sci_history sci_philosophy sci_politics Андрей Николаевич Савельев Образ врага. Расология и политическая антропология

Книга синтезирует данные и идеи физической антропологии, расологии, истории, политологии, философии, раскрывая причины вражды разнообразными методологическими средствами.

В списке глав книги нет главы "русская цивилизация".

ru
FB Editor v2.0, AlReader2 15 June 2011 http://www.savelev.ru/ 9843B793-45E1-4C9B-A84D-E75FE479D1A2 1.0

1.0 — создание fb2 — Bykaed


САВЕЛЬЕВ Андрей Николаевич

"ОБРАЗ ВРАГА. РАСОЛОГИЯ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ"

Глава 1. От биологии к политологии

В современной российской политологии понятие «образ врага» чаще всего используется в качестве метафоры, за которой стоит желание представить идеальную политику без отношений «друг-враг», свести любые конфронтационные отношения к минимуму или вовсе их устранить. Такой подход более всего свойственен тем, кто явно или неявно исходит из мифа эпохи Просвещения о том, что «человек по своей природе добр». Соответственно, снижение уровня любой конфронтационности возможно и необходимо.

Второй способ устранения «образа врага» состоит в том, чтобы лишить его конкретной оппозиции, которая извечно существует в истории как борьба между народами или борьба между государствами. Тогда во главу угла ставится гуманистический принцип «плохих народов нет, а только есть плохие люди», появляются добронравные, но абсолютно нежизнеспособные доктрины, типа горбачевского «нового мышления».

Внешне альтернативный, но в действительности практически совпадающий с предыдущими, философский подход строится на представлении о «первородном грехе», который, тем не менее относится не к сфере общественной жизни, а к духовным переживаниям, которые переносятся в сферу саморефлексии. «Образ врага» теряет черты человеческого лица и превращается в набор иносказательных сюжетов или притч, в которых Зло лишается ясного облика. В социальной проекции в этом случае все снова сводится к тому, что бороться надо не с людьми, а с их грехами. В реальной политической практике данный подход просто невозможен, и, как будет показано ниже, прямо противоречит самому понятию политического.

Достаточно очевидно, что все указанные подходы фактически запрещают всякую возможность выстраивать политическую стратегию как на макроуровне (в межгосударственных отношениях, где представление о «вероятном противнике» является стержневым элементом любой оборонной доктрины), так и на микроуровне (в условиях внутрипартийной конкуренции, в борьбе за лидерство в политических группах и т. п.). В связи с этим, следует рассматривать присутствие «образа врага» в качестве фундаментального признака социальных процессов, который невозможно устранить никакими гуманистическими соображениями.

Расология и либеральные недоумения

Россию год за годом терзают кампании по борьбе с ксенофобией, расизмом, антисемитизмом, а также фашизмом и нацизмом. Усердные усилия русофобствующих «правозащитников», за хорошее вознаграждение исполняющих заказы зарубежных врагов России, были защищены правоохранительными органами от законных преследований. Несмотря на то, что Президент Российской Федерации инициировал закон, ставящий под контроль деятельность неправительственных организаций — о чем много шумели в России, а Конгресс США даже выносил специальную резолюцию по этому поводу. В действительности ни Генеральная прокуратура, ни спецслужбы с агентурой информационных диверсантов бороться не собирались — их не волновала перспектива превращения России в образ врага для всего остального мира, а в самой России — насаждение враждебности к патриотам нашей страны. Может быть, благодаря этому тема сохранения и сбережения русского народа оказалась одной из достаточно заметных в шквале либеральной политической публицистики. Обвинения в расизме вызвали интерес публики, а на этот интерес откликнулись массовые издания и информационные агентства, которые ранее подобными темами пренебрегали.

Оказалось, что антропологией и генетикой человека в России занимаются не только те, кого еврейские экстремисты обзывают «расистами». Но среди тех, кто не чужд расовой мысли, очутились лица, весьма близкие к Кремлю и совсем не оппозиционеры. Так, в парламентском журнале «Российская Федерация — сегодня» (№ 24, 2005) с расовыми темами отметились два члена Совета Федерации. Бывший президент Саха-Якутии, привел слова Вернадского, отнесенные к кризисному состоянию русского народа после гражданской войны: «Я боялся больше, чем теперь, биологического вырождения. Раса достаточно здорова и очень талантлива. Может быть, выдержит». Представитель Хабаровского края, судя по опубликованному интервью, признался к симпатиях к Хаустону Стюарту Чемберлену, о взглядах которого, как поведано читателю, он пишет статью, относя этого автора к кругу серьезных мыслителей, оказавших существенное на мысль и культуру ХХ века. Тот факт, что Чемберлен является одним из основоположников «арийской теории» философа из Совета Федерации не смутил, а, напротив, заинтересовал.

Пример мышления, который можно было бы назвать «расологическим», продемонстрировал либеральный эксперт-аналитик, в прошлом соратник организаторов приватизации национального достояния России, прошедший госслужбу на многих высших должностях и утвердившийся как председатель «круглого стола «Бизнес России». Он заявил: «Воинское сословие, как и вообще правящее, господствующее сословие — это реликт иной этнической группы, завоевавшей и присвоившей себе некую территорию со всем ее население. Принадлежность к аристократии потоми и наследственный статус, что она вообще-то «народ», только другой» (Главная тема, ноябрь 2005, с. 10). И в этом случае интеллектуал не смутился, что его взгляд на историю объявят расистским. Возможно, в данном случае проявилась скрытая доктрина, с помощью которой русское большинство современной России было превращено в бесправную бедноту. Потому «правозащитники» обнаружили здесь «своего» и не бросились обвинять автора в «расизме».

Заметной публикацией расологического направления, показавшей, что русская наука продолжает любопытствовать по поводу человеческой природы — как бы кому-то ни хотелось объявить антропологию лженаукой, а генетику — «продажной девкой» гитлеризма, — оказался обзор в популярном журнале «Коммерсантъ-власть» с шоковым заголовком «Лицо русской национальности» (26 сентября 2005). В этом обзоре журналисты пытались излагать результаты антропологических исследований, переврав все, что только можно. Увы, попытка антропологов и генетиков указать на грубые ошибки и подтасовки при использовании их материалов не дала результатов. Напротив, публикация широко распространилась в сети Интернет и даже была воспроизведена рядом патриотических изданий. Содержание публикации и некоторые данные из нее все же стоит обсудить как образец искаженного восприятия научных фактов, за которым следуют всплески новых этнических фобий.

В силу неосведомленности корреспондентов, большая часть материала изуродована различными глупостями. Например, утверждением, что американский белый англосакс «стал генетически негром на 30 %». Или, что наложением фотографий можно создать «облик типичного русского человека» или даже «эталонного человека». Корреспондентам невдомек, что изменчивость может быть столь же характерной, как и неизменные черты. Остается только шокировать читателя домыслами о том, что классический европеоид может в тайне быть своеобразным генетическим диверсантом — полунегроидом.

Разумеется, журналу очень хотелось первенствовать в публикации фотороботов «абсолютно русских людей». И это было сделано. Правда, под областными типажами, как это совершенно очевидно (а также известно из данных соответствующих исследований), на страницах журнала оказались обобщенные фотопортреты чуть ли не одной и той же деревни — в каждом фотопортрете в действительности были обобщены не более 50 лиц с явно родственными чертами. При этом собственная гордость публикаторов разогрелась от утверждения, что французам не удалось составить обобщенный портрет француза — в них получилось только размытое пятно. В то же время, любому ученому и не очень ученому человеку должно быть ясно и без всяких фототехнологий, что усредненного портрета представителя какого-то народа получить невозможно в принципе. Мы по своим близким знакомым, достоверно принадлежащим к одному с нами народу, можем видеть такое разнообразие, которое никак не усреднить. И в то же время мы хорошо отличаем представителей своего собственного народа от других, расово отличных от нашего народов.

Фоторобот, обобщающий портреты путем попарных усреднений по 30–40 точкам. Автор исследования выбрал 16 портретов современных гречанок (актрис, певиц, политиков, телеведущих) и создал вариант идеального типа лица для данной антропологической группы. [The Composite Greek Woman by Dienekes Pontikos] Без компьютерного макияжа при обобщении 15 портретов волейбольной команды Греции получился вариант, представленный справа. [Composites of Greek and European Female Athletes by Dienekes Pontikos]

Еще одно утверждение публикаторов — предложение размещать высокотехнологичные сборочные производства на юге России, где пальцы у людей более тонки и чувствительны. Как будто сложные изделия и высокую культуру производства создают пальцами, а не рассудком, волей и духом.

Замечательно, что популярное издание приходит не только к антропологии, но и к генетике. Геногеографические карты, как выяснили журналисты у ученых, очень неплохо совмещаются с картами распространенности русских фамилий. Правда, авторы исследования позднее написали, что и карты не те, и Кемерово публикаторы превратили в Кубань, и допустили много других ошибок. Например, карта, воспроизведенная невежественными журналистами, была просто обозначением зоны надежности результатов, то есть просто изученной территорией. Публикаций настоящих карт «русской генетики» и обсуждение корреляции с антропологическими данными и картами фамилий — еще впереди.

Занятным оказался результат изучения русских фамилий — особенно для власть имущих. Из 15 тысяч русских фамилий президент Путин занял по частоте упоминаний почетное место в середине пятнадцатой тысячи, а Ельцин в список русских фамилий вообще не попал. Ближе к русскому ядру были Андропов (в конце 9-й тысячи как носитель южнорусской фамилии), Черненко (в конце 5-й тысячи как южнорусский), Хрущев (в 5-й тысяче, северорусский регион), Брежнев (в 4-й тысяче, южный регион). И только Горбачев попал в список 257 общерусский фамилий на 158 место.

Журналисты попытались освоить научные представления о «генетических расстояниях» между различными народами. Так, центр тяжести русской генетической общности, как было сообщено, отстоит от финно-угорской на 2–3 условные единицы, от финнов русские находятся на расстоянии 30 условных единиц. Русские от татар отстоят на 30 единиц, а львовские украинцы от татар — всего на 10 единиц. Левобережные малороссы практически идентичны великороссам. Эти данные, очевидно, касались только результатов, полученных исследованием мтДНК, но публикаторы и здесь все перепутали. Разумеется, в такомизложении видны нелепицы — отсутствие упоминаний методики определения «русского генотипа», с которым сравниваются остальные, сравнение несравнимого — генетических «расстояний», исчисленных в разных пространствах переменных и т. д. Но в целом можно понять, что учеными ведется серьезная работа.

Отрадно, что журналисты передают слова ученых о том, что нынешние мегаполисы — уничтожители русского генофонда и нужны значительные государственные инвестиции в спасение русского генофонда от деградации. Симптоматично, что о том же говорится в одной из публикаций интернет-издания «Росбалт»: «Ученые пришли к выводу, что в недалеком будущем такое понятие, как "белый человек", будет равносильно современному восприятию снежного человека: кто-то его видел, но всерьез никто не верит в его существование. На земле останутся лишь чернокожие, китайцы и арабы» (ИА Росбалт, 02.10.2005, http://www.rosbalt.ru/2005/10/02/228745.html).

Конечно, журналистам еще многое нужно понять. Как, например, одному сверхпопулярному телеведущему, который (в частном разговоре, но при свидетелях) без тени несерьезности пытался уверить меня, что все русские происходят от некоей еврейской Сары (вероятно, имелась в виду жена Авраама). Или что наука установила нашу всеобщую связь с Адамом и Евой — нашими общечеловеческими прародителями. Разумеется, еврею хочется все человечество произвести от евреев. Ему неудобно вспоминать, что даже по христианским хроникам славяне (как и все европейцы) — иафетиты, потомки Иафета, сына Ноя. И привязаны вовсе не к Палестине, не к семито-хамитской истории, не к «сарацинам».

Обобщенные портреты волейбольных команд (по 16 исходных портретов для каждой группы): 1. шведы, 2. русские 3. поляки, 4. немцы, 5. чехи 6. британцы, 7. балканские славяне, 8. австрийцы, 9. французы, 10. финны, 11. итальянцы, 12. прибалты. [Composites of Greek and European Female Athletes by Dienekes Pontikos]

Журналисту трудно вместить в голову, что генетические исследования дают родство женщин с некоей «Евой»-прародительницей, а родство мужчин — вовсе не с ее мужем, а с очень отдаленным потомком — наш генетический «Адам» жил много позже «Евы». И результат этот не случаен: он связан с методикой исследования и природой человеческих различий. Женщины в некотором смысле происходят только от женщин (у мужчин через мтДНК наследственные признаки не передаются), а мужчины — от мужчин (у женщин нет Y-хромосомы).

Простой мысленный эксперимент позволяет установить еще одну особенность: генетический «Адам» и генетическая «Ева» не могли быть мужем и женой. Представим себе племя размером в 50 нуклеарных семей (в составе: муж, жена, дети) со стабилизированным режимом воспроизводства: в каждой семье по двое детей достигают половой зрелости и передают наследственные признаки следующему поколению. Тогда по статистическому закону в следующем поколении половина семей будет иметь однополых детей, что означает утрату либо мужской, либо женской генетической особенности в данной родовой ветке. Таким образом, через 6–7 поколений станет понятно, кто в исходном составе племени является генетическим прародителем. Причем «Адамом» станет отец в одной семье, а «Евой» — мать из другой семьи. При более сложной ситуации с периодами роста и спада численности, со сложной системой браков, с распадом племени на обособленные группы и т. д. не будет удивительным, что генетические «Адам» и «Ева» оказываются в разных поколениях человеческого рода и даже в разных племенах. При нарушении закона равновероятного рождения мальчиков и девочек очевидно разведение «Адама» и «Евы» по разным поколениям. Если распределение вероятности рождения мальчиков и девочек известно, то можно даже посчитать, сколько поколений необходимо, чтобы в рамках мысленного эксперимента развести «Адама» и «Еву», скажем, на 10.000 лет — примерно на столько их разводит во времени современная наука.

Простые соображения иногда вводят в заблуждение самих генетиков. Как-то в радиобеседе мне довелось услышать про то, что у каждого из нас — миллиарды предков, а генетические «Адам» и «Ева» — всего лишь одна пара из невероятно огромного перечня предков. Это конечно же не так. Если считать механически, каждый раз удваивая число своих предков в каждом поколении, то предковая популяция численностью в миллиард возникает где-то на 30 поколении. А это всего-то 600–700 лет. Еще немного вглубь предыстории человечества, и мы уже сможем говорить о триллионах предков! Такой численности человечество не имело. Абсурдность указанного подхода как раз очевидно доказывает, что люди жили эндогамными общинами в течение огромных промежутков времени при крайне незначительном их численном росте. Предков у каждого из нас совсем не так много. Может быть тысячи или десятки тысяч, но никак не миллиарды.

Другое утверждение профессионального генетика — о том, что «коренных народов не существует» по той причине, что прошли масштабные миграции. Это конечно же не так. Популяция, как только она начинает вести оседлый образ жизни, очень быстро приобретает собственное лицо — в ней все становятся родственниками. Скажем, деревня в 200 дворов за 200 лет будет настолько коренной, что в ней будут жить люди, очевидно схожие чертами лица. Любой пришелец будет явно заметен по внешним признакам, не говоря уже о генетических. Выше уже говорилось, что за 6–7 поколений 50 семей при простом воспроизводстве станут обладателями одних и тех же признаков по XY-хромосомам, которые останутся только от одной пары исходной популяции. Не говоря уже о том, что геногеографические карты ясно показывают наличие определенных ареалов, где антропологические черты и генотипы происходят от определенного народа, который и следует считать коренным. Этногенез после известных нам масштабных миграций завершился. Даже переселение миллионов людей во время мировых войн ХХ века изменило границы расселения народов, но ядра этих расселений оставили прежними.

Можно ли совместить веру в ветхозаветную историю Адама и Евы с данными науки? Сверхпопулярный шоумен надеется поставить христиан в тупик, противопоставляя науку и предание. Христианину же, да и любому приверженцу традиционной этики, положено именно совмещать, а не разделять. Данные науки позволяют нам домысливать то, что опущено в Писании как нечто второстепенное, напрямую религии не касающееся (там нет, к примеру, основ математики или физики и т. п. — как, скажем, в древнеиндийском эпосе). Например, человекоподобие для христиан не может означать заведомой принадлежности к людям. Так, собственно, дело обстояло во все века человеческой истории — чужак не сразу признавался в качестве человека или вообще не признавался. Душа богодухновенна, телесная оболочка может быть ее лишена и человекоподобие скрывает зверство. При этом плодотворный брак человека с человекоподобным существом возможен — от него может родиться человек. Но может и нечеловек. Для совмещения научного и религиозного взгляда требуется расологический подход: среди «первочеловеков» было, как минимум, два племени — людей и человекоподобных. Об этом писал известный советский историк и антрополог Б.Поршнев. Что «нечеловеческое» сидит в нас, вряд ли стоит сомневаться. Вопрос, даем ли мы ему ход или стремимся быть людьми? Стремимся ли мы к тому, чтобы и наше потомство оставалось человеческим, а не человекоподобным?

Еще один заметный (с некоторых пор) телеведущий также вступил со мной в спор по близкому поводу, объявив, что русские государи все генетически были немцами. Это уже был прямой эфир, а не частная беседа. В условиях шабаша русофобов, царящего в шоу-передаче, что-то втолковать ведущему, который вовсе не хотел ничего понимать, было невозможно. Попробую осветить эту тему для тех, кто видел эту передачу и хотел бы разобраться в проблеме.

Популярной идеей всех ненавистников русской государственности была идея «нерусскости» правящей династии Романовых. С большим удовольствием в либеральных кругах начала XX века передавали демонстративный «опыт» историка С.М. Соловьева, который предлагал смешивать воду с вином так же как, по его представлению, смешиваются крови. Исходно Петр I — русский, его жена — немка. Значит, рассуждал Соловьев, в их дочери Анне — пополам той и другой крови. И смешивал вино с водой в равной пропорции. Муж Анны принц Голштинский — немец. Значит, в стакане остается только на четверть вина, остальное — немецкая «вода». Продолжая рассуждения в том же духе и смешивая вино с водой, либеральный историк заключает, что в крови Государя Николая II содержится лишь 1/128 часть русской крови, остальное — немецкая. Русского «вина» в стакане к концу «эксперимента» почти не заметно.

Понятна игра ума историка, ищущего популярности. Но даже уровень знаний XIX века не позволяет принимать эту игру всерьез. Ведь генеалогические исследования очевидным образом показывали глубокое родство русских и немецких аристократических фамилий. Если бы историк Соловьев вел добросовестный эксперимент, то ему пришлось бы смешивать красное вино с другим красным вином, отличным от первого лишь некоторым неуловимым оттенком. И в результате смешения он получил бы простой результат: оттенок вовсе не стал бы яснее. Кроме того, честная «игра» потребовала бы проследить, действительно ли немецкие принцессы были стопроцентными немками (или датчанками) по крови.

Начнем с того, что Рюриковичи — династия, происходящая от рода прибалтийских вендов — промежуточного племени между славянами и германцами, которое не было в те времена антропологически и культурно обособлено и принадлежало к одной из волн арийских миграций, «материалом» которых были также германцы и славяне. Германская экспансия оттеснила вендов на восток, в том числе и на русский север (точно как и англов — на Британские острова, а галлов — к югу). Из вендского рода (варяго-русского, «от рода варяжска») происходит основатель русской великокняжеской династии Рюрик, который «взял роды свои» и переселился к своим ближайшим по культуре и антропологии соседям — в район Старой Ладоги (где уже проживало немало русских переселенцев, оттеснивших или поглотивших финно-угров), а затем основал Новгород — в противовес Старграду-Рерику, откуда сам был родом. Русскими (при малом смешении с инородцами) были все великие князья Руси. Романовы — «природные цари», ближайшие родственники угасшей ветви Рюриков, также — русы, русские. По мужской линии большинство русской знати восходит к вендским династиям, которые себя ни к немцам, ни к скандинавам не относили и «звались Русью».

Разрыв наследования по мужской линии в династии Романовых произошел после Петра I, когда, как указывалось, его дочь вышла замуж за герцога Карла-Фридриха Гольштейн-Готторпского. Родословная последнего по прямой мужской линии восходит к датско-норвежскому (а одно время и шведскому) королю Христиану I. Его же родовое древо — вовсе не скандинавское. Оно связано с ольденбургской фамилией. Династия герцогов Ольденбургских прослеживается от начала XII века — от того момента, когда разделение славян и германцев было условным, и они скорее представляли языковые общности с близкими антропологическими чертами. Равно близкие вендские корни немцев и русов присутствуют в герцогстве Мекленбург, откуда ведут свой род множество аристократических фамилий русской и немецкой знати. В род Романовых Мекленбург регулярно «поставлял» своих принцесс. В «скандинавскую» кровь (если таковая вообще была у Ольденбургов) вливались крови континентальных династий южной Балтики — прежде всего, мекленбургских фамилий, тесно связанных с варягами и вендами и, очевидно, родственных Рюриковичам. Карл-Фридрих, таким образом, был наследником, с одной стороны, германо-скандинавских, а с другой — русских кровей. В значительной мере он возвращал династии русских царей их исходный генотип.

Таким образом, династия Романовых вовсе не была немецкой, как невежественно утверждают по сей день многие публичные лица, мнящие себя просвещенными. Аристократия не знала жесткого кровного деления на русских, вендов и немцев. В противном случае никакие династические браки не были бы возможными. Напротив, русско-немецкие династические переплетения отделены от многих прочих, которые не считались родственными и равнородными. Русские аристократы в массе своей, например, не роднились с южно-европейскими и западноевропейскими фамилиями. Романовы и вовсе предпочитали родниться с наименее смешанными северогерманцами.

Формальная сторона династической преемственности Романовых по крови, бесспорно, дает однородную картину кровного родства. В то же время неформальная история не позволяет определить точную этническую принадлежность жены Петра I Екатерины, действительное отцовство Карла-Фридриха по отношению к Петру III, действительное отцовство Петра III по отношению к Павлу I. Но даже если наследовали престол внебрачные дети, рождались они, безусловно, от славяно-германских браков. Смешивались крови очень близких «оттенков». Родовое древо Романовых в целом восходит к прусской знати. Увы, мало кто знает, что прусы — вовсе не германцы, а древние арийцы (возможно, попадающие в сообщество кельтских племен), мало смешанные с доарийским населением Европы.

Если допустить, что генеалогия соответствует кровному родству, то мужской генотип Романовых восходит к Ольденбургской северо-германской (то есть, исконно арийской) аристократии. По женской линии в династию поступали гены от восточно-германских фамилий, включая те, что сложились на вендских и прусских землях.

Разумеется, «сомнения» телеведущих вовсе не значат, что их интересует истина. Но эти сомнения тиражируются и смущают умы. Поэтому требуют ответов — именно потому, что затрагивают судьбу русского народа.

Еще один пример либеральных недоумений. Один из уважаемых членов Общественной палаты при Президенте РФ написал (Русский Журнал, 17 января 2005 г.): «Никакой иной России, кроме агломерата славянских, угрофинских, тюркских племен с инкрустацией из немецких, еврейских (далее по списку в полторы сотни) генеалогических рощ, никогда не было, нет и быть не может». Несколько ранее в том же издании тот же автор, мягко переходя на личность оппонента (спасибо, что удержался от прямого хамства, которое стало правилом практически у всех либералов), писал: «Но когда я слышу некий лепет о мужских и женских хромосомах от доктора политических наук депутата Савельева — человека интеллигентной внешности и с прочным навыком интеллигентной речи, — должен признаться: уши слышат, но промыслить это не удается». Беда, что не удается. Не желающего «промыслить» к приобретению непривычных для него знаний не обратить. Для желающих мы предложили некий материал, изложенный выше.

Теперь об «агломерате». Вероятно, член Общественной палаты имел в виду некое «спеченное» единство большого количества малых частиц, составивших нечто целое, но так и оставшихся обособленными. Или, если пользоваться поэтическим определением «роща» по отношению к народу, то имеется в виду, что наш «лес» составлен из отдельных пучков растительности, каждый из которых, не выходя из состава леса («агломерата»), остается сам по себе. Или же, наконец, имеется в виду, что народы спеклись в агломерат, но в нем же есть украшающие «древесные фрагменты» полутора сотен народов. Иными словами, как ни крути вычурную фразу, она говорит об одном: племена были и есть, а народ как целостность — дело десятое; главное — часть, а не целое.

Начиная с древних греков, мы знаем, что целое всегда значительнее включенной в него части. Теперь нашлось много охотников, намеренных нас в этом переубедить. Что же до сути утверждения об «агломерате», то лежащее в его основе недоумение прямо противоречит истории — как новейшей, так и стародавней. Из стародавней истории доподлинно известно, что Восточная Европа представлена антропологически едиными населением с весьма незначительными по европейским меркам различиями. Средневековые славянские племена — типичные среднеевропейцы. Славяне от момента их появления в истории и до сих пор — однородны и одновременно разнообразны своим отличительным разнообразием (напомним, что разнообразность может быть не менее специфичной, чем сходство). Никакого влияния на славянскую (русскую) антропологию не оказали ни пресловутые финно-угры (от которых антропологически в России не осталось и следа), ни тюрки, нашествие которых коснулось лишь южнорусских пространств, но не оставило в русской антропологии совершенно ничего. И самих древних тюрок как антропологического типа не осталось. Они растворились в евразийских степях и нагорьях. Автор из Общественной палаты, вероятно, забыл про «монгольскую примесь» (эту тему любят мусолить интеллектуалы). Так вот, и монголоидной примеси у русских нет. За «примесь» часто принимают ассимилированных и обрусевших потомков татаро-монгол (которые также были чрезвычайно разнообразны). Что касается «инкрустаций», то еврейской в славянах нет вообще, а немецкая примесь антропологически и генетически не может быть выявлена из славянам, поскольку чрезвычайно им близка (о чем говорилось выше в связи с родом Романовых).

В целом славяне представляют достаточно однородный русский антропологический массив, разнообразный на периферии не столько от смешения, сколько от действия законов диффузии генов. Знать все это «не промыслившим» научную информацию о прошлом наших предков очень неудобно. Поскольку либеральная догматика никак не может согласиться с единством русской нации — не только культурным, но и биологическим. Им важно выискивать мнимые признаки агломерации в русском народном организме. И ничего иного для них «быть не может». То есть, «не может быть, потому что не может быть никогда». Это позиция невежественная. Если гуманитарий не желает разобраться с «лепетом про хромосомы» и антропологией собственного народа, значит, с его интеллектом что-то произошло. Недоумения по этой части лишь подтверждают правило: неуважение к научным данным или попытка упрятать социальные аспекты научного знания под покров «академичности» демонстрируют болезненное состояние людей, умеющих писать ученые или литературные тексты, но не утруждающих себя помнить при этом об истине и пользе Отечества.

От недоумения до мракобесия — один шаг. И такой шаг делают сегодня средства массовой информации, призванные доказать, что смешение народов и рас — процесс позитивный. Так, в одной из передач «Постскриптум», выходящих в эфир усилиями талантливого журналиста-международника, были проиллюстрированы данные неких безымянных британских ученых, утверждавших, что смешение рас выправляет асимметрию лиц, а женским образам придают ту яркость, которая всегда привлекает мужчин. Чередой были выставлены звезды американского шоу-бизнеса, рожденные от смешанных (в основном европеоидов с негроидами) браков. Утверждалось: вытеснение блондинок из хит-парадов показывает, что расы в ближайшее время будут интенсивно смешиваться, и межрасовые границы будут стерты.

Жанр телепередачи, разумеется, калечит любые попытки здравой политической аналитики. Но подпущенная «клубничка» — явное свидетельство пропагандистской установки, которая встречается постоянно. Она призвана сломать простую способность к суждению. Например, к заключению, что повышенный интерес к мулаткам в американском обществе (точнее, в среде шоу-бизнеса) вовсе не означает никаких симптомов смешения рас. Он не означает стремления вступать в брак именно с такого рода типажами, назначенными шоу-бизнесом растравливать страсть, но вовсе не заводить семью и воспитывать детей. Если быть логичным, то свидетельством расширения психологической установки на смешение рас была бы заинтересованность как раз в расово чистых типажах — одна раса очарована другой и наоборот. А в данном примере есть прямо противоположное: представители чистых рас, увлекаясь метисами, стремятся «перетащить» их потомство в собственное расовое сообщество. Это в самом «оптимистичном» варианте. В реальности сверх наблюдения за ужимками этих «экспериментальных моделей» мало чего происходит.

Погружение в мракобесие проистекает от неуемного увлечения политикой — особенно в гуманитарном сегменте интеллигенции. Политизированная интеллигенция чаще всего берет на вооружение самый отчаянный антинаучный бред. Вот что написали в открытом обращении к Президенту России ленинградские гуманитарии, требующие изъять из книжной торговли целый ряд изданий: «Излишне напоминать, сколь взрывоопасны подобные рассуждения в стране, где значительная часть населения относится к монголоидной расе (тувинцы, буряты, калмыки, якуты, хакасы и др.) или к этническим группам Восточной Европы с более или менее выраженной степенью монголоидности, говорящим на славянских, финских, тюркских и других языках (татары, удмурты, подавляющее большинство русских и др.)». Это утверждение родилось в ответ на строчку из книги В.Б.Авдеева, где указывалось, что нельзя вести речь о самобытном значении культуры монголоидной расы.

Интеллигенты, не давшие себе труда прочесть то, что они критикуют, разумеется, никак не в состоянии сопоставить расу в целом, отдельные народы, составляющие эту расу, и, наконец, народы-носители расовой примеси. В данном случае ленинградские либералы, высказав свою расовую концепцию, вряд ли возьмут в толк, что противоположная концепция исходно (даже в самых общих подступах к размышлениям на данную тему) имеет не меньше прав на существование, чем и их собственная. В противовес научной публикации, новоявленные либеральные «расологи» выдвигают политический манифест, лишенный каких-либо оснований и призывающий власть предпринять полицейские меры против расологических исследований. Либеральный расизм проявляется в новой интерпретации пресловутого предложения «потереть русского и найти татарина» — подавляющему большинству русских приписывается монгольская примесь. Делается это с той же «основательностью», с которой Гитлер и его приспешники считали русских — азиатской ордой.

Вся суть расхождений в позициях сводится к оценке расового смешения. Либералы считают смешение заведомо благотворным. Возникает вопрос, откуда такая уверенность, если подписавшие петицию персоны в большинстве своем в поднятых вопросах совершенные профаны? Ясно, что она происходит из рассуждений эгоиста: если я рожден от смешанного брака, значит смешанный брак — всегда благотворен. Ненависть к русскому народу, воспитанная в интеллигентских семьях советского периода, где собственный творческий потенциал всегда считали недооцененным, с материальной точки зрения, переместился в новую эпоху и стал политической установкой русофобов. Чувство ущемленности было отнесено именно к вопросу «крови» — несть числа примерам жалоб постсоветской интеллигенции именно на этот аспект своих жизненных неудач при советском строе.

Кратко обсудив некоторые примеры, демонстрирующие как осторожное недоумение, так и заносчивое невежество противников расологии, мы до времени оставим тему анализа уже не расологических, а прямо расистских этюдов в русофобской публицистике, где первую скрипку играют евроэкстремисты. Это отдельная тема, способная фигурно высветить образ врага, который в современной политике все больше связывается с расовыми понятиями.

Расология дает нам ответы, противоположные тем, которые бросают в публику досужие журналисты и недобросовестные ученые. Именно поэтому столь важна деятельность творческой группы, сложившейся вокруг В.Б.Авдеева, чьими подвижническими усилиями продолжают выходить серии книг «Библиотека расовой мысли» и «Русская расовая теория до 1917 года».

Нет сомнений в том, что расизм может быть изжит только с помощью знания — расологических исследований, дающих верное представление о природе человеческих различий, степени родства народов, степени комплиментарности народов в рамках одного государства или в межгосударственных отношениях.

Для России расология особенно важна, поскольку русский народ и многие народы, способные выжить только под русским покровительством, находятся на грани вымирания. Бесспорность этой истины должна утвердиться, прежде всего, в русской интеллектуальной среде, где должна вызреть идея спасения русского народа не бесплотной духовной иллюзией, а земной «телесной» стратегией сбережения и умножения русского племени. Тело, как известно, — дом души, а бессмертие Небесное обретается в земной жизни.

От древности до современности

Расовая проблематика имеет глубинные религиозные и социальные корни. Достаточно ярко они представлены, например, в современной Индии, где кастовая система сохранила древний порядок раздельного проживания рас. Расовый конфликт древности в Индии был замещен своеобразной социальной и даже религиозной расологией.

Древнеиндийский трактат «Натьяшастра», созданный в период II–IV вв. содержит учение о «расе», получившее позднее широкое распространение. Расой называлось создание некоего внутреннего «сока» — иначе говоря, настроя, который возникал при наблюдении за искусством актеров. Актер должен был уметь вызывать в группе зрителей или слушателей определенную расу. При этом расы проявлялись как через телесную субстанцию, так и через дух. Расы возникают также в качестве религиозного чувства или экстатического состояния. У кришнаитов «раса» означает ощущение сближения с Кришной и страсть, желание — вплоть до религиозного эротизма.

Некоторый аналог учению о «расе» можно усмотреть в протестантских сектах, рассматривающих кровь как материальный носитель души. В связи с этим представлением до сих пор приверженцы сект запрещают своим адептам переливание крови. Религиозный эротизм также встречается в западноевропейском христианстве, где чувственные мотивы очевидны и в религиозных сюжетах живописи, и в религиозной практике.

На расовую чуткость указывает тот факт, что древнеиндийский канон изображения богов был очень строг. Под страхом навлечь на себя разного рода беды мастера тщательно повторяли некогда возникшие каноны внешности того или иного бога — вплоть до формы и размера черт лица и пропорций тела. Отступление от этих канонов, как считалось, грозило болезнями и разного рода несчастьями.

Расовая чуткость в традиционном поведении индусов особенно очевидна при заключении брака. Родители жениха и невесты собирают сведения о семье будущих родственников — о физических и духовных качествах: болезни, моральное поведение, присущее своей касте (дхарма), отношение к алкоголю и азартным играм.

Неудивительно, что социальный порядок оказывался принципиально различным, разъединял различные касты. Так, в высших кастах распространено приданое, а в низших — выкуп за невесту. В «Законах Ману» по этому поводу говорится, что «человек, берущий по жадности вознаграждение, является продавцом потомства». В тех же законах относительно неприкасаемых сказано, что их местожительства — вне селения, их утварью не могут пользоваться другие люди, их имуществом могут быть только собаки и ослы, а одеждой — одеяния мертвых. Поселения индусов до сих пор строго регламентированы — так, чтобы касты не перемешивались и имели между собой четкие границы в рамках поселения.

Таким образом, мы имеем пример религиозного зарождения представлений о том, что народ связан с некоей не всегда уловимой внешне «расой», имеющей в то же время телесный «носитель». В богах он выражен в чертах лица и атрибутах, в людях — в определенном «настрое», духовном состоянии, особом социальном порядке.

Современные европейцы также неравнодушны к расовым исследованиям. Такие исследования широко использовались антропологами, вовсе не собиравшимися в порядке денацификации отрицать методики, тщательно разработанные германскими расологами. Антропология привлекала эти методики как для исследования археологического материала, так и для криминологии.

Это просто советский краниометр, а не страшное изобретение расистов.

[Алексеев В.П., Дебец Г.Ф., Краниометрия. Методология антропологических исследований. М.: Наука, 1964]

Современные западные исследования, использующие и создающие расологические знания, маскируются под изучение этнической специфики лечения болезней, а также под волнующую тему красоты — прежде всего, красоты человеческого лица.

Разумеется, исследователи не могут пройти мимо такого заметного явления, как человеческий череп — в его строении содержится разгадка многих вопросов, удовлетворяющих как научный, так и обывательский интерес.

Череп, как оказывается, у разных народов устроен весьма различно. И это отмечается даже в поверхностных постановках исследовательской задачи — когда традиционные, тщательно отработанные методики антропологов заменяются очень примитивными. Скажем, американская антропология как будто начинает все исследования с нуля, не обращая внимания на уже достигнутые результаты.

На рисунках мы приводим некоторые данные, полученные в таких исследованиях.

Сравнение популяций белых британцев, эскимосов, австралийских аборигенов и западно-африканских негров. Сравнение происходило по взаиморасположению фиксированных точек, помеченных на черепе.

Отличие эскимосов от всех остальных групп — уплощенные лица и более выступающие скулы. Отличие белых британцев от австралийских аборигенов и негров — более узкие лица, длинные носы, ближе посаженные глаза, уменьшенные скулы (при наблюдении в профиль), уплощенные зубы. В сравнении с неграми, австралийские аборигены имеют меньшие скулы (при наблюдении в анфас), выдающиеся вперед зубы.

Визуальное сравнение четырех расовых групп при наблюдении в анфас (верхние рисунки) и в профиль (нижние рисунки).

[Hennessy RJ, Stringer CB: Geometric morphometric study of the regional variation of modern human craniofacial form. American Journal of Physical Anthropology, 2002, 117:37–48.]

Размах краниологических параметров у различных рас, отражающий их возможное перекрывание. Представление в пространстве первых двух главных компонент

РС1 отражает выступание и отчасти ширину переносицы. РС 2 в основном отражает обратную связь между шириной и выступанием переносицы. У негроидов она широкая и плоская. Первая главная компонента дает 26.1 % изменчивости, вторая — 9.7 %, последующие четыре по — 5–7 %. Сильное перекрывание секторов, отражающих характеристики различных популяций, означает, что в данном случае применены методики, недостаточно эффективные с точки зрения расовой диагностики.

EU = европейцы, AM = американские индейцы, AU = австралийские аборигены, PO = полинезийцы, FE = восточные азиаты, SS = субтропические африканцы.

Различия в строении нижней челюсти у представителей различных рас. Представленные на графике данные показывают, что использованная методика дает сильное смешение результатов замеров формы челюсти для разных рас и может давать ошибку с точки зрения расовой диагностики.

[Bastir M, Rosas A, Kuroe K: Petrosal orientation and mandibular evidence for an integrated petroso-developmental unit. American Journal of Physical Anthropology 2004, 123:340–350.]

Современные американские исследователи указывают на достаточно очевидные вещи, давно известные антропологам: белые европеоиды имеют меньшую по размеру челюсть в сравнении с негроидами и монголоидами. Выступание челюсти наименьшее у европеоидов, наибольшее — у негроидов. Хотя нижняя челюсть у европеоидов наименьшая среди мегарас, способность к членораздельной речи у них более развита, чем у других мегарас. Это также очевидное следствие, поскольку более легкой челюстью труднее жевать, но легче манипулировать для издавания звуков.

Краниология не исчерпывает расовое разнообразие, поскольку при сходных соотношениях краниологических указателей, мы без труда отличим представителей различных рас по цвету кожи, глаз и волос. Даже в смешанных расовых типах мы всегда заметим нечто «иное» — отличное от расового типа, присущего собственному народу.

Мир разнолик, и это надо признать. В случае конфликтов эта разноликость всегда будет представлять собой значимое дополнение к форме мундира противостоящих армий. Разумеется, незначительные различия как в мундире, так и в расовых чертах, могут приводить и приводят к ошибкам. Однако в общем и среднем ошибки незначительны — история не знает примеров полного забвения народами своих родовых связей и тотального смешения с другими столь же забывчивыми народами.

Иное в лицах. Мы легко распознаем в лицах многих рас «Другого».

Задачи глобальной олигархии, стремящейся к унификации культурных стандартов во всем мире и универсальным средствам «промывания мозгов» стандартной рекламой и пропагандой, вызывают к жизни исследования, связанные со стандартами красоты. Исследователям, действительно, иногда кажется, что в мире есть универсальные представления о красоте. Такие представления порождают произвольные трактовки красоты, будто бы приемлемые для всех народов, рас и культур. Лицо человека в таких представлениях должно быть мертвой маской — без соответствующих данной культуре и уместных в определенных ситуациях мимических реакций.

Недавние исследователи ученых университета Хайфы подтвердили то, что в культуре зафиксировано в течение всей человеческой истории — родовой характер передачи эмоциональных состояний через мимику. При изучении выражения лиц людей, слепых от рождения, установлено, что мимические выражения лица передаются по наследству, а не копируются от родителей и знакомых. Выражение лиц слепых людей при реакции на одинаковую ситуацию совпадало с мимикой их родственников в 80 % случаев. Очевидно, гены определяют мышечное и нервное строение лица, а с ними — и мимические реакции. А поскольку гены находятся во взаимодействии друг с другом, мимические реакции могут многое сказать и о прочих наследственных реакциях человека на жизненные ситуации.

Ясно, что универсализм в походе к вопросу о различении в лице человека «иного», «другого», «чужого» и «врага» не уместен. Внедрить представления о красоте одной культуры в другую не представляется возможным без ущерба для последней. И даже если удастся доказать, что параметры «золотого сечения» в лицах людей привлекательны во всех мировых культурах (а это можно сделать только масштабными социологическими исследованиями), то наверняка множество мелких черточек, которые различает человеческий глаз, не будут замечены в обобщенных показателях, рисующих лицевые параметры.

Пропорции «золотого сечения» воображаемого «идеального лица».

В декабре 2003 года известный американский журнал «Scientific American» опубликовал статью «Действительно ли существуют расы?», в которой давно решенный наукой вопрос был засыпан разнообразной технологической шелухой. Доказательством того, что расы не определяются генетическими отличиями, объявлена возможность создания «расовой машины» — компьютерной программы, гримирующей исходный образ человека под любую расу. Игра ума компьютерной художницы, увлекшей обывателей экспериментированием с чертами собственного лица, вдруг обратилась в научное доказательство. Компьютерный макияж превратился в своего рода догмат — элемент либеральной расовой теории.

Американский «политкорректный» поход к расовой проблематике.

