, с одним-единственным способом проживания истории, социальности, культуры, духовности. Реальности всего этого в истории должна предшествовать по меньшей мере единая для всех историко-географических регионов Земли, для всех локальных цивилизаций история, социальность, культура, духовность, что невозможно достичь в научно обозримой исторической перспективе. Все это стоит иметь в виду адептам новых общечеловеческих проектов и в первую очередь тем из них, кто упорно пытается представить в качестве универсальных ценностей ценности западной цивилизации, в частности, их либеральную составляющую, которая, между прочим, имеет преимущественно формационное происхождение и сущность.

Надо считаться с историческим опытом, а он свидетельствует: общечеловеческую цивилизацию нельзя построить ни на основе классовой, ни на основе национальной исключительности - исключительности для всего человечества ценностей какого-то класса или какой-то одной нации, ни на основе исключительности ценностей одной локальной цивилизации или культуры, ни на основе того общего, что есть в ценностях, архетипах, генетических кодах всех локальных цивилизаций - на абстракции, отчужденной от наличной конкретной действительности, в которой и посредством которой она только и может существовать.

Все это имеет смысл иметь в виду для понимания того, что освобождение России от коммунизма, как цивилизационного проекта, есть великое благо прежде всего для самой России, ибо есть освобождение от того, что Россией никогда не было и не может быть в принципе, больше того, что разрушало ее как Россию, основы ее цивилизационной и национальной идентичности. Ведь идентифицировать себя с коммунизмом так же глупо, как идентифицировать себя и с капитализмом, искать основы своей национальной и цивилизационной идентичности в любой другой стадии исторического развития.

Наконец, важно уяснить и другое: в цивилизационном противостоянии Запада и России-СССР были моменты, которые, строго говоря, вообще не принадлежали этому противостоянию. Нельзя же любые противоречия, порождаемые капитализмом как системой и попытки их системного разрешения и, тем более, противодействие попыткам западной цивилизации проникнуть в геополитическое и цивилизационное пространство иных цивилизаций и культур интерпретировать только в терминах противостояния Запад - Россия, буквально во всем видеть пресловутую "руку Москвы". Мир в период холодной войны был переполнен и иными противоречиями помимо тех, источником которых было цивилизационное противостояние Запад - Россия-СССР.

Безусловно, в большинстве случаев они окрашивались основным противоречием эпохи, которое порождалось на линии противостояния Запад Россия-СССР, но вместе с тем всякий раз имея иные источники происхождения, иную сущность и иную историческую судьбу, чем те, которые представлены этим противостоянием. Справедливость сказанного позволяет более взвешенно подойти к оценке исторической ответственности сторон за целую эпоху формационного и цивилизационного противостояния. Вполне очевидно, каждая из сторон несет долю своей ответственности за сам феномен "холодной войны". Здесь нет полностью правой или полностью виновной стороны, что в любом случае исключает попытку выстроить логику обвинения только в отношении России-СССР. Этому противодействует, в частности, и тот факт, что в цивилизационном противостоянии Запад - Россия-СССР догоняющей стороной, начиная от экономического и кончая венным соперничеством, все-таки, как правило, была Россия-СССР, что вполне недвусмысленно указывает на ту часть источников противоречий, которая своим происхождением обязана и другой стороне.

Во взаимоотношениях России с Западом самым радикальным образом сказались и трагические уроки II Мировой войны. Любая страна, потерявшая более десятой части своего населения, должна испытать национальный шок. И он в условиях послевоенной Европы неизбежно воплощался в повышенную подозрительность и недоверие по отношению к Западу вообще, даже к его демократической составляющей. Если страна Гете способна на нечеловеческую жестокость, то может ли страна Шекспира, как страна Запада, быть лучше? Этот вопрос в свете пережитой Россией трагедии самым отрицательным образом сказывался на диалоге России с Западом. Он неизбежно приобрел новый характер еще и в силу некоторых особенностей поведения уже самих западных демократий, в ряде случаев исходивших только из своих национальных интересов и своих представлений об исторически должном в критически значимых для Советского Союза геополитических регионах.

В этом смысле у союза России-СССР с Западом, сложившегося за период борьбы с общим врагом - фашизмом, были внутренние предпосылки к последующему распаду. "Во-первых, Россия не могла забыть, что в страшные первые три года войны она сражалась против Германии практически в одиночестве, когда Запад предпочел не создавать второй фронт. Во-вторых, Москва знала о создаваемом странами Запада ядерном оружии и не могла не сделать соответствующего вывода из союзнического молчания Вашингтона, Лондона и Оттавы. В-третьих, Россия ощущала действие двойного стандарта: в сентябре 1943 г. ей не предоставили оккупационных прав в Италии, но через год потребовали таких прав в оккупированной Советской Армией Румынии, а позже и в других восточноевропейских странах. Советское руководство знало об изоляции, которой подвергаются левые в Италии и Франции, в то время как Запад резко требовал включения своих сторонников в польское правительство. В-четвертых, Запад слишком быстро приостановил и слишком грубо отказал разоренной России в экономической помощи"1. Все это неизменно присутствовало в отношениях России с Западом, после II Мировой войны формируя их в тональности, далекой от союзнической. Но в этом, как мы видим, есть вина и самого Запада.

Но главное в данном случае заключается в другом: миф о всемирной русской угрозе, и прежде всего западной цивилизации, действительно является мифом и в большинстве случаев спровоцирован историческими, геополитическими, культурными и духовными комплексами самого Запада и, в немалой степени, его претензиями на всемирность, на предельную универсальность собственных цивилизационных, культурных и духовных основ бытия в истории, на исключительность и одновременно с этим на универсальность западной логики развития в истории. Все это в небывалой степени было актуализировано за период "холодной войны" всеми противоречиями и "ребрами жесткости" этой войны, главным из которых было противостояние двух цивилизационных проектов универсализации человечества и его истории - западного и коммунистического.

Сказанное многое объясняет в той волне русофобии и русомании захлестнувшей страницы россиеведческой литературы, необычайно усиленной падением России-СССР и именно поэтому сопровождавшейся не просто распадом государства, но и колоссальными усилиями по разрушению основ исторической идентичности государства и национальной государствообразующей нации. Миф о всемирной русской угрозе - неотъемлемая часть всех этих процессов, в частности, попыток переложить ответственность за "холодную войну" только на русско-российские плечи и подверстать под это всю историю России, представив дело так, что вся история России была историей либо подготовки агрессии против Запада, либо самой агрессией. Такое, совершенно произвольное, а в ряде случаев и просто извращенное понимание истории России неизбежно завершается произвольными представлениями о самом феномене России в мировой истории, ее современном состоянии и перспективах развития, вплоть до, мягко говоря, странностей отношений к ней как к "лишней стране" в современном мире.

Существует прямая и тесная связь между отношением к истории страны и нации и определенным их пониманием и как страны, и как нации, того, что они есть, чем могут и должны стать в будущем и могут ли иметь будущее вообще. В связи с этим понятно, что если ставится задача преодоления "этой страны" и "этой нации" как "этих" в их собственной истории, то соответствующим образом будет интерпретироваться и вся их история, она будет интеллектуально изнасилована как история. И реальное сопротивление всему этому реальной истории не имеет ровным счетом никакого значения, ибо логика интеллектуального и морального поведения в этом вопросе определяется не целями что-либо понять в истории, а совершенно иными задачами: преодоления российской истории и как истории, и, тем более, как российской.

Все это в итоге ставит русскую нацию в ситуацию выбора с экзистенциальной глубиной: либо она обнаруживает желание жить своей историей, как национальной, и тогда она сохраняет себя в истории посредством сохранения истории в себе, либо она будет жить другой историей, не национальной, в которой она уже не будет ни нацией, ни, тем более, русской и тогда ее просто не будет, ибо нация, как нация, живет до тех пор, пока в ней живет ее собственная история, пока она в ней сохраняется как национальная история.

Все это в итоге ставит вопрос и об истоках самой постановки такого рода и, надо признать, весьма специфичных задач по преодолению российской истории и как истории, и тем более, как российской, об истоках той интеллектуальной вакханалии, которая была устроена вокруг ключевых проблем российской истории, о субъектных истоках этой вакханалии. В самом деле, если она не связана со стремлением понять и примириться с собственной историей, не только с тем, какая она есть, но и просто с тем, что какая она ни на есть, но она все-таки еще и СВОЯ, то чем определяется исторический нигилизм, по масштабу, характеру и агрессивности граничащий с историческим предательством собственной истории, ее национальной сущности и специфики, просто как истории?

В определяющей мере национальным нигилизмом, в частности, похоже, и тем, что для ряда адептов исторического нигилизма она и не является СВОЕЙ. Они смотрят на нее как на чужую историю, которую уже только поэтому не жалко, и смотрят на нее через призму иных этнокультурных ценностей и интересов, так как просто принадлежат к иным этнокуольтурным общностям и, следовательно, идентифицируют себя с иной историей, цивилизацией и культурой. Надо признать, что проблема своего и чужого - это типичная проблема многих цивилизаций и культур, и в первую очередь слабо интегрированных, многонациональных и многоконфессиональных, и особенно того периода в их развитии, который проходит под знаком цивилизационного и культурного выбора. Но только в России проблема отношения своего и чужого приобретает масштаб и характер преодоления и уничтожения России как России. А она потому и приобретает такой масштаб и характер, что в России мы имеем дело с выраженной национальной оппозицией к русскому национальному началу как к национальному, а вслед за этим и на основе этого к самой России, ее цивилизационным, культурным и духовным основам бытия и развития в истории.

Это не формационное, а потому не классовое, а именно цивилизационное, а потому и национальное противостояние, ибо речь идет не о смене политического режима и даже не о смене социально-экономического и общественно-политического строя, а о куда более принципиальных вещах - о смене истории, о замене самого генетического кода истории России, самой России на то, что ею не является. Это противостояние России и НЕ России в самой России, которое, судя по накалу противостояния, грозится завершиться разрушением России как России. Великая трагедия Великой России в том и заключается, что в ней находится субъект, который всякий раз, как только страна вползает в "эпоху великих перемен", получает свободу для неограниченных, а потому и произвольных форм исторической активности, никак не связанных ни с исторической, ни с национальной почвой, не освященных идеей исторической преемственности, идеей Великой России. Вполне закономерно поэтому, что всякое решение задач продолжения формационного прогресса доводится до цивилизационного переворота, до попыток преодоления генетического кода истории России.

В этом отношении весьма показательной может являться позиция М.К. Мамардашвили, настолько же показательной, насколько и шокирующей по своей смысловой и ценностной симптоматике. Ведь для автора очевидно, что не только "живое существо может родиться уродом; и точно так же бывают неудавшиеся истории (здесь и далее курсив мой.- Н.К.). Это не должно шокировать. Вообразите себе, к примеру, некоторую ветвь биологической эволюции - живые существа рождаются, действуют, живут своей жизнью, - но мы-то, сторонние наблюдатели, знаем, что эволюционное движение не идет больше через эту ветвь. Она может быть достаточно велика, может включать несколько порой весьма многочисленных видов животных, но с точки зрения эволюции это мертвая ветвь. Почему же в социальном плане нас должно возмущать представление о некоем пространстве, пусть и достаточно большом, которое оказалось выключенным из эволюционного развития. На русской истории, повторяю, лежит печать невероятной инертности, и эта инертность была отмечена в начале XIX века единственным обладателем автономного философского мышления в России - Чаадаевым"46.

Разумеется, в поле плюральности и толерантности автор волен высказывать любые мысли. Но ни плюрализм, ни толерантность - это еще не критерии истины. Это вообще даже еще не основание для того, чтобы признать наличие хоть какой-то объективной реальности за любыми, а тем более произвольными представлениями, кроме реальности самих этих представлений. Это пока только терпимость к чужим представлениям и идейно-теоретическим позициям. У нас же сложилась своеобразная психологическая и интеллектуальная интенция: если ты терпишь чьи-то представления, то должен чуть ли не разделять их как истинные. Терпимость по отношению к чужому мнению - вещь обычная для нормального общества. Но если это мнение не только искажает действительный образ России, но и на этой основе еще и разрушает саму Россию. Какая может быть терпимость по отношению к такому мнению. В конце концов, всякое терпение имеет и свой предел, за которым вещи должны определяться, просто называться своими именами, быть тем, чем они есть в своей действительной, а не мнимой сущности. И в данном случае, если вышеприведенное высказывание не яркий образчик русофобии, то что тогда такое русофобия? Если целой и далеко не последней нации в современной истории, отказывают в праве на то, чтобы вообще иметь полноценную историю, называться исторической нацией? Вполне закономерно, что такая позиция порождает массу вопросов. Остановимся лишь на некоторых из них, тематически заданных самим цитированным текстом.

Во-первых, весьма печально, что автор не заметил в России в начале XIX века и других обладателей автономного философского мышления. К чему такая избирательность и вечное педалирование при оценке феномена России на мнение одного и того же автора, хорошо известного спорностью своих представлений и своего отношения к России, большинство из которых, ко всему прочему, были им же пересмотрены в более поздний период творчества. Или автономность философского мышления определяется степенью оппозиционности к России - чем больше оппозиционность, тем больше автономность? В конце концов, ведь был же А.С. Пушкин, современник П.И. Чаадаева, известный своим подчеркнуто критическим отношением к его взглядам на Россию. Почему же не учитывать эту позицию бесспорного русского гения, который уже только потому, что он гений, не мог не быть автономным. Кроме того, следует учитывать и другое: после П.И. Чаадаева в истории России произошло такое и столько, что не оставляет камня на камне большего из его представлений о России, и прежде всего касающихся инертности российской истории, несостоятельности ее претензий на саму историчность. Откуда такая преданность представлениям об истории, а не самой истории, действительная реальность которой давно опровергла чаадаевское понимание и отношение к ней? Похоже, источник такой преданности в банальной тенденциозности, если не хуже того.

Во-вторых, настолько ли уж инертна история России, что оказалась выключенной из эволюционного ряда развития? По каким таким основаниям и критериям определяется включенность или невключенность в исторический прогресс и, следовательно, степень эволюционной инертности? По количеству революций, цивилизационных модернизаций и переворотов, формационных переходов, по глубине исторических преобразований, их скорости, вовлеченности в решение проблем мировой истории и влияния на нее, по многообразию и богатству культуры, интенсивности духовного творчества? По каким же? Если по перечисленным, то с позиций строгой беспристрастности, навряд ли Россия уступит какой-либо из современных цивилизаций и культур по степени так понятой интенсивности исторического развития. Напротив, скорее всего, она превзойдет их, превзойдет по количеству революций, цивилизационных модернизаций и переворотов, формационных переходов, противоречивости исторического процесса?

Для любого исторически нормально мыслящего человека Россия, особенно за ХХ столетие своей истории, с явным перебором исчерпала саму возможность на ту часть интенсификации исторического творчества, которая связана с новыми революциями? - с новыми потрясениями основ исторического бытия нации. Россия, если не единственная, то, бесспорно, одна из немногих стран в современной истории, напрочь изнасилованная историческими экспериментами, не только направленность, но и интенсивность которых оказались разрушительными по отношению к самим основам бытия нации в истории. В этом смысле Россия нуждается не в том, чтобы преодолеть мнимую инертность своей истории, еще как-то ее интенсифицировать, а наконец-таки в том, чтобы кардинально изменить саму направленность своего исторического развития, основной вектор исторического творчества, сделать его национально центрированным, адекватным архетипом исторической и национальной России, развивающим русских как русских, а Россию как Великую Россию.

В-третьих, невероятная инертность русской истории - это свойство только русской истории или она еще касается и других национальных историй, в течение не одного столетия тесно связанных с русской? В частности, выпадает или не выпадает из столь жесткой оценки, к примеру, грузинская история. Или она, несмотря на свою связанность за последние 200 лет с российской, в силу, надо полагать, своей особой грузинскости сумела избежать невероятной инертности русской? Судя по тому, что автор нигде не употребляет термины "российская история", предпочитая ему "русская история", речь должна идти об инертности только русской истории, о неудавшейся истории только русской нации.