Попытка подкрепить расово равнодушный подход американских компьютерных технологов генетическими исследованиями оказывается явно неудачным. Генетики с уверенностью могут сказать только о том, что гена расы не существует. Что раса может определяться набором генов, даже американцы не рискнули отвергнуть.

Для оценки степени родства между группами людей генетики используют различия (полиморфизмы) в структуре ДНК (например, различия в последовательности пар нуклеотидов). Некоторые полиморфизмы затрагивают гены и могут усилить индивидуальные различия, способствующие расовой диагностике.

Так, в указанной публикации американских ученых, описывается изучение 100 различных полиморфизмов Alu у 565 человек, родившихся в Азии, Европе и тропической Африке. По объективным данным массив исследованных генотипов разделился на четыре группы, две из которых целиком состояли из африканцев (одна — только из пигмеев мбути), третья включала европейцев, четвертая — уроженцев Восточной Азии. При этом достаточно данных о 60 полиморфизмах Alu, чтобы установить с точностью до 90 %, на каком континенте родился человек, а 100 полиморфизмов дают точность до 100 %. При достаточно низком уровне расового смешения эта методика действует и для более точной дифференциации популяций. Так, она достаточно хорошо выявила особенность жителей Южной Индии, показавших генетическое сходство либо с европейцами, либо с азиатами. Столь же эффективна расовая диагностика по данной методике и при определении расовой принадлежности афро-американцев, у которых западноафриканские полиморфизмы сильно варьируют — при средней доле западноафриканских геномов 80 %, отдельные афро-американцы незаметно для себя оказываются генетически весьма далеки от своих предков и имеют всего лишь 20 % соответствующих полиморфизмов. В генах белых американцев также накапливаются расово инородные элементы. Считается, что около трети американцев имеют менее 90 % генов европейского происхождения.

Соотношение частот вариации гаплотипов PLAT для различных популяций (в пространстве главных компонент)

I — тропическая Африка (южнее Сахары), II — северо-восток Африки, III — Европа и Средний Восток, IV — Океания, V — Азия, VI — Америка.

1 — байака; 2 — мбути; 3 — волоф; 4 — эвондо; 5 — бамилеке; 6 — банту-язычные; 7 — хереро; 8 — зу/васау; 9 — квенго; 10 — нама; 11 — ва/секеле; 12 — эфиопы; 13 — сомалийцы; 14 — Папуа-Новая Гвинея; 15 — Микронезия; 16 — насиои Микронезии; 17 — айми; 18 — атайялы; 19 — китайцы; 20 — японцы; 21 — якуты; 22 — йеменцы; 23 — друзы; 24 — датчане; 25 — финны; 26 — майя; 27 — чейенны; 28 — тикуна; 29 — суруи; 30 — каритиана.

[Tishkoff et al. (2000). "Short Tandem-Repeat Polymorphism/Alu Haplotype Variation at the PLAT Locus: Implications for Modern Human Origins". Am J Hum Genet; 67:901–925]

Все эти данные американские ученые трактуют весьма превратно, поскольку предпочитают «политкорректные» выводы. Чтобы исследования не были квалифицированы как «расизм», приходится постоянно возвращаться к доводу о том, что внутрипопуляционное разнообразие значительнее, чем межпопуляционное. Это означает только одно: далеко не все генетические данные могут быть использованы в качестве расово дифференцирующих. Ученым же приходится приводить оговорки, фактически скрывая истинное положение дел за уклончивыми формулировками. В частности, сводить генетические различия лишь к медицинским проблемам — группированию людей по признаку общности особенностей организма, которые, якобы, с расой вовсе не связаны.

Как американская «расовая машина» превращает типичного европейца в типичного японца

Расовые типы не образуют общего стандарта красоты.

Уклонение от изучения расовых различий и игнорирование очевидного расового конфликта (к примеру, в той же Америке) превращает науку в фикцию — в бесплодное умствование. Напротив, научная честность обещает не только понимание природы расового конфликта, но и определение возможного способа его разрешения. Причем такого, который не склонял бы людей к смешению всех культур и народов, чреватому утратой биологического и культурного разнообразия человечества.

Горилла, австралопитек, питекантроп, неандерталец, кроманьонец имеют сходную конструкцию черепа, но существенные различия в пропорциях. Нет сомнений, что компьютерная графика может легко сконструировать переходные формы между расположенными на одной эволюционной ветке видами. Но вряд ли кого-то устроит мысль о том, что у современного человека и гориллы могут быть общие представления о красоте.

Ушедшие исторические эпохи имели свои представления об образе врага. Поэтому восстановление облика человека различных исторических эпох и различных народов может многое приоткрыть в причинах истрических катаклизмов, которые до сих пор толком не установлены или определены ошибочно.

Порядок реконструкции на примере восстановления облика кроманьонца. Далеко не всегда этот облик придется нам по вкусу. Не всегда реконструкция стремится придать этому облику благородное выражение.

Биологическая природа агрессии

Агрессивность, проявляемая либеральными интеллигентами в расовых вопросах, как и политическая агрессивность, имеют свою биологическую природу. Агрессивность естественна. Противоестественно лишь требовать отсутствия ответной агрессивности — оборонительных реакций. Тем более, что они продиктованы самой природой живого существа, которому предписано биологическим законом вступать в борьбу за существование. Как и в вопросе физического выживания, в обществе ответ на политическую агрессию обязательно связан с оборонительной реакцией.

Мы лишь кратко затронем вопрос о природе биологической агрессии, черты которой, вне всякого сомнения, мы можем усмотреть как в деятельности современных русофобов, так и в русском общественном движении.

Как показывает в своих работах Конрад Лоренц, инстинктивное поведение животных контролируется целой системой торможения агрессивности. В то же время, изменение условий существования вида может привести к срыву этой системы регулирования внутривидового отбора. «В неестественных условиях неволи, где побежденный не может спастись бегством, постоянно происходит одно и то же: победитель старательно добивает его — медленно и ужасно». Агрессор побуждает жертву к бегству, а той некуда деваться. «Образ врага» не устраняется из поля зрения и его приходится изничтожать или гибнуть. Полная атрофия способности к сопротивлению не оставляет жертве шансов. Значит, выше вероятность выживания особей, способных к сопротивлению — именно их природа отбирает для производства потомства. Их же снабжает более острым распознаванием источников агрессии.

Механизмы распознавания «своих» и «чужих» основаны на формировании стереотипов, которые присущи живым существам на всех уровнях биологической эволюции. Бактерия классифицирует химические компоненты среды на аттрактанты и репеленты и реализует по отношению к ним две стереотипные поведенческие реакции; гуси знают, что «все рыжее, большое и пушистое очень опасно» (К.Лоренц) и т. д.

С другой стороны, Лоренц описывает поведение самцов рыб, которые в случае отсутствия внешнего соперника, посягающего на контролируемую территорию, могут перенести свою агрессию на собственную семью и уничтожить ее. Таким образом, присутствие внешнего врага, «чужого» (зачастую очень напоминающего «своего») необходимо для устойчивого существования простейших сообществ. Так и в человеческом обществе — без врага оно загнивает и разрушается внутренними конфликтами.

Стереотип в распознавании «чужого» в живой природе может носить социальный характер. Например, в стабильной волчьей стае присутствует ритуал подчинения-доминирования, поддерживающий сложившуюся иерархию и избавляющий от внутренних конфликтов. Но чужак, как бы ни был он искусен в ритуале подчинения, будет растерзан, потому что ему нет места в сложившейся иерархии. Для иерархически организованной социальности всякое внешнее вторжение в нее воспринимается как происки «чужого».

Аналогичным образом биологические механизмы защиты иерархии присутствуют и в этническом организме. В своем фундаментальном труде «Этногенез и биосфера Земли» Л.Н.Гумилев подчеркивает, что родоплеменное и корпоративное структурирование этноса обеспечивает внутреннее разделение функций, а значит — укрепляет его стабильность. Причиной упадка этноса всегда является появление в системе новых этнических групп, не связанных с ландшафтами региона и свободных от запретов на экзогамные браки. Эти запреты, поддерживая этническую пестроту региона, ведут к сохранению ландшафтов, вмещающих мелкие этнические группы (выполняющие определенные функции в этнической иерархии). В отличие от животных сообществ, в этносах позиции на иерархической лестнице занимают не особи, а субэтносы. Нарушение этой иерархии опасно для существования этноса.

В межвидовом отборе неволя (или пространственное ограничение) разрушает естественную иерархию и методы устранения «чужого», что приводит к неадекватной агрессивности, в которой нет ориентира на выживание особи или стаи. Заложенная от природы агрессивность в неестественных условиях регулируется иными биологическими мотивами. Тогда побеждает сильнейший физически и простейший — экземпляр, который в природных условиях совершенно не пригоден для целей видового выживания.

В условиях свободы перемещения, напротив, возникают коллективные формы выживания, когда все решает не только сила мышц и мощь клыков, но и стайный (стадный) инстинкт, то есть, единство «образа врага» для целой группы особей. Это правило предопределило историю человечества, в которой кочевые племена демонстрировали единство, а оседлое население (вплоть до создания территориального государства) — антропологическую дифференцированность и политическую разобщенность между поселениями.

Для стада хищник чаще всего персонифицирован. Последний же, напротив, воспринимает как «образ врага» стадную массу, в то время как жертва для него персонифицирована (например, своей слабостью). Врага надо избегать, жертву — атаковать. Мы видим различие в стратегиях выживания и прообразы различных типов «образа врага».

По мысли Лоренца, в современной организации общества природный инстинкт агрессивности не находит адекватного выхода, человек страдает от недостаточной разрядки природных инстинктивных побуждений (не может избежать присутствия врага, не может атаковать его ввиду опасности стадного наказания). Подавленная агрессивность порождает те неврозы, которые реализуются, с одной стороны, в форме гипертрофированно агрессивных политических теорий (снятие запрета на атаку жертвы, несмотря на присутствие стадного врага), с другой — в форме «гуманистических» мечтаний, подталкивающих к превращению социума в разбредшееся стадо, забывшее образ врага, утратившее представление об опасности. Именно поэтому либерализм беспомощен перед авторитарным режимом или внешней агрессией (хищник хватает беззащитную жертву), а возгордившийся тиран гибнет под ударами копыт сплотившегося стада, не желающего быть жертвой.

Фрейд писал о механизме внутреннего обезвреживания агрессии: «Агрессия интроецируется, переносится внутрь, иначе говоря, возвращается туда, откуда она возникла, и направляется против собственного «Я». Там она перехватывается той частью «Я», которая противостоит остальным частям как «Сверх-Я», и теперь в виде совести использует против «Я» ту же готовность к агрессии, которую «Я» охотно удовлетворило бы на других чуждых ему индивидах. Напряжение между усилившимся «Сверх-Я» и подчиненным ему «Я» мы называем сознанием вины, которое проявляется как потребность в наказании. Так культура преодолевает опасные агрессивные устремления индивидов — она ослабляет, обезоруживает их и оставляет под присмотром внутренней инстанции, подобной гарнизону в захваченном городе».

Здесь налицо перемещение образа врага в собственную психику, страдающую от неизбывной конфликтности. Именно таким образом нарушается стадный оборонительный инстинкт — вне «Я» врага больше нет, зато есть вина, разъедающая личность, как проказа.

По нашему мнению, механизм психологического торможения агрессии описывает именно стадную форму организации «Я», когда внутри сообщества «образ врага» исчезает. Но это не значит, что этот образ теряет очертания в случае стайной организации, к которой социум переходил и переходит по самым разным причинам (от примитивного материального интереса до предчувствий конца света). Именно это и есть особое качество человека: он может быстро переходить от обороны (жертва) к нападению (хищник), что в природе, как правило, не может быть — зверь связан инстинктом и не способен к стратегическим изменениям в линии поведения. Очевидно, что пищевая цепь в природе не замыкается в минимальном круге «днем они меня едят, ночью я их ем» ввиду ее энергетической невозможности. У людей, имеющих иные источники для поддержания своего существования, такие отношения возможны. Именно в связи с этим происходит деление на «мы» и «они». В отношении первых действуют этические нормы, в отношении вторых формируется «образ врага».

Стереотипы, связанные с «образом врага», экономят время и энергию на выработку новой информации и позволяют быстро, по немногим решающим критериям распознавать опасность. Дело вовсе не в опрощении информации о внешнем мире, а в систематизации воздействий среды, в построении иерархии этих воздействий. В человеческом сообществе символизация информации о среде позволяет составить иерархическую пирамиду ценностей, связанную не только с индивидуальным выживанием, но и с социумом в целом. Именно поэтому у людей стереотипизация врага, формирование его образа приводит не только к выделению разного рода этнических статусов (по внешнему облику, образу поведения и т. п.), но и к обозначению врага через определенный тезаурус, применяемый им в полемике по поводу конфликтных для данного общества вопросов.

Антропологический признак врага

Враждебность в человеческом сообществе связывается, прежде всего, с чужеродностью (принадлежностью к иной стае). Чужак — заведомый источник опасности, страха. Его стаю ищут, чтобы снискать «себе чести, а князю славы» (стайная агрессия) или отгораживаются от него крепостными стенами (стадная оборона). В пределах этих стен все определяются как «свои» (мы), независимо от частных качеств, за пределами — все «чужие» (они). Пока оборона слабее нападения, стая побеждает — кочевники одолевают. Когда крепости создают союз, образуют постоянное войско — одолевают они. Кочевники берут массой, оседлый народ — индивидуальной выучкой, кочевники — нахрапом, их противник — стойкостью.

Враждебность, конкуренция оформляют любую субъектность, о чем писал В.В.Розанов: «Закон антагонизма как выражение жизненности сохраняет свою силу и здесь: сословия, провинции, отдельные роды и, наконец, личности, в пределах общего для всех их национального типа — борются все между собою, каждый отрицает все остальные и этим отрицанием утверждает свое бытие, свою особенность между другими. И здесь, как в соотношении рас, победа одного элемента над всеми или их общее обезличивание и слитие было бы выражением угасания целого, заменою разнообразной живой ткани однообразием разлагающегося трупа».

Человеческая психика еще до всякой истории моделирует эти закономерности, выделяя врага по признакам, уловленным инстинктом, а не рассудком. Касаясь причин происхождения и значимости феномена «они», Борис Поршнев пишет: «Насколько генетически древним является это переживание, можно судить по психике ребенка. У маленьких детей налицо очень четкое отличение всех “чужих”, причем, разумеется, весьма случайное, без различения чужих опасных и неопасных и т. п. Но включается сразу очень сильный психический механизм: на “чужого” при попытке контакта возникает комплекс специфических реакций, включая плач, рев — призыв к “своим”».

В младенчестве граница между «Я» и «они» размыта и проведена наугад. Лишь биологическая зависимость от матери утверждает представление о том, что есть «мы» — граница оформляется более отчетливо и отдаляется, по мере освоения физического и социального пространства. В социальном младенчестве ужасное «Оно» — вероятно, первое впечатление просыпающегося рассудка. Именно из «Оно» проглядывает ужасный двойник, нерасчлененный монстр «своего» и «чужого», «Я» и «Иного». И только разграничение действительности, прояснение социальной и физической дистанции («близкие» и «далекие») дает обществу шанс выжить.

Случайность границы между «мы» и «они» возникает в связи с невозможностью дифференциации различных элементов картины мира. Тотемизм — явная попытка человека сначала создать суррогатный объект притяжения для «мы», научиться самому принципу различения, а потому заменить данный объект на какие-то более рациональные признаки (например, по признаку родства, которое осознается первоначально как родство «культурное», тотемическое).

Но поначалу все-таки появляются «они» — враждебные духи, творящие зло. Именно для того, чтобы предупреждать это зло, обособиться он него, и возникает потребность в закреплении «мы». Сами же духи имеют образы чужаков — человеческие или тотемические, присущие иному племени и составляющие их обобщенный образ.

Большая определенность «они» в сравнении с «мы» обусловлена тем, что традиционная культура оценивает любые изменения не столько на соответствие сложившейся норме, сколько на отступление от нее, социализация основана на запретах и негативных смыслах. Поэтому и в рационально построенном обществе политическая полемика всегда связана с критикой отступления от определенной нормы.

Поршнев пишет: «“Они” на первых порах куда конкретнее, реальнее, несут с собой те или иные определенные свойства — бедствия от вторжений “их” орд, непонимание “ими” “человеческой” речи (“немые”, “немцы”). Для того чтобы представить себе, что есть “они”, не требуется персонифицировать “их” в образе какого-либо вождя, какой-либо возглавляющей группы лиц или организации. “Они” могут представляться как весьма многообразные, не как общность в точном смысле слова».

«Они», таким образом, связываются с духами Зла, колдунами-оборотнями иных племен. Они не вполне люди или совсем не люди — нечеловеки даже если человекоподобны. Не случайно перевод названий многих народов и племен, как отмечает Поршнев, означает просто «люди». Именно «они» сдерживали «мы» от распада, закрепляли стадный инстинкт, который значительно позднее был дополнен инстинктом стаи, перенесенным в социальные отношения из чисто «производственной» деятельности по добыванию пропитания. «Они» чрезвычайно ценны, но только в том случае, если имеется «зона контакта» — враг ценен не сам по себе, а тем, что его можно растерзать.

Массовое общество действует как стая — оно ищет аргументов «против», определяющих признаки общности «они». И только развитые формы социальности конкретизируют и стабилизируют общность «мы». Тогда конкретные «они», отступившие за «горизонт событий», снова вызывают к жизни страхи, образы и символы Зла. В этом проблема взросления духа — врага надо обнаружить, когда его еще нет в поле зрения. Враг — не фрейдистский «чужой» в собственной психике, а зло в собственной душе, способное разорвать общность «мы» или ослабить его перед схваткой с реальным врагом или в конкуренции с «чужим».

Если животный мир характеризуется стремлением к избеганию врага или к безрассудному нападению, то человек отличается «срединной» реакцией, подмеченной еще Аристотелем, который считал мужество — состоянием между трусостью и безрассудством.

П.Тиллих, посвятив проблеме мужества целую книгу (и виртуозно обойдя при этом проблему героизма), подметил другую важную функцию мужества — готовность принять на себя отрицания, о которых предупреждает страх. Иными словами, принятие «образа врага» становится чисто человеческой чертой, отличающей его от животного. Более того, мужество — человеческая функция витальности. Лишаясь ее, человек лишается одновременно и надежд на чисто биологическое выживание.

Расовая проблематика затрагивает вопросы формирования «образа врага», выявляя в нем антропологические признаки, которые осознанно или неосознанно формируют человеческие отношения дружбы и вражды. Научное мужество состоит в том, чтобы признать акту-альность межрасовых отношений, которые существуют помимо нашей воли. И даже при наличии воли подавить расовый инстинкт, они все равно обнаруживаются при более пристальном анализе социальных процессов. Ради любви к истине стоит принять те отрицания, кото-рые невежественный агрессор, разлагающий способность родной страны к сопротивлению разрушительным воздействиям, готов обрушить на голову расолога.

Ритуальное насилие над «чужим»

«Противоестественность» человека в сравнении с животным требует для его выживания особого коллективного механизма, который присутствует в животных стаях, но распадается в неволе. Аналогом биосоциального регулирования в древних родовых общинах становится механизм учредительного насилия, который во всех своих элементах демонстрирует дихотомию «своего» и «чужого», благотворного и враждебного. Члены общины совместно вырабатывают механизм различения «своих» и угадывания «чужого» по определенному набору признаков. Одновременно возникает социальная иерархия, поскольку дифференцирующие признаки только и способны удержать общину от внутреннего насилия и непрекращающейся мести, возникающей в процессе конкуренции за общезначимые предметы вожделения (пища, сексуальные отношения и т. д.).

Как отмечает Рене Жирар, наличие внешнего врага, который обнаруживается как тайно внедрившийся в общину, жизненно необходимо для выживания общества. Если нет внешнего врага, если границы группы непроницаемы для «чужого», то начинается разгул насилия, которое не может быть перенесено на врага. Если в настоящий момент внешний враг отсутствует, общество должно придумать его для себя и держать на случай забвения социальной иерархии. Тогда этот суррогатный «враг» становится своеобразным магнитом, который должен притянуть к себе насилие и освободить от него общину. Так формируется религиозный ритуал очистительного жертвоприношения.

Известно, что Афины содержали фармаков, которые умерщвлялись или изгонялись в случае каких-либо бедствий или распрей. Фармака водили по городу, предоставляя гражданам для проявления всех возможных форм оскорблений и издевательств. Затем проходила церемония избавления от фармака. Очистительная жертва умиротворяла и объединяла общество, превращаясь в священную. Отсюда идет греческое слово фармакон, которое обозначало (в зависимости от дозы) яд и противоядие, болезнь и лекарство. Расовая «фармакология» предписана уже тем, что она может быть рациональной — выделать фармака по признакам вырождения, а не наугад.

Важно, что жертва должна быть не совершенно посторонней и не совершенно чужой общине. Только тогда миссия объединения в религиозном ритуале будет исполнена: «Ритуальные жертвы потому выбираются вне общины или сам факт их выбора потому сообщает им известную посторонность, что жертва отпущения уже не кажется такой, какой была в действительности: она перестала быть таким же, как другие, членом общины. (…) Однако из вышесказанного не следует делать вывод, будто жертва отпущения должна восприниматься как просто посторонняя общине. Она есть не что иное, как чудовищный двойник. Она впитала в себя все различия, и в частности различие между внутренним и внешним; кажется, что она свободно циркулирует изнутри наружу и обратно. Таким образом, она образует между общиной и священным сразу и соединительную и разделительную черту. Чтобы исполнить роль этой необычайной жертвы, ритуальная жертва, в идеальном случае, должна бы принадлежать сразу и общине, и священному. Теперь мы понимаем, почему ритуальные жертвы почти всегда выбираются из категорий не откровенно внешних, а маргинальных — из числа рабов, детей, скота и пр. (…)…нужно, иными словами, иметь жертву не чересчур постороннюю этой общине, но и не чересчур близкую. (…) Ритуальная мысль хочет принести в жертву существо максимально похожее на чудовищного двойника. Маргинальные категории, откуда часто вербуются жертвы, соответствуют этому требованию не идеально, но они составляют наилучшее к нему приближение. Их, размещенных между «внутри» и «снаружи», можно счесть принадлежащими сразу и тому и другому».

Чудовищное «Оно» (двойник) в ритуале должно быть выявлено как «чужое» и изгнано. То есть, ритуал повторяет процесс взросления, формирующий способность к различению социальной иерархии и чувства родного. Пограничное состояние для учредительной жертвы является обязательным.

Даже если жертва отпущения берется из общины, сам факт выбора есть способ отделить ее от общины и специальными средствами превратить в удобоваримую — насилие над этой жертвой коллективно признается священным и не подлежащим отмщению: «…жертвенная подготовка в широком смысле предстает в двух весьма несхожих формах: первая пытается сделать жертву более внешней, то есть пропитать священным жертву, слишком включенную в общину; вторая, напротив, пытается теснее включить в общину жертву, слишком постороннюю. (…) И, чтобы устранить имеющийся в нем [чудовищном двойнике] избыток человеческого, чтобы удалить его от общины, его заставляют совершить инцест и пропитаться пагубным священным во всех мыслимых формах». «Жертвенная подготовка делает жертву достаточно похожей на «естественные» и непосредственные мишени насилия, то есть на соплеменников, чтобы обеспечить перенос агрессивных тенденций, чтобы, одним словом, сделать жертву “привлекательным” объектом, но в то же время эта жертва остается достаточно чуждой и отличной, чтобы ее смерть не угрожала вовлечь общину в цикл мести».

Таким образом, налицо симбиоз с «чужим». Учредительная жертва объявляется в принципе чужой, а в случае отсутствия удобного «чужого», вместо него либо используется маргинал из «своих», либо такой маргинал специально приготовляется. Мы видим, что чувство рода — главный мотив общества, намеренного выжить. А сохраниться это чувство может только в том случае, если ритуал постоянно напоминает общепризнанные черты чужого. Как только общество становится по-настоящему «толерантным», его гибель неизбежна. Это закон не только древних обществ, но и современных.

Рене Жирар отмечает ничтожество философских концепций «общественного договора» будто бы основанного на разуме, здравом смысле, взаимном расположении, правильно понятых интересах и т. д. Эти концепции в конечном итоге есть мифологическое утаивание (в смысле современных политических мифов) роли учредительного насилия над «чужим» и попытка обойти вопрос о том, как складывается родовая общность и насколько она важна, чтобы современная социальность не рассыпалась в результате внезапных всплесков нерегламентированного (внеритуального), а потому и неостановимого насилия. «Толерантность» — прямой путь к хаотическому насилию, поскольку ведет к ликвидации насилия регламентированного, государственного, а также насилия, обусловленного традицией и подчиняющего общество единому культурному эталону.

Утрата чувства рода означает возврат к нерасчлененности бытия иерархией, к неразличению «своего» и «чужого» — то есть, к животному ограничению разнообразия элементов сознания. Утрата представления о «чужом» срывает общество в жертвенный кризис, в котором все члены общины становятся врагами-близнецами, действующими как животные, лишенные естественной среды обитания. Чтобы не впасть в животный мимесис (инстинктивное всеподражание), требуется «вечное возвращение» — уничтожение чудовищ собственного бессознательного, в которых слиты вместе «свой» и «чужой». Это и есть героизм, который вместе с врагом убивает зверочеловека в самом себе и в собственном роде.

Гумилев указывает на причину возникновения персистентных (переживших себя) этносов — отсутствие частого общения с иноплеменниками. В этом случае образ врага забывается, этнос теряет волю к сопротивлению, его структура упрощается за счет утраты оборонных функций и жизнеспособность этноса падает. Гумилев, основываясь на работе Дж. Холдена «Факторы эволюции», пишет, что естественный отбор действует в направлении вырождения вида, утраты сложности и деградации. Деградирующие виды вытесняются более совершенными. Распространяя это правило на этнос, Гумилев утверждает, что конкурентоспособность этноса поддерживается микромутациями, меняющими психофизический настрой, стереотип поведения, не затрагивая социальные и физиологические факторы. С нашей точки зрения, эти «микромутации» в действительности есть целенаправленное воспитательное воздействие социума, который настаивает на том, чтобы потенциальные «эгоисты» вырастали все-таки «альтруистами» — гражданами, ставящими интересы коллектива выше индивидуальных. Заложенный от природы образ врага должен подновляться социальными механизмами, чтобы этнос жил, не взирая на смену эпох и изменения ландшафтов. Если бы такие механизмы не существовали, городская жизнь (единый для разных народов ландшафт) смела бы различия между народами, которые ныне никуда не исчезли.

Если древность не ведала смущения перед расовым конфликтом, а в иных случаях — и перед расовым смешением (когда этнический кризис разрушал понятие о традиции, а вместе с ним — и о стыде), то современность изгоняет чужого, вытесняя из культурного ядра нации разного рода творческие «мутации». В утверждении незыблемости культурной классики и недопущении пародий на нее нация реализует расовую программу и ритуально устраняет «чужого». Напротив, подорванная жизнеспособность общества всегда означает атаку на национальную классику со стороны культурных «мутантов», доводящих свою ненависть к нации до клинических образцов и заражающих своей болезнью духовно ослабленную нацию.

В современном обществе средства массовой информации становятся главным «экспериментатором» — насильником над национальным культурным достоянием. Это они подвергают ритуальному остракизму все, что пытается отстоять национальную идентичность. Замахнувшиеся на нацию мутанты плодятся от информационных эпидемий и требуют уже не ритуального насилия, а системного истребления — подобно прорвавшимся за крепостную ограду отрядам врага.

Расовое отторжение

Принято считать, что изменчивость антропологических черт этноса и этнического менталитета (вместе с ним и культуры хозяйства и духовной жизни) происходят в порядке смешения племен. Проблема заключается в том, что такое смешение порой рассматривается как нечто естественное, само собой разумеющееся — либо жившие по соседству племена тесно сотрудничали, либо завоеватели (или более активные переселенцы) ассимилировали коренное население.

Такой подход невозможно признать удовлетворительным по ряду причин. Прежде всего, племенная психология не признавала за чужаками человеческих черт. С ними не могло быть никаких тесных отношений. Даже на уровне родов, которые обмениваются женщинами, чтобы избежать внутриродового конфликта, существуют отношения «свой-чужой». Если между родами «чужой» может быть просто воплощением «другого» в человеческом облике, то иной этнос воспринимается просто как нелюди. Малейшее культурное различие означает попрание сакрального, которое в древних сообществах было мерилом человеческого. Поэтому иной этнос — это не просто «нелюди», а еще и существа похуже самых кровожадных или самых нечистых животных.

Мирное сосуществование двух этносов, находящихся в стабильном состоянии следует признать невозможным. Даже два близкородственных этноса (а таковые могут образоваться просто в процессе отделения одной из этнических групп в силу роста численности этноса и выхода его части за пределы исконного вмещающего ландшафта), находящиеся в стабильном состоянии, принципиально не смешиваются. Этническое смешение может быть связано только с нестабильностью, кризисом сакрального, наступающими в случае внезапных катаклизмов (смерть вождя, голодомор и т. п.). Ослабленный этнос лишается веры в своих жрецов и спасительную силу религиозных ритуалов. Возникает всеобщее недоверие и крушение иерархии социальных статусов. Сакральность иного стабильного этноса в случае кризиса собственного может быть признана действительной, а родная — ложной. Тогда «не совсем людьми» для остатков родовой аристократии (например, сохранившихся после междоусобицы в одном из родов) оказывается большинство собственного этноса. Именно в этом случае «чужак» может быть избран вождем, отвечающим за преодоление сакрального кризиса и берущим на себя функцию учреждения новой сакральности. Если функция выполнена, возникает новая социальность, если нет — чужак становится ритуальной жертвой и социальность формируется без него, с другим вождем.

Определенное смешение в такой модели этнической нестабильности возможно, но не способно серьезным образом изменить антропологические признаки этноса, поскольку «чужаки» составляют ничтожное меньшинство. Меняется культурная парадигма, но генофонд остается прежним. Более того, новая культурная парадигма приспосабливается к законам этнического менталитета и вмещающего ландшафта — только в этом случае доказательство жизненности новой сакральности может состояться.

Нестабильность может возникнуть и в другой ситуации — в условиях дефицита ресурсов, порожденного либо изменившимися природными условиями, либо хозяйственным прогрессом, повлекшим за собой рост численности этноса. В обоих случаях часть этноса покидает вмещающий ландшафт и образует завоевательную армию. Но тогда эта армия со своими представлениями о священном не может принимать за людей представителей другого этноса, встретившегося у нее на пути. Смешение здесь может быть лишь частичным, за счет браков с иноплеменницами. Но эти браки не ведут к устойчивой заботе о потомстве со стороны завоевателей. Численность поглощаемого этноса катастрофически падает и за счет разгрома хозяйства, и за счет уничтожения «нелюдей», каковыми кажутся завоевателям коренные жители. Таким образом, в случае успеха завоевателей этническое смешение также остается малосущественным.

Древняя Греция дает нам образец родового определения дихотомии «свой-чужой», причем более сложной, чем простое разделение на друзей и врагов. За внебрачную связь с чужеродцем у древних греков полагалась смерть. Поиск чужого кидоса (божественная субстанция, проникающая во все, что принадлежит человеку и обеспечивающая его успех и величие) означал бесчестие для Родины. Род для древнего грека был священен. Единичное «Я», индивид для него были бессмысленным, человек без рода, «без закона, без очага» просто не имеет кидоса и олбоса (мистическое вместилище благословения богов, славы в человека) — то есть, не является человеком как таковым.

В то же время, как пишет немецкий исследователь мифологии Курт Хюбнер, в гомеровской «Илиаде» прослеживается почти родственная связь, возникающая через подарки. Вместе с подарками происходит обмен субстанциями родов, границы между семейством и близкими друзьями расплываются — их объединяет мифическая связь. Мифические и кровнородственные связи перетекают друг в друга. «Семейство — это постоянная мифическая субстанция, которая однажды перелилась от божественного существа (бога, героя) в человека и теперь передается из поколение в поколение. К поколению, по мнению греков, принадлежат не только родственники и их владения, но нередко и все то, что стоит в тесной связи с ними, особенно через обмен подарками. Мифическая первосубстанция семейства присутствует у священного домашнего огня, поэтому возвращающийся домой победитель кладет туда своей венец, чтобы число олбос и кидос предков увеличилось на олбос и кидос побежденного. Владение семьи защищается как жизнь, потому что члены семьи идентифицируются с ним».

Таким образом, «свой» не всегда был кровным родственником, но соединялся с родовой общностью через мифическое. Точно также «своими» образовывался союз государств или полис, наполняемые некоей мифической субстанцией — обычно приписанной к очагу какого-либо божества. Жесткая родовая конструкция через миф дополняется переходной формой, которая допускает превращение «чужого» в «своего», отбирая из множества «чужих» только тех, кто комплементарен роду, союзу родов, городу и т. д. Такому отбору служит и особая функция Зевса, который в одной из своих ипостасей мог выступать в роли защитника чужаков (Hikesios).

В данной модели смешения мы видим крайне незначительные возможности для метисации. Они остаются только в том случае, если налицо общая культурная идентичность (мифология) и психологическое сродство (дружба), которые никак не могут миновать расовых аргументов, применяемых, скорее всего, безотчетно.

Остается единственная возможность для существенного этнического смешения — маргинальные зоны этнического расселения. В этих маргинальных зонах представление о священном размыто. Здесь завоевания могут носить нетотальный характер, а характер разбоя (например, с похищением женщин). Здесь возможен обмен, поскольку предметы быта не настолько нагружены сакральными функциями, как в сердцевине этноса. Но как раз остатки этой сакральности могут вести к сближению и даже породнению представителей разных этносов — фактически к образованию нового этноса из отщепенцев.

И все-таки новая сакральность на данной территории (например, новый тип захоронений) может быть связана либо с полным уничтожением прежнего этноса, либо с его сохранением после кризиса прежней сакральности и заимствованием у соседей нового ритуала и отчасти — родовой аристократии. Никакого этнического смешения новая сакральность не означает. То есть, и в данном случае имеются ограничения для расовой метисации, а этнос либо погибает, либо трансформируется в другой этнос — рождается заново в своей этнокультурной компоненте.

Реальное этническое смешение наступает только тогда, когда два этноса испытывают общий кризис и сливаются на одной территории как беженцы. Это возможно лишь в связи с экологической катастрофой, происшедшей в течение короткого времени (скажем, наступление ледника к таковым не относится), или нашествием, которое сметает один этнос за другим, превращая их в перемешанную бегущую массу. Тогда беженцы, остановившись, наконец, и заняв какой-то ландшафт, могут образовать новый этнический организм. Возможно такой механизм сработал, когда орды Чингисхана разоряли на своем пути одно государство за другим. Но, к примеру, в империи Александра Македонского или в Римской Империи этого не было — этносы сохраняли свои ареалы и ограничивались лишь культурными заимствованиями друг у друга.

Интенсивное смешение, казалось бы, становится возможным лишь в условиях перехода от городов-государств к территориальным государствам. Но и здесь имеется сложный момент. Новый тип нашествия (наиболее ярко зафиксированный в истории войн Александра Македонского) предполагает замену племенной элиты или ее подчинение имперским планам завоевателя. Имперский принцип формирования государственности полностью отрицает какую-либо массовую ассимиляцию, лишь приоткрывая двери в общеимперскую элиту для инородческих элит. То есть, речи об этническом смешении снова нет. Именно поэтому империи распадаются по границам этнических ареалов, которые существенным образом, как правило, не меняются. (В этом смысле Советский Союз — не империя, в нем ареалы сдвинулись и сакральности разрушились. По этой причине этнократические режимы, возникшие на развалинах великой державы, оказались особенно жестокими не только к этническим меньшинствам, но и к титульным народам).

«Зоной смешения» можно было бы считать рабство, где встречались представители завоеванных народов. Но предел смешению здесь задает как низкая плодовитость рабов, так и все та же неизбывная склонность к бракам с единоплеменниками. Лишь один эксперимент смешения можно считать в некоторой мере состоявшимся — рабская семья латиноамериканских плантаций. При этом результат смешения в сравнении с массами несмешанного населения все равно остается ничтожным. Как, к примеру, и в Занзибаре, где насильственно переженили огромное количество арабов с неграми. Или же на Кубе, где большинство жителей — метисы. Результат смешения носит исключительно локальный характер даже в таких случаях, не получая распространения вне замкнутого островного пространства. Правило же остается незыблемым: при расовом смешении прежние этносы исчезают, им на смену приходит новая этнокультурная общность, способность которой к выживанию история еще будет проверять.

Запрет на межэтническое насилие и насильственное совместное проживание разных этносов в территориальном государстве вовсе не означает их смешивание. Даже в средневековых «космополисах» (в основном на периферии культурных ареалов) различные этносы жили слободами и цехами, обособленными друг от друга не только в бытовом, но и в культурном отношении.

Гумилев показывает, что смешение двух этносов может быть только противоестественным, химерным. «Если этносы — процессы, то при столкновении двух несхожих процессов возникает интерференция, нарушающая каждую из исходных частот. Складывающиеся объединения химерны, а значит не стойки перед посторонними воздействиями, недолговечны. Гибель химерной системы влечет за собой аннигиляцию ее компонентов и вымирание людей в эту систему вовлеченных. Таков механизм нарушения заданной закономерности, но он имеет исключения. Именно неустойчивость исходных ритмов является условием возникновения нового ритма, то есть нового этногенетического инерционного процесса».

Прилив инородцев, который разрешается чисто культурной причастностью к этносу (подчинился султану и исламу — уже турок) калечит стереотип поведения и ослабляет этнос. Правда, Гумилев видит и другой вариант развития метисации за счет притока инородцев — случай Китая, где такой процесс просто приводил к распространению понятия «этнос» на более широкую общность. Но здесь тоже имеются свои проблемы — «внутренний враг» становится особенно агрессивным и беспощадным. Гумилев приводит пример восстания «желтых повязок» (III в.), когда население Китая сократилось с 50 млн. человек до 7,5 млн.

Различные группы ученых, реконструировавших облик фараона Тутанхамона по мумии, пришли к совершенно разным образам: французы, американцы, египтяне, англичане. Внизу — древний скульптурный облик Тутанхамона. Остается значительный произвол в прорисовке губной линии и определения ширины губ и рта. Значительный произвол примененные методики оставляют также и для формы носа и его ширины.

Компьютерный вариант воссоздания облика Тутанхамона. Желание британских ученых подобрать тип, близкий к нынешним расовым группам привел к негроидному варианту. Такой выбор находится в прямом противоречии с имеющимися скульптурными и настенными изображениями.

Гумилев указывает на особое значение эндогамных браков: «…для сохранения этнических традиций необходима эндогамия, потому что эндогамная семья передает ребенку отработанный стереотип поведения, а экзогамная семья передает ему два стереотипа, взаимно погашающих друг друга». Природу и культуру, замечает Гумилев, губят свободное общение и свободная любовь.

Таким образом, устойчивый этнос может возникнуть только из неустойчивых компонентов. Здоровые этносы, смешиваясь, погибают, образуя лишь на время химерную систему. Иначе говоря, жизнеспособный этнос либо погибает под воздействием непреодолимого внешнего воздействия, либо отказывается от смешения с другими этносами. Смешение возможно лишь в маргинальных слоях, на периферии ареала обитания. Существенное же смешение возможно только в ослабленном этносе, где культурные и родственные связи распадаются и возникает возможность принять «чужого» за «своего», а точнее — вырабатывается новый образ «своего», неизменно сопровождающийся снижением культурного уровня и забвением прежних родовых уз.

С этой точки зрения, идея «субстратного» синтеза в этногенезе различных ветвей восточных славян — финно-угорского для русских, восточно-балтийского для белорусов (на самом деле кривичей, радимичей и дреговичей) и индо-иранского для украинцев (о чем писал В.В.Седов) выглядит совершенно несостоятельной. Субстрат должен был полностью погибнуть. На примере славян какие-то надежды на его выживание могут быть связаны с тем, что славяне выселялись со своих традиционных мест обитания нашествиями кельтов и германцев, а также были дестабилизированы резким ужесточением климата в V в. Но жизнеспособность славянских племен, в сравнении с «коренным» населением, говорит о том, что от субстрата могли остаться лишь культурные следы, но никак не антропологические — точно также, как не могли славяне смешаться с надвигающимися на них кельтами и германцами.

Методы археологии не могут установить антропологических изменений и доказать факт смешения с субстратом, потому что в Европе тех времен существовал обычай трупосожжения. Наличие предметов быта и культуры якобы слившихся вместе этносов ни о чем не говорит. Культурное заимствование естественно со стороны завоевателей, присваивающих себе все лучшее, что оставил этнос-субстрат. И только культурологический аспект древней истории может дать ответ на вопрос о взаимоотношениях соседствующих этносов. А культурология (исследование сакрального, мифологии и ритуалов) дает однозначный запрет на мало-мальски масштабное этническое смешение. И только властная элита может позволить себе смешение «своего» и «чужого», но только на уровне кровного родства, при сохранении всех культурных ограничений, включая политическую культуру и принцип лояльности подданного.

Этническое смешение — достояние нового и новейшего времени, то есть того периода, когда религиозный запрет на этническое смешение отступил перед натиском секуляризации. Но и здесь возникает масса барьеров на пути смешения — прежде всего, языковые и культурные. Только номадическая Америка, созданная кочевой частью европейских наций (и, кстати, полностью изничтожившей индейский «субстрат») может в будущем стать примером иного рода — последовательно осуществляемого этнического и столь же последовательного, но в меньших масштабах, расового смешения. Пока же и в США «чужой» угрожает несмешанной массе белого населения как в повседневной жизни — из негритянских и латиноаме-риканских кварталов, так и в перспективе — через численное доминирование и «черный расизм». В последнее время образ врага формируется за счет выходцев из арабских стран. Пожалуй, «толерантной» Америке придется пережить потоп расового насилия, от которого она так «политкорректно» стремится уклониться.

Враг как прообраз личности

Ницше пишет: «Вот источник возникновения знаменитого противопоставления добра и зла: — в понятие “зло” включается могущество, опасность, сила, на которую не подымется презрение. Согласно морали рабов, “злой” внушает страх; согласно морали господ именно “хороший” внушает страх, желает внушать страх, тогда как “дурной” вызывает презрение. Эта противоположность доходит до своего апогея, сообразно с выводами морали рабов, когда на “доброго” тоже начинает падать тень пренебрежения — хотя бы незначительного и благосклонного, — так как “добрый”, согласно рабскому образу мыслей, должен быть во всяком случае неопасным, он благодушен, легко поддается обману, немножко простоват, быть может, ип bonhотте».

«Злой» ясен, его образ сложился, с ним можно «иметь дело», вести переговоры или сражаться, избегать или охотиться на него. Именно в этой связи возникают такие, на первый взгляд, странные симпатии между воинами воюющих сторон. А вот «добрый» опасен своей непроясненностью. Он может быть и другом, и врагом. «Он» — это еще не «ты», не соратник. От «доброго» можно ожидать удара в спину. Возможно это одна из причин, почему волки уничтожают пришлого чужака, даже готового занять самую низшую ступень в стайной иерархии.

Поршнев отмечает, что «враждебность и отчужденность встречаются не только к отдаленным культурам или общностям, но и к наиболее близким, к почти тождественным «нашей» культуре. Может быть даже в отношении этих предполагаемых замаскированных «они» социально-психологическая оппозиция «мы и они» особенно остра и активна».

Сама политика основана на различении «образа врага» в партнере по общению. С древних времен вождем мог стать тот, кто выделяется из стада, например, своим инородством, или приходит в нестабильную стаю со стороны. В стабильной стае, напротив, вожаком становится только кто-то из своих, выделяющийся особой силой и ловкостью и превратившийся, таким образом, во внутреннего хищника, способного уничтожить жертву, даже несмотря на явные признаки «своего».

Поршнев пишет: «“Он” еще в основном принадлежит кругу “они”, хотя бы и вступившему во взаимодействие с “мы”. Но та же точка принадлежит к кругу “мы”, и тогда это уже “ты”. Если с этим единичным обособленным от других человеком все же можно общаться, если он хоть в чем-то ровня другим, значит один круг уже врезался в другой. Это — важный этап формирования личности. Правда, и от “ты” еще далеко до “я”. Но “он” и “ты” — это уже достаточно для социально-психологического определения положения того или иного авторитета, вождя, лидера внутри общности. (…) Впрочем, вожди, государи, правители в историческом прошлом очень часто как раз были иноплеменниками. Но они, далее, почти всегда были прикрыты, защищены от психических контактов и общения с подавляющим большинством людей мощными стенами дворцов, замков или храмов, непроницаемым окружением свиты и стражи. Их отсекали от мира неодолимые рубежи. Оружие языка им заменял язык оружия».

Даже правитель, связанный родовыми узами с подвластными, зачастую собирал вокруг себя вовсе не членов своей семьи. Кровнородственная связь с ближайшим окружением означала опасность обоснованных претензий на власть. Именно поэтому в Оттоманской империи было введено правило умерщвления братьев султана сразу по его восшествии на престол. В древнем Египте власть также, как правило, не делегировалась членам царской семьи. Удаление от верховной власти тех, кто принадлежит к роду правителя, могло заходить и еще дальше. Так, в античной Ассирии высшие чиновники были одновременно и рабами. В империях древнего Востока иностранцы, в особенности перешедшие в ислам христиане, получали доступ к высшим должностям. В империи Ахеменидов высшими управленцами были часто греки, а не «титульные» персы и мидяне. В Монгольской империи высшие управленческие функции исполнялись почти исключительно иностранцами.

Вопреки расхожему мнению, это вовсе не подрывало стабильности общностей, таким образом использовавших инородцев. Напротив, управленческое сословие под властью родового вождя было особенно послушным и «патриотичным», ибо всегда находилось под угрозой самой безжалостной расправы. В случае привлечения в чиновное сословие представителей народа, о котором властитель должен был заботиться, он лишался бы такой возможности. Кроме того, как отмечает Пьер Бурдье, в ряде случаев формировалась система: близкие к власти лишались возможности воспроизводства, близкие по крови — во избежание конкуренции за корону — становились политическими импотентами.

Следует оговориться, что стабильность государства и общества, активно применяющего в системе управления инородцев, определяется жесткостью монархической традиции — прежде всего, преследуемой со стороны монарха и его ближней свиты. И обеспечение этой традиции было делом многих столетий во всех известных истории государствах древности. Ее основа — живой миф, который располагал правителя среди богов.

Страшные боги древних народов становились прообразами страшных вождей и государей, которые могут попирать или менять принятый порядок жизни — то есть, быть суверенами. Первоначально «Они» — это злые боги «Иного», которые постепенно поселяются в самом человеческом стаде и узнаются в некоторых его представителях, выделяющихся своими особенности как «внутренние чужаки». Именно «Он» — внутренний хищник — на стыке «мы» и «они» реализуется в стаде как личность и становится первым источником власти, нерасчлененно слитой с личностью. Иначе говоря, личность возникает в оппозиции стада и его внутреннего хищника.

Представления древних часто объявляют тотемное животное или монстра — первопредком, основателем общины, ставшим в мифе жертвой этой общины или своих родственников и товарищей. Ритуальный характер жертвы, коей в мифологии является первопредок, указывает на него, как на «чужого» в том сюжете, который обозначает создание общины. То есть «чужой» играет в определенных случаях не роль фармакапарии, а роль главы рода. С этого «чужого» заканчивается прежняя история и начинается «своя» история.

Рене Жирар пишет: «Гипотеза то взаимного, то единодушного и учредительного насилия — первая, по-настоящему объясняющая двойственность всякого первобытного божества, сочетание пагубного и благого, характерное для всех мифологических сущностей во всех человеческих обществах. Дионис — и “ужаснейший”, и “сладчайший” из всех богов. Точно так же есть Зевс, разящий молнией, и Зевс, “сладкий как мед”. Любое античное божество двулико; римский Янус обращает к своим почитателям лицо поочередно миротворное и воинственное потому, что и он — знак динамики насилия; в конце концов, он становится символом внешней войны потому, что и она — всего лишь частный модус жертвенного насилия». «Подобно Эдипу, король — и чужеземец, и законный сын, человек из самого серединного центра и с самой далекой окраины, образец и несравненной кротости, и предельного варварства. Преступный и инцестуальный, он стоит и ниже и выше всех правил, которые сам учреждает и заставляет уважать. Он самый мудрый и самый безумный, самый слепой и самый проницательный из людей».

Примитивное сообщество, руководимое внутренним хищником, малоэффективно в сравнении с сообществом, разделяющим особи по функциональным задачам и направляющим агрессию преимущественно вовне. Однако задача формирования такого порядка становится разрешимой только в связи с выделением разного рода охранительных сословий, в которых образ врага становится не только следствием природных инстинктов, но и системы воспитания, общественной морали.

Ницше писал об аристократической природе высших форм морали, в которых образ врага присутствует как неизменный атрибут: «Способность и обязанность к долгой благодарности и продолжительной мести — все это лишь по отношению к равным себе, — изысканность в возмездии, утонченность в дружбе, известная потребность иметь врагов (в качестве отвлекающего для аффектов зависти, сварливости, заносчивости — для того, чтобы быть способным к доброй дружбе): все эти типичные признаки благородной морали…».

Следуя классификации Юлиуса Эволы, агрессию внутреннего хищника следовало бы назвать титанической, агрессию охранительную (а значит, связанную с высшими формами морали) — героической. В подходе к этому вопросу русского философа С.Булгакова необходимо различать героизм интеллигентский, обусловленный страстью к переустройству мира на основе одной из политических утопий «светлого будущего», и героизм, связанный с подвижничеством. Подвижнический героизм отличается подвигом не во имя свое, а во имя Божие. Но все ж таки, враг здесь присутствует вполне конкретный, вне зависимости от мотивов подвижника. Лишь только сам подвижник видит в этом конкретном враге воплощенное мировое Зло.

Стоит привести к этому суждение К.Шмитта: «…в тысячелетней борьбе между христианством и исламом ни одному христианину никогда и в голову не приходило, что надо не защищать Европу, а, из любви к сарацинам или туркам, сдать ее исламу. Врага в политическом смысле не требуется лично ненавидеть, и лишь в сфере приватного имеет смысл любить "врага своего", т. е. своего противника».

Кроме того, образ врага также видится в самом себе — собственная трусость, компромиссность, слабость духовная и физическая. Последнее, впрочем, есть акт рефлексии, не совместимый с самим моментом подвига, в котором перед взором есть только враг, которого необходимо сокрушить, и одухотворение силами небесными, окрыляющими героя.

Общество издревле находит врага в самом себе. Из истории древней Спарты известен факт, когда эфоры наложили штраф на царя Агесилая за излишнюю благожелательность к своим сторонникам и к своим политическим врагам. Причиной такого решения, пишет Плутарх, было мнение, что спор и вражда есть причина всякого рождения и движения. Соперничество рассматривалось как средство воспитания добродетели среди достойных граждан, а благожелательство, достигнутое без борьбы — как проявление вялости и робости. Заметим, что здесь речь идет именно о достойных гражданах, то есть уже имеющих определенную репутацию и родословную. Именно соперничество между ними формирует личность государственного мужа, достойного защитника отечества.

Сословная структура общества требует специализации, иерархии различных «мы»—групп, слитые в единое «Мы». В этом случае для отдельной «мы»-группы другие группы единого «Мы» характеризуются как участники дружелюбного диалога — «вы». «“Вы” — это не “мы”, ибо это нечто внешнее, но в то же время и не «они», поскольку здесь царит не противопоставление, а известное взаимной притяжение. “Вы” это как бы признание, что “они” — не абсолютно “они”, но могут частично составлять с “нами” новую общность. Следовательно, — какое-то другое, более обширное и сложное “мы”. Но это новое “мы” разделено на “мы и вы”. Каждая сторона видит в другой — “вы”. Иначе говоря, каждая сторона видит в другой одновременно и “чужих” (“они”) и “своих” (“мы”)».

Титанический героизм соответствует предличности, которая расходует жизненные силы социума, рушит «мы», самообожествляясь и обожествляя свой хищнический инстинкт. Для него нет ничего, кроме образов врагов, для него нет «вы», а значит нет развитого социума. Подвижнический героизм связывает темный инстинкт и просветляет личность надмирным авторитетом — божественной Личностью, которая дает ему видение «ты», то есть иных личностей, комбинирующихся в различные «вы».

Героизм — преодоление врага

В порядке политкорректности нормативные акты современных государств старательно избавляются от установок на сверхусилия, которые всегда требуются особенно на войне, а в общем — всегда и повсеместно, но всегда и повсеместно бывают неудобны для деятельности бюрократического аппарата. На войне душа нации востребуется бюрократией ради собственного спасения — так поступил Сталин, воззвав к «братьям и сестрам», вернув Церкви возможность окормлять идущих на смерть граждан. Но окончание войны связано с иными запросами бюрократии — с унижением личности воина, раскрывшейся при защите Отечества. Проблема послевоенного развития связана с тем, сумеет ли нации сохранить эту личность от давящего воздействия бюрократии.

Бердяев писал: «Не случайно великие добродетели человеческого характера выковывались в войнах. С войнами связана выработка мужества, храбрости, самопожертвования, героизма, рыцарства. Рыцарства и рыцарского закала характера не было бы в мире, если бы не было войн. С войнами связано героическое в истории. Я видел лица молодых людей, добровольцами шедших на войну. Они шли в ударные батальоны, почти на верную смерть. Я никогда не забуду их лиц. И я знаю, что война обращена не к низшим только, а и к высшим инстинктам человеческой природы, к инстинктам самопожертвования, любви к родине, она требует бесстрашного отношения к смерти».

Опасность отталкивается бюргерским и бюрократическим самосознанием, опасное положение объявляется безнравственным и старательно избегается, а реальное столкновение со злом наблюдается даже не со стороны, а как бы из-за угла. Героизм, напротив, принимает на себя отрицания, о которых предупреждает страх — вплоть до отрицания собственной жизни. Дегероизированное общество возникает именно в связи с тем, что оно не может ужиться со страхом, преодолеть его.

Эрнст Юнгер, видевший перед собой виновника унижения Германии веймарским капитулянтским режимом, писал: «…опасное предстает в лучах [бюргерского] разума как бессмысленное и тем самым утрачивает свое притязание на действительность. В этом мире важно воспринимать опасное как бессмысленное, и оно будет преодолено в тот самый момент, когда отразится в зеркале разума как некая ошибка». Бюргерское государство «заявляет о себе во всеохватной структуре системы страхования, благодаря которой не только риск во внешней и внутренней политике, но и риск в частной жизни должен быть равномерно распределен и тем самым поставлен под начало разума, — в тех устремлениях, что стараются растворить судьбу в исчислении вероятностей. Оно заявляет о себе, далее, в многочисленных и весьма запутанных усилиях понять жизнь души как причинно-следственный процесс и тем самым перевести ее из непредсказуемого состояния в предсказуемое, то есть вовлечь в тот круг, где господствует сознание». Трусливому индивиду-бюргеру Юнгер противопоставляет тип — личность, идентифицирующую себя не индивидуальными отличиями, а признаками, лежащими за пределами единичного существования, то есть, в сфере духа. Этот тип выражает нацию и защищает ее.

А.Ф.Лосев в своем изложении античной философии отмечает внеличностный характер рабовладельческой формации и одновременно диалектическую целостность общественно-государственного строя. Надличностным принципом выступает здесь судьба, а логикой, объясняющей события — фатализм. С другой стороны, надличностный принцип определяет, что «боги, демоны и герои не суть личности в полном смысле этого слова, потому что они являются в античности только обобщением природных свойств или явлений. Но, отражая на себя все целое и потому творя его волю, они являются героями, так что чувственно-материальный космос есть оплот всеобщего “героизма”».

При переходе к новым историческим формациям, личность вступает в свои права, но надличностный принцип остается в сфере героизма. Как отмечает современный исследователь Светлана Лурье, обычно ситуации выбора связаны с «малыми пограничными ситуациями» — кризисными моментами в жизни человека, требующими самостоятельного поступка. Именно в малой пограничной ситуации и происходит соединение между личным поведением человека и «национальным характером» — только в подобной ситуации человек может «поступить как русский».

Овладение надличностным принципом осуществляется только личностью, делающей сознательный или интуитивный (но все равно личностный) выбор в пользу такого поступка, и именно этим поступком личность отождествляется с нацией, противостоит ее врагам и становится героической.

Этнос и биологическое родство

Изучение современной этнополитической ситуации и расовой проблематики требует начать восстановление смысла слов, терминов и исторической ретроспективы, которая только и может быть осознана с пользой для государственных дел, если будет покоиться на верном понимании используемых понятий. Лишь разрешив терминологические проблемы и поняв смысл межэтнической конфликтности, можно вернуться в проблемное поле этнополитики, до сих пор слабораспаханное научной мыслью именно в связи с увязанием в спорах вокруг общих вопросов и выдуманных представлений о должном и сущем.

Невнятность советской этнологии можно проследить в определении, которое давал этносу Л.Н.Гумилев: «Этнос — это коллектив особей, противопоставляющий себя всем прочим коллективам. Этнос более или менее устойчив, хотя возникает и исчезает в историческом времени. Нет ни одного реального признака для определения этноса, применимого ко всем известным нам случаям: язык, происхождение, обычаи, материальная культура, идеология иногда являются определяющими моментами, а иногда нет. Вынести за скобку мы можем только одно — признания каждой особе: “мы такие-то, а все прочие — другие”. Поскольку это явление повсеместно, то, следовательно, оно отражает некую физическую или биологическую реальность, которая и является для нас искомой величиной».

В то же время, мы имеем здесь и научную задачу — поиска, выявления объективной биологической реальности, которая скрывается за универсальным самоопределением этноса и не выводится им самим сознательно из комплекса физических черт.

Те же признаки проблемного определения мы можем видеть в ставшем для советской науки классическим определении Ю.В.Бромлея: «Этнос может быть определен как исторически сложившаяся на определенной территории устойчивая межпоколенная совокупностью людей, обладающих не только чертами, но и относительно стабильными особенностями культуры (включая язык) и психики, а также сознанием своего единства и отличия от всех других подобных образований (самосознанием), фиксированном в самоназвании (этнониме)».

«Межпоколенная совокупность» здесь — остаток некоей «физической реальности», осознаваемой опосредованно через отличение и обособление своей группы в культуре, языке, этнониме. Это последнее — отличение (иными словами, определение в системе координат «свой-чужой») — стало для этнологии главной проблемой, поскольку проблема «физической реальности» оказалась недоступной для исследователей ХХ века — в начале века в силу ограниченности естественнонаучных методик, в конце века — в силу политического табу.

В конце концов «физическое» отступает на задний план и исследователю остается лишь «этничность» — некий конструкт группового сознания, по сути дела миф. Но тем самым этнология приближается к политологии (разумеется, при отнесении к историческим народам, а не к диким племенам) — мы имеем для этого и дихотомию «свой-чужой», и культурный миф (в современном обществе неизбежно политизированный). Способствуют этому и идеологические столкновения по поводу судьбы государства и нации, сближение определений «нации» и «этноса».

Современная этнология, подпав под влияние либеральной парадигмы, стремится устранить из определения этноса все биологическое и историческое. Даже уклончивая позиция советской этнологии, близкая к «примордиалистам», оказывается для этнологов «демократической» эпохи неудовлетворительной. Нигилизм постсоветской этнологии доходит до прямого отрицания существования собственного объекта исследований — этноса. Марксистские уступки в пользу культурно-исторической концепции этноса и отказ видеть его социологическую природу, уже не устраивали «потрясателей» науки.

От имени «потрясателей» был выдвинут следующий обличительный тезис вполне политического свойства: «опасаясь впасть в идеологическую ересь… вместо того, чтобы оценить реальную силу духовной субстанции, — мифотворческого фактора… сотворили миф о безусловной объективной реальности этнических общностей как неких архетипов». В противовес выдвинута собственная мифотворческая доктрина: «Этносы… есть умственные конструкции, своего рода “идеальный тип”, используемые для систематизации конкретного материала… Они существуют исключительно в умах историков, социологов, этнографов… в действительности же… есть некое культурное многообразие, мозаичный, но стремящийся к структурности и самоорганизации континуум из объективно существующих и отличных друг от друга элементов общества и культуры». Постсоветские этнографы стали претендовать на разрушение этнических мифов и замену их другими мифами — мифами об отсутствии объективных причин для этнической солидарности. Место этноса в либеральной парадигме заняла этничность — набор признаков, определяемых некими химерами группового сознания, которые требовалось систематически изживать. Мол, этноса как такового нет, но есть этничность. Этническая идентичность становилась «проклятой иррациональностью», которую надо разоблачать как наивное и опасное заблуждение, сочиняя от имени науки «реквием по этносу».

В схватке двух подходов — номиналистов и реалистов возникает два неудовлетворительных для науки вывода, подобных «основному вопросу» марксистско-ленинской философии, о первичности либо этнического сознания, либо этнической материи. Первые выступают в роли социальных конструктивистов, вторые — эссенциалистов, первые выводят все категории из исторического контекста и состояния сознания общества, вторые — исключительно из объективных явлений.

Доминирующее ныне конструктивистское представление об этносе представляет собой совершеннейший научный типик, в котором барахтаются сотни приверженцев идей Просвещения, для которых этнос — игнорируемая сущность, подменяемая нацией-государством, понимаемым исключительно как некий общественный договор. В соответствии с таким подходом, этнос — «лишь миф». То есть, ложь, «воображаемая общность», осуществляемая как «перманентный психоз». В крайнем случае, признается, что этнос — некая статистическая совокупность без признаков субъекта или же феномен, порожденный желанием к объединению. Возникает вопрос, каким же образом этнос все-таки фиксируется статистикой (хотя бы по каким параметрам) и откуда же берется желание сохранить единство? На эти вопросы постсоветские и западные этнологи-конструктивисты ответить не могут и не хотят, переводя вопрос в область политической догматики. То же происходит и с отношением к термину «нация».

Если эссенциалисты, стоящие на базисе марксистской философии, еще способны к научным изысканиям, то конструктивисты превращают объект исследования — этнос и нацию — в артефакт, от которого, в крайнем случае, остается лишь этноним (переносимый также на нацию). В последнем случае этносом или нацией становится то, что люди думают об этничности и национальности. А думают они разное. Соответственно, этнос и нация меняют свои лики в зависимости от текущего состояния общества и даже отдельных составляющих этого общества, для каждой из которых этнос и нация имеют собственные черты. Немалую роль в этих установках, превращающих саму науку в фикцию, сыграли уничижительные домыслы — вроде «потри любого русского и найдешь татарина».

Безусловно, гибридная природа этноса, определяемого не только близкородственными признаками, но и заимствованными чертами пришельцев извне, составляет важную проблему этнологии. Нет смысла протестовать против расовой доктрины этноса, когда разнообразные расовые признаки присутствуют в каждом этносе и в каждом индивидууме. И дело даже не в том, что некоторые из них являются биологически доминантными, в другие могут и вовсе вымываться из этнического генотипа с течением времени. Дело в том, что некоторые расовые признаки могут оказываться культурно доминантными, «просыпаясь» в определенных условиях даже вопреки биологическим задаткам, имеющим статистическое преимущество. Именно таким образом происходит взаимодействие природно-биологического и духовного в человеке — типично русский фенотип может сочетаться с совершенно нерусским культурным стереотипом. И напротив, фенотипически нерусское лицо может принадлежать человеку с «истинно русской душой» — казалось бы, подавленные биологические корни «русскости» становятся для него доминантными в повседневном поведении. Судить о личности по экстерьеру опрометчиво. Атлетический торс может принадлежать трусу, а в хлипком теле может заключаться могучий дух. То же касается физиогномики. То, что лицо — зеркало души, узнаешь только после опыта длительного общения с человеком.

Не разворачивая подробных обсуждений, мы можем сказать, что этнос соединяет в себе и объективную природу человеческого родства, и чувство (духовное чутье) этого родства. Этнос — это группа людей, соединенная чувством биологического родства (пусть даже весьма отдаленного и «замутненного» факторами родства с иными общностями), закрепленным в традиции (мифе). Утрата чувства родства разрушает этнос, несмотря ни на какие биологические причины для единства. Утрата биологического базиса делает родовую солидарность фальшивой, а фальшь рано или поздно разъедает родовой миф и этнос исчезает. Этническая природа нации ставит перед ней задачу культурного поддержания тех биологических доминант, которые изначально присутствуют в образовавшейся общности. Соответственно, возможна и необходима национальная этнополитика, целенаправленно проводимая государством ради собственного сохранения, означающая подкрепление заданных природой человека признаков племенного родства. Речь, разумеется, не о тотальной евгенической чистке, а о социальных практиках подкрепления биологических доминант данного народа и формирования из него нации — общности, в которой культурная среда пробуждает традиционные типы поведения, соответствующие определенному расовому типу.

Оппозиция этнических статусов

Известный специалист по фашизму Р.Дарендорф дал объекту своих исследований такое определение: «Под фашизмом я имею в виду сочетание ностальгической идеологии общины, делящей всех на своих и чужих, новой политической монополии, устанавливаемой человеком или «движением», и сильного акцента на организации и мобилизации, а не на свободе выбора. Правление закона приостанавливается; диссидентов и лиц с нестандартным поведением сажают за решетку; меньшинства подвергаются суду народного гнева и официальной дискриминации. Фашизм в этом смысле не обязательно подобен немецкому национал-социализму; он не обязательно проводит политику систематического геноцида, хотя вероятность последнего весьма высока. В любом случае это — тирания правого толка, поскольку она опирается на военных, другие силы “закона и порядка”, взывает к реакционным чувствам и предается мечтаниям — но не о лучшем будущем, а о прекрасном прошлом».

Если отбросить из этого определения эпитеты, которые являются просто инструментом заострения уничижительных формулировок в адрес политического противника, станет ясно, что под фашизмом здесь понимается такая организация общества, где ясно различается образ врага, наблюдается национальное единство, ликвидирована межпартийная грызня, осуществлена мобилизация перед наиболее опасными вызовами, элементы разложения и измены оперативно локализуются и удаляются, а политический режим обходится без мифологии «светлого будущего», опираясь на консервативную прагматическую идеологию и национальный эгоизм.

Мы видим, что «антифашистская» доктрина в качестве собственного образа врага избирает биологически и социально заложенную в понятие «политического» оппозицию «свой-чужой». Врагом для «антифашиста» становится тот, кто осознает наличие враждебных замыслов, направленных против него, и не соглашается на гуманистические фантазии о всеобщем равенстве и братстве людей. «Антифашист» старается морально унизить того, кто в этом самом «антифашисте» видит своего врага, посягающего на его этническую и культурную принадлежность, на право защищать свой род и свою Традицию.

То, что либералы называют «фашизмом», на самом деле есть представление об этнических статусах, которые они надеются изжить в общегражданской нации (или в «общечеловеческом братстве»). Там, где либералы намереваются обезглавить этику, консервативное сознание восстанавливают сложную иерархию «мы-они», признавая за «они» личностные компоненты. Там, где либералы плодят добронравную чернь, всегда готовую вогнать заточку между лопаток зазевавшегося приятеля, консерваторы выстраивают сословные барьеры и инфраструктуру общества. Иными словами, либералы становятся идеологами черни, консерваторы — идеологами новой формы аристократии. И все это происходит вокруг основополагающего признака цивилизованности — способности иметь врагов и друзей. Либералы против этого, ибо не способны на соответствующие нравственные переживания, и стремятся к компенсации своей ущербности, не будучи способными иначе проявить себя в политике и политической науке.

К огорчению либералов, этнические статусы сохраняются даже в относительно благополучной Европе. Например, факторами, которые сохраняют возможность фашизма (то есть, законодательной фиксации этнических статусов) сегодня считаются:

— авторитарный тип мышления и воспитания;

— элементы расизма и антисемитизма на уровне обыденных ориентаций и моделей поведения;

— чувство ущемленного национального достоинства, связанное с поражением в войнах, в том числе локальных;

— мелкий бизнес, опасающийся большой концентрации экономической мощи;

— экономика с высоким уровнем безработицы;

— маргинальные слои, ищущие опоры для самоутверждения и обретения какого-то социального статуса;

— предрасположенность к насилию (имманентно присущая многим биологическим существам, в том числе людям).

Внимательный взгляд на этот перечень показывает, что ряд факторов является в принципе неустранимым, а прочие — пороками действующих в Европе лево-либеральных режимов.

Будучи «мозговой косточкой» черни, либералы всегда готовы погрузиться в инфантильные страхи и предрассудки, чтобы осудить пугающие их тени социальных явлений как реальный источник «фашизации» общества и объявить доминирующую нацию зараженной фашизмом. Научная терминология здесь служит просто прикрытием осознанных политических целей или неосознанных страхов. Например, Р.Гриффин с негативным пафосом пишет о фашизме, как о «палингенетической форме популистского ультранационализма» — восстановлении, возрождении, обновлении этноса, то есть, об идеологии национального возрождения, ставящей идею или интересы нации над всеми иными ценностями и интересами. Мы видим причудливую форму соединения публицистического заклинания о «популистском ультранационализме» и наукоподобную новацию о «палингенезе».

Причины притягательности пропаганды национал-социализма некоторые российские исследователи усматривают в разграничении «мы»-«они» по этническим признакам, а также в насаждении идеи национального превосходства (этнический романтизм), которая обеспечивает психологический комфорт от сознания своего высокого статуса для представителей этнического большинства, а также компенсационный эффект для лиц с незначительным социальным статусом.

Здесь мы видим абсурдные представления о заведомой вредности какого-либо разграничения по этническому признаку и какого-либо чувства превосходства (вот она «филосо-фия» черни!). Негативное отношение к пропагандистскому имени «фашизм» (который уже перестал быть термином!) переносится на выделенные признаки этнической дифференциации. При этом ожидаемое впечатление — усиление негативной оценки некоторых черт, присущих человеческим сообществам и враждебным унификационной доктрине либерализма.

Современная Россия с очевидностью показывает, что этнические иерархии возникают независимо от воли и желания либералов. Если доминирующая нация отказывается от законодательного закрепления своего преимущества, она становится «дойной коровой» для национальных меньшинств, получающих привилегии только на основании своей малочисленности. И в этом случае чернью становится разложившаяся нация, утратившая энергетику борьбы с «чужим», утратившая благородное стремление иметь врагов и побеждать их. Аристократическая мораль переходит к малым этносам, которые начинают рвать страну на куски, выделяя из нее личные феоды для кормления своих чиновничьих дружин.

К счастью, эта негативная тенденция в России преодолевается. Бомбардировки Югославии и теракты чеченских бандитов показали, что возвращение в национальной мировоззрения образа «чужого» (причем, именно этнически «чужого») является жизненно необходимым. И теперь в центре Москвы патриотическая молодежь с праздничным настроем побивает участников манифестации гомосексуалистов — лиц, решивших опровергнуть этничность как таковую.

Расовый враг

Возникновение расового врага — не такое уж частое явление, но именно в нем наиболее ярко проявляется народная воля к жизни, неподотчетная никаким гуманистическим теориям.

Два фактора определяют расового врага — фактор иноэтнической культуры, грубо вмешивающийся в сложившийся порядок вещей и разрушающий его, и фактор антропологически очевидной инородности представителей этой агрессивно заявляющей себя на чужой территории культуры.

Расовым врагом для русских были татаро-монголы, черты лица и поведение которых стали ненавистным образом в условиях реальной опасности уничтожения нашего народа. Именно поэтому Россия не остановилась в уничтожении Золотой Орды и не позволила возникнуть на ее месте никакой государственности. В то же время, русское искусство не было склонно сохранять в памяти образ татаро-монгола. Что впоследствии позволило русским терпимо относиться к присутствию рядом неагрессивного татарского меньшинства и русифицировать его.

Расовым врагом для немцев стали евреи, стремительно переселявшиеся на территорию Австро-Венгрии, а затем — и славяне, которые получали преимущества во властных институтах и в области религии (захват чешскими священниками традиционно-немецких приходов). В складывании образа расового врага для немцев основательно постаралась и Польша, внесшая свой вклад в унижение Германии и отторжение у нее исконных территорий после Первой мировой войны. Никакие антропологические теории не смоги в дальнейшем остановить ненависть немцев к славянам. Только жестокое поражение во Второй мировой войне заставило немцев более спокойно взглянуть в глаза русским и увидеть в них достойного противника, а не сброд азиатских толп. Увы, при этом немцам не хватило и полвека, чтобы восстановить образ своего врага и перестать каяться за гитлеризм. Новые поколения немцев, никак не причастных к гитлеровским зверствам, продолжают платить за него алчным «победителям», сделавшим на унижении Германии свой гешефт. Того же типа персонажи делают гешефт и на унижении России, которой век не расплатиться с ними за большевизм. Как буд-то от большевизма не пострадали больше всех именно русские. Как будто гешефтеры не унаследовали своей русофобии от «ленинской гвардии».

Образ «своего» на советских плакатах времен войны. Славянские европеоидные черты. Никаких признаков монголоидности или кавказских антропологических типов.

Образ «своего» на плакатах фашистской Германии. Нордические европеоидные черты. Строгое следование расовому канону.

Образ врага на советских плакатах времен войны. Опора на карикатурное сходство с Гитлером. Отсутствие в изображениях расовой компонеты. Образ врага формировался только по политическим признакам — следование за вождями враждебных наций.

Образ врага на плакатах фашистской Германии. Расовые черты семитов и монголоидов. Фашисты убедили немцев, что в России они встретятся именно с такими антропологическими типами.

В современной России образ расового врага выражается в таком простонародном понятии, как «лица кавказской национальности». Именно выходцы с Кавказа, как считает большинство русских, ведут себя вызывающим образом на территории центральной России, превратив созданное трудом поколений русских людей в предмет торга, а на юге России открыто осуществляя геноцид славянского населения (не только в Чечне, но и почти во всех остальных северокавказских республиках). При этом, как показывает захлестнувшая центральную Россию вола этнической преступности, они явно не собираются приспосабливаться к культуре традиционной России. Рыночная среда позволяет им устанавливать свои собственные нормы общения и взаимоотношений во всех сферах жизни. Даже невнятность речи на русском языке, акцент делаются предметом бравады и отделения от русского большинства.

Нужно отметить, что именно кавказцы, а не евреи формируют у русских образ врага. Как бы ни хотелось антисемитам возбудить народный гнев против евреев, образ расового врага формируется по своим законам. Евреи, в отличие от кавказцев, не составляют достаточно многочисленной группы, слабо представлены в сфере массового обслуживания, стремятся скорее ассимилироваться, чем выпятить свои отличия от коренного населения России. Только угнетение русского самосознания позволяет некоторым евреям из крупного бизнеса и высшего управленческого аппарата сообщать о своем еврейском происхождении, демонстрируя тем самым свою неуязвимость для русского общественного мнения. Но делается это, надо сказать, не в столь вызывающих формах, в которых пытаются заявить о себе иные представители северокавказских и закавказских народов, появившиеся в значительном количестве в русском социальном пространстве. Оторванные от своих корней, они становятся охлосом — штурмовыми отрядами олигархов, коррупционеров и разбойников.

Если в прошлом веке в России евреи могли вызывать расовую ненависть как своим обликом (пейсы и ламбсердаки), так и образом жизни (монополизация некоторых коммерческих отраслей в массовом обслуживании и революционный нигилизм еврейских образованцев), то теперь этого нет. Как нет и массового антисемитизма, вытесненного либо в маргинальные группы, либо в элитарные круги, где бытовой неагрессивный антисемитизм просто становится признаком «своего». Точно также как и в интеллигентских еврейских кругах, образ «своего» формируется «антифашистской» идеологией — в противовес идентификации по общему переживанию погромных страхов у еврейской массы. Здесь мы имеем дело как раз с крайними формами агрессии, направленными на любое проявление русского национального самосознания, а также с использованием в качестве образа врага определенных черт антисемитских маргинальных групп русской молодежи.

«Антифашисты» для русских националистов выступают только в качестве политического врага. Расовая вражда носит в данном случае остаточный и ослабленный характер — внешние антропологические признаки, манера поведения, строй речи вызывают отторжение. Но не ту непримиримость, которая свойственна реальной расовой вражде. Эта форма вражды как раз отличает антиподов русских националистов. Здесь ведется поиск символов вражды — в отдельных словах, манере вести себя, в лицах. Расовая чуткость «антифашистов» оказывается весьма развитой.

К великой печали для некоторых русских экстремистов-германофилов антифашистская идентификация свойственна русскому народу, понесшему потери в Великой Отечественной войне почти в каждой семье. Именно поэтому попытка сложить образ «своего» демонстрацией свастики обречена на провал. «Своими» по этому символу могут стать только крайне немногочисленные группы, неприемлемые для подавляющего большинства русских. Русским еще придется еще многие годы расставаться с образом врага, который содержится в словах «немец», «Германия», «рейх» и т. п. Тем не менее, немец для русского принципиально не может быть расовым врагом, и это внушает некоторую надежду на русско-германский союз в будущем.

Иное дело с африканцами, заполнившими не столько российское пространство, сколько полосы газет и информационный эфир. Усилиями журналистов африканцы на глазах превращаются во врагов коренного населения России и подхватывают навязанную им роль — в поведении очень немногочисленных, но живущих компактно африканских групп (прежде всего, студентов) агрессивность подкрепляется солидарностью «антифашистской» журналистики и содействием властей, готовых поверить в «русский расизм», как верят в «русский фашизм». Так, на самом незначительном «материале» произрастает новая мифология русского сопротивления, в которой ложной мишенью становятся африканцы — лица, не имеющие к русской беде ровным счетом никакого отношения, но подставленные «на линию огня» журналистами с менталитетом расовых выродков и этнических отщепенцев. На ту же «линию огня» попадают вместе с чеченскими бандитами и вполне лояльные к России и русским чеченцы и даже целые народы Северного Кавказа — скажем, православные осетины, связанные с русскими общим арийским происхождением.

Расовая вражда, организованная внутренним врагом, угрожает России как никогда. Российская многонародность превращается в беду страны — общенациональная солидарность старательно разрушается самой властью, призванной ее формировать, умеряя инстинкт вражды и формируя свободную лояльность к общему для разных народов государству. На месте расового мира и обособленного (но и нераздельного) существования разных рас и народов возникает новый еврейский и исламский экстремизм, кавказский и поволжский этносепаратизм. Там, где мог быть внутренний союзник, для русского большинства образуется расовый враг. Последняя, быть может, надежда не допустить потопа вражды, состоит в переносе «образа врага» на действительно инорасовый и действительно опасный для всех народов России внешний фактор китайской иммиграции, а также — на выродков журналистского сословия, чуждых всем народам и всем расам. Выделение «чужого» и указание на него — задача не только для массового сознания, но и для политической антропологии.

Биологический фактор в политике

Современная политическая наука, кичащаяся своим рационализмом, изгоняет из социальной действительности не только нацию. Отождествляя расу с расизмом, политическая наука чурается всякого биологизма. Даже если нацию в какой-то степени впускают в политику, то стараются принять ее без этнических характеристик — исключительно по модели подданства/гражданства. Что приходит в противоречие с жизнью практически всюду.

Часто в ход идут некорректные домыслы о том, что человек биологически отличается от обезьяны на каких-то 3 %. И это вопреки элементарным представлениям о ценности тех самых «процентов», которые дают нам легкость угадывания зрительного отличия. Вне этой очевидной разницы человека трудно отличить и от червя. И в некотором смысле это так, поскольку методы социобиологии и биополитики обнаруживают в животном мире аналоги человеческих политических процессов — живая природа оказывается натурным экспериментом, полезным для понимания человеческого общежития. Самого человека его «природа» также обязывает.

И все-таки человек бесконечно далек от животного мира своей антиприродной разумностью. Это мы можем фиксировать без научного глубокомыслия. Точно так же мы можем легко отличать зрительно и человеческие расы, что при отсутствии комплиментарности между народами становится самым простым методом идентификации «своего» и «чужого». И здесь разумность человека, объединенного в коллективы, отходит на второй план, уступая место явлениям, имеющим аналоги в животной стае.

Некорректным оборотом мысли является представление о бесспорной смешанности всех ныне живущих народов. На указание очевидного различия, которое само по себе свидетельствует о незначительности многовекового «смешения народов», отвечают, что такое смешение происходит — теперь еще быстрее в силу глобализации и скоро уже усреднит человеческие типы. Между тем, другие исследователи без труда фиксируют повсеместный рост локальной идентификации, которая теперь может возникать вдали от родовых ареалов. Оборотной стороной глобализации оказывается локализация — теперь это локализация, подкрепляемая повсеместной возможностью создания обособленных в расовом или культурном отношении общин.

Абсолютное разделение биологического и политического все время опровергается неравенством природных задатков людей, которые имеют различную предрасположенность к разным родам деятельности. Существует, соответственно, и предрасположенность человеческих сообществ к определенной иерархии, в которой частные склонности получают свое органичное развитие. То же самое мы можем ожидать и при рассмотрении склонностей тех или иных народов, в которых всегда присутствует такая же склонность к вполне определенным отличиям в сравнении с другими народами, предопределяемая природно-биологическими факторами. При этом отдельный индивид может переступать через эти факторы, благодаря заложенным все той же природой особенным волевым задаткам. И тогда существует возможность формирования некоей «сборной команды» из разных расовых групп, которые складываются в тип, приспособленный к определенной профессии (например, управлению современным самолетом). Но и здесь неизбежно возникает своя иерархия, которая выдвигает вперед представителей какого-то более дееспособного в данном виде деятельности племени.

Весьма важным фактором для понимания политического является видение стратегической ценности демографических процессов. Одни народы, уступая пространство другим народам, уносят в небытие целые культуры вместе с их политическими особенностями. И только либеральной бюрократии все равно, какими народами управлять, — бюрократия, лишенная понимания ценности нации, лишена также понимания ценности соответствующего природно-биологического материала как носителя данного типа культуры. Именно поэтому либеральная бюрократия (иными словами, олигархия) является биологическим врагом нации, и жизнеспособность нации зависит от того, насколько она способна выявлять и уничтожать этого врага. Причем актуальность видения в бюрократии врага при сохранении лояльности государству и нации становится в современном мире особенно актуальным — при стремительной денационализации политических элит.

Современная политика пока не готова к тому, чтобы увидеть свою задачу в управлении биологическим фактором, в аккуратном и тонком применении евгенических законов и выращивании здорового и адаптированного к определенному типу жизни индивида, задатки которого проясняются в раннем возрасте и направляются в нужное русло. Отказ политиков от принятия на себя ответственности за биологическое выживание нации оборачивается нарастанием вала генетических болезней, жизненными драмами запутавшихся в своих склонностях людей, в деформации сложившихся этнополитических пропорций, ведущей к вражде между этносами, потерявшими способность к существованию в едином государстве. И помимо воли политиков биологическое врывается в политику, становясь уже неконтролируемым фактором, перекрывающим по значимости все прочие. Биологическое становится обязывающим законом — даже если его пытаются не пустить в политику, объявляя глупость и беспамятство истинной свободой.

Значение этнополитики признается почти всеми. Но разве при этом биологический фактор может быть отброшен? Разве законы биологии не действуют среди людей — пусть с поправками на рассудок и духовные факторы? Увы, этнос многим представляется лишь как общность языка и культуры, в крайнем случае — привычного ареала обитания. Нам же, изучая расовые процессы, следует ясно видеть родовую общность этносов.