В-четвертых, не поспешил ли автор признать русскую историю неудавшейся историей. Тем более что при этом, и это стоит подчеркнуть особо, он оказывается в весьма странной для себя компании, в одной компании с одним из идейных отцов-основателей теории и практики большевизма Л.Д.Троцким, еще одним обладателем, надо полагать, до предела "автономного мышления". Тот еще до революции писал, что "она, в сущности, нищенски бедна - эта старая Русь, со своим, столь обиженным историей, дворянством, не имевшим гордого сословного прошлого..." Но прошлого, оказывается, не имело ни одно из сословий дореволюционной России. Жизнь того же русского крестьянства "протекала вне всякой истории: она повторялась без всяких изменений, подобно существованию пчелиного улья или муравьиной кучи... Стадное, полуживотное существование... до ужаса бедное внутренней красотой..." Автор теории перманентной революциии усматривал в России только лишенную какого-либо смысла "муравьиную кучу", ибо даже русская культура "представляла собой, в конце концов, лишь поверхностное подражание более высоким западным образцам... Она не внесла ничего существенного в сокровищницу человечества". И это уже было сказано после высылки из СССР, "зрелым" Троцким47.

Однако вернемся к нашему автору. Допустим, что все, что было в отечественной истории до конца ХХ столетия, было выключенным из эволюционного развития, инертным, неудавшимся. Но она все-таки, несмотря на это, еще не закончилась, еще не сыграны ее последние акты. А ведь даже Господь Бог не осмеливается судить человека до тех пор, пока не закончит он свой земной путь. На каком же основании автор берет на себя миссию, превышающую функции Бога: судить об истории целой нации, отказывать ей в праве на историю, которая отнюдь еще не закончилась. Такая позиция и с научной, и, тем более, с этической точек зрения неприемлема. Оценочные суждения такого характера уместны лишь по отношению к той истории, которая полностью себя реализовала, перестала быть основой и частью современного исторического процесса, разделила участь исторически мертвых цивилизаций и культур. Для того чтобы судить о том, что состоялось в истории, а что нет и, тем более, об истории в целом, для всего этого необходима дистанция времени и чем больше эта дистанция, тем лучше.

Можно сказать и большее: история, какая ни есть,- история и уже только поэтому не может не состояться. "Неудавшаяся история" - это противоречие в определении. Нельзя быть в истории, быть историей и не быть историей, быть неудавшейся историей, коль скоро она уже - история. История социальности всегда удается или она перестает просто быть, не говоря уж о том, чтобы быть историей социальности. Другое дело, если речь идет о нечто выключенном из эволюционного ряда развития, но оно тогда и перестает просто быть, существовать и именно потому, что исчерпало весь потенциал своего исторического развития. Таким образом, проблему "неудавшейся истории" как псевдопроблему, не следует путать с проблемой исчерпания потенциала исторического развития.

И последнее по данному вопросу и принципиально важное. Даже если в нашей истории и не только за ХХ столетие, а за весь период нашего присутствия в ней не было бы ничего, кроме нашей победы над фашистской Германией, то, думается, и этого было бы с лихвой достаточно для того, чтобы оправдать всю нашу историю, все наше присутствие в мировой истории, считать нашу историю состоявшейся. Как автор мог не заметить самого заметного события истории XX столетия, остается загадкой его понимания истории и, похоже, еще и этической проблемой.

В-пятых, автор сам признается в том, что он занимает позицию "стороннего наблюдателя", то есть человека, находящегося не "в этой истории". Поэтому вполне закономерно его отношение к России, как только к некоему "пространству, пусть и достаточно большому". Поэтому неудивительно, что его не шокирует и не возмущает представление об этом пространстве как оказавшемся выключенным из всех потоков истории, из эволюционного ряда развития вообще. В данном случае общая мировоззренческая и ценностная позиция автора, его положение в исторических, культурных и духовных потоках на евразийских просторах России многое объясняет в его отношении к России. В конце концов, родная мать, какая она ни есть, всегда должна оставаться матерью. По отношению к ее жизненным ошибкам и трагедиям возможна позиция тактичного умолчания, но никак не намеренного и хамского втаптывания ее в грязь, тем более, если для всего этого еще и нет достаточных оснований помимо тех, которые измысливаются предавшими ее детьми.

Иными словами, есть не просто не русский взгляд на русскую историю и русскую жизнь, а, будем говорить прямо и откровенно - антирусский. Впрочем, этому не стоит удивляться, особенно с позиций тех развращающих связей, которые существуют между истиной и сферой интересов людей, и прежде всего политических. Хорошо известно, что если бы математические истины затрагивали сферу интересов людей, то они, как истины, приобретали бы форму, адекватную этим интересам. А феномен России, судя по всему, затрагивает самый глубинный и принципиальный пласт интересов современного мира и как раз тот, который определяет их в качестве интересов мировой политики. Что же удивляться тому, что феномен России, в частности, ее история находятся в главном фокусе изощренных интеллектуальных аналитических манипуляций, в том числе и с явно антирусских позиций. Удивляться следует другому - что именно их хотят сделать господствующими и не где-нибудь, а в самой России.

Это парадоксально, но это все-таки так: в России существует глубоко нерусский, а в ряде случаев и откровенно антирусский взгляд на глубоко русские явления. И что самое удивительное, его даже не пытаются как-то скрывать, напротив, пытаются сделать общепринятой нормой общественного сознания. И все это уже не просто проблемы герменевтики, той или иной интерпретации феномена России. Это уже проблемы геополитики, экономики, политики, истории, социальности? - это уже и проблема власти над Россией, ее прошлым, настоящим и будущим, выбора исторической судьбы - проблема преодоления или сохранения исторической и национальной России. В России существует субъект, который жаждет преодолеть ее как Россию и именно поэтому предпринимающий отчаянные попытки не допустить в России реальности национального, русского взгляда и отношения и не только к России, но и ко всему, что ее окружает.

Хотя, казалось бы, абсолютно естественно: раз есть субъект, нация, может и должен быть национальный взгляд и национальное отношение к действительности. Его, оказывается, могут иметь все, кроме, разумеется, самого русского народа, так как это уже будет проявлением русского национализма, чуть ли не претензиями русских на свою исключительность. Попытка повязать естественное право русских на свою историю, культуру, духовность как на глубоко национальные феномены, само право на локальность своей цивилизации с русским национализмом, хуже того, чуть ли не с русским фашизмом - это попытка лишить целую нацию ее истории, культуры, духовности, преодолеть вместе с локальностью ее цивилизации сами основы ее существования как нации.

Это не парадоксально, это уже факт: Россия и в ней русская нация в конце XX столетия столкнулись с открытой агрессией против самих основ своего существования в истории, всей системы архетипов, самого генетического кода истории, выстраданного всей своей историей. И эта агрессия доведена до языческих глубин существования национального духа.

"Славянское язычество, - убеждает ранее обильно цитированный автор, так и не доросло до уровня мифологического типа мировоззрения, не создав космогонических мифов с центральной темой преобразования хаоса в космос, ни величавых в своей личностно-нравственной определенности образов богов, ни культурного героя, олицетворяющего силу Добра и цивилизующего мир". Оказывается, роль мифообразующей структуры у наших далеких предков выполнило лишь в Х веке христианство, а до этого они жили как нелюди, без мировоззрения, ибо мифологический тип мировоззрения является исторически исходным типом, без сознания, так как мировоззрение есть системообразующий стержень сознания. Есть мировоззрение, есть сознание, нет мировоззрения, нет сознания. Жили без представлений о Добре и Зле, без какой-либо социально-нравственной определенности, без образов Богов и их иерархии, без мифов, сказок, былин, легенд? вообще вне духовности, а потому и вне социальности, ибо социальность - объективированная духовность, а в итоге и вне истории. Это, конечно, что-то принципиально новое во взглядах на эволюцию сознания, мировоззрения, мифологии вообще и славянской, в частности, на духовную историю славянства как таковую. Но и Православию не удалось выполнить духовную миссию в главном - "оно не вытеснило вихревые потоки архаично-варварско-языческой стихии из российской духовной среды. И в этом смысле великая социально-терапевтическая сила христианства не была использована. Роль религии оказалась чисто фискальной, а не миссия просвещения и "окультуривания" народа"48.