Психологи знают связь телесных проявлений в человеческом поведении с его личностью — личность проявляется в конституции, мимике, жестикуляции. Но разве телесность не связана с биологическим законом? Расология заставляет вспомнить об этой связи и говорить не только о «национальном характере» и «менталитете», но и о расовых факторах, которые проявляются в личности.

Мы подошли к пониманию того, что политика не может игнорировать биологические закономерности. И это понимание присутствует в политической науке, где бытует термин «биополитика» — обозначение одного из разделов политологии, занятой выяснением биологических мотиваций и механизмов политического поведения. Но это — лишь одно «измерение» политического «пространства». Имеются и другие. Собственно биополитику следует понимать также и в «измерении», где наличествуют различия в расовых архетипах-гештальтах, а также расовые различия в тех самых политических мотивах, которые в ином «измерении» соотносятся с «общечеловеческим» разнообразием — общим для всего человечества делением людей на различные типологические группы, хорошо известные психологам и психиатрам.

Чтобы верно понимать политический процесс, мы не можем проходить мимо расовых архетипов и связанных с ними социальных стереотипов. Именно так общечеловеческая «горизонталь» биополитики дополняется расовой «вертикалью».

Поверхностная оценка расовых факторов дает «полткорректный», но однобокий и неполный результат, основанный на общеизвестном знании о том, что внутрипопуляционные различия всегда богаче межпопуляционных. Это знание почерпнуто в генетике. Но с точки зрения биополитики, оно требует правильного понимания. Без понимания различной ценности биологического разнообразия, использование данных генетики будет только способом уклониться от действительно полезных исследований. Генетика ведь не отбрасывает межпопуляционные различия! А политология пытается это сделать — досужие «этнологи» даже стремятся придать забвению целые направления возможных исследований человеческой природы.

История наглядно показывает нам, что в ней нет ничего существенней, чем различие между популяциями. Главная сущность истории — во взаимоотношениях между государствами, а государства — политически оформленные «популяции». И во внутренней политике государства без труда можно различить именно межпопуляционный конфликт — его зримость настолько очевидна, что отрицание этого факта можно оценить лишь как злонамеренный подрыв науки о человеке.

Межрасовый конфликт — факт истории, от него никуда не денешься. Этот конфликт неизбывен, неразрешим. Но он может быть введен в определенное русло. Только глубокая научная разработка дает такой шанс. Причем важна даже деталировка, которой пугаются «политкорректные» исследователи. Мы можем предположить, что даже война между расово близкими народами (скажем, между русскими и немцами) имеет расовую подоплеку, и она может быть обнаружена в расовых суевериях или расовых стереотипах правящих элит. Расовый портрет элиты может заметно отличаться от расового портрета народа — тогда речь идет о своего рода химере и затмении естественно-природных механизмов образования симпатии и антипатии. Расистская или классовая пропаганда могут утвердить такие расовые гештальты, которых в народе доселе не было — столкнувшись с врагом лицом к лицу воюющие армии начинают брататься, а через прицел ненавидят друг друга самым отчаянным образом. Пропаганда и позиция политической элиты могут навязать народу собственные гештальты и видеть расовые различия там, где их нет.

Естественнонаучная антропология, оставаясь отдельной от жизни народа дисциплиной, не использует сегодня наработанные знания. И это в условиях мощнейших миграций, происходящих в мире, в условиях явного демографического упадка ведущих наций! Для России забвение биологических факторов, связанных с воспроизводством нации — и вовсе преступно, ибо оставляет русских безоружными перед лицом смертельной опасности.

Совокупность задач, стоящих перед российским обществом, и антропологических и геногеографических знаний, все еще оставшихся в забвении, дают расологии право на существование как новой для отечественной науки дисциплине.

Политика и вражда

Образ врага всегда конкретен и персонифицирован, а «человек политический» не может иметь индивидуальных черт — его позиция приобретает вес лишь в сочетании с аналогичными позициями, утратившими личную окраску. Политический лидер, приобретая популярность, проявляет только те личностные черты, которые отражают консолидированные чаяния его поклонников; по сути дела, в личности лидера теряется различие между личным и коллективным, его дар соединяет одно с другим. Что касается интересов частного индивида, то их заявление может быть прагматичным только в одном смысле — в смысле дезориентации политического противника.

Для Карла Шмитта критерием политического является некоторая интенсивность противоположности, которая приобретет политический смысл вне зависимости от изначального содержания противоположности — религиозного, морального, экономического, этического. Как только мы можем сказать, что зафиксировано образование групп друзей и врагов, фиксируем одновременно и политическое. Но этого мало. Шмитт выделяет два фактора, которые отделяют частную вражду от политической: враг, во-первых, есть борющаяся совокупность людей, противостоящая такой же совокупности; во-вторых, борющаяся публично. При этом у политики нет собственного содержания. Содержание поставляется ему той проблематикой, по поводу которой между группами ведется непримиримая борьба (внешне, отметим, возможно, весьма корректная и регламентированная).

Шмитт, ссылаясь на Х.Плеснера, говорит: нет такой философии и нет такой антропологии, которые бы не были политически релевантны, равно как и нет, наоборот, философски иррелевантной политики. Потому что «философия и антропология как знание, специфическим образом направленное на целое, не могут, в отличие от какого-нибудь специального профессионального знания в определенных “областях”, нейтрализовать себя против “иррациональных” жизненных решений».

Устремляясь в большей мере к конкретно-политическим исследованиям, западная политология не желает слишком уж вникать в такого рода проблемы, оставляя полемику по поводу понятия политического на обочине.

Одной из работ, которая все же обращается к данной теме, является статья Агнес Хеллер «Пересмотренное понятие политического», в которой критикуется подход Шмитта как «полностью тиранический» и предпринимается попытка нейтрализовать этот подход за счет уравновешивания его миротворческой интерпретацией политики Ханны Арендт (политическое = пространство свободы; политика = свободное действие; власть = свобода). Хеллер говорит о трех независимых логиках любого обсуждения: путь к столкновению, состояние сосуществования и состояние сотрудничества. В первом случае политическое ясно прорисовано и ясно видны проблемы современности — размывание представлений о политическом, деполитизация мышления, департизация политической конкуренции, бюрократизация государственной машины и др. В последнем случае логика сотрудничества затушевывает вопрос о целях сотрудничества и политизирует те вопросы, которые по своему смыслу должны иметь минимальную концентрацию политического. Промежуточный вариант «логики сосуществования», с одной стороны, лишает политическое конфронтационного содержания, с другой — тормозит выработку выраженного понятия о «своем». Сосуществование одинаково прохладно и к «своим», и к «чужим».

Если в первом случае мы имеем дело с конфронтационной логикой и органичными оппозициями мы/они, национальным пониманием политического, то во втором — с консенсусным, глобалистским, бюрократическим и поверхностным пониманием политического. Промежуточный случай чреват как неорганическими оппозициями (например, классовыми), так и поверхностной идеологией в сочетании с двойными стандартами, метаниями между национальными и интернациональными ценностями.

Хеллер полагает, что к политическим можно отнести речевые акты, направленные на взаимное понимание. Шмитт, напротив, считает, что все политические понятия, представления и слова имеют полемический смысл. Следовательно, как только политический текст направлен не на консолидацию «своего» и оппонирование «чужому», а на некое всеобщее понимание, он ослабляет свою политическую сущность или вовсе ее утрачивает (если не встречает сопротивления).

Введение свободы в понятие политического (политизация свободы или либерализация политики) означает деполитизацию мышления, департизацию политики и превращение политических институтов в фикцию, используемую денационализированной бюрократией, а научных понятий — в обыденные метафоры. В случае введения справедливости в качестве ключевого понятия в политическое, деполитизация мышления, очевидно, остается, но политика как раз оказывается партийной и система управления политизируется, становясь частью партии — фиктивным будет мировоззрение, подменяемое омертвевшей и застывшей идеологией. Оба случая — скорее уж не логика, а политика, политическая позиция, намеренная прикинуться безопасной логикой.

Консервативное понимание политического центральным понятием полагает нацию, от которой «вширь» развиваются разнообразные оппозиции с другими нациями, «вглубь» — оппозиции между национальными и антинациональными, государственными и антигосударственными силами. Нация вовне всегда конфронтационна, она выражает исторически индивидуальную идею государства. Свобода требует от любого государства универсального компромисса, нация — только компромисса среди «своих» против «чужих». Нация — это внутреннее обязывание, требующее внешней свободы.

Карл Шмитт подчеркивает: «Покуда народ существует в сфере политического, он должен — хотя бы и только в крайнем случае, но о том, имеет ли место крайний случай, решает он сам — самостоятельно определять различение друга и врага. В этом состоит существо его политической экзистенции. Если у него больше нет способности или воли к этому различению, он прекращает политически существовать. Если он позволяет, чтобы кто-то чужой предписывал ему, кто есть его враг и против кого ему можно бороться, а против кого — нет, он больше уже не является политически свободным народом и подчинен иной политической системе или же включен в нее».

Логика консенсуса и сотрудничества в политике отражает непонимание политического. В интегральной, расширительной схеме толкования политического конфронтационная «логика» говорит о сущности и понимании политического. Когда же речь идет о модели сотрудничества и сосуществования, понимание утрачивается. При этом непонимание политического начинает играть особенную роль — оно усиливает конфронтационность ввиду неведения о диспозиции сил, незнания «своих» и «чужих», ввиду попыток выдвигать для тех и других одни и те же этические доводы, ввиду утраты представлений о ведущих политических субъектах и особенностях их функционирования.

К политическому мы должны отнести такие черты, которые объект нашего внимания приобретает в результате острого конфликта, непременно приобретающего публичное выражение, и доведенного до такой стадии, в которой этические претензии предъявляются уже не к идеям, а к личностям или политическим субъектам. Причем эти претензии выражаются на языке политических ценностей (национальное и антинациональное, государственное и антигосударственное; в ином идеологическом наборе — фобия и солидарность, авторитаризм и демократия и т. д.), действующем в сюжетно оформленной политической парадигме — политическом мифе.

Война — квинтэссенция политического. Можно сказать, что политика — всего лишь сублимированная война, что политика ищет иные методы уничтожения врага, когда запрещено применять открытое убийственное насилие. Только в кризисном обществе воинская служба становится аполитичной — поскольку нация забывает себя, утрачивая представление о собственных врагах. Если у нации нет врагов, то близится ее конец. А до того — конец армии. Вместе с тем, армия как институт является последним аргументом политики, единением нации, и в этом смысле в армии не может быть партийных страстей. Иначе партийная склока сломает государство, призванное ограничить открытое насилие и учредить политическое как таковое в рамках государства.

Напряженность противостояния производит политическое как только оппонирующие группы начинают добавлять в полемику этические оценки — это как раз и означает, что необходимая интенсивность противоположности достигнута, и аргументация уже работает не на понимание между оппонентами, а на противостояние. Но политика идет дальше — от этического неприятия противника к обвинению его в умственной неполноценности. Потом дело доходит и до физического отвращения к врагу — враг всесторонне безобразен и является как бы подделкой под человека. Разрешенный конфликт, выявивший победителя, возвращает противостоящим сторонам человеческие черты — победитель оказывается уже потому прав, что победил, поверженный вновь обретает человеческие черты уже потому, что был в состоянии противостоять победителю.

Политический враг

Понимание политического возникает именно вокруг оппозиции «мы» и «они», «свои» и «чужие».

Для древнегреческого философа Гераклита эти противоположности сближаются, как и все в природе — «враждебное находится в согласии с собой» (горячее охлаждается, влажное сохнет и т. д.). Поэтому невозможна негативная оценка столкновения между противоположностями. В социальном плане это означает, что исход войны всегда справедлив: «Война — отец всех, царь всех: одних она объявляет богами, других — людьми, одних творит рабами, других — свободными… Должно знать, что война общепринята, что вражда — обычный порядок вещей, и что все возникает через вражду и заимообразно».

«Свои» и «чужие» — наиболее фундаментальные понятия, которым не требуется никаких экономических или иных обоснований: «не в том смысле “чужие”, что они неприятны, а в том смысле неприятны, что “чужие”» (Б.Поршнев).

Именно на таком понимании построил свою концепцию политического Карл Шмитт. Он утверждает, что «специфически политическое различение, к которому можно свести политические действия и мотивы, — это различение друга и врага». «Смысл различения друга и врага состоит в том, чтобы обозначить высшую степень интенсивности соединения или разделения, ассоциации или диссоциации; это различение может существовать теоретически и практически, независимо от того, используются ли одновременно все эти моральные, эстетические, экономические или иные различения. Не нужно, чтобы политический враг был морально зол, не нужно, чтобы он был эстетически безобразен, не должен он непременно оказаться хозяйственным конкурентом, а может быть, даже окажется и выгодно вести с ним дела. Он есть именно иной, чужой».

Доводя эту мысль до конца и учитывая биологические и антропологические доводы, можно сказать, что политическое поведение есть в некотором смысле повторение моделей поведения, связанных с отношениями хищник-жертва в живой природе и тотемическими обычаями древних человеческих сообществ.

В этом смысле какие-либо разговоры о возможности «объективной» позиции в политике являются профанными или же сводят политику к иным формам жизнедеятельности — религии, праву, экономике и т. п. Напротив, «всякая религиозная, моральная, экономическая, этническая или иная противоположность превращается в противоположность политическую, если она достаточно сильна для того, чтобы эффективно разделять людей на группы друзей и врагов». «Если противодействующие хозяйственные, культурные или религиозные силы столь могущественны, что они принимают решение о серьезном обороте дел, исходя из своих специфических критериев, то именно тут они и становятся новой субстанцией политического единства».

Как отмечает Шмитт, политическое единство должно в случае необходимости требовать, чтобы за него отдали жизнь. В политике важным оказывается не самопожертвование ради «мы»-общности, а готовность к нему, наполняющее особой энергией поведение индивида, делающее его собственно политическим. Война как предпосылка сплачивает «мы»-группу и переопределяет любые основания ее организации в политические.

Народ как «мы»-группа, является политически независимым только в том случае, если он способен различать «друга» и «врага». Если такая способность утрачивается или передается некоей внешней силе (скажем, в химерной государственности — представителям иного этноса), то такой народ перестает существовать в качестве политического субъекта. Если какая-либо политическая сила стремится доказать, что у народа врагов нет или что именно такое состояние является желательным, то эта сила действует в пользу врагов народа, которые существуют не только в воображении, но и в реальной действительности.

Если в межличностном конфликте столкновение с врагом (в том числе и в экзистенциальной схватке по поводу нравственных ценностей) не предполагает его окончательного уничтожения, что снимало бы продуктивное противоречие, то в столкновении народа со своим врагом последний может быть только народом и только таким народом, противоречие с которым не может быть продуктивным. Враг народа должен быть обращен в «ничто», ибо ненависть к нему обезличена (Гегель). Только тогда народ может утвердить свой нравственный принцип.

Вместе с тем, массовость современной политики требует, чтобы экзистенциальное столкновение или дележ территории, имущества и социальных статусов происходил от имели «мы»-группы выделенными из нее активистами (или активистами, сформировавшими вокруг своей позиции «мы»-группу), которые структурируют стихийную референтность в «мы»-группе и отталкивание от «они». Для политического активиста, таким образом, наличествует прямая заинтересованность в «они», как в явлении, обуславливающем необходимость его профессии. Следовательно, «мы», стремящееся к небытию «они», оказывается в неявном противостоянии с собственными активистами, вынужденными по возможности регулировать референтность среди своих противников.

Как отмечает современный исследователь феномена политического А.И.Пригожин, «соперничество между представителями или выразителями разных групп строится на механизме взаиморефлексии. Это не означает прямого и непосредственного действия, направленного на достижение своих целей, а предполагает предвосхищение ожидаемых действий соперников, в результате чего конкретное решение может далеко отходить от цели, так как рассчитывается с учетом его воздействия на поведение соперников (если я так, то он эдак, поэтому я иначе…)».

Отсюда следует насколько важно сохранять образ врага, ввиду постоянного его размывания политическими технологиями представителей группы, от имени которой действуют политические активисты. Если «мы»-группа должна удерживать образ врага и постоянно воспроизводить энергетику вражды (вплоть до силового противостояния), чтобы оставаться политическим субъектом, то представляющие группу активисты лишь используют этот образ и эту энергетику для мобилизации группы и для достижения преимуществ в конкуренции по поводу захвата и удержания «политического капитала».

Размывание оппозиций

Ницше писал об этом: «Кто проанализирует совесть современного европейца, тот из тысяч ее моральных складок и скрытых уголков извлечет один и тот же императив, императив стадного страха: “мы хотим, чтобы наступил наконец момент, когда бы нам нечего было бояться!” Путь к этому моменту, стремление к нему, называется нынче в Европе и повсюду — прогрессом».

Между тем, опасность — то, что наполняет жизнь непередаваемым букетом ощущений. Она присутствует и в спорте, и в войне. Война для молодых и сильных людей является делом привлекательным именно в связи с ощущением опасности, страха смерти и волевых усилий по его преодолению. Повстанцы, камикадзе — это в большинстве своем вовсе не психически больные фанатики. Это люди, для которых образ врага слился с понятием мирового Зла, ради ущерба которому можно и нужно отдать свою жизнь. При этом Зло может обладать притягательностью именно в связи с ненавистью к нему.

Страх своего собственного страха сформировал в Западной цивилизации доминирующую политическую группировку, для которой образ врага заключен в источниках страха любых жестких оппозиций (то есть, собственно политических конфликтов). Главнейшим и легко обнаружимым образом становится образ национального государства. Государство как принцип устроения общества обобщает все страхи. А поэтому, как заметил Шмитт, «либерализм в типичной для него дилемме “дух/экономика” попытался растворить врага, со стороны торгово-деловой, — в конкуренте, а со стороны духовной — в дискутирующем оппоненте». «Правда, либерализм не подверг государство радикальному отрицанию, но, с другой стороны, и не нашел никакой позитивной теории государства (…); он создал учение о разделении и уравновешении “властей”, т. е. систему помех и контроля государства, которую нельзя охарактеризовать как теорию государства или как конструктивный политический принцип». «Из совершенно очевидной, данной в ситуации борьбы воли к отражению врага, получается рационально-конструированный социальный идеал или программа, тенденция или хозяйственная калькуляция. Из политически соединенного народа получается на одной стороне культурно заинтересованная публика, а на другой — частью производственный и рабочий персонал, частью же — масса потребителей. Из господства и власти на духовном полюсе получается пропаганда и массовое внушение, а на хозяйственном полюсе — контроль. Мораль, в свою очередь, тоже стала автономной относительно метафизики и религии, наука — относительно религии, искусства и морали и т. д.».

Действительно, если консерватизм, выделяя, «своих», как подданных государства, гарантирует им помощь в сложных ситуациях (например, помощь беженцам и вынужденным переселенцам), то либерализм все сводит к экономической категории риска, за последствия которого каждый должен отвечать самостоятельно.

Существенные успехи либеральной идеологии привели к одному — к частичной замене открытого политического противостояния наций на международной арене — закрытым (непубличным) противостоянием экономических корпораций и квазирелигиозных научных доктрин. Национальные предпочтения перешли из сферы политики в бытовую сферу и в субкультурные сообщества. Образ врага свелся к вялой и дегероизированной ксенофобии.

Между тем, и в западной социологии имеется существенно отличная от либеральной доктрины линия. Скажем, линия Пьера Бурдье, который называет борьбу партий «сублимированной гражданской войной», или Патрика Шампаня, утверждающего, что манифестация так или иначе является зародышем восстания, а сам смысл постоянных трансформаций уличных шествий (получивших, заметим, легитимный статус только во второй половине XIX века) состоит в том, чтобы не стать заученным ритуалом и подкрепить потенциально присутствующей возможностью мятежа и анархии внимание к определенной форс-идее (политическому мифу). Иначе говоря, лишаясь образа врага, манифестация перестает быть интересной обществу, лишаясь тем самым своего политического статуса и превращаясь в подобие карнавального шествия или парада.

В российской политической публицистике не раз с негодованием приводились слова большевистских и фашистских лидеров о возможности нравственности только в кругу политических единомышленников. Это негодование, само по себе свидетельствующее о наличии образа врага, всегда игнорирует тот факт, что либеральная доктрина отлична от критикуемых ею позиций лишь внешним лицемерием при строгом соблюдении правила: нравственность признается только в отношении «своих», к «чужим» она неприменима, у «чужих» нравственности нет. Именно таково было, например, отношение большинства западных политиков (да и широких общественных слоев) к атомной бомбардировке Японии в 1945, к событиям в Москве в 1993 году, к бомбардировкам Югославии в 1998…

Примеров «двойных стандартов» можно привести множество. Все они говорят о том, что образ врага никуда не исчез из реальной политики Запада, и только лицемерная риторика, ритуал политического диалога скрывают это обстоятельство и даже приводят к недоразумениям, связанным с наивными попытками правозащитников буквально трактовать нормы международного права.

Современная российская политология и философия политики, а вслед за ними и практика целого ряда политических группировок, в значительной степени следует либеральной концепции «деполитизации политики». Некоторых исследователей и политиков это приводит к критике исторического опыта собственной страны, в котором выискиваются причины войн и распрей, якобы свидетельствующих об особенностях русского народа. «Образ врага» переносится на русский народ, по отношению к которому целая плеяда политиков и ученых становится «внутренним хищником», не скованным какими-либо конвенциональными правилами, и моделирует отношения элита-народ по самоедской схеме хищник-жертва.

Экзистенция нации

Нация — ядро понятия политического, поскольку деполитизируясь нация мгновенно исчезает. Нация осуществляется только политически, чего не скажешь о государстве, которое способно существовать в формах самой унизительной зависимости — в условиях иллюзии суверенитета или все еще возможного суверенитета. Но в то же время государство сохраняет потенциальную возможность нации, превращения подданства в гражданство. Поэтому в иерархии понятий государство ниже нации, но выше всех прочих политических институтов.

Макс Вебер определял нацию через специфическое единство, «данную в чувственности общность», выраженную в стремлении к собственному государству. Данное определение отталкивается от цели, а не от состояния. При этом цель возникает из жесточайших схваток не на жизнь, а на смерть, в которых рождаются общие воспоминания, подчас более существенные, чем культура и язык. Напротив, язык, культура, общие этические нормы вытекают из общей политической судьбы.

Этические нормы могут стать элементом политики, будучи используемы противостоящими политическими группами. Но сами по себе этические нормы — достояние нации. Ими создаются рамки политики, в которых неизбежная конфронтация групп не разрушает национального единства. Если же исключить понятие нации, этические нормы оказываются формой деполитизации мышления и разложения политической прагматики — они заставляют уступать абстрактным соображениям, позволяя человеку оставаться сиюминутно порядочным, но отстраняясь при этом от последствий своей «порядочности» для нации. Последовательно проведенная политическая философия индивидуальной свободы всегда доходит до осуждения нации. И это снова подталкивает нас к тому, чтобы понимать политическое именно через нацию.

Лишение человека памяти в потоке ежедневных новостей («утренняя газета заменяет утреннюю молитву») не дает ему сформировать образ врага, понять политику как противостояние добра и зла, как схватку с врагом нации. И тем самым человек перестает быть свободным — он отрешен от выбора добра и зла в своей частной жизни, исключается из коллективной воли нации, перестает быть человеком политическим. А это значит, что он позабывает и свой род, который он должен продолжить до конца времен, отражая агрессию врагов.

Хайдеггер говорит об экзистенции нации в национальной революции, которая становится фундаментальным политическим фактом (аналогичным факту чрезвычайного положения, которым государство утверждает свой суверенитет — по Шмитту). Причем это не значит непременной войны, но значит решительное избавление от диктата «чужого», которое в общей перспективе так разграничивает нации, что они могут жить в вечном мире. Война остается как возможность, вероятная перспектива, к которой надо быть готовым, чтобы не исключить себя из политики. Экзистенция нации — это прорыв к собственной сущности, сбрасывание с себя «чужого» и обретение свободы. Только таким образом может возникнуть и весь прочий комплекс этических понятий в политике — через волю нации, решимость сделать выбор и стать «мы», направив этические аргументы против «они».

Частная экзистенция ко всему этому имеет самое малое отношение. Как пишет Шмитт, «если граждане некоего государства заявляют, что у них лично врагов нет, то это не имеет отношения к вопросу, ибо у частного человека нет политических врагов». То есть, враги у нации остаются, а человек просто вне политики — он не участвует в противостоянии групп и никаким группам не интересен.

Отрицание нации в угоду частной свободе носит, бесспорно, политический характер и отражает вполне определенный проект будущего человечества — это федералистский проект, согласно которому национальные сообщества надо сначала полностью раздробить, а потом предоставить атомизированным индивидам самопроизвольно (а на самом деле — в соответствии с настойчивыми советами современных гуманистов) ассоциироваться, забыв о нации.

Национализм как восстановление оппозиций

Примером деполитизированного политолога, одну работу которого мы разберем в качестве яркого примера, является Марк Рац, замдиректора Института стратегических оценок, страстно приверженный «учению» Вацлава Гавела о патриотизме (см. его статью в «Независимой газете» 04.01.2000).

Рац, проповедуя либеральное самоедство для России, объявляет лозунг «Россия для русских» откровенно фашистским, а его смягченные и завуалированные формы особенно опасными. К последним Рац отнес идеи славянского братства, «русской партии», требование, чтобы президентом России был русский, то есть, все возможные интегративные «мы»-концепции.

Рац пишет: «В одномерно-этническом и многомерном понятии Родины сталкиваются два принципиально разных подхода к различению “наших” и “не наших”, “своих” и “чужих”. В первом случае “нашим” человек оказывается физиологически: по факту рождения от русских (славянских) родителей. Ему не дано выбирать. Точно так же небогат выбор “инородца”: родившись в России, он обречен оставаться гражданином низшего сорта либо уехать. Во втором случае гражданин свободен в своем выборе: родившись в России, он волен сознательно принять или отвергнуть российское гражданство независимо от своего происхождения. Принятие того или иного гражданства, выработка того или иного отношения к своей Родине оказываются результатом самоопределения человеческой личности. Соответственно в первом случае мы и получаем империю, тюрьму, а во втором — федерацию, сообщество свободных людей, объединяемых не только и не столько этнической принадлежностью, сколько множеством связей и отношений, стоящих за гавеловским понятием Родины».

Для них империя — всегда тюрьма, а измена Родине — реализация свободного выбора гражданства. Обязанность русского быть русским они считают ущемлением достоинства. Такие, как Рац, действительно самоопределяются как «граждане низшего сорта», потому что отстаивают свое право на измену. Если бы они вели себя иначе, кто бы поставил бы им на вид их «инородство»? Их бы все считали русскими — вот и все. Но им этого не надо, им нужно отстоять такой «патриотизм», который не обременителен и может быть всегда отброшен в угоду личным интересам.

Вот еще одно достижение последователя истерического антифашизма: «Власть языка по большому счету сильнее, чем любая власть, доступная людям. Но богатство культуры при наличии общего языка достигается за счет ее многообразия. И тогда уже нужны не русификаторские, унифицирующие усилия, а, наоборот, забота о воспроизводстве и развитии языков и культуры малочисленных народов, соцветие которых и составляет при таком подходе главное богатство России (а не угрозу ее распада, как в имперском варианте). Патриотизм в рамках права не может быть национальным в этническом смысле. Либо мы будем патриотами России, где живут представители десятков национальностей, либо мы будем русскими (славянскими) национал-патриотами со всеми вытекающими отсюда последствиями».

Их культура — это смесь местных сельских суеверий с западнической антикультурой, смесь варварских обычаев неучей и правом этих неучей возбуждаться порнографией и удовлетворяться пошлостью. Рац хочет именно этого воспроизводства в ущерб русской культуре и русскому языку. Он втолковывает, что империи распадаются, а вот химерные федерации — нечто стабильное на века. Это ложь. Рац проповедует распад, уничтожение России, он стоит на страже интересов жалкой, но особо сплоченной и подлой кучки этно-сепаратистов, которые тоже будут выдавать себя за «патриотов», потому что их патриотизм вписывается к гавеловскую концепцию.

Особое раздражение вызывает у либеральных теоретиков национальный романтизм: обращение к древним символам и культам, трансформация ритуалов и праздников; введение новых печатных готических шрифтов, создание нового монументального архитектурного стиля, восстановление духовных ценностей на основе древнегерманских саг, мистицизм, связанный с реинкарнацией далеких предков, восстановление древних правовых норм и пр. Между тем, с точки зрения доктрины национального возрождения германской нации, все это — безусловный позитив.

Аргументом против национального романтизма является довод о том, что он является наследием Средневековья, которое, как считается, было эпохой мракобесия и тирании. Например, российский исследователь этнических статусов М.В.Савва пишет: «Целью такого возвращения Германии в средневековье было создание монолитного закрытого общества, ориентированного на борьбу с иноэтничным врагом любыми средствами». Иначе говоря, речь идет о том, что возвращение Германии в Средневековье становится способом борьбы с врагом. Савва считает, что этот враг безусловно определялся как иноэтнический. Но это верно лишь отчасти, поскольку этническая принадлежность связывалась с причинами антинациональной позиции, но никогда не становилась ее оправданием. То есть, на первом месте все-таки стояли интересы национальной элиты, а не кровно-родственная солидарность. Соответственно, и возвращение к Средневековье вовсе не означало погружение в родовые мифы более ранних времен. Действительно, несмотря на явное использование целого ряда элементов средневековой культуры (прежде всего, идеи иерархии), в целом Германия сохранила в высшей степени современную науку (физику, химию, биологию, философию, антропологию и др.), что закрепляло страну на передовых рубежах технического прогресса.

Честные исследователи, конечно же, дают вполне удовлетворительные формулировки, связанные с этническими статусами и идеологическими позициями национализма. Одно из них мы приведем для того, чтобы продемонстрировать, чего боятся либералы, и что совершенно естественно для консервативного мышления.

В книге В.А.Барсамова «Этнонациональная полтика в борьбе за власть: стратегия и тактика общенациональной смуты» фиксируются основные положения национализма:

1. Этносы и нации — естественные, реально существующие феномены, развивающиеся с давних времен (поддержка племенной /примордиалистской/ теории наций). История предстает как преимущественно национальная борьба народов за свое освобождение от других народов, государств, врагов и т. д. — поработителей.

2. Для националиста его этническая группа — всегда нация. Национальная (этническая) общность выше всех других общностей. Национальное всегда выше социального.

3. Национальное выше индивидуального и личностного. Для националиста нация представляет всегда единое и неделимое целое.

4. Национальное, этническое выше государства. Важно будущее народов, а не государств.

5. Основа этнонационального движения — этнонациональное самосознание (дух), которое то дремлет, то просыпается.

6. Есть основания считать один народ выше другого (первый имеет все права или больше прав), по крайней мере, на данной территории. Земля, ее богатства, материальные ценности имеют национальную принадлежность. Коренной народ, независимо от его численности, имеет право быть хозяином своей земли и собственной судьбы.

7. Проблемы своего народа — это реальные проблемы. У соседнего народа проблемы совсем незначительные и не решены по причине его собственной лености, глупости, бездеятельности… Свои требования справедливы и правильны (и отвечают общемировым тенденциям), «их» — несправедливы и претенциозны (и не отвечают историческим тенденциям).

8. Только «собственное» национальное (читай «этническое») государство может обеспечить достойные условия проживания народу.

9. Другие этнические группы на этой территории должны поддержать, согласиться или подчиниться и признать право коренного народа или быть изгнаны как чужаки, не имеющие прав, или уничтожены.

10. Этнический национализм основывается на фиксации групп избранного («коренного», более полноценного, справедливого, высшего…) и групп низшего, второго порядка. Национализм рассматривает проблему сквозь призму «мы» и «они»: «хорошие» и «плохие», «справедливые, терпеливые и отважные…» и «несправедливые, злые…».

11. Для националистов свойствен своеобразный этнонациональный гилозоим, согласно которому этнические группы чувствуют, страдают и живут, то есть практически одушевлены, совсем как люди. Для них характерно сводить личность к нации и нацию к личности. Националист отождествляет себя полностью с нацией и живет во всех исторических временах и пространствах, где, по его мнению, присутствовала его нация.

Национализм, исходя из данных признаков, бесспорно позитивное явление — он опирается на природное родство, склонен инвертировать это родство в политическое единство, ставит это единство выше групповых социальных интересов, выше властных институтов и т. д. Возможны, конечно, и негативные интерпретации, когда национализм заявляется неадекватно — скажем, ошибается в определении родства, исторической укорененности на данной территории, вступает в столкновение с нациями, имеющими не менее прав на данную территорию, но более развитых и соучаствовавших в этногенезе данной народности и т. д. В любом случае, мы в состоянии отличить национализм великой нации от неадекватных претензий на национализм со стороны этнической интеллигенции, подзуживающей национальности, обладающие разве что фольклорным своеобразием, у бунту против заведомо более мощного политического и родового единства. Разумеется, когда национализм носит государственный характер, он ведет страну к процветанию, когда же этими мировоззренческими установками начинают пользоваться представители национальных меньшинств, то возникает явление этно-шовинизма, возникает смута.

В России государственнический национализм может проявляться только у русских. Именно этого боятся наши либералы-антифашисты. Они склонны сквозь пальцы смотреть на этнонацизм в Татарии, Башкирии, Якутии, Адыгее, Мордовии и т. д., не возражают против использования указанных выше принципов этно-сепаратистскими группировками, но когда доходит до проявления русского национального самосознания, они дают этому явлению самые уничижительные характеристики, отождествляют русских националистов с гитлеровскими фашистами.

Если в Европе крайне мало знают об условиях России, в которой именно либеральная идеология возбудила этнические меньшинства к борьбе за односторонние преимущества (и такие преимущества инородческими элитами уже получены), то со стороны российских «антифашистов» мы должны видеть злонамеренную ложь. Они не собираются возражать против особых статусных позиций у «титульных» народностей наших «внутренних республик». А вот силам, которые говорят об особой роли русских в создании России и защите российской государственности, все время навязывают нечто «ультранационалистическое».

Время борьбы

Либерализм понимает свободу как явление экономическое, распространенное на все прочие сферы жизни. В результате, якобы, происходит освобождение индивидуума от государства — те же марксистская мечта о «царстве свободы». Не случайно формальное равенство (по норме закона) и реальное преимущество худших представителей общества (по норме либерального режима) становится дополнением к принципу свободы.

Либералы говорят, что наши права заканчиваются там, где начинаются права другого. В действительности их права (людей с либеральным типом мышления) ничем не ограничены, потому что не имеют под собой нравственной основы и переведены на почву экономических калькуляций «выгодно — не выгодно». Консерваторы говорят, что свобода индивидуума — это обман, действительно свободным может быть только органическое социальное единство, а свобода личности — ничто перед свободой и задачами развития нации. Либералы ради свободы одного готовы пожертвовать свободой государства, а значит — свободой и достоинством многих. Консерваторы готовы предоставлять отдельной личности дополнительные возможности только в меру служения общим интересам.

Для либерала государство — первый враг, а содержание истории видится как непрерывная борьба личности против государства. «Золотой век» для либерала — не век расцвета культуры, а век распада и разложения. Десятилетка ельцинизма для либералов — самое счастливое время. Для консерватора это катастрофа. Либерал радуется краху Римской Империи, Российской империи («тюрьма народов»), СССР («империя зла»); консерватор сопротивляется разрушению государства. Либералам нужны великие потрясения, консерваторам — великая Россия.

Исследователь консерватизма XIX века Карл Манхейм писал: «Консерватизм и либерально-буржуазная мысль — это не готовые системы, а способы мышления, непрестанно подвергающиеся изменениям. Консерватизм хотел не только мыслить иначе, чем его либеральные противники, он хотел, чтобы само мышление было иным, и именно этот импульс был дополнительным фактором, приведшим к возникновению новой формы мышления».

Манхейм отмечает, что консерватизм во всем противостоит либеральной идее естественного права, которая основана на доктринах «естественного состояния», общественного договора, суверенитета народа и доктрине неотъемлемых прав человека (жизнь, свобода, собственность, право сопротивляться тирании и т. д.). В методологическом плане либеральный стиль мышления порождает:

1) рационализм как метод решения проблем;

2) дедуктивное следование от одного общего принципа к конкретным случаям;

3) постулат всеобщей правомочности для каждого индивидуума;

4) постулат универсальной применимости всех законов для всех исторических и общественных общностей;

5) атомизм и механицизм: составные целостности (государство, право и т. д.) конструируются из изолированных индивидуумов или факторов;

6) статическое мышление (правильное понимание считается самодостаточной, автономной сферой, независимой от влияния истории).

Метод консервативного мышления, напротив, основан на:

1. первенстве понятий История, Жизнь и Нация в сравнении с понятием Разум;

2. представлении об иррационализме действительности, противостоящем дедуктивным наклонностям школы естественного права;

3. введении понятия общественного организма и значимости его актуальных состояния в противовес либерально-буржуазному убеждению, что все политические и социальные инновации имеют универсальное применение. Либерал анализирует и изолирует различные культурные области: Закон, Правительство, Экономику; консерватор стремится к обобщающему и синтетическому взгляду;

4. формировании понятия целого, которое не является простой суммой его частей (государство — не сумма индивидов), в противовес конструированию коллективного целого из изолированных индивидуумов и факторов;

5. утверждении динамической теории Разума — движение Жизни и Истории представляет Разум и его нормы как меняющиеся и находящиеся в постоянном становлении.

Качества либерального типа мышления ярко выделил Эрнст Юнгер. Либеральный прогрессизм в его анализе выглядит у него как «рационализм» трусливого индивида, отстаивающего обветшалые ценности XIX века — века торжества идей Просвещения на европейском полуострове — ценности договора, который спасает от борьбы и, в то же время, может быть расторгнут в удобное время, когда партнер оказывается не способным к нападению: «…опасное предстает в лучах [бюргерского] разума как бессмысленное и тем самым утрачивает свое притязание на действительность. В этом мире важно воспринимать опасное как бессмысленное, и оно будет преодолено в тот самый момент, когда отразится в зеркале разума как некая ошибка.

Такое положение дел можно повсюду детально показать в рамках духовных и фактических порядков бюргерского мира. В целом оно заявляет о себе в стремлении рассматривать зиждущееся на иерархии государство как общество, основным принципом которого является равенство и которое учреждает себя посредством разумного акта. Оно заявляет о себе во всеохватной структуре системы страхования, благодаря которой не только риск во внешней и внутренней политике, но и риск в частной жизни должен быть равномерно распределен и тем самым поставлен под начало разума, — в тех устремлениях, что стараются растворить судьбу в исчислении вероятностей. Оно заявляет о себе, далее, в многочисленных и весьма запутанных усилиях понять жизнь души как причинно-следственный процесс и тем самым перевести ее из непредсказуемого состояния в предсказуемое, то есть вовлечь в тот круг, где господствует сознание.

В пределах этого пространства любая постановка вопроса художественной, научной или политической природы сводится к тому, что конфликта можно избежать. Если он все-таки возникает, чего нельзя не заметить хотя бы по перманентным войнам или непрекращающимся преступлениям, то дело состоит в том, чтобы объявить его заблуждением, повторения которого можно избежать с помощью образования или просвещения. Такие заблуждения возникают лишь оттого, что не всем еще стали известны параметры того великого расчета, результатом которого будет заселение земного шара единым человечеством, — в корне добрым и в корне разумным, а потому и в корне себя обезопасившим».

Трусливому индивиду-бюргеру Юнгер противопоставляет тип — личность, идентифицирующую себя не индивидуальными отличиями, а признаками, лежащими за пределами единичного существования. Тип соответствует иному времени — времени борьбы: «Изменилось и лицо, которое смотрит на наблюдателя из-под стальной каски или защитного шлема. В гамме его выражений, наблюдать которые можно, к примеру, во время сбора или на групповых портретах, стало меньше многообразия, а с ним и индивидуальности, но больше четкости и определенности единичного облика. В нем появилось больше металла, оно словно покрыто гальванической пленкой, строение костей проступает четко, черты просты и напряжены. Взгляд спокоен и неподвижен, приучен смотреть на предметы в ситуациях, требующих высокой скорости схватывания. Таково лицо расы, которая начинает развиваться при особых требованиях со стороны нового ландшафта и которая представлена единичным человеком не как личностью или индивидом, а как типом».

Новый образ мира, который в течение ХХ века лишь утратил наиболее яркие видимые элементы, показывал не размывание противоположностей, а обострение их непримиримости. Террор чеченских боевиков в России и теракты арабских смертников в США — яркий тому пример.

Необходимо почувствовать тотальность войны и новых ее методов. Тот же Юнгер с его концепцией тотальной мобилизации прекрасно понимал, что война затрагивает всех — даже тех, кто стремится обособиться от нее, быть непричастным и невинным. Тот, кто пытается ускользнуть от войны, превращается из способного к самообороне бойца в добычу смерти — из воителя в жертву, которая даже не в силах понять причины и источника своей муки или гибели.

Юнгер, подобно Карлу Шмитту, видел в политизации всех сторон жизни обострение противоречий, которые доходят до применения новых видов оружия. Прежде всего тех, которые направлены не на уничтожение отдельного солдата — пусть и в огромном количестве — а на создание целых «зон уничтожения». Высшей фазой развития этого типа оружия в конце ХХ века оказались вовсе не ядерные арсеналы, а информационные методы уничтожения противника как противостоящего типа.

Юнгер в заключительном фрагменте «Тотальной мобилизации» пишет, что возникли методы принуждения, более сильные, чем пытки: «…они настолько сильны, что человек встречают их ликованием. За каждым выходом, ознаменованным символами счастья, его подстерегают боль и смерть. Пусть радуется тот, кто во всеоружии вступает в эти места».