В итоге получается весьма безотрадная картина: славянское язычество не доросло до мифологии, Православие до религии, а русские до истории и цивилизации. Все это можно обрести, по мысли автора, на путях отказа от всего того, что делает русских русскими, а Россию Россией, на путях тотальной западнизации России, слома всей системы ее архетипов. Духовные основы России и русских неполноценны на всю их историческую глубину, а раз так, то - на поклон к "варягам". Именно эту цель преследует попытка автора тотально дискредитировать духовные основы бытия русской нации в истории и вслед за этим и на основе этого саму историю.

Позиция автора является зеркальным отражением позиции крайних "патриотов", для которых Россия - это Родина даже слонов. В данном же случае Россия не может быть Родиной вообще ничего, даже того, Родиной чего она все-таки является. Автор действует по принципу: вся история, культура, духовность России - это пустыня. Мы в своем настоящем опираемся не на историю, культуру, духовность, а на пустоту, а потому и можем делать с этой страной все что угодно, втягивать в любые исторические эксперименты, основу которых составляет слом основ цивилизационной идентичности России и национальной русской нации. Автор буквально одержим стремлением не просто взорвать генетический код истории России, систему ее архетипов социальности, культуры, духовности, сам способ их проживания в истории, а представить дело так, что они вообще не существуют. Но если их нет у автора, это не значит, что их нет у русской нации. Как ни странно, но во всем этом автор является самым последовательным продолжателем приснопамятного дела большевизации России с той лишь разницей, что большевики стремились преодолеть Россию ради ее коммунизации, здесь же целью преодоления России является ее западнизация. Но и в том, и в другом случае единой остается суть процесса - разрушение исторической и национальной России, навязывание ей цивилизационного переворота.

И последнее, о странностях методологии автора, которая делает его абсолютно свободным от исторической реальности, от самой фактической стороны дела. Так, Ленин был для него "русским патриотом, каким не снилось быть ни ранним, или поздним славянофилам". Воистину, задушил в своих объятиях историческую и национальную Россию. А переход России "к марксизму был равнозначен возврату к язычеству", ибо марксизм - внимание! - "есть превращенная форма православно-языческой веры". То-то для ее утверждения в России понадобилась не имеющая аналогов по своим масштабам и ожесточенности гражданская война и десятки лет тотального террора против собственного народа. То-то радужными были отношения между Православием и марксизмом, церковью и режимом. Все эти странности не могли не сказаться на странностях аксиологии автора. Для него все, что попадает на русско-российскую историческую, культурную и духовную почву, тотчас же извращается. "Христианизация была с червоточиной? Русь не избавилась после первокрещения от язычества". Но и марксизация России "тоже с червоточиной, ибо была вывернута наизнанку Лениным". Хотя общеизвестна аутентичность ленинизма ортодоксальному марксизму.

Но что до этого автору. Он не затрудняет себя анализом критериев подлинности и не подлинности христианства или марксизма. Он одержим иной и весьма подозрительной идеей - подверстать под идею исторической и духовной дебильности России абсолютно все, что попадало в пространство ее исторического и духовного развития. В этой связи составляется целый компендиум духовных прегрешений России и русской нации. Это и "интеллигентский псевдореволюционный атеизм (интересно, чем псевдореволюционный и, тем более, интеллигентский атеизм отличается от революционного и просто атеизма.- Н.К.), эмпирическое антиличностное православие (в чем же проявилось это антиличностное начало в русском Православии и, тем более, его эмпирический характер.- Н.К.), терпевший исторический крах царизм, нигилизм по отношению к несшей идею свободы великой русской литературе (где и в ком увидел этот нигилизм автор.Н.К.)". Естественно, все это было помножено "на антиличностно понятый марксизм (ни к чему не обязывающая и ничего не объясняющая формулировка, но фиксирующая, что и марксизм был якобы извращен в России.- Н.К.) и подъем общинных народных масс"49. То есть не просто масс, а именно, надо полагать, очень плохих масс. Характерная для автора словесная эквилибристика: одним словом, в данном случае "общинных", попытаться дискредитировать без разбора все формы исторической активности масс, имевших место на протяжении всего XX столетия в России. При этом, и это особенно симптоматично, найти слово с максимальным национальным наполнением и посредством его тенденциозного использования нанести наиболее болезненный удар именно, подчеркиваем, национальным устоям России.

Обо всем этом и так подробно можно было бы и не говорить в силу явной одиозности и национальной тенденциозности автора, хотя страна должна знать своих "героев", героев катастройки, подготовивших духовные предпосылки, саму ментальную атмосферу, в которой она стала возможной. Но дело не в "героях", а в их количестве. Их было и остается слишком много, даже для такой большой страны, как Россия. Страна была буквально завалена высказываниями порочащими не просто режим, не просто общественно-политический строй страны, а сами устои исторической и национальной России. "Россия - сука!" - А. Синявский; "Россия тысячелетняя раба" - В. Гроссман; "Россия должна быть уничтожена" - Т. Щербина; "Русские дебильны в национальном отношении" - Р. Озолас; "Русский народ - народ с искаженным национальным самосознанием" - Г. Старовойтова. Вот далеко не полный перечень, далеко не самых "крутых" высказываний о России и далеко не самых последних людей в России, которые, судя по всему, не делали никаких различий между преходящим и вечным в России, между тем, чем была или может быть Россия в тот или иной период своего исторического развития, и тем, что она есть в своей действительной русско-российской сущности.

Пора осознать: оппозиция режиму это не одно и то же, что и оппозиция к самой России, к генетическому коду ее истории, к архетипам социальности, культуры, духовности, к самому способу их проживания в истории. Режимы приходят и уходят, а Россия - остается, по крайней мере, должна оставаться, и до тех пор, пока будет жив хотя бы один человек, который будет сохранять, воспроизводить и развивать генетический код ее истории. Но именно он, похоже, очень многих не устраивает в России. Подчеркнем, речь идет не о безразличии к нему, это можно было бы как-то понять и с этим примириться, а о прямой и страстной заинтересованности в том, чтобы его преодолеть как генетический код истории России, с которым неизбежно будет преодолена и сама Россия, ибо будет уничтожена духовная основа России в основах человеческой души - базовые ценности исторической и национальной идентичности России и в ней русской нации.

Дело, следовательно, в нечто большем и ином, чем только в политических пристрастиях и различиях, не в том, какие политико-экономические и социальные убеждения исповедуются - либеральные, коммунистические, социал-демократические, центристские, рыночные, не рыночные?, дело в нечто более глубоком и абсолютно принципиальном - в России, в том, как относиться к ней, как к России или как просто к "этой стране". В России есть оппозиция к самой России, не к ее исторически преходящим свойствам, а к ее сущности. В России есть оппозиция к ее цивилизации, культуре, духовности. В России есть цивилизационное противостояние между Россией и НЕ-Россией, противостояние, многое объясняющее в ее современной истории, в частности, в истоках ее великих потрясений на протяжении всего XX столетия.

Именно отсюда берут свои истоки совершенно невменяемые с любой нормальной точки зрения представления о том, что в свое время, еще в конце X века Святым Владимиром была принята не та религия, христианство не в той, не в католической редакции, а посему и календарь не тот, и Рождество, и Пасху не тогда встречаем, и Новый год празднуем как-то несуразно, аж дважды - по старому и по новому стилю. Да что говорить, и песни не те, мучительно-тоскливые, и сказки не те, прославляющие якобы одних дураков и ленивых? Даже пространства слишком много, слишком много России, а потому ее следует расчленить "на самостоятельные части", с тем, чтобы "дать мировому сообществу переварить Россию по кускам, иначе и мир нами подавится, и мы погибнем в его глотке". ("Знание - сила". 1993. № 5.) Что это как не геополитическое предательство России, полная геополитическая невменяемость. Дальше еще хуже, хотя, казалось бы, куда уже хуже. И все-таки, дошли до признания необходимости слома генетического кода русской культуры как главного препятствия на пути исторической модернизации России50.

Таким образом, в России предпринята попытка считать русскую культуру неполноценной, начиная с ее архетипических основ и глубин. И поскольку код культуры определяет код цивилизации, то неполноценность генетического кода культуры приводит к неполноценности всего генетического кода истории русско-российской цивилизации. Отсюда и сверхзадача их преодоления в истории. Только так якобы можно обеспечить России историческую модернизацию.

Прежде всего, о неполноценности генетического кода культур и, следовательно, цивилизаций. Это весьма спорная дефиниция, так как все культуры, независимо от уровня их развития, равноправны и равноценны, а значит, равноправны и равноценны локальные цивилизации, их выражающие и воплощающие, хотя бы потому, что они есть адекватная форма бытия в той исторической, географической и геополитической среде, в которой они возникли и развивались. Иного здесь просто не дано, иное здесь просто не выжило бы. В этом смысле в истории нет неполноценных культур и цивилизаций. А проблему специфики, в том числе и в уровне развития цивилизаций и культур, не следует подменять проблемой их исторической неполноценности. Скорее всего, проблема исторической неполноценности культур и цивилизаций, их генетических кодов - это одна из псевдопроблем истории. История не порождает в культуре того, что ей не нужно. А потому в ней господствует принцип равноправности и равноценности всех культур и всех цивилизаций. Однако вернемся к идее обеспечения исторической модернизации России посредством преодоления генетического кода ее культуры и цивилизации.

В данном случае историческая модернизация - цивилизационная и формационная - явным образом путается с историческим переворотом и прежде всего с цивилизационным. В то время как между ними существует принципиальная разница. Напомним это различие. Цивилизационная модернизация - это всегда исторические преобразования в социальности, культуре, духовности и достаточно глубокие, но не затрагивающие архетипического уровня истории или, по крайней мере, большей его части. Это преобразование не в генетическом коде истории, а всего того, что над ним надстраивается. Это историческое развитие на базе сохранения и развития генетического кода истории локальной цивилизации посредством реализации его собственного потенциала развития. В этом основной исторический смысл модернизационных процессов в истории - быть составной частью прогрессивных процессов истории, более полной реализации потенциала исторической реальности, данной ее сущности, а не возникновение принципиально новой.

Цивилизационный переворот, напротив, есть преобразование в самом генетическом коде истории локальной цивилизации, а потому - процесс, затрагивающий всю систему архетипов социальности, культуры, духовности, сам способ их объективации в истории. Это исторические преобразования, нацеленные на преодоление данной локальной цивилизации, ее сущности и утверждение в ее геополитическом, цивилизационном пространстве новой, с новым генетическим кодом истории - с новой сущностью.

Таким образом, проповедники идеи преодоления генетического кода русской культуры и русско-российской цивилизации замахиваются на нечто большее, чем просто на радикальную модернизацию русской культуры и русско-российской цивилизации - на преодоление русской культуры как русской и локальности русско-российской цивилизации как именно русско-российской, тем самым втягивая страну и нацию в режим исторического развития, основанного на логике самых болезненных, самых тяжелых и разрушительных цивилизационных потрясений в истории. Но кого это волнует, если в основе такого разрушительного отношения к России лежит принципиальная несовместимость с ее историей, цивилизацией, культурой и духовностью. То, что чуждо на уровне архетипов, не просто не жалко, то просто презирают. Именно такая ментальность является той духовной почвой, постоянно инициирующей в России, у ее определенной и весьма влиятельной части настроения духовной, исторической, цивилизационной безосновности, всякий раз завершающихся попыткой преодоления базовых архетипов России, русско-российской цивилизации, слома основ идентичности нации и страны. Коснемся лишь некоторых из них, которые стали объектом особенно беспощадного и изощренного шельмования.

Август 1991-го вошел в историю небывалым в истории человечества актом отказа от геополитической идентичности России, инициатором которого оказались власть и властная элита самой России. При этом подчеркнем, что далеко не все, что было Советским Союзом, было, могло быть или желало оставаться Россией. Советский Союз был сложен из чрезвычайно разнообразных культурных и цивилизационных блоков, не все из которых были идентичны исторической и национальной России, ее цивилизационной и культурной специфике, генетическому коду ее истории. Однако при всем при этом это был не случайный, а исторически естественный, а потому органичный союз наций, культур, цивилизационных блоков. Это был взаимообогащающий, взаимоподдерживающий и взаиморазвивающий союз, отвечавший евразийской сущности и архетипам России. И вместе с тем это был непростой, очень сложный и противоречивый союз, и эта противоречивость, и эта сложность сказались в критический период истории России-СССР, инициировав процессы его распада.

Но Россия ушла и оттуда, где была, есть и, вероятно, останется в качестве России. Ведь СССР распался по административным границам, а не по естественноисторическим, геополитическим, отражающим границы локальных цивилизаций и сферы влияния культур, в конце концов, не по границе компактного расселения русских в ближайшем пограничье современной России. А это ни много ни мало, а 18 млн. из 25 млн. только этнически русских, а есть еще масса русскоязычных, укорененных в русской культуре и в России, которые тем самым в одночасье оказались не просто вне России, но и в ряде случаев во власти местной националистической стихии. Россия, таким образом, ушла от русских и от России, от своих выстраданных всей своей историей геополитических границ, предав свои евразийские архетипы, евразийскую цивилизационную суть и идентичность. Но ничего так тяжело не достается и ни с чем так тяжело не расстаются в истории, как со своей геополитической идентичностью. И она еще не один раз напомнит о себе и, думается, уже в ближайшем будущем России.

Август 1991-го нанес еще один и чрезвычайно болезненный удар по еще одному архетипу Великой России - восточнославянскому единству. Что оно значит для России и что оно значит для восточного славянства - это показали уже ближайшие события, последовавшие после беловежского сговора трех славянских лидеров. Стал вопрос о разделе того, что неразделимо: общей истории - прошлого, настоящего, да и будущего; общей религии и символов Веры; общей территории, на которой кровными, семейными узами связаны десятки миллионов людей; общих культурных и духовных корней и ценностей; общих побед и поражений; общих радостей и страданий? - о разделе и того, что различно, но едино суть. Вопрос встал в плоскости исторического абсурда, разрывающего живую ткань истории, культуры, духовности, связывающей все восточное славянство. Вопрос встал о предательстве его архетипов, сломе основ восточнославянской цивилизационной идентичности.

Ведь из Киева пошла не просто Русская Земля, из Киева, а не из Москвы пошло восточнославянское единство. Идея восточнославянского единства - это идея не Москвы, а Киева, это древнейшая архетипическая идея всего восточного славянства. Москва лишь продолжила начатое Киевом, и если бы не монголо-татарский геноцид, то объединителем восточного славянства стал бы Киев, а не Москва. Московская Русь так и осталась бы Московской Русью, если бы она не взяла на себя миссию объединения восточного славянства. Россия стала Великой Россией, начав объединять восточное славянство. В этом смысле восточнославянское единство - основа цивилизационного бытия России, единство самой России, самой ее возможности быть Великой Россией. Поэтому тот, кто наносит удар по восточнославянскому единству, хочет он того или нет, но наносит удар в самое сердце русско-российской цивилизации. Вместе с разрушением архетипа восточнославянского единства разрушается цивилизационная идентичность России. Россия теряет в самой себе себя как Россию, свою российскую суть, то, что делает ее Великой Россией.

Август 1991-го в своем покушении на основы цивилизационной идентичности России дошел до попыток слома государственной идентичности России, самой идеи российской государственности, идеи ее державной мощи. В своей праведной борьбе против тоталитарной сути коммунистического режима Август 1991-го незаметно перешагнул ту черту, которая отделяет борьбу против тоталитаризма от борьбы против государства вообще, прежде всего против особой миссии государства в России, ее цивилизационной миссии. Поэтому неудивительно, что стремление свести все функции российского государства в России к функциям "ночного сторожа", ко всему прочему, неизвестно что охраняющего, превратило его в государство-импотент, ничего, кроме собственного аппарата, не способного содержать, да и то не всегда.