Образ врага является неотъемлемым элементом политической практики и политической теории (шире — политической культуры), обусловленным неустранимостью определенных биологических и социальных механизмов, постоянно действующих в человеческих сообществах. Сознательное размывание «образа врага» может свидетельствовать только о применении стратегии разрушения защитных механизмов определенного сообщества и обеспечения преимуществ других сообществ, «естественное» следование тем же путем означает утрату политической субъектности.

Глава 2. Расовый детермизизм

Антропологическая наука прекратила свое развитие как часть целостного подхода к проблемам человека вследствие ухода от практических задач, которые казались актуальными в первой половине ХХ века, а во второй половине того же века попали в тень после денацификации, охватившей ведущие страны мира. Общество, ужаснувшееся войне с фашизмом, испугалось и тех научных разработок, которые велись при Гитлере или чем-то на них походили. В СССР испугались даже генетики. Антропология отошла на второй план и разделилась на экспериментальную науку с непонятными целями и задачами и беспочвенное философствование — умствования о «человеке вообще».

Конец ХХ века дал повод к тому, чтобы философия и экспериментальная антропология начали искать точки соприкосновения. Но за прошедшие десятилетия появилась генерация ученых, которые этому готовы противостоять, поскольку страшатся конечных выводов и применения знания к жизни. Они не хотят обобщать и делать выводы вне рамок своих узких тем. При этом обширные экспериментальные результаты оказываются обработанными негодными методами. Конечные заключения не превращаются в принципы, на основании которых можно было бы делать выводы о взаимодействии, конфликтах и союзах разных племен и народов. А ведь именно это — проблема для ведущих стран, для Европейского человечества, которое на наших глазах смывается миграционными потоками и фиктивными «культурами».

Ключевой момент, в котором соединяются политическая философия и экспериментальная наука — понимание единства биологического и социального, телесного и духовного. Это единство позволяет применять к исследованию человека природные закономерности, помня при этом об очевидной «аниприродности» или «внеприродности» человека как существа духовного. Дух может слабеть, и тогда на первый план выходит физическая реальностью. Целый ряд методик, разработанных для анализа биологических объектов, могут быть сомнительными или, по крайней мере, требующими серьезной адаптации к нуждам антропологии. Именно адаптации, а не ликвидации, не полного отделения проблем социологии, этнологии от биологических закономерностей. Антропология, уклоняясь от философского и социального анализа, утрачивает представления о своих конечных ориентирах, превращаясь из очевидно прикладной науки в увлечение для сектантов. Социология, отказываясь знаться с антропологией, теряет фундамент и превращается в отвлеченное умствование, не применимое ни к одному конкретному народу.

Телесность и духовность

Вопреки глупым поискам бестелесной духовности мы должны опереться на интеллектуальное наследие наиболее выдающихся русских философов ХХ века — таких как А.Ф.Лосев, который писал: «Чистое понятие должно быть осуществлено, овеществлено, материализовано. Оно должно предстать с живым телом и органами. Личность есть всегда телесно данная интеллигенция, телесно осуществленный символ. Личность человека, напр., немыслима без его тела, — конечно, тела осмысленного, интеллигентного, тела, по которому видна душа. Что-нибудь же значит, что один московский ученый вполне похож на сову, другой на белку, третий на мышонка, четвертый на свинью, пятый на осла, шестой на обезьяну. Один, как ни лезет в профессора, похож целую жизнь на приказчика. Второй, как ни важничает, все равно — вылитый парикмахер. Да и как еще иначе могу я узнать чужую душу, как не через ее тело? Даже если умрет тело, то оно все равно должно остаться чем-то неотъемлемым от души; и никакого суждения об этой душе никогда не будет без принимания в расчет ее былого тела. Тело — не простая выдумка, не случайное явление, не иллюзия только, не пустяки. Оно всегда проявление души, — след., в каком-то смысле сама душа. На иного достаточно только взглянуть, чтобы убедиться в происхождении человека от обезьяны, хотя искреннее мое учение этому прямо противоречит, ибо, несомненно, не человек происходит от обезьяны, но обезьяна — от человека. По телу мы только и можем судить о личности. Тело — не мертвая механика неизвестно каких-то атомов. Тело — живой лик души. По манере говорить, по взгляду глаз, по складкам на лбу, по держанию рук и ног, по цвету кожи, по голосу, по форме ушей, не говоря уже о цельных поступках, я всегда могу узнать, что за личность передо мною. По одному уже рукопожатию я догадываюсь обычно об очень многом. И как бы спиритуалистическая и рационалистическая метафизика ни унижала тела, как бы материализм не сводил живое тело на тупую материальную массу, оно есть и остается единственной фигурой актуального проявления духа в окружающих нас условиях».

По данным, приводимым Б. Поршневым, удельный расход энергии для человека примерно в пять раз выше, чем для лошади, собаки или коровы. Из этого можно сделать вывод, что человек тратит энергию на «мышечное мышление» — микродвижения мышц, которые, вероятно, создают мышечные формы образов, мышечную память. Духовных переживаний нет без образов, а образов нет без телесных трепетов, ритмы которых своеобразны и подвержены влиянию не только внешнего «экстерьера», но и заложенных от рождения внутренних и мелких «конструкциях» тела.

Перед лицом Божиим, действительно, нет «ни эллина, ни иудея», но в земном существовании и эллин, и иудей, и русский есть. Смешно было бы утверждать обратное. Но совсем не смешно, когда обратное выдается за богоугодную цель, которая в действительности есть вавилонский блуд.

Один из наиболее глубоких русских мыслителей о. Сергий Булгаков писал: «абстрактных, космополитических всечеловеков, из которых состоит абстрактное же всечеловечество, вообще не существует; в действительности оно слагается из наций, а нации составляются из племен и из семей». Вместе с тем, по мысли Булгакова, «Отечество — есть только расширенная форма отцовства и сыновства, собрание отцов и матерей, породивших и непрерывно порождающих сыновство». Булгаков продолжает свою мысль так: «Эта идея нации как реального, кровного единства, получила практическое выражение на языке Библии (впрочем не в ней одной) в том, что племена и нарды здесь обозначаются, как лица, по именам их родоначальников или вождей (имена колен Израилевых, Ассур, Моав, Гог и др.), и эта персонификация национальностей, конечно, не есть только художественный образ или способ выражения, но подразумевает определенную религиозную метафизическую идею».

Иными словами, Отечество не мыслимо без телесных параметров, без памяти предков, без кровного родства. Не может быть никакой души нации, если тело нации не сформировано, не спаяно кровными связями. Точнее, в изуродованном национальном теле не может быть здоровой, просветленной национальной души. Чем чище кровь, тем чище дух и яснее мировоззрение.

Замечательный русский философ Н.Федоров в своей «философии общего дела» определил воскресение отцов как главную задачу христианской цивилизации. Эта глубокая религиозная мысль не ограничивается одним лишь православным символом веры, в котором многие близорукие интеллектуалы видят лишь повод для пассивного ожидания апокалиптических времен. Федоров говорит о соработничестве Богу — о подготовке к реальному, материальному воскресению телесной оболочки души.

Федоров формирует представление о фундаментальной цели человечества, указывая на ограниченность Ветхого завета — в десяти заповедях нет заповеди о любви к детям, к жене, как нет заповеди и о любви к самому себе. Последнее Федоров считает способом охранить дар жизни, которым обычно не дорожат. Иными словами, речь идет о разумном личном эгоизме — поддержании здоровья тела и души, а также о любви к своим родовым связям — прежде всего к семье — детям и родителям.

Федоров отмечает: «Любовь к детям увеличивается преимущественно продолжительным трудом воспитания. Дети для родителей не только плод их рождения, но и их труда, забот и проч. Любовь же детей к родителям не имеет таких сильных побуждений. Поддержание угасающей жизни родителей не может усилить любовь к ним, как дело отчаянное. Вот почему нельзя ограничивать долг к родителям одним почтением. Христианство устраняет этот недостаток ветхозаветной заповеди, превращая дело отчаянное в дело упования, надежды, в дело воскрешения, и из долга воскрешения выводит самый долг к детям. Дети — надежда будущего и прошедшего, ибо будущее, т. е. воскрешение, есть обращение прошедшего в настоящее, в действительное. И любовь братская может получить твердую основу только в воскрешении же, ибо только оно объединит каждое поколение в работе для общей цели; и чем ближе к ней будет подвигаться эта работа, тем более будет усиливаться братство, ибо воскрешение есть восстановление всех посредствующих степеней, кои и делают из нас, братии, единый род, уподобляя наш род тому неразрывному единству, в котором пребывает Отец, Сын и Св. Дух. Если наш род распался и мы обратились в непомнящие родства народы и сословия, и если тот же процесс распадения продолжается внутри самих народов, сословий и отдельных обществ, то причину этого явления нужно искать в отсутствии, в недостатке прочной основы, т. е. общей цели и общей работы; а иной высокой цели, естественной, невыдуманной, неискусственной, кроме воскрешения отцов, или восстановления всеобщей любви, нет и быть не может. Итак, долг воскрешения, или любовь к отцам, и вытекающая отсюда любовь братии, соработников (разумея оба пола), и любовь к детям как продолжателям труда воскрешения — этими тремя заповедями и исчерпывается все законодательство».

Заметим, что Федоров далек от соединения всех отцов в одно безнациональное стадо. Он до того ясно видит расовые различия, что даже предлагает не только светскому государству, но и церковному воспитанию ведение психофизиологических дневников каждым человеком. Это занятие в силу высочайшей важности наследственности, Федоров определяет как священное. Право на сохранение своего генотипа в будущем — это право на реальное бессмертие, право на воссоздание телесной оболочки души в Царствии Божием.

У Федорова мы ценим и утверждение, что власть, «представляющая интересы лишь одного поколения, заботящаяся об одних материальных выгодах, не может иметь нравственной основы». В этом плане современная российская власть абсолютно безнравственна — ей нет дела до сохранения и размножения русского народа.

Материальный носитель физического бессмертия в человеческих организмах сохраняется из поколения в поколение — это генетический код. Но беда в том, что этот код может быть расшифрован только в том случае, если не портить его «шумами» бесконтрольных смешений. Если же кровосмешение порождает в системе кодировки «турбулентный хаос», это означает уничтожение памяти о предках, вверивших своим неразумным потомкам главную драгоценность — свое бессмертие. Метисация — по сути дела выведение новых племен, которым не жалко древних цивилизаций и всей предшествующей человеческой истории. Вслед за телесной памятью они уничтожают и представление о божественном — души их прародителей обречены на вечные мытарства.

Федоров писал, что следование естественному в человеке в понимании Руссо может довести его (человека) до того, что он станет ходить на четвереньках. В сравнении с животным царством человек противоестественен, ибо наделен разумом. «Естественное» следование биологической похоти, «естественное» кровосмешение, действительно, может довести человечество до животного состояния — до разрыва и забвения родовых связей, до надругательства над национальным телом и памятью отцов. В этом смысле национальное правосознание носит охранительный характер по отношению к телесной оболочке души, а значит — обороняет человеческое от животного.

Антропологическое помутнение и биологический детерминизм

Переоценка ценностей в западной социологии привела к доминированию диких, методологически абсолютно несостоятельных антропологических теорий.

Иные публицисты стремятся доказать, что люди генетически друг от друга отличаются меньше, чем особи шимпанзе из одного стада. При этом утверждается, что около 90 % генетических различий между индивидуумами — это различия внутри популяции, а на расовые особенности приходится меньше 10 %. В то же самое время геном человека и шимпанзе идентичны на 98,4 %. То есть, если рассматривать людей и шимпанзе совместно, то, выходит, шимпанзе растворятся среди людей и впишутся в их генетическое разнообразие даже на уровне популяций. Абсурдность этого вывода очевидна, поскольку мы без труда отделяем себя визуально не только от шимпанзе, но и от представителей других неродственных нам рас.

Забвение расы приводит ученых к абсурдным суждениям и интерпретациям данных. Так, увлечение черепным указателем при анализе краниологических данных совершенно смешало расовый ландшафт. Это происходит потому, что не берется во внимание тот факт, что только физиогномические параметры становятся социально значимыми, а черепной указатель совершенно не влияет на социальные механизмы отбора — взаимоотношения «свой/чужой», брачные стратегии и т. д.

Несовпадение геногеографических и расовых ландшафтов вводит иных исследователей в ступор. Между тем достаточно понять, что не все генные параметры предопределяют расовые различия, а только малая часть, и тогда все вопросы снимаются. Увы, соответствующие корреляции до сих пор не просчитаны — в силу запретов, связанных со своеобразной политкорректностью, ставшей правилом жизни в угоду невеждам или лукавцам, скрывающим то, что им невыгодно.

Приведем несколько примеров этого антропологического помутнения, случившегося с современной наукой.

Франц Боас исследовал уровень интеллекта детей эмигрантов, прибывающих в Америку из кризисных регионов, и пришел к выводу, что их способности при достаточном питании ничуть не ниже способностей благополучных детей североевропейцев. Мало того, что этот вывод сделан всего лишь из измерения размеров головы, он привел и вовсе к нелепому заключению: мол, равенство в интеллекте делает попытку сохранить чистоту белой расы посредством антииммиграционных или евгенических мер бессмысленной. Но ведь Боас не изучал метисов! Это обстоятельство делает все его «выводы» совершенно ненаучными и заданными определенной идеологической позицией: от принципа терпимости к расовым различиям эта позиция требует перехода к ксенофилии и тотальной метисации.

Нейрофизиолог Антонио Дамасио, изучавший поведение пациентов с нарушениями лобных долей головного мозга пришел к своеобразному выводу о том, что разум помечает соматическими маркерами нормы и правила, которые ранее устанавливались из рационального расчета. Таким образом, Дамасио определил «железный закон» убывания рациональности и создал миф об изначально тотальной рационализации поведения человека. На самом деле мысль о соматических маркерах является всего лишь простым доводом об эмоциональном закреплении успеха, привязанность к которому вовсе не требует рациональных рассуждений о выгоде. Социум создает подкрепление определенным видам поведения. Либералам же надо как-то объяснять существование общества, составленного из индивидов. Вот они и приписывают человеку тотальную рациональность, а эмоциональную общность выводят как побочный продукт эгоистических целей, скрытых за, будто бы, носящими вторичный характер нравственными нормами.

В последнее время появляются совершенно нелепые «исследования». Бразильские и португальские ученые выступили с удивительным заявлением: по их мнению, по генам человека нельзя с точностью определить его расу (Гены расу не определяют. Би-би-си, 17 декабря 2002). А точнее, по их мнению, рас с биологической точки зрения не существует вовсе. Сравнив генотипы потомков выходцев из Португалии и потомков выходцев из Африки, ученые пришли к выводу, что никаких различий нет. Притом, что различия в цвете кожи, форе губ и носа были очевидны. То есть, при всем внешнем разнообразии две группы бразильцев оказались генетически почти идентичными. В этом «почти» и скрывается «дьявол». Когда ученые мужи говорят, что у исследованных ими людей, относящих себя к белой расе, в среднем присутствуют 33 % генов, характерных для людей, предки которых были североамериканскими индейцами, и 28 % генов, характерных для африканцев, мы можем указать, что они не понимают ценности тех или иных генов. Минимальные отличия — скажем, даже в одном гене — могут давать колоссальные различия в фенотипе! Человеческие особи отличаются между собой одним нуклеотидом из тысячи. Причем большая часть этих различий приходится на некодирующие участки ДНК. При одном отличии на 30 нуклеатидов мы уже встречаемся с обезьяной. Тут не скажешь: «Подумаешь, 3 % отличий»!

Заказ на фиктивные исследования был всего лишь средством разжечь вражду, стимулируя белых бразильцев требовать приема на работу по квотам, предусмотренным для афробразильцев — мотивируя это тем, что физиономические характеристики ни о чем не говорят, а генетика показывает, что у них есть африканские предки. С тем же успехом можно было предоставить право использовать эти квоты шимпанзе, крысам и даже червям.

Фрэнсис Фукуяма, стремящийся понять механизмы спонтанного порядка в обществе, прямо указывает на то, что биологический подход в антропологии был дискредитирован нацизмом, но в не меньшей мере вытесняется из науки и принципом культурного релятивизма, согласно которому нет никаких объективных факторов, чтобы оценивать ту или иную культурную практику. Нельзя не согласиться с этим выводом, но поправить его следует. Биологические факторы, безусловно, воздействуют на социальный порядок, но не в качестве спонтанных условий. Они как раз являются наиболее стабильными и предопределяют уровень стабильности социум. Кризис социума свидетельствует и о кризисе его биологической основы.

Фукуяма пытается осторожно реабилитировать биологический подход: «Культура сама по себе — то есть способность передавать через поколения нормы поведения негенетическим способом — запечатлена в физиологическом устройстве мозга и представляет собой главный источник преимуществ человеческого вида в процессе эволюции. Однако культурное содержание налагается на естественную подструктуру, которая ограничивает и направляет культурную креативность для многих популяций индивидов. Не биологический детерминизм предлагает внимательным исследователям новая биология, а скорее более сбалансированный взгляд на взаимодействие природы и воспитания в формировании человеческого поведения».

Разграничение между детерминизмом и предрасположенностью, вводимое Фукуямой, является пустой уловкой. Биологический детерминизм в том и состоит, что развитию и реализации в поведении подлежат только те способности, которые заложены в организм наследственностью. Если даже выживание индивидуальных организмов нельзя считать детерминированным, поскольку оно зависит от среды существования, говорить о какой-то жесткой биологической причинности вообще не приходится. Биологическое всегда связано с реакцией на среду, способностью адаптироваться к изменениям. Для человека частью такой среды является социальный порядок, который всегда дает преимущество в развитии одних индивидуальных качеств и подавляет другие. Мораль имеет биологическую подоплеку. У животных, в отличие от человека, нет развитой социальной среды, и их поведение определяется только реализованными в определенных природных условиях инстинктами. У человека имеется огромное преимущество перед животными в обучении, но это свидетельствует лишь о других условиях проявления биологического детерминизма, более развитой способностью к адаптации, более широком наборе качеств, которые могут проявляться применительно к окружающей среде.

Современная эволюционная биология подтверждает вывод, известный еще древним грекам: человек является общественным существом, а его индивидуальные качества реализуются в основном через интересы сообществ. Чарльз Дарвин также указывал, что естественный отбор оказывает воздействие на расы и виды, а не исключительно на индивидов. Встречающийся среди животных «альтруизм» следует не выводить из потребностей выживания особи, а напротив, выживание особи связывать с фактами «альтруизма» — преследованием общих для популяции целей расширенного воспроизводства генотипа. Эгоизм, как показал в своем исследовании Ричард Докинс, свойственен скорее не организмам, а генам. Показательно, что родственники человека и животных проявляют заботу по отношению друг к другу в соответствии с долей общих генов. Только деградация социума может создавать препятствия человеческой кооперации и формировать выродков рода человеческого, лишенных альтруизма. Сегодня человечество впервые сталкивается с такой проблемой во всемирном масштабе, когда может наступить либеральный «конец истории».

Конечно, у животных и человека имеются и случаи распространенного сотрудничества и между особями, не связанными родством. Летучие мыши кормят неродственников, бабуины защищают чужих детенышей, человеческие сообщества часто объединяют всех детей и всех родителей — все дети опекаются всеми родителями. Но такие виды альтруизма все равно проистекают из расширенных форм семьи и также демонстрируются там, где имеются общие гены, переданные от родоначальника.

О расовом характере оценки «свой/чужой» говорит тот факт, что кора головного мозга, отвечающая за зрение, преимущественно используется для анализа и распознавания лиц. Узнавание «своего» предопределено биологическими факторами и не требует развернутых расовых теорий для общего употребления. «Своих» отбирают многие животные даже из собственного потомства — распознавая признаки, которые в будущем могут привлечь брачного партнера или выстоять в жестокой конкуренции с единоплеменниками.

Разумеется, социальный фактор может «путать», маскировать биологический закон.

Вид и раса: путь из глубины веков

Мечта найти своих предков в животном мире оказалась всего лишь игрой рационалистического разума, которому не под силу осмыслить возможность биологического творения — образования новых видов вне зависимости от предковых форм. Вместе с тем, современная наука вплотную подошла к признанию того факта, что у современного человека просто нет прародителей — в том смысле, который мы обычно придаем родству. У современного человека нет и не было прародителей в животном мире. Человекообразные австралопитеки оказываются обособленным стволом эволюционного древа. Из всего животного мира близкими к ним могут быть новые человекообразные формы, которые в свою очередь по ряду признаков близки к современному человеку и нет иных близких животных форм. Но считать ранние человекообразные формы прародителями поздних, нет достаточных оснований. Напротив, есть все основания считать, что каждая из «предковых» форм имеет независимую судьбу и возникла в условиях мощных мутаций из малых групп. Мутации — это то, что можно считать актом творения, а эволюция — жизнь созданной твари.

Вероятнее всего, образование нового вида, поэтапно приближающего появление современного человека, происходило путем образования сообществ мутантов, которых биологические законы отделяли от основной массы сородичей, распознававших в них заведомых «чужаков». Сообщества мутантов «проваривались» во внутренней жизни, либо вымирая, либо образуя новый жизнеспособный генотип, лишь слабо напоминающий генотип предковых форм (в «ценных» частях генотипа). Внешнее сходство ровным счетом ни о чем не говорило — «предки» и «потомки» становились жестокими врагами и биологическими антиподами. Вплоть до того, что «предки» просто истреблялись — две расы одного вида не могли жить в одних и тех же экологических нишах. Если же расы делились по нишам, то процесс углубления различий продолжался — вплоть до видовой несовместимости.

Согласно классическому определению, вид представляет собой совокупность популяций особей, способных к скрещиванию с образованием плодовитого потомства, населяющих определенный ареал, обладающих общими морфофизиологическими признаками и типом отношений со средой, отделенных от групп других особей практически полным отсутствием гибридных форм. При этом дать определение расы становится очень трудно. Принято считать, что видовые различия больше, чем расовые. Решающим же является признак плодовитости. Межвидовые метисы практически не дают потомства, а расы могут создавать пограничные зоны смешения. Расы, при наличии способности к продуктивному скрещиванию все-таки реализуют не полное безразличие к скрещиванию с иной расой, а избирают, пребывая в одном и том же ареале, свою расу. То есть, расы не смешиваются по иным причинам, чем виды.

Отнесение современного человека к обособленному виду в мире животных ровным счетом ничего не дает с практической точки зрения. Что человеческие племена и расы могли бы свободно смешиваться, ничего не прибавляет в понимании жизни людей. Ведь речь идет лишь о возможности дать плодовитое потомство. Но насколько плодовито это потомство в нескольких последующих поколениях, насколько оно конкурентоспособно в сравнении с чистыми расами? Уже само наличие рас говорит о том, что промежуточные формы менее жизнеспособны или менее плодовиты. Если даже представить, что смешение оказалось удачным и прошло в достаточном количестве, то это означает только скорую победу новой расы в борьбе с предками — вплоть до полного уничтожения прежних форм или их вытеснения с последующим углублением различий.

Потомство межрасового смешения оказывается плодовитым только потенциально. В реальности смешение затруднено или не происходит (социальный запрет или отдаленные биологические последствия), и плодовитость метисов ограничивается как законами борьбы за существование в человеческих сообществах, так и, вероятно, биологическими факторами — менее плодовитым и жизнеспособным потомством.

Человек как общественное существо не может быть освобожден от влияния социальных факторов на вероятность реализации той или иной телесной потенции. Есть биологические факторы, которые никакая социальность не в силах отменить, но есть и такие (а именно они могут оказаться при решении ряда вопросов чрезвычайно важными), которые именно социальными условиями угнетаются или стимулируются.

Как только наука выявила существование в человеческой истории цивилизаций, она тут же могла бы зафиксировать непригодность для социологии применения чисто биологического понятия вида. В живой природе вид не просто един биологически, но самим инстинктом вынуждается к единству. У человека все не так. Тот факт, что некое существо внешне похоже на человека, еще ничего не значит. Напротив, образ человека, узнанный в ином существе, расценивается как опасный уже потому, что под ним может скрываться оборотень — нечто подлое и враждебное. Тонкая наблюдательность и внимание к деталям было оправдано в древних сообществах: иная раса грозила уничтожением. Похожий на соплеменника чужак был вестником погибели — пострашнее любого зверя. Но он же мог оказаться родоначальником, возвращающим к жизни увядающее сообщество.

При злобной враждебности к чужакам, прикидывающимся похожими на людей, древние племена существовали почти вечность. «Гуманизм» был не в моде — он не гарантировал выживания. Эндогамия способствовала сохранению однажды обретенного жизнеспособного генотипа. Слом этой системы означал быстрое развитие социальности, но одновременно и смертность социальных организмов, рискующих переваривать «вирусы» всевозможных ассимилированных генотипов и культурных образцов.

В одном из полудиких африканских племен существует обычай уничтожения младенцев, у которых верхняя губа не покрывает выступающие зубы. Считается, что в него вселился злой дух и ребенка надо отнести в лес и там оставить. Этот обычай является специфическим отбором, блокирующим возникновение в племени внутренней группы с заметно иными чертами. Одновременно выбраковывается биологический фактор, вероятно, связанный с генами, которые у большинства людей не встречаются, а в генотип занесены то давней метисацией, связанной с ранним периодом человеческого рода и смешением с человекообразными обезьянами.

Цивилизация приспособилось к ассимиляции некоторого количества «не совсем людей». Но здесь же притаилась и опасность гибели цивилизации — собственный образ человека оказывался поставленным под сомнение нарастающими миграционными потоками, в которых смешивались разные культурные образцы, размывая тот образ, который заложен цивилизацией. Вместе с упадком культуры происходит и упадок биологический — метисация и общее снижение жизнеспособности сообщества и отдельных его представителей. Массовая метисация взамен ассимиляции становится фактором, действующим в том же направлении, что и общее снижение детородности и спасение нежизнеспособных в прежних условиях младенцев. Каждое следующее поколение оказывается все слабее даже при отсутствии расового смешения, более слабо защищенным от «вирусной» атаки чужих генотипов, а в случае смешения с ними — еще менее плодовитым и трудоспособным.

Мутация и расообразование

Общий предок у современных обезьян и человека прослеживается, судя по «генетическим часам», примерно 5–7 млн. лет назад. Палеонтологические находки выстраивают закономерность, которая относит этот момент еще на 20 млн. лет назад. И это — косвенное свидетельство того, что разделение двух видов оказывается почти незаметным на фоне численности предковых особей, реализуясь в малой группе. При этом даже многочисленная группа, поначалу расплодившаяся, может сойти на нет в конкуренции с новыми мутантами. Так, тупиковая ветвь человекоподобных австралопитеков сосуществуют с habilis и erectus 1,5–2,5 миллиона лет назад, но вымирает, как и добившие ее более совершенные антропоиды.

Sapiens стал следствием очередной мутации и новой ветвью развития, сосуществовавшей в двух принципиально различных формах — sapiens neandertalensis и sapiens sapiens. Общий предок современного человека и неандертальца должен был существовать около 550–700 тыс. лет назад. Причем примерно 300 тыс. лет назад неандертальцы исчезли из Африки, но расплодились на пространствах Евразии, где сапиенсы-сапиенсы снова догнали их — в период 50–30 тыс. лет назад обе формы сосуществовали в Европе.

Считается, что генетическое отличие человека от неандертальца достаточно значительно, чтобы относить их к разным видам. Действительно, значительный промежуток раздельного существования говорит о возможности очень сильного расхождения генотипов. В то же время и длительность существования бок о бок могла приводить к встрече мутантных групп, образовавшихся с той и с другой стороны. Именно в этих мутантных группах могла возникать новая вспышка расообразования и диффузия неандертальских генов среди людей.

Можно предполагать, что ранние неандертальцы имели только расовые отличия от сапиенсов, а поздние уже проявляют видовые отличия. Ранние неандертальцы (200–150 тыс. лет назад) сильно отличаются от поздних — ранние кажутся совершеннее своих потомков. У ранних неандертальцев вертикальный профиль лица и редуцированный надбровный рельеф. У поздних неандертальцев, напротив, сильно развитые надбровья, сжатый сверху вниз затылочный отдел, широкое носовое отверстие. Поздний неандерталец кажется специализированным под условия существования, но удалившимся при этом от современного человека.

Неандертальские погребения (с ориентацией по линии восток-запад) и коллекции костей животных, разложенные в особом порядке, говорят о том, что это уже было не дикое стадо, а организованное сообщество. Возможно, неандерталец заимствовал у своего конкурента кроманьонца некоторые социальные технологии (а значит, и определенную генетическую программу), продлившие его существование на тысячи лет. Возможно, это свидетельствует о наличии канала диффузии человеческих генов в генотипе неандертальцев. Соответственно, тогда придется допустить и встречный процесс — влияние неандертальца на генотип человека. Вполне вероятно, что следы этого влияния до сих пор не вымыты из генотипа современного человека.

Признаки более поздней специализации существуют между кроманьонцем и современным человеком. Неоантропы имели свои вариативные расовые подгруппы, свидетельствующие о значительной роли мутации.

Среди поздних кроманьонцев, живших 25–30 тыс. лет назад, выделяются ряд типов:

• Грот Гримальди (Италия) — останки кроманьонцев, сочетающих европеоидные и негроидные признаки (прогнатизм и широкий слабовыступающий нос).

• Стоянка д. Костенки (Воронежская область) — сочетание у одного из черепов сильно выступающего носа с негроидной широтой носа и прогнатизмом.

• Стоянка Сунгирь (Владимирская область) — несколько уплощенные («с налетом монголоидности») лицо, массивный скелет при росте 180 см.

Реконструкции кроманьонца. Утолщенные губы на рисунке справа — скорее своеобразие художественного стиля школы М. Герасимова, чем обоснованная деталь реконструкции.

1) Реконструкции детских образов из погребения в Сунгири, Владимирская область. Возраст захоронения — 27 тыс. лет.

2) Реконструкция детского лица из погребения Капчак, Приаралье, Узбекистан. 3 тыс. лет до н. э.

Все эти различия сохранились у современных европеоидов и сегодня, но выдаются они, порой, за некую «примесь» инородных расовых влияний.

Расовые различия могут быть как предвестником более глубокой специализации так и отражением следов инородных генотипов, создающих перспективу дальнейшего расхождения эволюционных ветвей. Сами же различия возникают в связи с тем, что родовая связь на очередном витке эволюции разрывается, а новый вид образуется от крошечной группы особей и развивается до определенной численности по заложенной в ней генетической программе. Оторванность от родового древа того или иного вида определяется мощным влиянием мутаций и обособлением мутантов от исходной «предковой» формы.

Мало иметь мутации и изолированность мутантов. Продуктивность мутации испытывается природными и социальными катаклизмами, убивающими менее жизнеспособные группы и открывающими для выживших перспективу захвата освободившегося ландшафта. Человеческая популяция не раз проходила через такие испытания, но самым жестоким считается «бутылочное горлышко», через которое людям пришлось пройти 90-130 тыс. лет назад, когда численность людей сократилась от 40-100 тыс. особей до 10 тыс. Генетическое разнообразие было в значительной мере утрачено. Тогда, вероятно, погибли все промежуточные формы и образовались полностью отчужденные проторасы. Еще раз, но менее фатальным образом, генетическое разнообразие было сокращено 60–70 тыс. лет назад — как раз накануне прорыва малых и генетически однородных групп из Африки в Европу.

Природа создает новый вид из прежнего материала, но формирует его как совершенно новый «из праха земного». По отношению к «предковому» виду новый вид может вести себя только крайне враждебно, конкурируя с ним более жестоко, чем с другими видами и примиряясь разве что в мутантных маргинальных группах.

Та мутация, которая порождает новый вид, должна добивать его предковую форму. Или же новая форма просто не имеет шансов развиться. Расовые различия представляют собой будущие видовые различия, что и предопределяет биологически заложенную и постоянно возрастающую непримиримость чистых расовых групп.

Похожесть между представителями различных видов и рас может иметь вовсе не родовую связь. Нелегко определить, является ли промежуточный расовый тип продуктом смешения или остатком более древнего, нейтрального по ряду признаков, антропологического типа, из которого возникла последующая дифференциация. Современные расы демонстрируют это в затруднении определения прототипов для хантов и манси (между европейцами и монголоидами), эфиопов (между неграми и европейцами), дравидов (между северными индусами и веддами), ряда индонезийских племен (между веддоидами и южно-азиатами).

Остается только удивляться тому, что «монголоидные признаки» столь легко соотносятся некоторыми исследователями с находками времен неолита — с культурой ямочно-гребенчатой керамики в Восточной Прибалтике и на севере европейской части России, а также с неолитическими погребениями Северной и Центральной Германии. Соответствующие признаки могли сформироваться совершенно независимо от монголоидов, как и те «монголоидные» признаки, которые обнаруживают сегодня, например, в Восточной Эстонии и Восточной Латвии, а также на севере и востоке европейской России.

Генетики говорят об относительно независимой передаче по наследству расовых признаков. В рамках некоей единой типологической модели, свойственной данной расе, они могут комбинироваться самым причудливым образом. Расовое наследование дает «меню», из которого случайным или закономерным образом отбирается определенный набор — разный для разных индивидов, принадлежащих к одной расе. Тем самым проявляются вероятностные закономерности сочетаний признаков вследствие их независимого комбинирования в процессе наследования. Некоторые комбинации внешних признаков могут имитировать признаки иной расы, не имея к ним никакого отношения.

Чисто физиономическое разделение на расы кажется не всегда верным, поскольку мутационный процесс в ряде случаев отражается на всех расах одинаково — разные человеческие расы подвержены сходным повторным мутациям: альбинизм, короткопалость, карликовость, рыжеволосие. Но есть и специфические расовые мутации — голубоглазие среди африканских пигмеев, спирально закругленные волосы среди жителей Нидерландов и др. Некоторые мутации могут считаться независимо возникшими — например, выпуклая спинка носа (папуасы, североамериканские индейцы, европейцы).

Факт независимого возникновения сходных признаков и одинаковых генов в разных расах можно считать доказанным. Тем не менее, схожесть фенотипических и даже генетических портретов пары отдельно взятых племен, представляющих разные расы, вовсе не означает, что для них предопределена одинаковая расовая история. Динамическая картина для племен разных рас наверняка будет совершенно различной, поскольку немыслимо представить себе полностью идентичные генотипы, а малые различия могут приводить к большим последствиям. Само же расовое различие может определяться особо «ценными» генами, оказывающими решающее влияние на формирование динамического портрета расы. Не случайно огромное серологическое разнообразие удивительным образом сочетается с фенотипическим единообразием — например, для таких крупных групп, как южные и северные европеоиды, а также для малых групп поселений, где очевидно близкое родство.

«Ценный» ген создает лицо рода, расы вопреки разнообразию серологических параметров, демонстрирующему возможность либо усложнения внутренней дифференциации, либо образования более широких родственных общностей.

Изоляция и приспособление

Прачеловеческие особи были отделены от обезьяньего стада геологическим катаклизмом, образовавшим около 7 млн. лет назад Восточно-Африканский разлом, оградив восток Африки от атлантической влаги. Это привело к образованию саванн, где остались экологические ниши для пралюдей, не способных выжить во влажных тропических лесах западнее разлома. Согласно наблюдению французского ученого Ива Капэна, к востоку от разлома не найдено ни одной кости прагорилл и прашимпанзе, а к западу от разлома нет останков пралюдей. В более сухой среде выжили «человеческие» мутации, а конкурентные с ними «обезьяньи» теряли свои преимущества, пригодные более для тропического леса.

Сегодня роль геологического разлома также существенна: прежние человеческие популяции востока Африки прошли через «бутылочное горлышко» и мигрировали в Евразию со своим уникальным генотипом. Отделившиеся ветви, оставшиеся в Африке, продолжали мутировать по собственной программе и вполне могли иметь от еще близких им человекообразных обезьяньих «звериный ген», какого ушедшие из Африки переселенцы уже не могли взять от более древних обезьяньих мигрантов, потерявших генетическую связь с африканскими популяциями. Этой разницей и обусловлено расовое различие: как обособлением популяций и собственными программами мутаций, так и влиянием генетически различных «звериных» субстратов.

Заселение Евразии древними людьми состоялось очень давно. Об этом говорят находки в Грузии своеобразных habilis'ов с возрастом 1,7 млн. лет. Вероятно, прачеловеческие особи разного типа сосуществовали в течение очень длительного времени. Так, еще 18–12 тыс. лет назад на о-ве Флорес (Индонезия) жили человекообразные существа в метр ростом, близкие к erectus'у. Им довелось сосуществовать с современным человеком, подтверждая закон природы, которая терпит разнообразие до тех пор, пока подобные существа не вступают в конкуренцию за выживание на одной и той же территории, исчерпывая все возможности для устранения конкурента. О присутствии в соседстве с человеком человекоподобной расы говорят древнейшие легенды — индийская «Рамаяна», где фигурирует обезьянья армия во главе с царем Хануманом, и древнекитайские сказания, где обезьяньи короли действуют как вполне дееспособные правители. В тибетском буддизме фигурирует богиня-всеспасительница Тара, порожденная от похотливой демоницы и обезьяны.

На первый взгляд очевидный довод о влиянии на расообразование приспособления к природным условиям не выдерживает критики. Плоское переносье тунгуса и негра, эпикантус эскимоса и южного китайца показывают, что здесь действуют иные закономерности. В действительности, миграции сильно замутняют исходные причины образования признака. В целом можно считать, что природные условия обособляют расы и племена, но при этом не предопределяют какие-либо признаки. Главным является не тип природных условий, а географическая и ландшафтная изоляция, оказывающая решающее влияние на концентрацию того или иного признака. Природа постоянно проводит генетические эксперименты, обособляя уникальный генотип рода, который впоследствии может оказаться типичным для целого народа или даже расы. Приспособление лишь отграничивает негодные результаты природного эксперимента, тем самым, отбирая пригодные для выживания и развития генотипы. Таким образом, в современных генотипах заложена вся картина приспособления, характерная для различных периодов эволюции и социальной истории.

Развитие первобытного общества прошло через очень продолжительную стадию существования изолированных коллективов или совокупностей коллективов, связанных и ограниченных рамками эндогамии. Малые группы противостояли всем другим: они были морфологически различны и представляли собой способ конкуренции между различными моделями генетической конструкции организма. Морфология создавала образ «чужого», а генетика — реальные конкурирующие генотипические модели.

Законы генетики показывают, что различие между популяциями тем больше, чем длительнее их изоляция (отсутствие смешения). При изоляции уже через несколько поколений популяция переходит по определенному набору генов в гомозиготное состояние — ряд признаков вымывается и исчезает, другие закрепляются и подвергаются мутациям, становящимся причиной специфической судьбы группового генотипа.

Большое количество раннепалеолитических пещерных стойбищ, раскопанных по всей Евразии, говорят о том, что древние люди не были кочевниками — у них существовала эндогамная семья и меры по стабилизации рождаемости. Следствием такой самоорганизации являлась определенная программа стабилизации генотипа, четко обособлявшего данное племя от любого другого — даже от близкородственного.

Случайный или предрешенный генетикой переход группы к более высокому уровню развития производительных сил означает быстрый рост ее численности и поглощение малочисленных групп, распространение на большие пространства до тех пор, пока ландшафт не заполняется и внешняя экспансия не прекращается. Переход к внутренней конкуренции исчерпывает ассимиляционный потенциал и начинается новая дифференциация — до последующей волны экспансии, которая родится в одном из изолятов или придет извне, если в данный ландшафт хлынет племя с новой технологией (оружием и способами хозяйствования) и более мощными средствами мультипликации своего генотипа. Так раса создается технологией, имея корни в биологии. Разные типы цивилизации (культуры и хозяйства) имеют разный демографический потенциал, меняющийся на разных этапах развития цивилизации.

Семья — средство отбора

В целом при изучении генотипа любой популяции ожидается, что митохондриальный геном должен быть более разнообразным, чем Y-хромосома, что связано с большей скоростью мутации. Однако в евразийских (и особенно европейских) популяциях картина обратная — более вариабельны как раз Y-хромосомы. Отсюда можно сделать вывод, что мужская миграционная активность (выход за пределы ареала популяции, который в лице мужского населения мог перемещаться как единое целое) была значительно ниже — срабатывают факторы семейной организации и искусственной селекции. Наличие у многих народов прошлого (да и настоящего) полигамии также может объяснять эту тенденцию.

Семейные отношения — первейший регламент отбора, прямо вмешивающийся в биологические процессы. От обычного животного стада человека отделяют жесточайшие запреты браков определенного типа или, напротив, преобладание браков определенного типа. Причем, отбор на выживание осуществлялся, бесспорно, в жесткой конкуренции различных моделей семьи и рода.

Примером образования новой расы за счет направленного брачного смешения являются камчадалы, порожденные сожительством русских колонистов-мужчин с местными аборигенками-ительменами. В то же время, это пример скорее не до конца прошедшей ассимиляции. На русское население это смешение не оказало ровным счетом никакого действия. Дальнейшее давление русского генотипа сломило бы и привело к исчезновению генотипа ительменов. Обособление же населения в сочетании с определенного типа экзогамным браком создало расу.

Следует различать типы семьи, способствующие мутационному сдвигу генотипа, и типы семьи, закрепляющие и стабилизирующие генотип. Первые дают импульс к расообразованию из малой группы особей, вторые — к расосбережению, становлению расы как многочисленной общности с выведенными в социально-природной лаборатории новыми полезными качествами.

Гаремная семья соответствует самому жестокому столкновению самцов и выделению именно по мужской линии самых мощных физически и самых умных. Вероятно, именно этим обусловлены разбитые черепа, многочисленные прижизненные травмы, признаки каннибализма, обнаруженные при изучении древних популяций людей. В жестоких столкновениях осваивалось средства нападения — оружие, которое в сублимированном сознании древнего человека могло становиться также и орудием.