Такова цена, которую пришлось в очередной раз уплатить России за очередную порцию идей-утопий, никак не считающихся с цивилизационной спецификой России, с тем, что Россия и слабое государство - это несовместимые сущности. Впрочем, это справедливо и в другом, более широком и общем смысле: государство, какое оно ни на есть, есть прежде всего сила, и она, как ни посмотреть на нее как на силу, независимо от того, какая она сила, есть государствообразующее начало. Слабое государство - это уже не государство, это нечто противоречащее своей сущности, противоречие в самой сущности государства. Поэтому либо сильное государство и тогда оно есть, плохое или хорошее, деспотическое или либеральное, но оно есть, либо слабое государство и тогда его просто нет как государства.

Вот почему трудно согласиться с тем, что "Российское государство останется не реформированным до тех пор, пока смысл его существования будет заключаться в постоянно реанимируемой державной ипостаси" (Литер. газета 13.08.97). Думается, это надуманная альтернатива: либо отказ от державной ипостаси, мощной державы, в частности, хорошо организованного и целесообразно функционирующего аппарата и тогда и только тогда пышным цветом расцветут свобода, права личности, уважение к закону - государство окажется реформируемым в либеральном и демократическом смыслах слова, либо либеральные и демократические ценности, и тогда слабое государство. В действительности все как раз наоборот: в России только сильное государство может стать гарантом либеральных ценностей и демократических свобод, больше того, самого существования России как России. В последнем и особом случае не учитываются некоторые и весьма поучительные уроки из истории Российского государства.

Дело в том, что на протяжении всей своей истории мощь государства российского, его державная ипостась компенсировала цивилизационную хрупкость России, то, что она складывалась из разных цивилизационных блоков и культур. Россия должна была объединить чрезвычайно богатое многообразие этническое, культурное, цивилизационное, духовное, историческое. И это было по силам только очень мощному государству - великой державе. В противном случае все это колоссальное евразийское многообразие рассыпалось бы в одночасье, как карточный домик. Россия становилась Великой Россией как раз по мере того, как объединяла в себе всю мощь Евразии всей своей державной мощью.

Кроме того, идея мощной державы, хорошо защищающей от превратностей исторической судьбы, сама по себе была достаточно объединяющей идеей. И общеизвестно, что многие народы России пережили сложные времена в своей истории, поставившие их на грань исторического существования, именно под "сенью русских штыков". Наконец, Россия в силу своей евразийской сущности должна была объединить и просто пространство. Властвовать над Евразией, над ее бескрайними просторами, над 11 часовыми поясами планеты просто так, без опоры на государство, без державной ипостаси - это занятие с крайне сомнительным конечным результатом и смыслом. Для того чтобы не пространство властвовало над Россией, а Россия над пространством, необходима была Держава, а не клуб по интересам, да и то неизвестного происхождения. Для всего этого была необходима объединяющая державная ипостась.

И последнее и далеко не по своему значению: когда речь заходит о державной ипостаси Российского государства, почему-то с невообразимой легкостью забывают о тех исторических условиях, в которых происходило не только формирование, но и развитие начал российской государственности и прежде всего о небывалом внешнем прессинге, неоднократно доводившим Русь-Россию до предельных границ ее существования в истории. Но она выжила и не просто выжила, а стала Великой Россией. И это несмотря на то, что Русь-Россия в течение многих веков после и вследствие монголо-татарского погрома уступала своим ближайшим соседям - геополитическим конкурентам не только в уровне экономического развития, от которого, по понятным причинам, зависит уровень военной мощи, но и в численности населения. К началу XVI в. и в Италии, и в Германии жило не менее 11 млн. человек, население Франции превышало 15 млн., Речи Посполитой на начало ХVIII в. равнялось примерно 11,5 млн., а России к концу XVIII в., то есть после присоединения Левобережной Украины составляло всего 5,6 млн.

То, что позволило выстоять Руси-России в историческом противостоянии со своими далеко не мирными соседями, оказалось лежащим не в объективно-экономической или демографической плоскости, а в субъективно-политической и ментальной: это сила и мощь русско-российского патриотизма и особенности государственного устройства, целая политическая система, которой нельзя отказать не только в политической стройности и логичности, но и в практической пригодности. Во всяком случае, именно она позволила на протяжении почти пяти столетий - с ХIV по XVIII в. - выдержать трехстороннюю борьбу на западе, юге и юго-востоке, с которой по тяжести ни в какое сравнение не могут идти внешние проблемы, испытанные в те же века соседями Руси-России.

"Московское государство, - писал по этому поводу В.О. Ключевский, зарождалось в ХIV в. под гнетом внешнего ига, строилось и расширялось в XV и XVI вв. среди упорной борьбы за свое существование на западе, юге и юго-востоке? Мы теперь едва ли можем понять и еще меньше можем почувствовать, каких жертв стоил его склад народному благу, как он давил частное существование. Можно отметить три его главные особенности. Это, во-первых, боевой строй государства. Московское государство - это вооруженная Великороссия, боровшаяся на два фронта? Вторую особенность составлял тягловый, не правовой характер внутреннего управления и общественного состава с резко обособлявшимися сословиями?", которые "? различались не правами, а повинностями, между ними распределенными. Каждый обязан был или оборонять государство, или работать на государство, то есть кормить тех, кто его обороняет. Были командиры, солдаты и работники, не было граждан, т. е. гражданин превратился в солдата и работника, чтобы под руководством командира оборонять отечество или на него работать. Третьей особенность московского государственного порядка была верховная власть с неопределенным, т. е. неограниченным пространством действия?"51

Плохо это или хорошо, но именно эти особенности Российского государства позволили Руси-России не только выжить, но и стать Великой Россией. Это, во-первых, верховная власть с "неограниченным пространством действия", небывалой политической централизацией власти, обеспечивавшей способность к феноменальной мобилизации всех материальных и людских ресурсов, способность брать не только у народа, но и господствующего класса столько труда и столько крови, сколько необходимо было для решения общенациональных задач выживания и побед в истории. И, во-вторых, невероятная политическая дисциплина всех слоев общества, устранение всех и всяких ограничений и, прежде всего, правовых для превращения всех и каждого в государственное целое, в объединенную мощь господства.

Так был надолго перекрыт путь к становлению гражданского общества, которое было подчинено становлению "боевого строя государства", "вооруженной Великороссии". "Необходимость централизации, - писал А.И. Герцен, - была очевидна, без нее не удалось бы ни свергнуть монгольское иго, ни спасти единство государства? События сложились в пользу самодержавия, Россия была спасена; она была сильной, великой - но какой ценой? ?Москва спасла Россию, задушив все, что было свободного в русской жизни"52.

Россия ради России, своего выживания в истории, а в историческом итоге ради своего могущества и величия была вынуждена пожертвовать иным, более либеральным вариантом исторического развития. Для этого надо было иметь иные, более либеральные условия исторического существования. Для того чтобы иметь Великую хартию вольностей в 1215 году, для того, чтобы сословия различались правами, а не только повинностями, своими обязанностями перед государством, для всего этого надо было жить либо на острове, либо иметь менее могущественных и, главное, не столь агрессивных и разрушительных кочевых соседей, исповедовавших принципы организованного опустошения культурных земель, массового истребления способных к сопротивлению элементов населения, тотального террора мирных жителей.

Плохо это или хорошо, но все эти базовые черты российской государственности складывались исторически, начиная с XIV века и за это время приобрели статус архетипических, таких, которые, ко всему прочему, помогали не только выживать, но и побеждать в борьбе за историческое существование. Именно поэтому их нельзя преодолеть в одночасье. Это тоже исторический процесс, осложняемый тем обстоятельством, что именно они обеспечивали необычайную мощь государства Российского, саму историческую конкурентоспособность России. Плохо это или хорошо, но именно они всякий раз дают о себе знать, как только страна попадает в режим особого исторического существования, в условия мобилизационного типа исторического развития. Ответом на него тотчас же становится актуализация национальных государственных архетипов - величайшая централизация власти, концентрация всех людских потоков и потенций на решении задач неограниченного самовозрастания мощи государства.

В этой связи достаточно изменить режим исторического бытия России, как неизбежно будут изменяться державные архетипы России, прежде всего, формы их проявления. Но историческая трагедия России в том и заключается, что, находясь на стыке взаимодействия нескольких локальных цивилизаций и культур и представляя собой самостоятельное локально цивилизационное образование, Россия на протяжении всей своей истории становилась местом проявления и разрешения цивилизационных и межцивилизационных противоречий истории, противоречий иных локальных цивилизаций и культур. Цивилизационное пространство России за последнюю тысячу лет не раз становилось пространством разрешения основных противоречий мировой истории. В таких условиях, постоянно втягивающих Россию в режим мобилизационного исторического развития, для того, чтобы выстоять и противостоять потоку противоречий собственной и мировой истории, Россия всякий раз отвечала самовозрастанием мощи своего государства, объединением всей мощи всей Евразии в силу и мощь государства российского.

Сказанное многое объясняет в истоках знаменитого русского преклонения перед собственным государством, высокую степень лояльности и преданности ему, которые до последнего времени были достаточно специфическим русским явлением. Во-первых, такое отношение к собственному государству складывалось веками и не зря, так как именно оно было одним из самых надежных средств выживания в истории, одним из самых весомых, а в ряде случаев и последним аргументом в борьбе за историческое существование. В русском национальном самосознании глубоко укоренилось представление, в котором мощь государства российского отождествлялась с мощью самой России, была институализированным выражением исторической и национальной мощи России.

Отсюда понятно, почему для русского национального сознания всегда было бесспорной истиной: до тех пор, пока Россия будет Державой, она будет сохранять себя в качестве России, будет явлением мировой истории, просто будет в истории. Поэтому для него до сих пор непонятно, почему вхождение в так называемую "цивилизацию" должно быть сопряжено с отказом от Великой России, от ее державной ипостаси. Русскому народу не мешает Великая Россия, она, похоже, мешает только тем, кому мешает само существование России, и тем более Великой России.

Во-вторых, для многих наций их государство - это одно, а они сами нечто, конечно же, связанное с ним, и все-таки другое. И только для русских их государство и они сами - это одно, единое и неразделимое целое. Это выраженная черта государственной, державной нации, ибо далеко не каждый народ до такой степени может ассоциировать себя со своим собственным государством, а потому не каждый народ может создать великое государство. Для этого необходимо отдать слишком много труда, пота и крови этому государству. Для этого необходимо идею государства, его интересы ставить выше своих собственных, выше личных идей и интересов. На это способен далеко не каждый этнос. Далеко не каждый этнос способен растворить себя в своем собственном государстве так и настолько, как это делал русский этнос. Но только так, только на такой основе государство может стать Державой, великим государством. И государство российское стало великим государством, одним из самых выдающихся достижений творческого гения русской нации, его исторического творчества.

В итоге оно перестало быть для русского народа только силой, рядом или над ним стоящей, оно стало еще и силой, которая находится и в нем самом. Для истинно русского человека государство российское всегда было нечто большим, чем только аппаратом, стоящим над ним, оно было еще и частью его самого, выражением его собственных сущностных сил. В этом и таком единении личностного и общественного, национального и государственного один из источников непреоборимой мощи государства российского. В немалой степени такому единению способствовал ранее рассмотренный не правовой характер отношений между классами российского общества, с одной стороны, и, особенно, между классами и государством, с другой.

Равенство всех слоев общества, без какого либо исключения перед государством, равенство в своих обязанностях служить государству российскому и различаться в этом лишь в частностях этих обязанностей, а не по их существу создавало особый климат отношений между личностью и государством, обществом и государством, необычайно способствовавший особым формам личностной и социально-классовой унии российского общества с российским государством. Все это усиливалось еще одним и немаловажным обстоятельством: государство в России, в свою очередь, брало на себя особые обязанности перед обществом, нацией, личностью. В последнем, персоналистическом измерении не всегда разумно, а при сталинском режиме и того хуже - преступно вторгаясь в личностное пространство жизни, но при этом всегда беря на себя во всех исторических ситуациях особые социально-экономические обязательства перед личностью и обществом, что в итоге и создавало особые, не во всем и не всегда приемлемые формы зависимости личности и общества от государства. Но в любом случае само государство в России было или стремилось всегда стать больше, чем государством, если не всем, то нечто чрезвычайно близко стоящим к высшей иерархии национальных ценностей и святынь.

Всему этому способствовало еще одно принципиально важное обстоятельство, которое напрочь игнорируется беззаветными борцами с русским этатизмом, с русским преклонением перед государством российским, теми, для кого ненависть к своему, отеческому, национальному, архетипическому приобретает какой-то несуразно болезненный характер, когда ничего своего и уже только потому, что оно свое, абсолютно не жалко. В данном случае совершенно не жалко собственного государства, несмотря на то, что какое оно ни есть, но оно ко всему прочему, еще все-таки и свое, российское. И нам никуда не уйти от его российскости при любом способе и масштабе его реформирования, ибо оно архетипично суть, как архетипично, а потому и трудно преодолеваемо русское преклонение перед собственным государством. И вот почему.

У этого, пожалуй, чисто русского явления и которое само по себе не так уж и плохо, есть еще одна и глубочайшая духовная причина: обретение российской государственностью своих духовных основ происходило на базе Русского Православия. Именно оно с момента своего появления на Руси сразу же стало идеологией строительства российской государственности, освятило этот процесс. В результате борьба за русскую государственность стала борьбой за его духовную основу, за Русское Православие, а всякое посягательство на основы Русского Православия тотчас же становилось посягательством на основы российской государственности.

Столь тесная уния между основами государственности и основами духовности нации с течением времени и привела к превращению русских в державную нацию, в нацию с выраженными инстинктами государственного строительства, беззаветного служения государству вплоть до преклонения перед ним. Духовные основы нации были растворены в основах национальной государственности, государство стало их институализированным воплощением и выражением. А посему, и это очень важно осознать, преклонение перед ним было преклонением не просто перед силой государственного принуждения, но и перед чем-то большим и более высоким - силой, выражающей силу национальной духовности, институализированного выражения любви русского к матери своей России. Для русского человека за долгие века его исторического развития Россия полностью растворилась в формах его государственного существования.

Эта необычайная слитность личности, нации, общества и государства в России неизбежно завершается тем, что в случае кризиса государства он тотчас же превращается в кризис общества, нации, личности, а развал государства становится развалом самой России и всего, что есть в России. Вполне закономерно поэтому, что навязанный государству российскому слом основ его идентичности, как российского - России-государство - стал кризисом идентичности именно России-государства, то есть и государства, и России одновременно и вслед за этим и на этой основе общества, нации и личности в их национальном и государственном измерениях. Ведь что такое кризис идентичности государства? Самоубийство государства, одним из главных проявлений которого становится развязывание всех процессов отчуждения от государства личности, нации, общества - самой России.

Ведь если я не идентифицирую себя со своим государством, если я рассматриваю его не как силу, находящуюся во мне и для меня существующую, то я отчуждаюсь от этого государства в той мере и так, как и в какой я не идентифицирую себя с этим государством. Если поставлена задача создания класса "новых русских" и превращения именно его и только его в социальную базу государства, то, что тогда такое "старые русские" в этом государстве, что они для государства и что государство для них? Тем самым целые классы и слои общества в этом обществе и от этого общества и этого государства отчуждаются. Они не идентифицируют себя с ним, для них государство превращается в "это" государство, в силу, стоящую и господствующими над ними в их повседневной жизни. Так создается социальная база не государства, и тем более российского, а только политического режима.