Важнейшую роль в сохранении гаремной семьи в животном мире играет гипертрофированная половая способность самцов и множество ухищрений для удержания самок около себя. Эти свойства во многом закрепились и сохраняются в поведении современных мужчин — в том числе и помимо образования брачных союзов. Правда, прежняя функция в таком поведении утрачена — мужчины древних племен были близкими родственниками. В отличие от современных мужчин, именно их генотип становился объектом «эксперимента» на выживание. Возможно, в этом «эксперименте» появился разум — как следствие фактического запрета на сексуальность, потребовавшего сублимации в иных видах деятельности.

Промискуитет (групповой брак) — общедоступность самок и терпимость старшего самца к отношениям других самцов с самками (обратно — и других самцов к отношениям вожака с их самками) свойственны лишь диким племенам. Оргии современной «сексуальной революции» являются признаком деградирующих сообществ, в которых нет жесткой конкуренции за самок.

До современности дошли варианты «дополнительных мужей» (полиандрия), сорорат (сожительство или брак с сестрами) и левират (сожительство или брак с женой старшего или младшего брата), а в средневековой Европе — в «праве первой ночи». В любом случае разнообразие половых связей в древности вело к быстрой унификации генотипа и минимизации различий в экзогамном родовом сообщества. В то же время групповой брак не мог быть конкурентоспособным при регламентации жизни рода, поскольку не давал ему шансов противостоять внезапно изменившимся условиям, требующим контролировать численность, а также не исключал жестоких столкновений, которые могли вспыхивать между самцами.

Экзогамный брак — запрет браков с сородичами, иногда — непременное требование брака между двумя родами (дуальная экзогамия). Экзогамная форма брака отчасти разрешает противоречие гаремной семьи — сородичи вожака ищут себе невест «на стороне», образуя свою собственную брачную ячейку. Вслед за такой формой брака быстро должна возникать кровнородственная семья или — в порядке тупикового пути развития при исходно достаточно благоприятных условиях — групповой брак. Снятие жестокостей конкуренции требует введения новых и новых запретов, сужающих выбор пары, а после выбора практически закрывающих возможность полигамного брака. Все это давало множество способов регулирования численности семьи, но в то же время формировало стабильное и многочисленное родовое сообщество с четким осознанием «своего» в отличие от «чужого».

Кровнородственная семья естественно складывается из разрешения противоречия между крайностью промискуитета и крайностью мужской конкуренции в гаремной семье. При этом вводится жесточайшая регламентация отношений между полами — прежде всего, запрет на браки между разными поколениями. Сама же возможность вступать в брак обуславливалась тяжелейшими испытаниями, в которых юноша должен был доказать, что стал мужчиной. Тем самым отбор наиболее сильных и терпеливых мужчин продолжался уже не в смертельной конкуренции, а в регламентированной социальной практике. Кроме того, это давало роду возможность разрастаться численно и образовывать сообщество более высокого порядка и большего генетического разнообразия — племя.

Характерно, что для кровнородственной семьи дети обобществляются вне зависимости от реального родства. Возникают поколение родителей и поколение детей; все родители считаются родителями всех детей. (В российской действительности обращение старушки к мальчику — «сынок», юного мужчины к старушке — «мать», «матушка», к старику — «отец» и т. д.) Тем самым идентификация «свой»/«чужой» изначально демонстрируется как исключительно биологическая. Предположение о том, что древние и дикие племена не в курсе причины появления детей в этом плане выглядит более чем натянутым.

Таким образом, семейная мораль, статус семьи, брака — важнейшее условие стабилизации генотипа. Пренебрежение регулированием в этой области со стороны современного государства (автору приходилось писать, что стабильной семьи в современном российском праве не существует) чревато вырождением. Вместо регламентированной обычаем и законом конкуренции ухаживаний мы получаем распущенность нравов и хаотическое смешение, которое теперь вовсе не стабилизирует генотип.

Роль различных типов семьи остается толком не исследованной. Но эволюционная история мужских и женских генов (исследования «судьбы» мтДНК и Y-хромосомы) отличаются, что указывает на различие брачных традиций. Одни «брачные стратегии» укрепляют расу, другие разрушают ее или способствуют расообразованию, если проведенный таким образом генетический эксперимент оказывается достаточно продуктивным социально и биологически.

Человек в каком-то смысле «разводит сам себя», образуя направленный отбор путем введения разного рода запретов на браки — на эндогамию, кросскузенские браки и пр. В каком-то смысле эти ограничения приводят к тому же, что и у самоопыляющихся растений, образующих нескрещивающиеся линии — генетически и фенотипически разнородные. Панмиксия (свободное и случайное скрещивание) ограничивается дополнительными закономерностями — возникает генетическая структура родовой общины, своеобразная иерархия, которая может распространяться и на племя и даже быть племенной особенностью — при отсутствии значимых межродовых смешений. Различные социальные специализации оказываются связанными с определенными фенотипами как причина и следствие.

Первичное расообразование

Генетические исследования последних лет позволили вскрыть миграционную историю человечества — пусть только в самых общих чертах.

Прежде всего, генетика однозначно разрешает спор между полигенистами и моногенистами. У всех людей есть общие мать и отец, жившие 100–200 тыс. лет назад в Восточной Африке. От них в современном человеке присутствуют соответственные детали мтДНК и Y-хромосомы, а от их немногочисленных соплеменников — иной генетический материал. Впрочем, родство от биологических «Адама» и «Евы» только формально. В действительности между современным человеком и этими существами лежит генетическая пропасть. Очень вероятно, что генотип прародителей соответствует другому виду. В порядке наброска абсурдной иллюстрации можно было бы представить, что все мы имеем в качестве предка бактерию. Но это вовсе не означает, что наш фенотип воспроизвел облик бактерии.

Ясно, что предковая группа была не единственной группой, которая «отпочковалась» от исходной антропоидной ветви и была ей противопоставлена в качестве природного генетического эксперимента. Все эти мутантные группы, как и исходная немутированная группа, могли поставлять в генотип последующих поколений выживавшей в муках генетических трансформаций популяции. Вполне возможно, что мутированные группы оказывались совместимыми с дочеловеческими особями, которые также мутировали от исходной формы. В последующих генотипах мог сохраняться также и «звериный ген», причем различный для различных территорий, где эволюция шла своим путем. Таким образом, магистральная линия развития к современному человеку могла постоянно смешиваться с различными генотипами, несущими пространственное разнообразие от более ранних антропоморфных существ, сохраняющих признаки родства с доминирующей человеческой расой. При этом генетическое родство, даже в случае смешения, оставалось призрачным — отдельные наследуемые признаки вовсе не означали, что в дальнейшем вражда ослабеет и сменится на мирное сосуществование.

Следует признать, что у человеческих рас все-таки был общий предок. Он не был похож ни на одну из человеческих рас. Материнская раса, вероятно, имела австралоидные и африканоидные черты — именно таковы древнейших ископаемые черепа верхнепалеолитических людей, найденные в Африке и в южных районах Европы. Определенное генетическое родство (весьма отдаленное) прослеживается у австралоидов с неандертальцами — находки в пещере Схул (Палестина) демонстрируют сочетание у неандертальцев европеоидных и австралоидных признаков. Все это, впрочем, вовсе не означает родства рас, которые отражают дальнейшее расхождение от стержневой расовой ветви, которая будет выбрана в будущем за счет маргинализации, а потом и истребления/исчезновения других ветвей и образованием новых расовых форм.

История образования человеческих рас выглядит примерно следующим образом. Около 150–200 тыс. лет назад африканское племя перволюдей, в котором жили наши прародители, расселилось на такой территории, когда один род не имел тесных контактов с другим. Каждый из родов все больше отличался от соседних, пока не образовалось несколько различных ветвей. Считается, что возникло три африканских родословных (произошло это 130–170 тыс. лет назад), доживших до наших дней. Один из родов образовал миграционный поток и дальнейшую расовую трансформацию переселенцев. Может быть, имелось большее количество расовых образований, но в современных генотипах фиксируются только три. Остальные, вероятно, вымерли, образовав тупиковые ветви расовой эволюции.

Миграционные потоки, восстановленные по частотам распространения гаплотипов мтДНК и Y-хромосомы.

Миграционный путь из Африки мог проходить только через узкое северо-восточное «горлышко». Сквозь это «горлышко» вдоль теплого морского побережья Евразии двинулись рыбаки — именно этот «технический» прорыв, связанный с возможностью кормиться от морских ресурсов, дал ту численность племен, которая образовала переселенческий поток. Путь миграции был предопределен, поскольку Европа была покрыта ледником и заселена неандертальцами, более адаптированными к холодному климату.

Вдоль южного побережья Азии рыбаки двигались достаточно бодро, заняв примерно 60–70 тыс. лет назад всю приморскую кромку — вплоть до Австралии (тогда Австралия составляла единое целое с Тасманией и Новой Гвинеей, едины были также Суматра, Ява, Борнео и Бали). И только малочисленные отщепенцы пытались сменить профессию и отправиться вглубь материка на север — северо-восток.

На пути континентальных переселенцев образовалось «запруды».

1) Накопив миграционный потенциал в Месопотамии, протораса выделила переселенцев, двинувшихся на север и запад. Ландшафт Передней Азии оказался многообразным и давал оседлым общинам собственное бытие, отдельное от прежних родственников. Они все больше различались между собой и самостоятельно формировали новые отряды переселенцев, двигающихся дальше малыми группами (со своими уникальными генотипами) по холодным ущельям и нагорьям — пока все это племенное разнообразие не уперлось в Кавказские горы. Здесь возникла своя «Африка» — многоплеменное население, трудно фильтрующееся через Кавказский хребет, а также «в обход» Каспия — вдоль его восточного побережья. Но за Кавказским хребтом переселенцев, оторвавшихся от проторасы, ждало изобильное существование и возможность быстрого размножения и пространного расселения.

2) Вторая «запруда» образована Гималаями. Но пространство Индостана дало возможность континентальным переселенцам образовать многочисленную австрало-негроидную расу, не разделенную преградами и живущую в достаточно благоприятных условиях. Обе эти причины объясняют частую физиономическую близость современных индийских южан к африканским типам. Древнейший комплекс австралоидных признаков до сих пор прослеживается у изолированных реликтовых групп населения Индии.

3) Континентальные переселенцы Индокитая образовали свою расу в поймах великих китайских рек, встретив там обезьяноподобных «прародителей» — вроде тех «хоббитов», чьи останки найдены на индонезийском острове Флорес (Homo floresiensis). Афроавстралоидный признак — широкий нос и выступающие губы, обнаруженный в костных останках неолитических могильников в междуречье Хуанхэ и Янцзы, говорит о генетической связи этого очага расообразования с материнской расой, вышедшей из Африки.

Возможно, своеобразие монголоидов связано со смешением с потомками синантропов, которые мигрировали вместе с сапиенсами. Так или иначе, строения зубов современных монголоидов и синантропа указывает на комплекс общих признаков, которые считают проявлением генетической преемственности. Возможно, синантропы, были одной из ранних ветвей протолюдей, просочившихся на территорию современного Китая уже в достаточно развитом состоянии и не слишком отличными генетически от мигрирующих афро-австралоидов. О развитости мозга синантропа говорят зоны в задней части височной доли и височно-теменно-затылочной области, которые отвечают за управление речью. Синантропы владели огнем, занимались загонной охотой.

Особенность монголоидов, как заметил В.П.Алексеев, проявляется в том, что резкая выраженность расовых признаков у них наступает уже в детском возрасте, чего не наблюдается у негритянских и европейских детей. Эта специфика может свидетельствовать как о более позднем отделении монголоидов от материнской расы, так и об особенностях расогенеза монголоидов (например, смешение с одной из родственных расовых ветвей — потомков синантропов).

Монголоидная ветвь по времени отделения от основного миграционного потока ближе всего к исходной африканской расе, но это вовсе не означает генотипического родства — интенсивность расогенеза, как и для кавказской расы, здесь была чрезвычайно высока.

То же можно сказать и о коренном американском населении, образовавшемся от переселенцев, проникших сюда несколькими волнами через пересыхающий в периоды оледенения Берингов пролив 40–15 тыс. лет назад. Судя по антропологическим данным, первые люди жили в Америке 40–30 тысяч лет назад. Исследования показали, что коренные жители Америки происходят всего от четырех носительниц особых мтДНК, которые не встречаются у европейцев, но часто встречаются у тувинцев и сойтов, в значительно меньшей степени — у тибетцев, северных китайцев и монголов. Некоторые исследователи находят нечто общее между коренным населением Америки и негритосами, карпентарианцами (родственники американских индейцев, отправившиеся не с ними, а к югу — в Меланезию и Австралию) и амурцами (группа, осевшая по пути в Америку на Дальнем Востоке). Причем в ранних волнах доминировали амурцы (представители ветви кавказоидов), а в поздних — монголоиды. Как и прочие расы, америнды были не следствием эволюции, а акта творения из малых групп азиатской проторасы.

Протораса рыбаков-африканоидов исчезла вместе с поднятием уровня океана, лишившись возможности прежнего существования и единого для всего побережья ландшафта, а значит — единой расовой общности.

Некоторые ученые считают, что в вопросе о происхождении человека из Африки стоит соблюдать большую осторожность, поскольку исчисленный по мтДНК и Y-маркерам наш общий предок может оказаться вовсе не из рода Homo Sapiens. Тем более, что палеоантропологические данные указывают на наличие человекоподобных существ не только в Африке.

С нашей точки зрения, такая осторожность скорее затрудняет понимание. Действительно, человекоподобные существа могли существовать и существовали далеко за пределами Африки. Вместе с тем, все они вымерли, и только в Африке до современности сохранились ближайшие к человекоподобным существам народы, которые своим генетическим и фенотипическим разнообразием доказывает свою древность и обособленность от других мегарас, сформировавшихся позднее и, возможно, имея в своем генотипе также и фрагменты вымерших популяций, обитавших вне Африки. Мы можем уверенно говорить, что если такое смешение и имело место, оно состоялось значительно позднее исхода пралюдей из Африки и существенно не повлияло на их генетическое разнообразие.

Мы толком не можем определить, в какой момент человекоподобное существо стало человеком — таким, каким мы его видим сегодня или, точнее, хотели бы видеть. В каком-то смысле мы переносим свои идеальные воззрения на человека на своих очень отдаленных биологических предков. Если рассматривать только узкий набор биометрических параметров, то уже прямохождение и развитая кисть ископаемых существ напоминают нам человека. Но некоторые субъекты, которые по этим признакам куда более похожи на нас и встречаются нам если не часто, то хотя бы иногда, могут произвести настолько отталкивающее впечатление, что мы не захотим принимать их за людей. Именно так относились к чужакам уже совсем близкие к нам исторические народы: люди — это «мы», а «они» — не люди.

Вторичные расовые миграции

При всей гомогенности европейского генофонда, он имеет определенную территориальную дифференциацию. Анализ попарных различий между популяциями позволяет выявить прежние миграции. Если исходные попарные различия отражаются резкими колоколообразными распределениями, то миграции сглаживают их — гомогенизируют картину генофонда. Оседлые популяции дифференцируются и в совокупности образуют мультимодальные распределения — несколько групп индивидов, различающихся по комплексам признаков и, чаще всего, связанных с отдельными поселениями. Европейское пространство показывает сглаженное распределение признаков и постепенное уменьшение изменчивости от Ближнего Востока к баскам. Это направление указывает на пути миграции, снижающие различия между популяциями, подвергнутыми расовому смешению. Чем дальше от центра демографического взрыва, тем сложнее потокам мигрантов смешать местное население, тем яснее различия между популяциями.

Расчеты показали, что ближневосточная экспансия происходила десятки тысяч лет. Те же данные дают и митохондриальные исследования, подтверждая верхнепалеолитическое заселение Западной Европы и значительно меньшую роль неолитических экспансий на этой территории. Из этой зависимости, скорее всего, выпадает Восточная Европа, где такие исследования не были проведены по аналогичным методикам и наблюдается собственный генотипический портрет популяций. При снижении в неолите и более поздние периоды значения ближневосточных миграций, Восточная Европа стала своеобразным буфером для мощных трансевразийских миграций, включая те, которые хорошо нам известны по летописной истории.

У европейцев с наибольшей частотой встречаются две родственные гаплогруппы мтДНК — H и V.

Гаплогруппа V является автохтонной («ближневосточной») для Европы и имеет возраст 10–15 тыс. лет, концентрируясь вокруг «родового гнезда» на севере Иберийского полуострова и отчасти на юго-западе Франции. Здесь разнообразие признаков достигает максимума — дает наибольшее число мутационных отличий от предкового гаплотипа. Предположение о том, что из этих территорий происходила диффузия данной гаплогруппы на северо-восток до Скандинавии и на юг до Северной Африки, выглядит сомнительным. Скорее всего, носители соответствующего генофонда были оттеснены из континентальной Европы, но оставив в пришлом населении след своего прежнего владычества. Возможно, впрочем, что некоторую роль сыграла и реваншистская экспансия (в особенности в направлении Африки). Саамы же могут расцениваться как родственники басков только в модели отступления на периферию континента, а вовсе не наступления в зону действия иных расовых типов. Гаплогруппы V нет на Кавказе, на юге Европы и на Ближнем Востоке. Но не надо забывать, что эти территории также не оставались вне влияния миграций и, напротив, были для мигрантов своеобразным перекрестком, где прокатывались экспансии во всех направлениях.

Гаплогруппа Н распространена в Европе в разных популяциях с частотой от 20 до 60 %. С меньшей частотой она обнаруживается в Северной Африке, в Сибири, на Дальнем Востоке и в Индии. Наибольшая вариабельность (а значит и древность) данной гаплогруппы наблюдается на Ближнем Востоке в некоторых популяциях. Расчетная оценка показывает, что она возникла здесь 25–30 тыс. лет назад, но проникла в Европу 15–20 тыс. лет назад.

Анализ Y-хромосомных бинарных маркеров показал, что 95 % населения Европы и Ближнего Востока можно распределить по 10 историческим родословным (различным гаплотипам). Причем 80 % носителей этих гаплотипов (европейских мужчин) являются потомками доледниковых родовых ветвей и только 20 % отражают миграции послеледникового периода.

Гаплотипы Е19 и Е18 (различные только одной точечной мутацией) появились в Европе в палеолите и их носителями являются более 50 % мужчин-европейцев.

Частота Е18 уменьшается а запада на восток и максимальна у басков. Возраст этого гаплотипа около 30 тыс. лет и представляет признак древнейшей европейской родословной. Географическое его распределение напоминает распределение гаплотипа V мтДНК.

Частота Е19 имеет обратное распределение. Этот гаплотип почти не встречается в Западной Европе. Его частота увеличивается к востоку и достигает максимуму в Польше, Венгрии и на Украине, где исчезает родственный гаплотип Е18. Самое высокое разнообразие микросателитных маркеров Е19 найдено на Украине, которая, таким образом, может претендовать на то, чтобы ее население считалось прародителем соответствующей волны миграции. В то же время географический источник миграции мог перемещаться и исходно, как мы полагаем, был вовсе не на Украине. Об этом свидетельствует отсутствие соответствующей географической закономерности для мтДНК. Возможно, данная особенность носит исключительно географический характер, каким-то образом избирательно присутствуя именно в мужской части населения. Иное объяснение требует дополнительных данных и сложных ухищрений интерпретатции.

К эпохе палеолита относятся также гаплотипы Е8 и Е9, имеющие географическое соответствие с распределением гаплотипа Н мтДНК. Прочие гапалотипы Y-маркеров имеют более позднее происхождение. В основном они связываются с ближневосточными мигрантами земледельческих цивилизаций. Но возраст одного из гаплотипов имеет мутацию с возрастом не более 4000 лет, сохранившуюся до современности лишь на территории северо-востока Европы (что позволяет некоторым ученым опрометчиво считать эту зону местом возникновения данной мутации).

Судя по исследованиям мтДНК европейского населения, источником первой миграционной волны могла быть раса, сложившаяся на Кавказе 25–30 тыс. лет назад и проникшая в Европу в порядке замещения вымирающих неандертальцев 15–20 тыс. лет назад. Одна из ветвей многообразной кавказской расы (возможно, предки нынешних осетин) стала родоначальником древних европейцев, образовавшихся из переселенцев, которые быстро расплодились и перемешались на плодородной и богатой дичью равнине. Этой расе принадлежало все равнинное пространство от Атлантики до южно-уральских степей. Этой же расе пришлось сосуществовать с прежними соседями неандертальцев, обновившими своей генотип в резервациях на Пиренейском полуострове и на юго-западе Франции, вероятно, 30 тыс. лет назад (по анализу маркеров Y-хромосомы) и расплодившихся 10–15 тыс. лет назад (по анализу мтДНК). Следы этой расы остались в генотипах басков и саамов, чья предковая популяция была рассечена на две генетически родственные группы ледником, заставившим людей на многие столетия разделиться между Иберией, Балканами и Северным Причерноморьем.

Европейские миграции эпохи мезолита-неолита

Ледниковый период начался около 35 тыс. лет назад. Постепенное таяние ледника происходило в течение XII–X тыс. до н. э. Причем в этот период ледник захватывал лишь северные районы Западной и Восточной Европы до Урала, рассекая Восточную Европу по диагонали с северо-востока на юго-запад. Дополнительной преградой стало Каспийской море, продвинувшее свою границу далеко на север. Именно такое расположение границы ледника и побережья Каспия предопределили вытеснение одной из ветвей кроманьонцев на юго-восток. На ее основе из племен, откочевавших в степные районы юга Урала и Западной Сибири, сложился арийский тип. На западе и юге Европы обособились две другие группы кроманьонцев — иберийская (замкнутая и не подверженная воздействиям инородных расовых групп, вплоть до новой эры) и балканско-причерноморская (постоянно соседствующая с прибывающими из Передней Азии расовыми типами).

Европа в XVII тыс. до н. э. Тундра рассекает пространство на изолированные территории.

[Mellars, 1985 P.A. Mellars, The ecological basis of social complexity in the Upper Paleolithic of Southwestern France. In: T.D. Price and J.A. Brown, Editors, Prehistoric hunter-gatherers. The emergence of cultural complexity, Academic Press, Orlando (1985), pp. 271–297.]

После Х тыс. до н. э. разворот течения Гольфстрим к северу ускорил исчезновение ледника. Земли Восточной Европы вплоть до Ледовитого океана были освобождены ото льда. В этот период началось быстрое глобальное потепление климата. Субарктические леса продвинулись на 300 км. севернее их нынешней полярной границы. В VII–V тыс. до н. э. температура на севере Европы не опускалась ниже нуля градусов. В целом среднегодовая температура была на 10 градусов выше нынешней. На этот период приходится «абсолютный максимум березы», а также широкое распространение сосновых и еловых лесов в сочетании со злаковыми травами. Северные территории оказываются крайне благоприятными для жизни — в особенности приморские территории, где плодятся моллюски, добываемые почти без труда. Прибрежные поселения людей распространяются до Баренцева и Белого морей. От обитателей степей они отделены дремучими лесами, куда кочевникам не было надобности углубляться.

Таким образом, колоссальный по протяженности период был благоприятен для развития хозяйства в северных областях Евразии. Только к III тыс. до н. э. (после климатического оптимума голоцена) леса на севере сменились тундрой.

В теплой Европе послеледниковая эпоха характеризуется культурой маглемозе, достигшей расцвета в VII–IV тыс. до н. э. и разместившейся по берегам озер, постепенно слившихся в Балтийское море. Рыбная ловля была главным занятием представителей этой культуры. Среди предметов быта обнаруживаются долбленые лодки, рыболовные крючки, остроги, гарпуны. Приморская (прибалтийская) культура раковинных куч (VI тыс. до н. э.) фиксирует удаленность от современной береговой линии на несколько сот метров, что свидетельствует о более теплом климате и более высоком уровне мирового океана. Типичными орудиями труда здесь были топор-резак и топор-мотыга.

Технологии данной культуры наследуются в неолите культурой кампиньи на севере Франции и в Бельгии, что, возможно, связано с изменением климата и подвижкой в сторону более теплых климатических зон. Позднее тот же комплекс признаков перекочевал на Британские острова (III тыс. до н. э.).

Южные европеоиды вместе со смягчением климата расселяются все севернее, постепенно вытесняя «финно-угорское» население побережья все дальше на восток. Средиземноморцы создают на просторах днепро-дунайских степей великую трипольскую культуру с высокоразвитым земледелием и скотоводством. Бык был главным помощником человека, помогая ему пахать землю, перевозить грузы и питая человека собственным мясом. Трипольцы создавали огромные поселения. Похоронный обряд следовал обычаям прародины в Передней Азии — покойников хоронили скорченными в положении на боку.

Севернее трипольцев разместилась днепро-донецкая культура, живущая преимущественно охотой и рыболовством. Их похоронный обряд свидетельствовал о существенном различии с трипольцами. В днепро-донецкой культуре было принято хоронить покойников в неглубоких могилах вытянутыми и на спине. Их также присыпали охрой. Эти североевропейцы существенно отличались от своих южных соседей обликом: были широколицы и высокорослы, на голову превосходя в росте трипольцев.

На португальском побережье образовалась культура воронковидных кубков, чье население ранее было отделено от остальной Европы ледником, а в послеледниковый период освоило приморскую территорию. Этот тип европеоида распространился на территории нынешней Испании, островах Средиземного моря и в северной Африке. Данная цивилизация чуть позже завладела всей Западной и Центральной Европой, обозначив свое присутствие вблизи восточно-европейских цивилизаций своими воронковидными кубками и останками длинноголового, средне- и узколицего населения.

Поселения земледельческо-скотоводческой культуры представляют собой небольшие деревни, могильники — первоначально земляные могилы, затем — мегалитические сооружения (первоначально — каменные камеры, затем — коридорообразные гробницы). Свои захоронения эта цивилизация предпочитала делать «лежа на спине». Самые древние мегалитические сооружения датируются V–IV тыс. до н. э. и относятся к поселениям Пиренейского полуострова и Бретани. К востоку и юго-востоку от Прибалтики мегалиты не встречаются. Все это свидетельствует о наличии двух типов культуры — более бедной культуры северно-европейских рыболовов и более разнообразной культуры скотоводов и земледельцев, живших южнее и, возможно, имевших контакты с Древним Египтом, откуда и были почерпнуты элементы погребального ритуала.

Переселенцы культуры воронкообразных кубков, удалявшиеся от моря вместе с развитием скотоводства и земледелия, на Дунае столкнулись с иноплеменниками. Порой это было мирное сосуществование (могилы разного обряда расположены рядом), порой — схватка (нордическая деревня с прямоугольными домами могла быть построена на месте дунайской). Помимо этого столкновения сами нордические культуры были чрезвычайно разнообразны как по ритуалу погребения (коллективные могилы в мегалитах или регулярное кладбище раздельных могил), так и по бытовой керамике. Огромное количество каменного оружия и разнообразие краниологических серий говорит о постоянной вражде и войне между разнородными племенами. Различные расовые типы осваивали одни и те же пространства, но не смешивались, а воевали.

Одновременно с миграцией цивилизации воронковидных кубков на восток Европы пришли полукочевники культуры Средний Стог. Приручивши лошадь, эта цивилизация с антропологическими признаками, весьма сходными с признаками создателей воронковидных кубков, получила существенное преимущество над трипольцами, вытеснив их сначала с пространства нижнего течения Дона и Донца, а затем — и с донского левобережья, Поволжья и Предуралья.

На северо-востоке Европы обозначили свое присутствие предшественники финно-угров и северославянских типов (круглоголовые европеоиды с ослабленной профилировкой лица), которые начали распространяться к югу, приручив оленя и испытывая демографический взрыв. Культура ямочно-гребенчатой керамики, впрочем, не имела шансов быть лидером среди европейских цивилизаций, поскольку не знала методов обработки металла. От этого поморского антропологического ствола ранее «отпочковались» предки эстов и финнов, затем мордвы и удмуртов, а позднее — кочевые племена, которые вернулись в Центральную Европу через причерноморские степи и осели там, предварив образование венгров.

Мезолитическое население Восточной Европы характеризуется долихокранией, крупными размерами мозговой части черепа, широким и относительно высоким лицом, широкими орбитами и относительно широким носом. Сильное выступаение носовых костей и резкая профилировка лица характеризуют его как европеоидное, но с особенностью — некоторой уплощенностью назомалярного угла. Та же особенность наблюдается в Скандинавии, а в других европейских территориях не является преобладающей. Этот доминирующий тип постепенно мигрировал на восток.

В неолите доминирует антропологический тип с увеличенным черепным указателем, незначительным ослаблением выступания носа, увеличением скуловой ширины и уменьшением высоты лица. Общим для всех групп является уплощение в верхней части лица и сильная профилированность в средней.

С переходом к неолиту из антропологических серий исчезает еще один своеобразный мезолитический тип, известный по единичным находкам и имеющий южноевропейское происхождение, — гипердолихокранный с очень высоким лицом и относительно широким носом. Зато появляется тип с особенностями «монголоидного» влияния — широколицый, с уплощенной профилировкой лица, характерный для севера Восточной Европы. Чаще всего полагают, что это следствие миграций населения с востока. В то же время есть все основания считать, что это автохтонный тип, возникший в центре Русской равнины, каким-то образом получивший преимущества над более древними типами и вытеснивший их на периферию арийского ареала Восточной Европы.

Краниологические комплексы населения эпохи мезолита-неолита

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]:

1. мезолит Украины

2. неолит Украины

3. неолит Дона

4. мезолит Северо-Запада

5. неолит Прибалтики

6. неолит Русской равнины

7. неолит Урала

8. неолит Западной Сибири и Алтая

9. неолит Прибайкалья

10. неолит Восточной Сибири и Забайкалья

На рисунке приведены данные, представленные в пространстве главных компонент. Из этих данных видно, что мезолитическое население Украины и Северо-запада России было разнообразным, но не разорванным территориально. В эпоху неолита наблюдается близкое антропологическое родство групп населения Украины, Русской равнины, Прибалтики, Западной Сибири и Алтая. В то же время, здесь же наблюдается наличие групп, близких уральскому антропологическому типу, а в Западной Сибири и на Алтае — также и восточносибирским и забайкальским группам. Таким образом, налицо сосуществование на пространстве будущего русского мира двух общностей — основной, с ядром на Украине и на Русской равнине и периферийной, берущей свое начало в Прибалтике и распространенной до Урала. В последнем случае прослеживается маршрут миграции «финно-угорского» антропологического типа.

Долихокранный тип с высоким и узким и сильно профилированным лицом и относительно широким носом, вероятно, имел в мезолите широкое распространение по всей Восточной Европе, а в неолите сохранился только не периферии: Русский Север, Прибалтика, Нижнее Поднепровье. Тип с длинным и высоким черепом, крупными размерами лицевого отдела, сильным выступанием носа, резкой профилировкой в назомалярной и зигомаксиллярной области, напротив, мигрировал из Нижнего Поднепровья в Прибалтику. Доминирующий тип с увеличенными поперечным диаметром черепа и скуловой шириной, уплощенностью назомалярного отдела и резкой профилировкой зигомаксиллярного отдела, среднее и сильное выступание носа переместился с Русского Севера в Нижнее Поднепровье. Тот же тип, но с большей шириной лба и более крупным лицом в эпоху неолита распространился по всей Восточной Европе. Тип ямочно-гребенчатой керамики, распространенный в узкой полосе этой культуры, в неолите привносит в Восточную Европу мезокефалию, некоторую уплощенность лица, ослабление выступания носа.

Географическое распределение антропологических комплексов по первой главной компоненте (уплощенность средней части лица, высоколицесть и большой поперечный диаметр черепа) показывает, что его максимальное распространение приходится на центр Восточно-Европейской равнины и протянуто к Уралу, уменьшаясь к периферии Восточной Европы. Это явно свидетельствует об этногенетическом котле, от которого распространяется данный комплекс признаков, связанный с ямочно-гребенчатой керамикой. При некоторых «восточных» признаках, этот тип — безусловно европеоидный.

Степная популяция арьев (данные о которой слабо представлены в археологических исследованиях — в основном сохранившимся периферийным компонентом Минусинской котловины) не имела оснований вновь переселяться в леса, сохраняя широкие возможности воспроизводства в степных районах Евразии. Напротив, балканский и переднеазиатский типы могли найти на севере Европы более приемлемую среду обитания. О миграциях в Восточную Европу с юга свидетельствует появление здесь в начале II тыс. до н. э. катакомбной культуры, связанной с Северным Кавказом. Переднеазиатские племена, очевидно, были одной из причин длительного отсутствия арийских миграций на восток и северо-восток из своего исконного ареала степной зоны. Такие миграции могли произойти только вместе с приобретением решающих преимуществ перед новыми автохтонами в военной сфере, методах ведения хозяйства и в демографическом потенциале.

Наиболее известны южные миграции арьев. Учеными уверенно установлено, что арьи появились в Индии в конце III — начале II тыс. до н. э., в Иране они появились несколько позднее — в конце II тыс. до н. э. Проникновение в Малую Азию отмечено, например, именем Индар (Индара) в аккадской клинописи, что соответствует арийскому Индре.

Арьи атаковали, прежде всего, наиболее развитые районы Индии IV–III тыс. до н. э. — цивилизацию долины Инда (Хараппа), распространявшую свое влияние до Аравийского моря и среднего течения Ганга. На рубеже III–II тыс. н. э. эта цивилизация была разгромлена арьями — вероятно, уже при истощении ее жизнеспособности. Доарийское население Индии имело негро-австралоидный расовый тип. Типичные черты лица, отраженные на статуэтках эпохи Хараппы, — низкий лоб, узкие вытянутые глаза, широкие губы и относительно широкий нос.

Можно с уверенностью говорить о расовой войне между арьями и туземным населением Индии — она достаточно отражена в индуистских культах и эпосе.

Ригведа (от санскр. «знание речи»; ср. с русским «ректи, речешь»), как предполагают, в завершенном виде использовалась ариями уже в конце II тыс. до н. э. В Ригведе и ведической литературе прослеживается расовые признаки для высших и низших варн. Низшая варна шудр именуется по-другому «даса» — рабы. В перечнях племен всегда первенствуют северо-западные этносы, затем в иерархии следуют этносы восточной и южной Индии. Согласно древнеиндийским правилам истинный брахман определялся светлой кожей, желтыми или рыжими волосами и тщательностью соблюдения норм гигиены. Среди отрицательных персонажей индуистского пантеона имеются демоницы дакини («южные»), которые пьют человеческую кровь и едят человеческое мясо. Древнеиндийская литература определят неарийские народы как «вратья» (неправедные), а их пантеистические культы как «агама» («не идущие» = не ведущие никуда).

Известные из эпической литературы народы нага и нишада рисуются как безносые, косматые, короткорукие, нагие и темные. Ригведа определяет их как демонов, не умеющих правильно трудиться, не знающих закона, безбожников. Их считают пригодными только для рабства, а после соприкосновения с ними рекомендуется обряд очищения.

Позднейшая история, отраженная в «Махабхарате», связана с противостоянием двух царских династий — Каураваов (близких к арьям) и Пандавов. Эпическая история свидетельствует, что мать Пандавов, царица Кунти была чернокожей и происходила из народа вришни-ядавов, предводителем которых был царевич Кришна («Черный»). Отец Пандавов носил имя Панду («Бледный») — смешанный тип, порожденный от «Черного Вьясы с острова». По легенде, мать Панду испугалась черноты своего мужа, побледнела и родила «бледного» ребенка. Панду оказался бесплодным, а царица зачала своих сыновей от разных богов. Арийская бледность рода Пандавов, вероятно, в большей степени происходит от арийских же богов, а не от их отца-мулата. Мать Кауравов также рожала от Черного Вьясы и тоже испугалась его черноты, закрыв глаза, а потому — родила слепого сына. Но у этого слепого родилось сто сыновей — по материнской линии Кауравы оставались родственниками арьев. Более близких арьям Пандавов им помог одолеть черный Кришна, убедивший героя Арджуну (на год превращенного богами в евнуха) убивать своих родственников Пандавов.

Вся эта история, очевидно, свидетельствует об эпохе упадка арийского владычества и создана жрецами южноиндийского происхождения, в памяти которых арийской владычество либо стерлось, либо отразилось очень слабо. Сам статус «Махабхараты» как «пятой Веды» означает приспособление доарийских верований к арийскому культу. В то же время определение «Махабхараты» как «Веды для шудр и женщин» означает обособленность доарийских культов и определение для них варновой социальной границы.

Негро-австралоидные признаки очевидно прослеживаются в доарийских богах. Доарийский Шива имел эпитет «покровителя низших племен», разбойников и леших. На санскрите его имя звучит как «темно-синий, цвета ртути». Как носитель разрушительного начала (наряду с созидательным) Шива именуется Махакала (Великий Черный) и изображается черным человеком со страшной внешностью, в ожерелье из черепов танцующим танец ярости. Жена Шивы Шакти предстает в образе обитательницы гор Виндхья, долгое время разделявших арийские и доарийские народы. В этой своей ипостаси Шакти требует кровавых жертв — чтобы кровь перед ее изображением никогда не высыхала. В образе Кали жена Шивы — черная женщина с красными глазами и высунутым кровавым языком. Ее тело обвивают кобры, волосы растрепаны, на шее — ожерелье из черепов или белолицых голов. В храмах Кали язык ее изображений смазывают кровью жертвенных животных.

Эти образы, скорее всего, отражают ужас арьев перед расовой резней, которой они подверглись со стороны негро-австралоидов, когда пришло время реванша последних.

Расовый реванш южноиндийский племен ясно отражен в древнеиндийской иконографии. Арийские брахманы вынуждены были признать могущество черного или темно-синего Кришну одним из земных воплощений своего светлокожего бога Вишну, которого также стали окрашивать в синий цвет. Вишну часто изображается вместе с Шивой в одном теле, где каждому из богов принадлежит своя половина. Тем самым брахманы сохраняли власть над инорасовым большинством, заполнившим прежний ареал арийского владычества. При этом Виншу в мифах постоянно ведет борьбу с южноиндийскими черными демонами-ракшасами — приверженцами Шивы.

Падение арийского господства следует отнести к I тыс. до н. э., когда элементы арийских культов, варновой и кастовой организации общества стали известны на юге Индии, а южные культы богинь-матерей слились с северными мужскими культами. Вместе с тем, низшие касты оставались приверженными пантеистическим верованиям, а высшие воспринимали некий синтез арийских и доарийских культов.

К III–IV вв. н. э. подавляющее большинство населения Индии восприняло многоплановый и терпимый культ, соединивший ведические предписания в социальной сфере и частной жизни и многобожие, причудливо переплетающее арийские и доарийские культы. Высшее знание определялось понятием «садхана», аналогичным понятию «Путь» в восточной философии, и означавшим «овладение, подчинение и выполнение». Бытовые правила объединились в понятие «дхарма»

Размывание арийской и доаврийской культур и образование смешанного культа демонстрируется определением асуров то как богов, то как демонов и духов. Изначально асуры — боги арьев, что подтверждается также существующим сегодня этнонимом, который принадлежит племени, традиционно занятому выплавкой железа. Железные изделия — одна из причин изначального доминирования арийских переселенцев, имевших за счет технологии железа более эффективное оружие и орудия для обработки земли.

Расовые различия австрало-негроидных автохтонов и европеоидов арьев сохранились в образах и статусах богов Индии. Доарийские культы были связаны, прежде всего, с почитанием богинь-матерей, а социальные и семейные отношения характеризовались институтами матриархата, полиандрии, матрилинейным наследованием имени и имущества. Ритуальные танцы мужчин из неарийских племен, посвященные богине Дуги, связаны с древним культом жертвоприношения мужчин, сохранившим в ослабленной форме лишь жесты, означающие отсечение детородного органа и посвящение его богине.

В раннеиндуистский пантеон вошли, прежде всего, мужские боги арьев — Брахма, Варуна, Рудра (позднее совмещенный с Шивой), Вишну, Агни, Сурья, Яма, Индра и др.; доарийские культы представлены женскими образами многоликой Шакти (жена Шивы) и Лакшми (жена Вишну). Арийская богиня Адити (мать богов из ведического пантеона) не нашла себе достойного места в индуистском пантеоне. Расовый реванш Юга олицетворяют доарийские образы Шивы, Кришны, Ханумана. Вместе с тем, богиня Дуги — светлолицая богиня, изображаемая в момент убийства черного демона Махшасуру, олицетворенного в буйволе. В образе богини смешиваются матриархальные культы и арийское господство над неарийскими племенами.

Более позднее почитание мужских богов не юге Индии воспринимается как культ женщин, которых эти боги ублажают. Культ Шивы тесно связан с культом его жены Шакти, олицетворяющей всесильное женское начало. Женско-мужской дуализм индуистских богов также свидетельствует о борьбе двух начал, главенствующих в исходно различных пантеонах. То же касается и расовых признаков в изображении богов, которые могут иметь два лица — темное и светлое.

Варуна — бог справедливости, царь богов и людей, улавливающий грешника петлей, ставшей атрибутом его изображения, определяет географический источник культа: на санскрите «варуни» означает «запад». Индра олицетворяет собой арья-воителя — непомерно сильного, в совершенстве владеющего булавой и сделавшего племя даса, противостоящее арьям, низшей варной. Древнейший арийский бог Брахма, олицетворяющий созидательное начало, изображается красным и четырехголовым. Пятая голова, согласно легенде, сожжена огнем из глаза Шивы, что указывает на конфликт северных и южных племен, перенесенный на отношения богов. Индуистский эпос сообщает также о схватке Шивы с ведическими богами, которые не пригласили его на обряд принесения великой жертвы или не наделили его жертвенной пищей. Шива в гневе разрушил алтарь и избил богов, заставив признать свои права и даже свое превосходство. Шива отличился также и таким подвигом: приподнял гору, чтобы спрятать под ней местных пастухов от ливня, порожденного арийским Индрой. Перехват доарийским Шивой образа у арийского Рудры (санскритский корень «рудх-» означает «красный», «бурый»; «рудхира» — кроваво-красный — ср. древнерусское «руда»= кровь, славянское «рудый», «рдяной» = красный) также свидетельствует о войнах богов среди людей. Наконец, арийский бог царства мертвых Яма описывается как черный человек с красными глазами — явная альтернатива другим арийским богам.

Именование брахманами сего века как Калиюга (век Кали) означает процесс смешения каст, воцарения шудр, разрушения ведических культов и распространения зла. Начало Калиюги относится к Великой битве «Махабхараты», где арийские племена потерпели поражение. Варновое деление и смешение пантеонов, очевидно, является приспособлением арьев к веку упадка их власти. Это отражено и в современном отправлении культа, когда в качестве мудрецов особенно ценятся североиндийские брахманы, но брахманам закрыт доступ к местным сельским божествам и участие в шактийских культах, а религиозная жизнь бурлит преимущественно на юге Индии.

Вернемся к миграциям арьев на запад — в Европу. К концу III — началу II тыс. до н. э. относят формирование основных антропологических черт протославян, что свидетельствует о влиянии арийских миграций — скорее не о формировании, а о привнесении арийского типа на территорию ареала, называемого «славянским». В силу отсутствия достаточных научных данных, это направление арийской миграции никогда толком не рассматривалось. Ученым проще было считать, что протославяне — древнейшие автохтоны, связанные с арьями лишь очень отдаленными периодами истории — непосредственно послеледниковой эпохой. Некоторые ученые полагают, что арьи не только вышли с территории Восточной Европы, но и полностью покинули ее, переселившись в большинстве своем в Индию и Иран уже к середине II тыс. до н. э. Причины такой кочевки не объясняются и аргументы не приводятся. Мы предполагаем прямо противоположенное — что в этот период арьи как раз и появились в Европе, продвигаясь основной массой по степной зоне через северное Причерноморье, захватывая второстепенными потоками и более северные районы Восточной Европы.

Эпоха энеолита — ранней бронзы на территории Европы характеризуется конкуренцией нескольких антропологических типов.

Кавказоидный (нынешний южно-европеоидный и западноевропейский) тип, распространенный в V–IV тыс. до н. э. и до I тыс. до н. э. на Кавказе и в Закавказье, характеризуется долихокранией, узколицестью, резкой горизонтальной профилировкой лица и сильным выступанием носа. С начала III тыс. до н. э. он широко распространяется в Восточной Европе вместе со скотоводческой культурой. В первой половине III тыс. до н. э. этот тип захватывает Крым и причерноморские степи, Приднестровье, Нижний Днепр, Поволжье, а в середине II тыс. до. н. э. он докатывается до Прибалтики.

Сходство антропологических северокавказского и казахстанского антропологических типов:

1) Реконструкция обитателя Северо-Западного Кавказа, IV тыс. до н. э. — середина II тыс. н. э.,

2) Притоболье, Казахстан 4–3 тыс. до н. э.

Альтернативным антропологическим типом, конкурирующим с кавказоидами, был тип, который стоит назвать «арийским». Он характеризуется суббрахикранией, широким и высоким, хорошо профилированным лицом, четкой выраженностью европеоидных черт, а также привязкой в ранний период к ямной культуре прикаспийских степей Подонья и Нижнего Поволжья. Его присутствие обнаруживается в незначительной мере в Армении. Период наибольшего распространения этого типа приходится на вторую половину III тыс. до н. э. до начала II тыс. до н. э. В дальнейшем этот тип несколько трансформируется некоторым уменьшением черепного указателя и усилением выступания носа и связывается с катакомбной культурой. Этот тип, перемещаясь на запад, вытесняет кавказоидов из Причерноморья, Крыма, Нижнего Днепра, направляясь далее в Центральную и Западную Европу, а также образует обратную волну, размывающую исходное расселение выходцев из Африки от Афганистана до Ближнего Востока. Южный путь арьев образовал уникальные расовые смеси, которые позднее дополнились еще и тюркскими типами и смешанными с ними.

Наиболее распространенным антропологическим типом, близким к предыдущему, в степной зоне Восточной Европы был тип, характеризующийся долихомезокранией, широким и средневысоким, с сильной горизонтальной профилировкой лицом, сильным выступанием носа. В V–IV тыс. до н. э. он перемещается от Нижнего Поволжья к Северскому Донцу, затем — в Поднепровье (Средний Стог), в III тыс. до н. э. распространяется до междуречья Буга и Ингульца, Самарско-Орельского междуречья, будучи связанным с ямной культурой. Затем эта огромная территория еще больше расширяется до Прикаспия и Подонья, Крыма, Среднего и Нижнего Поволжья и Приуралья, Прутско-Днестровского междуречья, обнаруживаясь в катакомбной и срубной культурах и др. Это население имеет связь с европеоидами Южной Сибири, возможно, с афанасьевской культурой Алтая и Минусинской котловины (позднее — андроновской культуры в Казахстане). В культурном отношении афанасьевцы были почти тождественны ямникам — курганные захоронения, расположение покойников на спине с согнутыми коленями, использование охры, округлая керамика с расчесами гребенкой сверху вниз, преимущественно скотоводческий образ жизни, использование четырехколесных повозок. Антропологически афанасьевцы характеризовались резко выступающим носом, низким лицом, низкими глазницами, широким носом и широким лицом. Этот антропологический тип более всего сходен с древним европейским («кроманьонским»). Действительно, прослеживается прямая генетическая связь от самых древних европейцев к населению днепро-донецкой культуры, а от нее — к афанасьевцам и некоторым ямникам.

Андроновский человек, 15–18 в. до н. э., Верхнее Притоболье, Казахстан.

Два основных типа, конкурировавших за Восточную Европу, которые мы назвали «кавказоидным» и «арийским», очистили эти пространства от заселивших его с северо-запада в мезолите-неолите северных европеоидов («финно-угорских» и «протобалтских» племен) — долихокранов с широким лицом, уплощенностью в верхнем лицевом отделе, сильным выступанием носа. Арийская миграционная экспансия в конце концов предопределила антропологический облик населения Восточной Европы и оказала серьезное влияние на историю Европы в целом.

Арийские миграционные волны

В III тыс. до н. э. климат в Европе становится значительно холоднее и суше. Северные искатели моллюсков должны были вымереть или мигрировать, степняки — отправиться на юг, спасаясь от холода и засухи. В Центральной и Восточной Европе образовались культура боевых топоров и шнуровой керамики и ямная культура. Первые предпочитали размещаться в лесостепной зоне, вторые — в степях.

Арийские миграции III–II тыс. до н. э.

Гипотеза болгарских ученых о путях миграций индо-европейцев.

[Българската цивилизация, София, 2005]

Шнуровики распространились от Волги до Рейна и от Финляндии до среднего течения Днепра, образовав в том числе и фатьяновскую культуру. Их объединяла любовь к отпечаткам шнура на керамике и тщательно отполированным каменным топорам. Шнуровики предпочитали захватывать прежние поселения и размещать на пепелищах собственные общины. При этом климатические условия были неблагоприятны для длительного выпаса скота и земледелия. Шнуровики предпочитали часто кочевать на повозках, запряженных волами. Ритуал захоронений указывает на родство шнуровиков с днепро-донецкой культурой, у которой был позаимствован порядок захоронений, включая использование охры, а также захоронение черепов отдельно от скелета.

Ямники, будучи южными соседями шнуровиков, распространились от Южного Урала до северного Причерноморья (в поздний период — до Дуная) и восприняли многое из образа жизни среднестоговцев и днепродонцов. Если у среднестоговцев был воспринят кочевой образ жизни и приручение лошади, то у днепродонцов — антропологический тип. От более ранней майкопской культуры ямники унаследовали курганный тип захоронений, которые приобрели индивидуальный характер. Покойников размещали в яме, прикрытой настилом из жердей. Захороненного размещали на спине с согнутыми коленями и присыпали охрой. Ямники в некоторой части унаследовали широколицесть своих предшественников, передав ее также грекам, отличным от окружающего населения также некоторой широколицестью.

К концу III тыс. до н. э. трипольцы, стиснутые двумя новыми цивилизациями и ослабленные засухами, откатываются на Дунай, а затем исчезают. На их место приходят степняки. На островах Эгейского моря и побережье последние трипольцы образуют минойскую цивилизацию, которая трагически исчезает в результате мощного извержения вулкана на острове Санторин. В целом на севере Европы имелись остатки так и не разившейся культуры собирателей раковин, в основном прибрежная культура коллективных могил-мегалитов и культура раздельных каменных могил с курганами. Последняя отличалась особым инвентарем (ладьевидные топоры и шнуровая керамика) и имела явно материковую дислокацию.

Большое внимание к исследованиям североевропейских культур невольно подтолкнуло многих ученых к утверждению об их преемственности, а вслед за этим — к выводу о Северной Европе как о центре индоевропейского этногенеза, откуда волны переселенцев двинулись не только на юг, но и далеко на восток — вплоть до северного Причерноморья. Ряд обстоятельств заставляют усомниться в правильности такой ориентации миграционных потоков. Скорее всего, можно говорить о миграции на восток «финно-угров», проникших также и в центральную часть Восточно-Европейской равнины. В дальнейшем их вытеснили к северу мощные миграционным потоки с юга и юго-востока.

Самые ранние могильники послеледникового периода в Южной России содержат останки высоких долихоцефалов; число брахицефалов незначительно. В сравнении с северными европейцами мы имеем чистый расовый тип. Это были скотоводы, приручившие также и лошадь. В одной из могил была найдена глиняная модель повозки — индоевропейской новации. Бедность могил указывает на кочевой образ жизни, но их многоуровневость — на длительное их использование в течение многих поколений. В дальнейшем подобные условия быта характерны для скифов.

Обнаруженная в верховьях Волги фатьяновская культура, напротив, выглядит очень сходной с североевропейской по типу захоронений (кладбища индивидуальных могил, устланных камнем), керамике (шнуровой орнамент) и боевым топорам. Аналогичная культура фиксируется также на Кубани (майкопская культура) с конца IV тыс. до н. э. до середины III тыс. до н. э., где также имеются признаки того, что она имела не автохтонное происхождение. Более поздние мегалитические захоронения обнаружены и на каспийском побережье. Исследователю вольно считать это признаком нордической экспансии в сторону Ирана или же прорывом месопотамского влияния через Кавказ. Ясно одно: для степняков эта культура была совершенно неприемлемой (за исключением, разве что, боевых топоров, которые они могли одолжить своим соседям и транзитным переселенцам).

Реконструкции носителей фатьяновской культуры

Южнорусский медный век характеризуется унификацией быта и ритуала на огромном пространстве от Каспия до Днепра — курганные захоронения, изделия из кремния и кости, характерные медные и серебряные украшения, каменные или медные топоры. Датировка этих предметов относится к середине III тыс. до н. э. Правда, альтернативные исследования дают на тысячелетие более позднее происхождение соответствующего культурного слоя. Это основание говорить о западном (центрально-европейском) происхождении обширного культурного ареала, который, якобы, имеет на западе свои прототипы. Вместе с тем, те же прототипы могут быть расценены как определенная периферийная деградация. В этом случае исходные прототипы все-таки следует искать на востоке — в южно-уральских и южно-сибирских степях, которые и являются родиной праиндоевропейцев. Такой подход подтверждается лингвистическими данными, говорящими о том, что прародина индоевропейцев носила признаки резко континентального климата с суровой зимой и жарким летом. Присутствие в мифологии индоевропейцев березы говорит о том, что их прародина не могла располагаться далеко на юге. Приморская территория также исключается, поскольку в индоевропейских языках нет общего термина для обозначения моря. Североевропейское побережье исключается еще и потому, что добываемый в изобилии янтарь, имевший широкое применение в качестве украшения, также не имеет у индоевропейцев общего термина. Все это означает, что Южный Урал и юг Западной Сибири — наиболее вероятное место зарождения индоевропейских миграций. Их направление определялось знакомой климатической и природной обстановкой, характерной для степной зоны Восточной Европы, а в Центральной Европе — своеобразным миграционным коридором между Карпатами и побережьем Балтийского моря — по маршруту в поймах рек Днепр, Припять, Буг. В этом коридоре основной поток мигрантов направлялся через леса к побережью, меньшая часть разворачивается на Балканы и упирается в дельту Дуная. Незначительная часть по Дунаю шла дальше проникала за Альпы или, приобретая навыки выживания в лесах, по берегу Балтийского моря отправлялась в Западную Европу.

Европейская дифференциация неолитического населения (как культурная, так и антропологическая) находятся в резком контрасте с унифицированностью расового типа и культуры южнорусских степей того же периода. Таким образом, Европа выглядит скорее дальней индоевропейской периферией, где происходит конкуренция с населением балканского (кавказоидного) типа. У нас есть куда больше оснований говорить, что арийская экспансия шла с востока на запад, чем наоборот. Угнетенное климатом, расово разнородное, склонное к оседлости, воюющее меж собой североевропейское население никак не могло образовать мощные миграционные потоки. Более разумно предполагать арийские миграции зародившимися на Южном Урале в IV — начале III тыс. до н. э., докатившимися до Европы первой волной к концу III тыс. до н. э., а потом представленными несколькими большими и малыми волнами в течение последующих полутора тысячелетий. Именно эти волны гомогенизировали европейское население, почти всюду стерев с лица земли поморские культуры. Из южнорусских степей в Европу пришли рослые долихоцефалы с боевыми топорами и курганными погребениями. Разнородное европейское население (южный кавказоидный тип) было смешано, отодвинуто к западу и стало известным под именем «кельты». При этом среди кельтов выделялись кавказоидная и нордическая ветви. Причем вторая из них привлекала внимание римских историков как образец, присущий вождям кельтов. Нордический тип оказался своего рода «компромиссом» между грацильным кавказоидным населением и массивным и широколицым арийским. Устойчивость нордического расового типа связана с образованием в Европе первых мощных государств и племенных союзов.

Протоарьи образовали на юго-востоке Сибири и на Южном Урале курганную культуру и в IV–III-м тыс. до н. э. заселили обширные территории степной зоны. Именно степь дала арийцам историческое преимущество в освоении скотоводства — приручение лошади и, вероятно, коровы. Переход от собирательства к земледелию и скотоводству решительно изменил расовый баланс в Евразии. Прежде всего, вследствие распространения новых болезней, проводящих интенсивный отбор среди быстро плодящегося населения евроазиатских степей. Продолжительность жизни в связи с новой диетой и почерпнутыми у домашнего скота болезнями уменьшилась с 30–40 лет до 20–30. В то же время в 2–3 раза увеличилась рождаемость, а с ней — и детская смертность. Жизнь была краткой, но яркой. Арьи умирали молодыми, но жили чрезвычайно интенсивной жизнью, оставляя многочисленное потомство, все более устойчивое к факторам среды и закрепляющее в генотипе полезные мутации.

Этот отбор продолжался вплоть до Средневековья, но свои результаты дал в исторически краткий период, когда арьи, севшие на коней, заняли почти весь континент, оставив неизменными прежние расовые формы только в анклавах на севере Испании (баски), в Скандинавии (саамы), на юге Индостана и в Индокитае, а также в труднодоступных районах севера Сибири. В то же время в Индии женские генотипы сохранились в древнейшем виде — более 60 % индийских женщин имеют мтДНК африканских первопереселенцев. И только в высших кастах мтДНК имеет сходство с европейскими. Мужские генотипы имеют прямую корреляцию с кастами — чем выше каста, тем большее сходство дают Y-хромосомы с восточноевропейскими.

Западными соседями арьев были трипольцы, которые в III тысячелетии занимали Трансильванию, Прикарпатье, Молдавию и Правобережную Украину. Их образ жизни был оседлым и, соответственно, сильно дифференцировал один племенной союз от другого. Арьи, привыкшие к скотоводческим миграциям, были более однородны и организованы, а также лучше подготовлены к войне. Трипольцы не могли им долго сопротивляться и покорились, образовав плацдарм для арийской экспансии дальше на запад. Судя по генетическим данным, арийцы приобрели заметные преимущества по части продолжения рода, образовав высшие сословия (как и в Индии), но не истребили коренное население, которое составляло численное большинство и подпитывалось неинтенсивной, но постоянной ближневосточной миграцией.

В дальнейшем арьи совместно с мигрантами родственной им балканской расы оттесняли кавказоидов дальше на запад. Но позднее они сами, исчерпав миграционный потенциал, были оттеснены к северу Европы (о чем говорит распространенность одного из гаплотипов Y-хромосомы, чаще встречающаяся на территории Польши, Венгрии и на севере Украины, и новый вариант Y-хромосомы с возрастом 4 тыс. лет.). Собственно, тем самым был предопределен арийский генотип славянского населения, составленного из ослабленных потоков арийской миграции. Осевой для миграционного потока ариев расовый тип преобразовался в нордический, но потерял исконные расовые черты в борьбе с автохтонами. Напротив, славяне сохранили исконный тип, но не прославили себя продвижением в Западную Европу и убереглись от мощного давления кавказоидов с юга и запада.

Арьи имели невероятную миграционную мощь, которую не остановили даже горные хребты Памира. Ясно, что переселение по привычным степным просторам на запад и на восток было еще более существенным для расовой истории Евразии. Конец III тыс. до н. э. отмечен изобретением боевых колесниц, обеспечивших завоевательный напор арьев. Они стали передовым отрядом ямной культуры — завоевателями, проникшими на север Индии, в Иран, Междуречье, Северный Китай, а по степной зоне образовали ряд миграционных волн, постепенно заполнивших всю Европу. Этим волнам Европа обязана образованием греческих, фракийских, германских, армянских и славянских племен.

Образы с негроидными чертами. 5 в. н. э., династия Гуптов, Северная Индия

1) Шива и Парвати с европеоидными чертами. Южная Индия.

2) Богиня Кали с элементами монголоидных черт. Южная Индия 12 в..

Разнообразие антропологических типов Древней Индии

Кочевники на своих колесницах въехали в мир южных земледельческих цивилизаций. Северяне укоренялись по соседству с южными европеоидами. Хеттское царство было создано северянами-завоевателями, впервые освоившими железо и изготовление оружия из него. Хетты в XVIII в. до н. э. занимают все Анатолийское плато, в XVI захватывают Вавилон, а в XIII в. в «битве тысячи колесниц» громят в Сирии египетское войско. Только в XII в. хетты погибнут под ударами новой волны переселенцев с севера. Лингвистически хетты оказываются близкими кельтам и тохарам Западного Китая.

XVII–XVI вв. (или несколько ранним периодом) датируется образование «страны городов» в сердце арийской прародины, отмеченный сегодня многообещающими раскопками комплекса Аркаим (Южный Урал, Челябинская область). Недолго просуществовавшее протогосударство арьев образовано двумя десятками укрепленных городов и множеством неукрепленных поселений на площади 400 на 150 км. Антропологический тип населения — европеоидный, жертвенные животные — лошадь, мелкий и крупный рогатый скот, трупоположения в захоронениях — на боку в слабо- и среднескорченной позе.

В тот же период на Балканах появляются будущие насельники Пелопоннеса, огибавшие Черное Море с западного берега. Вслед за ахейцами в XII веке до н. э. сюда же направляется миграционная волна дорийцев, создавших на останках микенской цивилизации множество городов. Тогда же в центральной Европе образуется невероятно устойчивая лужицкая культура, просуществовавшая без малого тысячелетие.

Образы египтян середины III тыс. до н. э.

Образы египтян начала II тыс. до н. э.

Наступление арийцев продолжалось и в Закавказье, и Переднюю Азию. В VII в до н. э. белокурые киммерийцы, пришедшие из северокавказских территорий, на своих колесницах разгромили мощные государства Урарту и Ассирию, разграбили Фригию, Вифинию, Лидию. В наступлении на Ассирию киммерийцам помогали их близкие родственники мидийцы, пришедшие на Иранское нагорье из Средней Азии.

Полному разорению очага древних цивилизаций помешали скифы — представители следующей миграционной волны арийцев, которая накатывалась через степные просторы из глубин Евразии. Скифы ударили в спину киммерийцам. Согласно полулегендарной истории, пересказанной Геродотом, скифы разбили киммерийцев где-то в районе Днестра, после чего киммерийцы растворились в северных лесах. Причем разгрому подверглось войско царей, а народ вовсе не собирался биться со скифами насмерть — вероятно, понимая свое родство с ними и узнавая близкий расовый тип. Внезапно ослабевшие скифы несколькими столетиями спустя были замещены сарматами, имеющими уже значительную монголоидную примесь, и разнородным «готским» населением, составленным отчасти из возвратной волны мигрантов-германцев.

Арийская миграция в Европу имела характер трех мощных волн, каждая из которых изменяла расово-этническую картину Европы. Причиной миграции являлись не только факторы быстрого роста населения в связи с освоением скотоводства, но и сопутствующие им экологические причины — необходимость кочевать вместе со стадами, меняя места выпаса. Рост численности населения и одновременный рост поголовья скота делал эти миграции более дальними и многолюдными. Оседлая часть населения составляла все меньшую долю и, вероятно, в наибольшей мере обслуживала сакральные запросы арийских общин.

Вектор миграции определен географией. Если миграции на юг и на запад южнее Каспийского и Черного моря носили характер скорее фильтрации с частными этническими кризисами и взаимной ассимиляцией с кавказоидным населением ущелий и нагорий, то более северные миграции в степной зоне были стремительными и более массовыми и, соответственно, более устойчивыми к расовым смешениям.

Наиболее ранняя (кельтская) волна арийской миграции коснулась всей равнинной части Европы до Пиренеев, сдвинув население с прежних мест, породив мощный этнический кризис, вслед за которым образовались расово разнородные, но близкие культурно кельтские племена. Фронт арийской миграции, разумеется, был представлен наиболее многочисленными, подвижными и жизнеспособными племенами. В тылу миграционной волны оставались более слабые типы, подверженные ассимиляции с автохтонами и склонные к оседлости. Они не могли составить и не составили какой-либо общности, сходной с кельтской.

Вслед за первой волной арийских переселений Причерноморское пространство было заполнено новой волной, фронт которой остановился в Центральной Европе и образовал общность протогерманских племен. Наконец, третья волна остановилась по границе расселения протославян, упершись также в кавказоидов, Балканы и германцев Центральной Европы. Кризис кочевого образа жизни вынудил арийцев мигрировать в лесную зону, вытесняя крайне немногочисленное автохтонное население. Так складывался русский ареал, отмеченный расселением по Дунаю, севернее — в Вагрии на южно-балтийском побережье, на востоке — на Русской возвышенности. В дальнейшем эта общность была сильно потеснена германцами к югу и востоку — в порядке обратной волны миграции.

Важно видеть закономерность: мощный «передний фронт» волны, включающий в себя наиболее активную часть переселенцев — «кипящую кровь» расы — должен был постепенно исчерпывать свою энергию в битвах и неизбежных смешениях с автохтонами, характерных для периферии расового ареала. Рано или поздно «передний фронт» останавливался, пытался укорениться на занятых землях, подвергался реваншистским нашествиям согнанных с этих земель народов, и частично откатывался назад — к своим «корням», к расовому ядру, которое, разумеется, не могло стоять на месте. Вероятно, откат варягов на Русь носил именно такой характер. И славянам постепенно пришлось уступить давлению германцев и оставить обширные земли, помеченные родовыми славянскими топонимами, сохранившимися доныне.

Выбросы миграционных масс из жерла перегретого расового вулкана исходной популяции, вероятнее всего, были обусловлены экологическими причинами — теми же, которые подметил Л.Гумилев, изучая периодичность нашествий хунну на Северный Китай. Исчерпав ресурсы пастбищ для своего скота, кочевники сдвигали свой народ-войско в поисках новых мест обитания, а после восстановления экологического баланса на прежних территориях, уступали реваншу изгнанников. На европейском пространстве широкий степной коридор от Южного Урала и Средней Азии до Германии создавал условия, когда мигранты могли просто не вернуться в свою вотчину, не найдя дороги назад или не желая ее искать.

Еще одна важная особенность этих миграций — их «аристократический» характер. Генетическая история Европы говорит о том, что в целом ее биологический портрет был трансформирован этими миграциями, как уже указывалось выше, не более чем на 20 %. Завоеватели давали имена этносам и созданным природой святилищам, но составляли меньшинство в сравнении с теми, кем они управляли. В то же время, внесение определенного аристократического «нюанса» сказалось на расовом облике европейцев весьма существенно — нордический тип мы легко отличим от средиземноморского или восточно-европейского.

Миграционные волны происходили с перемещением народа в целом, а не только воинских сословий. Поэтому изменения генофонда пришлым населением — достаточно условный показатель. Лишь близкое родство позволяло народам жить вместе, принимая условия господства/подчинения. Так, славяне не оставили в своем генотипе существенных следов мощных волн миграции, затронувших Европу. Зато по антропологическим данным и данным археологии достаточно ясно прослеживаются возвратные волны переселения славян на Восточно-европейскую равнину: более ранняя из Повисленья и более поздняя из прибрежных районов южной Балтики. Имеется также весьма слабая «германская» волна с очень небольшим удельным весом.

Двойная идентичность европейских народов, происходящих от ариев и более древнего субстрата кавказской расы, объясняет ту расовую солидарность с народами Кавказа, которая то и дело возникает в Европе в противовес арийской солидарности со славянами, где древний ближневосточный субстрат был представлен значительно слабее. Логична также солидарность балтов и кавказцев как представителей древнего доарийского субстрата, а также неустойчивость этнической идентичности украинцев, смешавших множество кровей и мечущихся в своем самоопределении между разными культурными и политическими центрами.

Волна арийской миграции унифицировала расовую общность Европы, но в дальнейшем, по мере исчерпания миграционных потоков, она стала снова дифференцироваться в соответствии с ландшафтными ячейками, куда попадали отдельные арийские племена и порабощенные ими местные общности. Наиболее заметной из них оказалась равнинная общность лужицкой культуры, существовавшей в Центральной Европе в ХIII–IV вв. до н. э. От нее расходились и обособлялись балканские, италийские, пиренейские группы. Северные лужичане, жившие между Вислой и Одрой и в большей мере сохранившие арийский архетип, дали начало восточным славянам. Южные славяне связаны с численным преимуществом кавказодиного населения (как доарийского, так и пришедшего из Передней Азии позднее) и поэтому имеют иную антропологию и расовую историю, серьезно отличаясь от северных славян, столь легко впоследствии принявших близкородственных им варягов как высшее арийское сословие. На юге в Причерноморье трипольцев заместили «иранцы» (ираноязычные племена), происходившие от арийской экспансии на юг, начатой еще в середине III тысячелетия до н. э. Но сами они уступили эти пространства тюркам, чем была создана крайне запутанная антропологическая история этих пространств. Поэтому южнорусский тип во многом несет на себе признаки недавней (по меркам эволюции) метисации и остается капризным ребенком общеславянской и общерусской этнической общности.

Как уже отмечалось, вопреки мощи миграционного напора арьев на Европу, они радикально не изменили генетического портрета, устоявшегося со времен верхнего палеолита. Послеледниковые и неолитические родословные (судя по изучению с помощью Y-хромосомного полиморфизма) составляют лишь мужского 20 % генофонда Европы, будучи близкородственными ему. Соответственно, миграционный вклад в расовое разнообразие оказался достаточно слабым. Происходило смешение именно с близкородственным населением. Арии-завоеватели имели близкий к европейским племенам генотип — те и другие несли в себе те же древние гены. Нет сомнений в том, что арии объединили на своей прародине население, вытесненное из Восточной Европе последним ледником — реконструкции облика древнейших кроманьонцев Восточной Европы показывают поразительное сходство с ариями.

Очень далекими от «спора славян между собою» оказались те мигранты африканской проторасы, которые тысячелетиями перемещались по ландшафтам Южной и Юго-Восточной Азии. Их дальнейшая миграция на север со временем отбросила арийских колонистов («рыжеволосых ди» и тохаров) на северо-запад, устраивая при этом страшные расовые чистки и мстя аристократическим сословиям за свое униженное положение в социальной пирамиде. В условном пограничье тех времен остались упорно не поддающиеся вымыванию остатки соответствующих генотипов, которые наблюдаются в некоторых сибирских народах, а также в загадочных айнах.

Микенцы, троянцы, ахейцы, дорийцы

Крито-микенская (эгейская) культура относится к III–II тыс. до н. э. и была распространена в материковой Греции, на островах Эгейского моря, на острове Крит и в Малой Азии (Анатолийское побережье). Троя также отмечена признаками крито-микенской культуры.

Около 2300 до н. э. Пелопоннес и северо-западная Анатолия подверглись нашествию, о чём свидетельствуют следы пожаров и разрушения на поселениях, что привело к значительному изменению материальной культуры. Лишь на острове Крит развивалась минойская культура. В начале II тыс. до н. э. бурно расцветает среднеминойская цивилизация, строятся дворцы в Кноссе, Фесте, Малии, Арханах, Закросе и Кидонии. Критские мореплаватели создают колонии Мелос и Киферы, ведется торговля с Кипром, Египтом и Сирией, появляется иероглифическое письмо. Минойцы переживают страшное землетрясение около 1700 г. до н. э., но быстро восстанавливают свою цивилизацию в прежнем блеске.

Женский портрет на минойских фресках.

«Семитки» на египетской росписи, начало II тыс. до н. э.

Материковая Греция около 1600 года до н. э. подверглась нашествию (вероятно, ахейскому), в котором зафиксировано использование боевых колесниц. В результате образовались новые городские центры — Микены, Тиринф, Орхомена. Вместе с ахейцами на Крите появилось линейное (преимущественно слоговое) письмо. На смешанность населения (возникшее также в результате нашествия) указывает затруднение с дешифровками группы критских надписей, которые считаются не принадлежащими к индоевропейской группе языков. Материковая крито-микенская цивилизация гибнет в результате дорийского нашествия примерно на рубеже 13–12.

Примерно в 1470–1450 гг. до н. э. (данные, полученные при исследовании следов пепла в ледниках обозначают на век-полтора более раннюю дату) минойская цивилизация разрушена извержением вулкана на Фере (о. Санторин) — катастрофой планетарного масштаба. Пользуясь моментом, ахейцы захватывают Крит. Около 1100 г. до н. э. Крит захватывают дорийцы, вводя новые культы и порядки — строгий закон и спартанскую дисциплину. Были введены трупосожжение и греческий пантеон богов. Прежнее минойское население в течение веков сохранялось лишь в горных районах Крита.

Минойская цивилизация, судя по типу лиц, изображенных на фресках, создана ближневосточным, возможно семитским, народом, имеющим в целом признаки средиземноморской расы. Минойцы были среднего роста, обладали изящным строением тела, смуглой кожей, темными волосами и глазами. Вероятно, эта цивилизация была двухобщинная, химерная. В высших слоях общества роль мужчины была сведена на нет. Изображение «сильного пола» у минойцев всегда инфантильно, мужские подвиги в изобразительном искусстве не фиксировались, любые признаки мужского эротизма исключались (что существенно отличает минойскую цивилизацию от других), доминирующая роль женщин в общественной жизни более чем очевидна. Кто же строил дворцы, плавал на кораблях, отражал врагов? На этот вопрос нет надежного ответа. Можно лишь предположить, что женская «верхушка» минойцев имела характер жреческого этнократического сословия, пресекавшего все формы возвышения мужчин. Субтильные мужчины были низшим слоем жреческого сословия и несли, вероятно, функции обслуживания и страдательных ролей в жертвенных ритуалах. Некоторые исследователи предполагают ритуальный каннибализм минойцев.

Микенская фреска. Около 1300 г. до н. э. Признаки монголоидности на женском лице.

Фрески крито-микенской культуры демонстрируют наличие разнородного населения и позволяют предположить наличие миграционных волн, в составе которых были монголоиды. На это указывает хорошо сохранившаяся микенская «Маска Агамемнона», сходная с типажами удаленных на тысячи километров архаических изваяний Алтая. Редкая борода или ее отсутствие, закрученные кончики усов, тонкий прямой нос, широкие скулы, припухшие узкие глаза — общие черты. Алтайские изваяния (всего их описано около 300), как предполагают, не столь древние — относятся к концу I тыс. нашей эры. Возможно, эти датировки не верны. Южноуральские скифские изображения характеризуются тем же набором признаков — яйцевидная голова (возможно, моделирующий шлем), широкие брови, удлиненный прямой нос, миндалевидные глаза, дуговидные усы. В целом комплекс скифских изваяний относится к VIII–VI вв. до н. э. Вполне возможен тюркский «ремейк» древних изображений ариев или переделка уже имеющихся изваяний на свой лад с обозначением собственного антропологического типа. Скифские изваяния, сохранившиеся хуже, выглядят более совершенными — на них четко выделена голова и обозначены плечи, отчетливо прорисованы руки, держащие сосуд и клинок. Древнейшее изваяние «Керносовский идол» служит прототипом скифским изображениям, отражая то же положение рук и прорисовку головы, а также антропологические черты — глубоко посаженные глаза, нос, тяжелый подбородок; усы с опущенными вниз концами, борода. Алтайские изображения, напротив, безбороды (или редкобороды), усы на концах подведены вверх, глаза навыкате.

«Маска Агамемнона» (XVI в до н. э., микенская эпоха) и алтайские каменные изваяния (предположительно VI–VIII вв., Тюркский каганат)

Скифские изваяния (VIII–VI вв. до н. э.) и «Керносовский идол» (вторая половина III тыс. до н. э.)

Возвращаясь к изображениям микенских некрополей, мы видим очевидно европеоидные типажи — с крупный и даже вздернутым носом, широкими скулами и широкими глазами. Некоторые греческие куросы как будто намеренно сделаны плосколицыми, хотя прочие — с резко выступающим и порой вздернутым носом. Все это позволяет предположить, что была либо волна монголоидов (или переходной уральской расы), промелькнувшая между волнами арийских переселенцев, либо одну из волн возглавило племя с некоторым налетом монголоидности — как это происходило, например, при переселении авар.

1) Микенская маска. XIII–XV в. до н. э.

2) Микенская погребальная гемма, 1-я половина XVI в. до н. э.

3) Рисунок на микенском кратере. Около 1200 г.

Древняя история доходит до нас фрагментарно. Именно через эти фрагменты мы пытаемся восстановить общую картину. Судьба Трои предоставила нам как археологические, так и эпические памятники, по которым мы пытаемся сложить общий исторический сюжет.

Троянцы — явные пришельцы в Малую Азию из степных районов. В «Илиаде» троянцев называют «hippodamoi» — «укротители лошадей». Легендарный троянский царь Дардан имел табун лошадей, рожденный от северного ветра Борея. Троя VI, в которой археологические данные впервые фиксируют наличие лошадей, основана в начале II тыс. до н. э. и просуществовала до сильного землетрясения в XII веке. Троя VII, восстановленная прежним населением, имеет признаки военного положения — вкопанные в полы домов амфоры для воды, стесненная застройка, указывающая на уплотнение населения. Пожар, погубивший Трою в этот период, связан с антитроянской экспедицией ахейцев. Вслед за пожаром Троя была захвачена фригийцами, на что указывает примитивизация использованной посуды, созданной без гончарного круга. Раскопанная Шлиманом Троя имела множество слоев, из которых Троя I–V относится к III — началу II тыс. до н. э., а найденный «клад Приама» к Приаму не имеет никакого отношения. Троя VI–VII — совершенно новое население. Два периода при идентичной культуре разделяет сильнейшее землетрясение, вслед за которым рухнувшие стены и постройки были восстановлены, но через несколько десятков лет (или даже через несколько лет) город выгорел и вновь бы восстановлен уже без прежней мощи и постепенно пришел в упадок.

Троянцы основали свое могущество на контроле за проливами, соединявшими Черное и Средиземное моря. Кстати, наверняка рядом с Троей был порт, подобный Пирею близ Афин. Не случайно оба города удалены от побережья. Они основаны не теми, кто привык жить у моря. Это сухопутные пришельцы, постепенно освоившиеся с морской стихией. Для контроля морских путей и доставки товаров, порт большому городу был необходим. Археологам давно стоило бы поискать следы троянского порта на дне морском.

Трудно установить, были ли троянцы союзниками хеттов или же, напротив, их противниками и даже причиной падения Хеттского царства. Одно ясно, троянцы не были близкими родственниками хеттов — при раскопках Трои обнаружена исключительно средиземноморская керамика и никаких следов контактов с хеттами. Неясная запись на глиняных хеттских табличках о некоем государстве Велуса и принце Александре (второе имя Париса, сына правителя Трои, было также Александр) — слишком слабое доказательство контактов с троянцами. Контакты троянцев с ахейцами бесспорны. Но бесспорна также и яростная вражда, которая вряд ли могла быть между близкородственными племенами. Ахейцам пришлось воевать с троянцами, вероятно, несколько десятилетий. Ярость схваток привела к разгрому Трои, в которой было уничтожено все мужское население крепости. Гомеровский эпос «Илиада» включил несколько эпизодов этой войны, в которой троянцы были континентальной державой, а ахейцы составляли морскую коалицию. Примерно так же распределились позднее роли в войне Спарты и Афин. Кстати, технику штурма крепости ахейцы могли позаимствовать у хеттов. На одном из хеттских изображений имеется изображение стенобитного устройства, покрытого башней в форме коня. Такую же конструкцию, скорее всего, ахейцы использовал для засады — бросив ее при ложном отступлении. Простодушные троянцы, соблазнившись трофеем, втащили его внутрь крепости. Отсюда и возникла легенда о «троянском коне», который в действительности был хеттско-ахейским.

Можно предположить существование двух путей арийской миграции — северного и южного. Соответственно первый — быстрый, по степенной зоне северного Прикаспия и Причерноморья, второй — медленный — по нагорьям южнее Каспия и Черного моря. Первый путь нес от арийской прародины континентальный тип, не успевший адаптироваться к морскому побережью, второй — продвигавшийся медленно и сталкивающийся с кавказоидным населением Азии. Микенская цивилизация, историю которой греки присвоили себе, были либо древнейшими автохтонами, либо пришельцами с юга — заимствование египетских черт в культуре надежно зафиксировано. При этом египетского влияния в Трое не прослеживается. Получается, что в районе причерноморских проливов сошлись в противостоянии три цивилизации — троянцы (северные арийцы, дорийцы), хетты (южные арийцы, сильно смешанные с кавказоидами) и ахейцы (микенская цивилизация, возможно смешанная с монголоидами и кавказоидами).

Реконструкции лиц микенцев. Явно выраженный уплощенный тип лица, в сравнении с ионическими и дорийскими греками — увеличенная верхняя губа, укороченный, более широкий и плоский нос. В образе данных типов дорийцы-завоеватели легко различали образ врага.

[Making faces: using forensic and archaeological evidence, by John Prag and Richard Neave, College Station: Texas A & M University Press, 1997.]

Троянцы гомеровских времен — достаточно однородны по стилю жизни (костные останки, увы, крайне малочисленны и не исследованы), но близки к «морской» микенской культуре, образованной иной племенной группой. Вместе с тем, исторический казус: троянцы опирались на поддержку континентальных союзников (вероятно, балканских), а ахейцы — на «народы моря». Некоторые исследователи, правда, считают самих троянцев одним из племен «народов моря». Возможно, так оно и было, а объяснить неуспех приморских народов южной ветви арийских миграций вполне можно переменчивостью судьбы мореходов. Персы и карфагеняне внезапно теряли свой флот в морской стихии и уступали неопытному «сухопутному» противнику (соответственно, грекам и римлянам). Заметим, что греки создавали свои морские силы только при поддержке персов и строили флот на анатолийском побережье, где население греческих полисов приобретало навыки кораблестроения у тех народов, кто уже долгое время жил у моря.

Гомер в своем эпосе перечисляет множество городов Греции, каждым из которых правил свой царь, но антитроянская экспедиция готовилась под началом «спартанского» царя Менелая, на какое-то время объединившего ахейские племена. (В действительности в «Илиаде» все признаки «спартанского» правителя оказываются у его брата Агамемнона, возглавившего экспедицию). В микенскую эпоху крупными городами были Пилос в Мессении, Фивы в Беотии, Тиринф в Арголиде. Большинство городов были хорошо укреплены. Куда же подевалась доблесть ахейцев, каждый город которых снарядил несколько кораблей (всего, согласно Гомеру более тысячи кораблей — явно завышенная цифра) и отряд для покорения Трои? Если от XV века до н. э. сохранились микенские гробницы с богатыми дарами и изящным оружием, то в XI веке до н. э. от прежней роскоши не осталось и следа. Из упомянутых в гомеровском «Каталоге кораблей» 160 греческих государств половина исчезла в дорийском нашествии, а Микены, Тиринф и Пилос из крупных городов превратились в деревни. Была утрачена даже письменность. Лишь потом она возродилась, но уже не на базе слогового письма, а на базе алфавита.

Троя не была крупным городом и не могла поместить многотысячный гарнизон, о котором писал Гомер. Общая площадь Трои VI внутри стен составляет около 16 тыс. кв. м. Более поздние раскопки обнаружили периметр стен бронзового века, обносивших площадь впятеро большую. Но за такими стенами не могло скрыться большое войско (около 50 тыс., согласно Гомеру). Численность флота ахейской коалиции в «Каталоге кораблей», вероятно, определялась в целом. Далеко не все из 1186 кораблей участвовали в походе. Вероятно, эта численность соответствует общему числу построенных за время войны судов. Из 12 кораблей Одиссея в походе на Трою упоминается только один. Финальный захват разрушенной землетрясением Трои, вероятно, состоялся силами экипажей полусотни кораблей. Именно такова вместимость «Камнистой Авлиды», где собиралась ахейская экспедиция. Очевидна нестыковка между «Каталогом кораблей» и составом участников похода на Трою. В этом походе не упоминаются многие вожди и большинство героев, составлявших ядро ахейской коалиции. То же происходит и с Троянским каталогом. Гомер писал «Илиаду» через три века после падения Трои и пользовался разнообразными (и порой противоречивыми) устными преданиями. В нем совмещаются реальности микенского и дорийского периодов.