Как нации относиться к собственному государству, которое во внешней политике руководствуется не национальными, а "общечеловеческими" интересами, исходит или пытается исходить из примата общечеловеческих ценностей над национальными, противопоставляет их национальным, в форме и масштабе, разрушительных для самих основ их существования в качестве национальных интересов? Как нации относиться к собственному государству, которое теряет свою идентичность как государства российского, утверждает себя в мире в качестве государства с непонятными основами национально-государственной идентичности, с невнятными, не проявленными целями, ценностями и смыслами пребывания в истории? Как нации относиться к собственному государству, из которого вытравливается его российская, национально-государственная суть, которое перестает выражать в себе и через себя всю гамму национально-государственных интересов России, перестает быть адекватным им и на этой основе становится главным хаотизатором в стране, организатором и вдохновителем всех процессов слома всех форм идентичности, вплоть до цивилизационной, культурной и духовной? Как нации относиться к государству, которое не только по экономическим, социальным, но и по ряду существенных национальных составляющих перестает быть просто национальным, которое ненависть к прежнему коммунистическому режиму доводит до ненависти к государству российскому, а ненависть к государству российскому, его русско-российской сути до ненависти к России? Как нации относиться к государству, которое в качестве чуть ли не главной цели собственного реформирования ставит перед собой весьма странную задачу разгосударствления русской нации и России, радикального слома всех государственных архетипов в национальном сознании, в результате чего Россия теряет в себе, а потому и для себя государство, государство в себе Россию, ибо сама нация теряет в себе все, что связано и определяется в ней самой идеей государства и даже самой России? Вполне очевидно, что в такой исторической и ментальной ситуации нация просто перестает себя идентифицировать с этим и таким государством. Но там, где государство начинает умирать в нации, начинает умирать не только государство, но и вслед за ним сама нация, а вместе с ней и Великая Россия.

Август 1991-го ворвался в современную историю России, проломив казавшийся неприступным идеологический панцирь коммунистического режима, стальными обручами сковавшего душу нации "единственно верным учением", которое чуть было не похоронило историческую и национальную Россию. Идеологическим однообразием и диктатом общество было доведено до крайней степени аксиологического оскудения. Общество было беременно идеологическим плюрализмом, и оно разродилось им. Таранным оружием, прорвавшим моноидеологический диктат, стала идея деидеологизации российского общества. Общество нуждалось и в этом, не только в идеологическом плюрализме, но и в преодолении непомерной зависимости от идеологии, любой идеологии, но отнюдь не в том, чтобы оказаться вообще вне идеологии. В принципе идеологический плюрализм, его допущение в заидеологизированном обществе уже само по себе решает эту проблему, проблему идеологического диктата, которая суть проблема моноидеологического общества. Поэтому дайте обществу жить в пространстве идеологического плюрализма, и вы дадите ему возможность избавиться от идеологического диктата.

Но кому-то этого показалось недостаточно. А потому процессам деидеологизации придали совершенно оголтелый масштаб и характер, превративший идеологическое пространство России в идеологическую пустыню, а там, где это не удалось сделать, а по большей части этого нельзя сделать нигде, так как общество не может жить вне идеологии, системы ценностной ориентации, пространство России превратилось в пространство идеологического хаоса. Идеологический плюрализм перерос в идеологический хаос, а деидеологизация в идеологическом пространстве России выродилась в идеологический беспредел. В России стало все возможно, вплоть до идеологического погрома самой России, растления идеологических устоев существования исторической и национальной России.

Таким образом, разрушив ту идеологическую идентичность, которая стала господствующей в России после Октября 1917-го, Август 1991-го не предложил взамен ее никакой новой, адекватной России. Идей идеологической плюральности и, тем более, деидеологизации оказалось явно недостаточно: достаточно для борьбы с коммунистической идеологией, но недостаточно для поиска основ новой идеологической идентичности. Общество оказалось без центров идеологической консолидации, а власть без средств идеологического контроля, воздействия и, главное, управления обществом. Власть оказалась не связанной с душой нации, со всей системой ее ценностных ориентаций. А без нее, без ее отражения в идеологии власти власть может быть властью над Россией, но не для России. Она просто не будет понимать властью кого и для чего она является - властью России, для России и ради Великой России. В лучшем случае она будет просто властью для самой себя. А такая власть долго не сможет быть властью в России. Для того чтобы быть властью в России, необходимо стать властью для России, а для того, чтобы стать властью для России, необходима идеология, адекватно отражающая всю ценностную вертикаль России как исторической и национальной России. Всякая иная вертикаль не будет аутентичной России, она будет выражением каких угодно интересов, ценностей и смыслов, но только не тех, которые выстраданы самой Россией.

На последнее обстоятельство следует обратить особое внимание, так как суть идеологической трагедии Августа 1991-го, в конечном счете, заключается не в том, что он взломал идеологическую идентичность, созданную Октябрем 1917-го. Хотя это, как показали последующие события, само по себе оказалось весьма болезненным процессом. Трагедия даже не в том, что Август 1991-го оказался в идеологическом отношении пустым и бесплодным, погрузив страну в царство новых абстракций, в большинстве случаев оторванных от реальных противоречий реальной жизни. Идеологическая трагедия Августа 1991-го более глубокого смыслового залегания: он вновь, как и Октябрь 1917-го, замахнулся на разрушение основ идеологической идентичности, определявших и до, и после 1917 года самые глубинные основы бытия исторической и национальной России.

В этом смысле Август 1991-го стал своеобразным повторением в новых исторических условиях Октября 1917-го с той лишь разницей, что погром национальной составляющей системы ценностей России и русской нации был учинен не с позиций исключительности системы ценностей пролетариата, классовых ценностей и классовой исключительности, а с позиций исключительности системы ценностей западной цивилизации, иных национальных ценностей и иной национальной исключительности. Вот почему, собственно, идеологический плюрализм превратился в идеологический хаос, а деидеологизация - в идеологический беспредел, в открытую агрессию против аксиологических основ существования России и в ней русской нации. И то и другое стало оружием этой агрессии.

В итоге в идеологическом пространстве России столкнулись ценности российского и не российского, западного происхождения, именно столкнулись, а не вступили во взаимодействие, ибо изначально была поставлена задача преодоления национальной составляющей во всей ценностной вертикали русско-российских ценностей, самой этой вертикали, дабы разрушить саму иерархичность ценностей, размыть сами представления о первичном и вторичном, вечном и преходящем, родном и вселенском, абсолютном и относительном в их национальном воплощении и бытии. Была поставлена задача радикально, с инонациональных позиций изменить ценностный код России, ее символы Веры, национальный характер ценностей, их иерархию - все то, что лежит в духовных основах русско-российской цивилизации. Всякое национальное в идеологическом пространстве России преодолевалось или радикально зауживалось с позиций западных идеологем. Как следствие всего этого, евразийские просторы России стали превращаться в пространство слома основ идеологической идентичности в ее самом святом и фундаментальном проявлении - национальном. Тем самым из сознания выбивается базовая точка его опоры, та, которая определяется национальной составляющей идеологии. Во что превращается после этого нация? В этнографический материал - в нечто близкое к историческому ничто. Это ближайшее следствие слома всякой идентичности, и тем более национально-идеологической.

Таким образом, навязывая России идею нового цивилизационного переворота, Август 1991-го не мог пройти спокойно мимо основ национальной идентичности без того, чтобы не предпринять попыток изменить их русско-российскую суть. Это поразительно, но это именно так: в России на протяжении всего XX столетия ее национальное, русско-российское начало постоянно мешало то мировой революции и диктатуре пролетариата, то дружбе народов и единству СССР, то социалистическому и коммунистическому строительству, то демократическим реформам, то "вхождению в цивилизацию", то общечеловеческим ценностям, то самореализации личности и правам человека? Мешало! И это не случайно, а закономерно, убийственно извращенно, но закономерно, так как на протяжении всего XX столетия именно Россия стала местом исторически преступных попыток изменения типа ее цивилизации.

Первый раз, в начале века Россия стала средством реализации коммунистического цивилизационного проекта становления основ новой всечеловеческой цивилизации, построенной на принципах классовой идентичности и исключительности. Как следствие этого, ру