Масштабного штурма Трои, очевидно, не было. Археологи не нашли в Трое ни одного слоя, в котором бы имелось значительное число костных останков людей или вооружений (найденные наконечники стрел немногочисленны). Мощные стены ее цитадели были сильно повреждены от землетрясения до последнего прихода ахейцев, а внешний периметр стен даже не стали восстанавливать — от затянувшейся войны население спасалось в «верхнем городе» за сохранившимися укреплениями. Разрушение Трои от землетрясения отражено в мифе о Геракле, который не получил вознаграждения за избавление города от морского чудища и разрушил его, посадив на царство Приама, который сделал город еще могущественней и богаче, чем это было при его скупом предшественнике Лаомедонте. В «Илиаду» вошли лишь воспоминания о прежних могучих укреплениях.

Жизнь в Трое I–V, действительно, была крайне скупой — ни письменности, ни фресок, ни скульптуры, ни некрополей. Лишь кости животных и черепки мрачной керамики устилают глиняные полы. Только в Трое VI новая цивилизация предпочитала не засыпать мусор под ногами новыми слоями глины, а выметать его. Но и более поздние слои не дают примера роскоши, расцвета культуры и мастерства ремесленников. Троя, открывшаяся археологам разительно отличается от Трои Гомера. Объяснений этому пока нет. Либо Гомер приукрасил историю, либо гомеровская Троя еще не найдена, либо наследники троянского величия экспортировали его в свои новые дворцы на Пелопоннесе. Если даже Трою нужно еще поискать, она могла быть разрушена тем же землетрясением, что и поселение, найденное Шлиманом. В тот же период это поселение могло быть разорено войной. Гомер и предшествовавшее ему устное предание вряд ли смоги прославить Трою, если бы она была столь бледным культурным отпечатком древней истории.

Греков-ахейцев и «народы моря», объединила, вероятно, надежда легкой поживы, и они предприняли совместную экспедицию в полуразрушенный город. Сильный флот смог блокировать морские силы Трои и не допустить их к осажденной столице, а троянские союзники в Малой Азии и на Балканах были измотаны затянувшейся войной (по Гомеру она длилась десять лет) или же сами присоединились к грабительской экспедиции.

Падение Трои не означало исчезновения троянцев. Многие из них (не только из Трои) отправились на поиски новых земель. Троянцы или родственные им племена, вероятно, жили на территории современных Болгарии и Югославии. Им пришлось перемещаться подальше от мстительных греков — на Апеннины и на север, в область прародины славян. Не случайно язык этрусков (а позднее и латинян) по своей структуре наиболее близок славянским языкам, не имея ничего общего со структурой других языков Европы.

Архаическая улыбка:

1) Этрусское надгробное изображение

2) Греческий курос

3) Греческая скульптура

4)Изображение на этрусской урне с прахом

Множество конфликтов античной истории заложено в тайне ее начала — в дорийском завоевании. Что были дорийские племена, почему они столь легко заняли пространство, освоенное ахейцами — победителями могучей Трои? Как возможен был такой масштабный кризис сразу после триумфального захвата Трои? Разгадка отчасти имеется в исторической аналогии. Кризис микенской Греции позднее был повторен в истории Спарты, победившей вместе с союзниками могущественные Афины. Спарта пала в пике своего величия. Ее внезапной слабостью воспользовались чуткие враги — вчерашние неудачники, побежденные Спартой. Мы вправе предположить, что троянцы были такими же реваншистами, как и греки антиспартанской коалиции. Морская коалиция ахейцев в момент слабости подверглась нашествию новой троянской коалиции, составленной дорийскими племенами, укрепленными новой волной родственных мигрантов из Северного Причерноморья.

Зададимся вопросом, что искали дорийцы на Пелопоннесе — в земле неуютной, испепеленной жарой? Почему им, кочевникам-скотоводам, понадобилось пройти без остановки волне пригодные для жизни северные территории? Уже сама постановка этого вопроса высвечивает неочевидную, но весьма вероятную причинную связь между Троянской войной и дорийским нашествием. Она прослеживается как во времени, так и в пространстве. Близость по времени двух событий и общее для ахейцев и дорийцев пространство Пелопоннеса побуждают выдвинуть гипотезу о причинной связи: экспансия дорийцев была ответом на взятие и разрушение Трои. Богатства разграбленной Трои, вероятно, стали поводом для раздоров и войн среди победителей, а затем слабость ахейцев спровоцировала нашествие племен, знавших о сокровищах Трои и, возможно, ведомых потомками спасшейся троянской знати. Не случайно столица спартанцев возникла в землях, некогда управляемых вождем антитроянской коалиции Менелаем. Завоеватели разрушили города ахейцев с той же жестокостью, с которой была разрушена Троя.

Завоевание Пелопоннеса было не столь стремительным, как кажется через три десятка веков. Завершение завоевания долины Эврота стало возможным только после взятия древней крепости Амиклы в первой половине VIII века до н. э. Теперь новая знать, поддержанная местным населением, уставшим от войн и разорения прежних покорителей Трои, смогла установить здесь свои порядки — начался процесс этнообразования. Но базой спартиатов так и остался север Лаконии, где их городами были прежние военные лагеря. Юг страны населяли ахейцы-периеки, обложенные данью.

Аналогичным образом события развивались в Фессалии, Арголиде, на Крите, в других странах Греции. Греция была лишь страной, но не государством. Государствами становились общности, занявшие ландшафтные ниши, пригодные для хозяйственной жизни и отделенные от соседей естественными преградами. Десятилетия и столетия обособленного существования превращали родственные племена в разные народы. Ландшафт диктовал дорийцам ту же историю, которую до них здесь же прошли ахейцы.

Сближает спартиатов с троянцами множество признаков. Спарта унаследовала от Трои гражданина-патриота, воина-солдата. Спартанцы имели внешний вид, продиктованный традицией — длинные волосы и длинная борода без усов. Такой облик имели народы Малой Азии, в частности, ассирийцы. Если быть точнее, то длинная борода и длинные волосы на множестве изображений у греков и племен Малой Азии присущи либо вождям, либо богам и божественным существам. Молодой воин безбород и признак его аристократизма — длинные волосы. Крестьянин, достигший определенного возраста, также длиннобород, но волосы его укорочены — вероятно, чтобы не мешали работе.

Усредненные скульптурные портреты 16 древних греков и 16 современных греков (греческих футболистов). Общий тип: прямоугольное лицо, узкая подносовая область, прямоугольные глазницы, высокий компактный нос, развитые скулы. Тонкие различия показывают, что подносовая область у древних греков была уже, нос длиннее и без утолщения на конце. Более явные различия могли бы дать сравнения обобщенных профилей.

[Composite Greeks: the Ancient and the Modern by Dienekes Pontikos]

Как и ассирийских царей, спартанцы хоронили своих царей в медовых ваннах, препятствующих тлению. Спартанцы, как и троянцы не имели большого желания совершать морские путешествия и завоевания. Троянцы не создали флота, способного отразить нашествие ахейцев, а спартанцы основали лишь одну заморскую колонию — Тарент. Флотоводцами спартанцы все же стали, но кораблестроителями, гребцами и шкиперами были исключительно их союзники.

Характерен облик спартанцев, отличающий их от классических греков, запечатленных в скульптурных формах. Маски и бронзовые фигурки спартанцев отражают своеобразное строение лица — выпуклую переносицу с выступанием носовых костей и горбинкой, уподобляющей нос хищному клюву. (Впрочем, изображений спартанцев сохранилось ничтожно мало). Классические греки имели более изящный и прямой нос и менее выраженное выступание надбровий. Некоторым это обстоятельство может показаться доводом в пользу семитского происхождения спартанцев. Подобные же абсурдные умозаключения должны были бы выводить некоторые племена американских индейцев также от семитов. Фантастические домыслы о семитском происхождении спартанцев имеют лишь одно «доказательство»: о связи учения стоиков с семитской культурой. Признание учения стоиков в Спарте времен упадка выдается за факт, якобы, бесспорно свидетельствующий о семитском происхождении спартанцев, которых иные греческие источники выводили от финикян. Фантазии некоторых интерпретаторов добираются до неясного указания в Библии на местность Сепар или Сепард, куда оправлялись изгнанники из Иерусалима. Персидские источники говорят о том, что эта местность располагалась в Малой Азии. Спартанцы к семитам не имеют ровным счетом никакого отношения, кардинально отличаясь от них в религии и культуре. Совершенно несостоятельна также и гипотеза о связи учения стоиков с семитской религией.

Культ Аполлона, принесенный дорийцами на Пелопоннес, надежно фиксируется как троянский, но никак не семитский. Стены Трои считались возведенными Аполлоном (по другой версии — Посейдоном, который потом натравил на Трою морское чудище). Далее вглубь Азии этот культ прослеживается в ассиро-вавилонской цивилизации, а еще ранее — у хеттов (индоевропейцев), где один из богов именуется Апулунас. На древность культа указывает его символ — привратный кумир в виде суженного кверху столба. Лишь со временем дорийские греки начали снабжать столб антропоморфными (иногда — звероморфными) деталями — ступнями, кистями рук, изображением головы или лица.

Греческая и римская культура отличны от восточных культур быстрым расцветом, который невозможно приписать местным качествам населения. Технологии привносились в Грецию и Этрурию пришлым населением. При этом достаточно ясно прослеживается племенное единство. Греческие типы сходны как родные братья. Это сходство обычно приписывается «классическому» периоду греческого искусства, который, якобы, стандартизировал все образы под единый идеальный тип. Даже если это так, то само наличие идеального типа говорит как о склонности этот тип воспроизводить, так и о желании походить на него в жизни. Что вполне определяет расовое самосознание. То же самое можно сказать и про этрусков, которые отличаются от греков, но сами также образуют племя, состоящее из одного расового типа. Этого нет у римлян, которые с самого начала были сборищем разнообразных типов. Данное обстоятельство достаточно хорошо прослеживается по римской скульптуре и по галерее образов римских императоров. Некоторые императоры унаследовали аристократические черты этрусков. Другие — племенные признаки иных народов, соседствовавших с этрусками.

Происхождение этрусков остается спорным вопросом. Попытки доказать лингвистическую связь между этрусками и древними венграми выглядит достаточно странно, поскольку венгры появились в Европе на рубеже IX–X вв., когда этрусков уже и след простыл. Связь этрусского языка с урало-алтайской языковой группой не прослеживается с достаточной убедительностью, поскольку влияние этрусков на протовенгерское население вполне возможно, но не наоборот. Общие черты языка с урало-алтайской группой объясняются, скорее всего, воздействием на эту группу языков арийских переселенцев, которые в дальнейшем и стали основным населением Европы.

Сравнение надгробных изображений Микен, Греции и Этрурии говорит об их близком родстве — едином понимании того, что нужно изображать. Здесь мы видим удлиненные лица с выступающим носом с чуть вздернутым кончиком, глазами несколько навыкате, узким подбородком. И, наконец, архаическая сардоническая улыбка — мимика радости и муки одновременно. Причем эти изображения совершенно не похожи на прочие скульптурные образцы Греции и Этрурии. Еще одно сходство — воинские доспехи этрусков и спартанцев, а также изображение некоторых сакральных фигур, снабженных длинной бородой и длинными волосами. Это как бы те же куросы, но уже старшего возраста.

Быт этрусков в некоторых чертах перекликается со спартанским, что может свидетельствовать об общем миграционном прошлом. Аналогичны независимая роль женщины в этрусском обществе и скабрезные выдумки афинян о распущенности этрусков и спартанцев. Аналогичны воинское снаряжение и воинская слава, сохранившаяся за этрусками даже в период упадка и утраты независимости. Аналогична верность договору. Перемирие с Римом не было нарушено этрусскими городами, даже когда мимо них проходила несокрушимая армия Ганнибала.

Этруски Спартанцы

Изображение Зевса на древнегреческой вазе. Изображение морского божества на этрусской вазе.

Этруск. Надгробное изображение.

Этруски во многом повторяют греческие образцы культуры, но привязаны к архаике и уступают грекам в развитии. Именно этим, а вовсе не заимствованием у греков объясняются сходства и различия в культурных образцах, вооружении, архитектуре. Тому причиной — ориентир на духовные ценности. В Этрурии и за ее пределами высок был авторитет этрусских предсказателей — подобно кельтским друидам. Этрусские предсказатели и жрецы были известны в Риме, когда этруски как этническая общность уже не существовали (4 в.).

Этруски привели на Апеннины прирученную лошадь и использовали колесницы. Этруски и — первые строители арок и акведуков в Европе, первопроходцы в городском планировании, изготовлении железных и бронзовых изделий, авторы первого календаря, на основе которого были созданы более поздние календарные системы. Они ввели греческий алфавит, записывая им свой собственный язык. Небольшие этрусские тексты были также найдены на острове Лемнос. Один из текстов был найден в Египте на пеленах мумии. Вероятно, этрусские тексты в Египте не считались достаточно ценными. Самая ранняя этрусская запись датируется примерно 700 до н. э. Но возраст этрусской письменности, конечно же, гораздо старше.

Структура грамматики этрусского языка была передана римлянам. Латынь создала общедоступный словарь, приемлемый для многих племен, но использовала его по правилам, заложенным этрусками. Наиболее близкими к латинскому языку являются славянские языки, которые отличаются от прочих европейских языков, как и латынь, отсутствием артиклей. Имеется также множество других общих признаков, хорошо известных лингвистам. Латынь содержит множество слов, которые понятны славянам без перевода — это ключевые слова, формирующие самосознание на самых ранних стадиях развития народа — dom — дом, mater — мать, est — есть, vera — вера и т. д. Все это — достояние, почерпнутое у этрусков. Мы без труда узнаем русский язык. Кажется совершенно невероятным, но некоторые надписи этрусков читаются прямо по-русски без всякого перевода. Не здесь ли древний след арийских переселенцев, называвших себя русами? По-этрусски «рустика» значит правильное ведение хозяйства. Одна из областей Этрурии называлась Росиа.

При всех сложностях расшифровки этрусских надписей представляется странным распространенное утверждение исследователей, что этрусский язык не принадлежит к индоевропейской семье языков. Латынь может рассматриваться как примитивизация этрусского языка. Владение этим языком в течение длительного периода было в Риме признаком образованности и принадлежности к знати. Известна запись Ливия о том, что в 4 в. до н. э. римляне изучали этрусскую литературу подобно тому, как позднее изучали греческую.

Как бы ни казалась немыслимой гипотеза арийского и даже славянского происхождения этрусков, ее невозможно игнорировать. Само имя «этруски» навязчиво напоминает «от русских» как ответа на вопросы: «откуда вы, кто вы?» Один из крупных городов Этрурии имел название Руселлы (Рузеллы), другой — Перузия (будущая Перуджа) — своим названием напоминает нечто, подобное Пруссии (по-Руссии). Интересны также архаичные признаки утраченного позднее явно североевропейского культа волка — не только «капитолийская волчица» (известная бронзовая скульптура волчицы, согласно легенде выкормившей основателей Рима), но и постоянное присутствие корня волк/вулк в этрусских названиях городов (Вольсинии, Вольтерра, Вульчи) и имен — на серии этрусских скульптур отмечено имя либо хозяина, либо создателя — «Вулка». Главный храм Этрурии был посвящен богу Вольтумну. От этрусков римляне получили правило наряду с личным именем указывать также имя отца, иногда — даже деда. Культ матери отразился в упоминании в надгробных надписях также и имени матери усопшего.

Вопреки расхожему мнению никакого племени латинов, будто бы создавших изначальный Рим, не существовало. В античных источниках его нет, как нет и в знаменитом римском памятника «Законы XII таблиц». Только через сотни лет после основания Рима «латины» начинают фигурировать в исторических источниках как неполные граждане. Латинянин мог быть рабом у римлянина. Только язык в Риме был латинским (упрощенным языком разноплеменного плебса), все остальное — только римским, аристократическим. Рим был исходно этрусским городом. Латиум — всего лишь небольшая и разноплеменная область (помптинии, уфентинии, герники, но никаких латинов) с несколькими этрусскими городами (Тускулум, Прэнесте, Рутула). Этруски оставались городским населением, латины — собирательным именем для сельского плебса, получившего некоторые права в Римской республике.

В Италии этруски, благодаря своему воинскому искусству, культуре и технологиям сформировали ведущее сословие, но вынуждены были ассимилироваться. Этрусский «след» — самый существенный в римской культуре и антропологии. Узкий этрусский подбородок — признак римской знати, постепенно вымывался смешением с южными народами и пришельцами со всех концов империи. Этрусская бронзовая статуя — одно из наиболее распространенных предметов искусства в Риме, доставленное туда после разграбления этрусских городов. Римские качества — дисциплина, агрессивность, экспансия, организация гражданской жизни возникли не благодаря местным обычаям, а были привнесены этрусками как сплоченным аристократическим слоем, образовавшим в конце концов римскую знать.

Кельты, германцы, скифы, славяне

Предположение об исландском, ютландском и вообще северном (скандинавском) происхождении кельтов не может быть верным в силу климатических условий этих территорий, которые могли быть лишь временным местом пребывания мигрантов. Исландия, удаленная от материка, и вовсе была безлюдной многие столетия. Избыточность населения, образовавшая армии, веками атаковавшие Римскую Империю, явно родилась не на холодном побережье Балтийского моря.

Лингвистические исследования указывают на прародину кельтов между Дунаем и Рейном (запад и юг Германии). Здесь кельтские наименования распространены в географических названиях, а также в названиях городов. Археология дает в этой местности более древние находки, чем в Галлии. Кельтская керамика распространяется с востока на запад.

Древние источники говорят о нелюбви кельтов к морю и о разорении ими севера Франции, где они не видели себе места для проживания (Авиен). Но некоторые античные авторы описывают кельтов и совершенно по-иному, отражая их стремление во что бы то ни стало сохранить свои поселения у моря, которые то и дело разрушаются водой (Эфор, Аристотель). Кельты кажутся греческим авторам безрассудно бесстрашными: они готовы даже против наступающих волн выступить с оружием в руках. В то же время, мы имеем важное свидетельство, что никакого морского пути у кельтов для заселения Европы не было.

«Болотный Пит» из кельтского болотного захоронения. Первые века н. э., Великобритания. Великолепно сохранившаяся мумия и реконструкция облика.

Образы кельтов в их собственной материальной культуре. Широкое лицо, выступающий нос, густая борода делают кельтов антропологически сходными со скифами.

Северное происхождение кельтов утверждалось античными авторами, которые видели наступление варваров именно с севера. То, что север Европы был просто временным пристанищем кельтов в условиях смягчения климата, им в голову, вероятно, не приходило.

Расовый тип кельта, описанный в римских источниках, — рослый, белокожий, светловолосый. Впрочем, некоторые римские авторы указывали, что среди кельтов были также люди со смуглыми лицами и курчавыми волосами. Действительно, в Центральной Франции археологи обнаруживают темноволосых брахицефалов кельтского периода. В чешских могильниках чаще встречаются долихоцефалы. Скульптурные изображения галлов круглоголовы, длиннолицы, лоб прямой, нос несколько вдавлен у основания. Светловолосые брахицефалы также являются основным типом в круглых курганах Британских островов (ок. 1500 г. до н. э.), принадлежащих протокельтам-переселенцам.

Все это свидетельствует, что наименование «кельты» относилось к племенам, различным в расовом отношении. При этом нордический элемент у кельтов сочетался с альпийским — скорее всего, за счет смешения с местными доарийскими племенами.

Кельтская богиня Росметра. Бронзовая голова, ок. 250 в. до н. э.

Римская скульптура галльского вождя.

Облик «типичного» кельта производил на низкорослых, чернявых средиземноморцев большое впечатление — возможно, несколько преувеличенное. Скорее всего, их внимание в большей мере привлекали кельтские вожди-арьи. Кроме того, кельтский тип цивилизации отличался от греко-римского большей увлеченностью религиозным мистицизмом. Выражением этой ориентации стала корпорация друидов, придававшая кельтским сообществам несколько «непрактичный» характер, но сплачивающая их в единую культуру на обширных пространствах. Именно это давало основание римлянам называть кельтами достаточно разнообразную общность племен — гальштатский культурный ареал (по могильнику Гальштат в юго-западной Австрии, VIII–V вв. до н. э.) захватывает пространство от центральной и северной части Иберийского полуострова, через центральную и южную Францию до германских территорий севернее Альп. Причем, это пространство осваивалось постепенно. Кельты вытесняли или покоряли прежнее лигурийское (возможно, доарийское) население Европы. Именно поэтому в южной Франции наблюдается определенный «дефицит» кельтских топонимов. Считается, что кельты называли в Галлии только свои крепости, принимая топонимы рек и возвышенностей от местного населения.

Страбон писал, что германцы мало отличаются от кельтов — разве что своей дикостью. Также Страбон отмечает большую рослость и светловолосость германцев. По телосложению кельты и германцы идентичны. Неотличимы и их нравы. Все это прямо указывает на близкое родство тех и других. Скорее, германцы были недавними потомками новой волны арьев-кочевников, попытавших счастья в североевропейских пространствах, с изменением климата лишившихся конского поголовья, но быстро освоившего искусство пешего боя в лесной и болотистой зоне. Это может служить еще одним подтверждением гипотезы о происхождении германцев из очередной волны арьев-переселенцев, прибывших на север Европы из Причерноморья.

К той же мысли приводит и тот факт, что германская лингвистика — крайне древнего происхождения. Название тевтонского меча-«сакса» (sahsaz) означает «режущее оружие», но при этом имеет один корень с латинским «камень» (saxum). Режущий камень — признак неолитических культур. Лингвистика свидетельствует, что выделение германского языка из общего языка арийцев произошло еще во II тыс. до н. э. Ранние протогерманские поселения связывают в Европе с ясторфской археологической культурой, датируемой по самым ранним находкам VII в. до н. э. (низовья Эльбы, полуостров Ютландия, юг Скандинавии и Висло-Одерское взморье). Таким образом, мы имеем дело с первой значительной волной арийских мигрантов, которые несколько «заплутали» на пути в Европу, проявившись только в нашествии киммерийцев, а потом исчезнув на столетия.

Этногенетический котел германцев обычно размещают в Скандинавии и северных районах континентальной Европы (Ютландия, юг Швеции и Норвегии). Именно отсюда, как свидетельствуют римские источники, приходили воинственные варварские народы: тевтоны, кимвры, готы, лангобарды, бургунды, норманны. Вместе с тем, здесь не обнаруживается цивилизационного ядра, да и климат не соответствовал условиям, в которых можно было бы ожидать всплеска рождаемости и образования завоевательных армий. Экстравагантные теории о потоплении нескольких крупных островов между Британскими островами и Скандинавией вряд ли можно принимать всерьез. Племена, названные германскими, скорее всего, были на севере Европы пришлым населением, не задержавшимся там по причине сурового климата. Большая часть германцев двинулась к югу, меньшая — образовала прибрежные пиратские сообщества или крайне бедные поселения скотоводов.

Аркаим, арийский город, Южный Урал, начало II тыс. до н. э. Диаметр внешней стены — 145–143 м. Крепость Исманторп на скандинавском острове Эланд, V в. н. э. Диаметр внешней стены — около 140 м.

Радиальная планировка поселений у германцев носит скорее вырожденный характер, представляя собой попытку воспроизвести прежнюю схему расположения строений, которая уже основательно забыта. Чаще их поселения размещены у дорог и имеют прямоугольную планировку. Не дороги прокладывались от поселений, а наоборот — поселения возникали вдоль дорог. Радиальная планировка означала наличие центрального святилища, которое впоследствии могло и утрачиваться, но оставалась память об общественном месте. Даже если радиальная планировка создавалась вокруг источника воды, то он, в силу закономерностей мифологического сознания, также имел сакральный характер и также создавал вокруг себя естественную радиальную структуру поселения.

Заметим, что древние русские города имеют как раз радиальную планировку, которая сохраняется вплоть до современных мегаполисов. В центре — властный и сакральный центр кремля: крепость и святыня. От центра лучами идут дороги, между которыми секторами нарастает поселение.

Круговая планировка также дает возможность построить укрепление с максимальной внутренней площадью за оборонительными стенами. Германцы же своих североевропейских поселений не укрепляли, хотя для родовых сообществ численностью несколько сотен человек это было бы посильным действием. Временность поселений, созданных недавними кочевниками, очевидна. Они не собирались задерживаться в столь суровом климате надолго, хотя и могли жить здесь из поколения в поколение в предчувствии скорой кочевки.

Крепости у германцев встречаются только на периферии ареала. Стены из камня возводились в центре и на юге Швеции, на островах Готланд и Эланд. Те из них, что сохранились до наших дней, имеют достаточно позднее происхождение — скорее всего, они возводились на местах прежних поселений, а стены строились по прежнему контуру оборонительных валов. В эпоху великого переселения нардов малые германские поселения деградируют до групп землянок (малые сообщества не могли обороняться и строить долговременные сооружения). Зато именно к этому времени относится создание крепости Исманторп, имеющей 140 м в диаметре и 88 внутренних строений — нечто сходное с прусскими и южноуральскими сооружениями арьев.

Германские типажи в римском искусстве

Германские прибрежные поселения также свидетельствуют о том, что их жители были привязаны к территории — упорно отказывались уйти с пространств, то и дело страдающих от наводнений. При этом строились так называемые терпы — возвышенности из глины и навоза, на которых размещалась группа строений. Здесь люди и скот спасались от наводнений. Обитатели терпов вовсе не стали рыбаками, да и земледелие у них было развито слабо. Они продолжали быть скотоводами. И этот тип существования — жалкого, на грани выживания — сохранялся многие века (III в. до н. э. до VII в. н. э.).

Наконец, германцы в своих сражениях с римлянами не использовали конницы. Только племя лангобардов создавало конное войско (в V в. они зафиксировали свое присутствие в долине Дуная, то есть имели явно восточное происхождение). Отчасти это можно объяснить крайней скудостью существования германцев на севере Европы. Одна лошадь ценилась как три быка. На быках пахали, а на лошади можно было практически только воевать. Да и то совсем не так, как в степи.

В своих набегах на Рим пешие германцы пользовались тактикой кочевых племен — наступали внезапно и неподготовлено, пытались решить исход сражения первым яростным ударом. Затем, сражение распадалось на отдельные схватки, где не было никакой дисциплины: каждый родовой отряд сражался сам за себя. Шесть веков германцы без всякого прогресса в стратегии, тактике и вооружении воевали против Рима, что также свидетельствует как об оторванности от цивилизационного центра, так и о неприятии стратегии, тактики, вооружения и самого образа врага.

Кельто-германский расовый тип — прямое следствие арийских миграционных волн, которые последовательно заполняли центральную и северную Европу населением определенного расового состава, оставляя расовое разнообразие только на периферии — в южной Европе и на Пиренейском полуострове.

Вполне правомерно включение в кельто-германскую общность и средневековых славян.

Краниологические комплексы средневекового населения Европы

а — восточные славяне, б — западные славяне, г — балтские группы, д — германские группы.

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

Представленные на графике данные с анализом по 10 краниологическим признакам демонстрируют общность славянского и германского населения Европы. Причем, восточные славяне имеют явное родство с германцами через переходные признаки западных и южных славян. А вот балтские группы явно находятся на периферии славяно-германской общности. Лишь некоторые группы балтов (скорее всего, ошибочно отнесенные к ним славянские переселенцы) имеют сходство со славяно-германским антропологическим типом.

Необходимо отметить определенную путаницу в наименованиях, которая несколько осложняет понимание дистанции между различными средневековыми этносами. Привычное сегодня деление на восточных, западных и южных славян, вряд ли может быть отнесено к средневековью. Более логично было бы выделять северных славян и близкие им вендские племена, а южных славян делись на две ветви — юго-восточных (северо-причерноморских) и юго-западных (балканских и центрально-европейских).

Своеобразие славян — в их связи с более поздней миграционной волной арийцев, которая в меньшей степени сказалась на германцах. Скифы на несколько веков предопределили «отношения» между Европой и Азией, образовав чрезвычайно стабильную общность, которая предварительно отвоевала Северное Причерноморье у киммерийцев.

Скифы добрались до Передней Азии, где разгромили войско мидийцев и персов, осаждавших ассирийскую Ниневию. Мощь скифского наступления была настолько велика, что перед ней пала вся Передняя Азия, а Египет устоял, только послав скифским царям огромные дары. От киммерийцев и скифов Египет получил военные технологии — колесницы, вооружение, конницу, что обеспечило его доминирование в обширном регионе на многие века.

Почти три десятилетия скифы терзали Переднюю Азию сбором дани и грабежами, не укореняясь в качестве постоянных жителей этих непривычных для них мест. Все скифские курганы здесь — чисто воинские. В качестве своего дома скифы рассматривали только Северное Причерноморье, отбитое ими у киммерийских царей. Здесь они утвердились на века, не подгоняемые до времени новыми миграционными волнами.

На происхождение скифов указывает их антропологическое сходство с населением тагарской культуры (Южная Сибирь VII–III в. до н. э.), а также отчасти — с населением Памира, Тувы и Западной Монголии.

Антропологическая дифференциация долихо-мезокранных групп степной и лесостепной зоны Евразии в скифские времена:

а — скифы Северного Причерноморья,

б — куюсайская культура,

в — территория Памира,

г — тагарская культура,

д — Западная Тува и Западная Монголия.

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

Скифы создали настолько прочное государство и использовали настолько эффективное вооружение и тактику боя, что их не смог покорить персидский царь Дарий I, захвативший к 512 году до н. э. всю Переднюю Азию. Вторжение Дария чуть не закончилось для него катастрофой — его войско в поисках скифской армии заплутали в степях и едва смогли унести ноги от неуязвимой скифской конницы. Филипп Македонский, разбив войско скифов (вероятно, передовой отряд) во Фракии в 339 году до н. э. не рискнул вторгнуться в исконно-скифские земли, где македонцев ждала только смерть и отсутствие всякой поживы. Он поторопился уйти подальше от скифских границ, как и Дарий. А в 331 году до н. э. скифы разбили под стенами Ольвии войско полководца Зопириона, наместника Фракии. Александр Великий на некоторое время сумел покорить родственные скифам племена в Средней Азии, но Северное Причерноморье осталось для его полководцев неприступным.

Более ранняя волна арийских миграций (киммерийская) представлена узким, вытянутым и высоким лицом, прямым носом, скифская — широким и низким лицом, с прямым носом, изредка — с небольшой горбинкой. Гармоничное телосложение и красоту скифских лиц отмечали античные греки, исходя из сохранившихся до наших дней представлений о красоте европеоидной расы. Этот тип дал общий облик племенам, мигрировавшим по своеобразному коридору от Северного Причерноморья к побережью Балтийского моря и обратно.

1) Реконструкция облика скифа по черепу.

2) Общие антропологические черты дака и скифов: мощные надбровья, глубоко посаженные глаза, крупный выступающий нос, густая борода.

3) Голова кентавра. Греческая скульптура.

4) Скифский вождь. Изображение на ритуальном сосуде.

5) Голова дака. Начало 2 в.

Вариант скифско-дакского типа с более утонченными чертами лица

Голова Бодхисаттвы с европеоидными чертами. Гандхара. Кушан. 3 в. н. э. Голова мужчина с европеоидными чертами. Гандхара, Кушан. 2–3 вв. н. э. Прорисовка с лепного изображения. Реконструкция головы воина, Маргиана, Туркмения ок. 5–6 в. до н. э..

Геродот отмечал идентичность скифских и эллинских богов, порой отдавая приоритет скифским названиям, как более правильным («Папий» в качестве имени Зевса). Это, а также неприятие скифами заимствованных эллинами у автохтонного населения богов, свидетельствует о культурном родстве и маршруте древних миграций.

Тохарская принцесса — мумия и реконструкция.

Тохаристан — предшественник Кушанской империи.

В начале III в. до н. э. скифы внезапно «исчезают», а их место в Причерноморье век спустя занимают сарматы — ближайшие союзники и родственники скифов. Их продвигают в Европу новые мигранты из Средней Азии — саки и массагеты. Позднее к созданному ими сообществу племен присоединились близкие родственники аланы, идентичные скифам и в расовом типе, и в обычаях. Севернее обитали «северные скифы», а также «финно-угорские» или «балтские» племена, которые, согласно Геродоту, были дики и ужасны — способны превращаться в волков, склонны к людоедству. Возможно, именно туда и отправились причерноморские скифы — точнее, их цари, чьи народы все больше попадали под влияние эллинских прибрежных городов. Вероятно, такое перемещение произошло вследствие падежа скота от засух в степи и переувлажнения в поймах рек, от болезней, связанных с глобальным потеплением, начавшимся примерно с IV в. до н. э. Большая часть скифов осталась на месте вплоть до прихода сарматов, но вместе со стадами лошадей лишилась непобедимой армии, привычного кочевого быта и устоявшейся культуры. Произошел этнический кризис, смешивший самоназвание племен, но не потревоживший расовый тип. Часть скифов эллинизировалась в причерноморских городах, часть ушла от нашествия новой волны кочевников глубже в леса, образовав протославянские поселения.

Изменение климата застигло скифов в состоянии перехода от кочевого образа жизни к оседло-кочевому. Потепление климата изменило кочевки скифов: зимой не нужно было уходить столь далеко на юг, летом же приходилось продвигаться все севернее — в лесостепную и лесную зону, где активно развивались ремесленные города скифов и происходило вытеснение малочисленных и неразвитых местных племен. При том что потепление климата давало возможность заготовлять корм для зимовок скота, выпасные пространства сокращались — на юге от засух, севернее — от разнотравия, которое оказывалось непригодным для выпаса овец, требующих мелкотравчатого корма, и коней, которых скифы предпочитали пасти в ковыльных степях. Переход к оседлости сам собой сокращал овцеводство и коневодство, расширяя возможности содержания крупного рогатого скота. Не случайно крупные ремесленные поселения скифов возникли на севере их исконного ареала обитания. От северных городищ скифы перемещались в лесную зону и становились все более оседлыми. Крупные родовые сообщества распадались, оседлые поселения антропологически специализировались.

Таким образом, скифы, углубившиеся в среднерусские леса, стали предками автохтонного славянского населения этой зоны. Иные потоки скифских переселенцев продвинулись по «миграционному коридору» на запад и северо-запад, где участвовали в этногенезе западных протославян. Скифский антропологический тип явно просматривается в реконструкциях внешности даков и тиверцев. Тяготевшие к причерноморским полисам и Боспору Киммерийскому кочевники в конце концов ассимилировались, а позднее погибли под натиском новой волны кочевников, прокатившихся по степной зоне.

Вслед за «загадочным» исчезновением скифов Европа наполнилась выходцами с берегов Балтийского моря — одна из арийских миграционных волн, разбившись о побережье, двинулась на юг. Не исключено, что те племена, которые носили общее название «германцы», были их ближайшими родственниками. Миграционный коридор в Европе продолжал действовать в обе стороны: в одну сторону по нему прошли потомки царских скифов, добравшись до Ютландии, как даки-датчане (соответствующая этимология в средние века не случайно считалась достоверной), а обратно с балтийского побережья отправились готы.

Римские хроники помнят нашествие кимвров и тевтонов (II–I вв. до н. э.), вандалов и ругов (будущих русов), герулов (на рубеже тысячелетий), готов (II в. н. э.), позднее — гепидов, бургундов, тайфалов… Это не были мирные пахари и скотоводы прибрежных земель, решившие вдруг расселиться на более богатые земли. Они любили войну и были яростны и непримиримы. Мирные племена естественным путем могли отрегулировать свою численность и довольствоваться малым, чтобы не погибнуть в войне.

Как и о северных соседях скифов, о германцах шла молва как об оборотнях. Как и киммерийцы, германцы отличались от кельтов рослостью и белокуростью, прочной властью племенных вождей, развитой культурой (римские источники старались ее всячески принижать). Зародиться в жестких климатических условиях холодного побережья такое богатство не могло — в тот период большая часть Скандинавии была безжизненной снежной пустыней, а приморские территории были малопригодны для быстрого развития хозяйства.

Под давлением германцев кельтам пришлось двинуться южнее — вторгнуться в Северную Италию, Грецию и даже в Малую Азию. Под ударами кельтов пала Македония и Эллада, этруски и римляне с трудом сдержали их напор, в Малой Азии они были остановлены державой Селевкидов, а в Восточной Европе они создали великое Готское государство с высокоразвитой Черняховской культурой (III–IV вв. н. э.). Разнородность культурного и антропологического типа черняховцев говорит о симбиозе готов и сармато-аланских кочевых племен на юге и готов и славян в центре и на севере Восточной Европы. Аналогичный симбиоз возник между готами и римлянами. Армия римской империи наполнилась готами, император Константин заключил с готами «федеративный договор».

Краниологический материал (серии) черняховской культуры:

а — Северное Причерноморье,

б — Сынтана-де-Муреш (Румыния),

в — Черноречинский могильник (Крым),

г — сравнительные серии «готского» круга (Германии, Польши, Скандинавии, Пиренейского полуострова),

д — вельбаркская культура (Польша),

е — скифы Северного Причерноморья,

ж — предположительно фракийские серии (Румыния и Болгария).

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

Анализ краниологических серий периода Черняховской культуры показывает наличие трех типов населения — скифского и двух собственно черняховских. В сравнении со скифами черняховцы в целом обладали более узким и низким лицом и более грацильным черепом. Черняховцы демонстрируют отсутствие географической дифференциации двух групп, одна из которых отличается более узким лицом и более грацильным черепом. Увы, более точный анализ невозможен в силу обычая кремации, принятого среди черняховцев. Вероятнее всего, наличие двух групп признаков означает двухобщинность черняховцев, связанную с готско-сарматским союзом. Южная и юго-восточная часть Черняховского ареала отмечена сарматскими чертами: мезокранией, среднешироким лицом и среднепрофилированным лицом. Позднесарматские черты отмечены еще большей шириной лица. Но в целом позднесарматские черепа искусственно деформированы и сложны для изучения. На севере черняховского ареала наблюдается иной антропологический тип — мезокранный, с низким и узким лицом, широкими и низкими орбитами. Родственные ему типы наблюдаются на территории Литвы и связываются с ятвягами (II–V в. н. э.). В целом, черняховская антропология соответствует размаху признаков, характерному для всей Восточной Европы.

Где же обитали племена, названые «германскими»? Единственный ареал, который был пригоден для существования и не был занят другими племенами, которых протогерманцы не могли одолеть — это Восточно-Европейская равнина. В лесах бывшие кочевники привыкли к другому образу жизни и хозяйства, отстояв свое право на эту землю, выбив с нее балтов и финно-угров. Образовав таким образом этнический котел, протогерманцы под давлением скифов породили миграционные волны, в которых родились новые общности племен — германские и славянские. Германский язык оказался отличным от славянского только потому, что это был язык царей, который стал общим в мигрирующем войске. Славянский язык, напротив, остался языком оседлого населения. Мигрирующая фракция расовой общности, от которой произошли славяне, несет в своем названии «рос» и «рус». Это русские, чьи пути обходили славянский «остров» по периметру, все больше наполняя его собственным расовым содержанием. В итоге русская миграция завершилась на славянской земле единством языка, культуры и расового типа. Германцы же имели родство по языку с кельтами — более ранней арийской волной, заполнившей Европу до них.

Исходное родство германцев прослеживается и с более восточными племенами. Протогерманские черты историки находят в царстве «белых гуннов» эфталитов, размещавшемся на территории современного Афганистана. Эфталиты, вынужденные отступить из степей в горы, сдерживали экспансию монголоидов на юг, а затем перешли в наступление. В V веке эфталиты резко расширили свои владения. Около 440 года они захватили Согдиану или Транс-Оксиану (Самарканд), Бактрию, североиндийские провинции и другие территории. На западе Иран вынужден был платить эфталитам дань. Становление могучей державы пресек союз персов и тюрок, которые в середине VI в. разгромили эфталитов. Тюрки получили Бухару и Согдиану, а персы — западные и центральные районы державы эфталитов.

Некоторые ученые считают, что эфталиты — потомки «белых ди», которые, наряду с «красными», правили в Китае, но были изгнаны оттуда. «Белые гунны» (или «хунны») со столицей Бади — это, как утверждается, и есть потомки некогда доминировавших в Китае европеоидов.

Прокопий Кесарийский говорит об эфталитах как о «хонском» племени, удивляясь совпадению имени этого племени с именем кочевых хонов, поскольку эфталиты оседлы и живут под властью царя по законам, подобным римским и персидским, и никак не могут смешиваться с кочевыми хонами, «живущими как скоты». Поскольку Прокопий поминает, что, в отличие от «других хонов», эфталиты никогда не вторгались в римские земли, речь он ведет, очевидно, о гуннах, противопоставляя им «белых» эфталитов.

Эфталиты имели светлые волосы, плотное сложение, голубые глаза и отличны от окружавших их афганцев и таджиков. Их облик и некоторые культурные образцы близки к германским (черняховские и приаральские фибулы кажутся идентичными), что позволяет некоторым исследователям предполагать, что эфталиты — часть бежавших от разгрома вместе с гуннами европеоидов. В противоположность этой гипотезе можно выдвинуть менее экстравагантную — эфталиты похожи на германцев, поскольку являются их прародителями или имеют с германцами общих прародителей. С германцами эфталитов роднит применение боевых секир, склонность к сражению в пешем строю и имена вождей (Катульф, Тораман, Готфар). Но есть и своеобразие — с сарматами эфталитов сближает брачный обычай многомужества. Германцы, как и эфталиты, вышли из североказахстанских и южно-уральских степей, сохранив признаки антропологического и культурного родства.

Миграционный реванш монголоидов

Миграционный «ответ» монголоидов состоял сначала в вытеснении европеоидов-ариев из Юго-Восточной Азии, а потом — в мощном набеге Чингисхана и его потомков, чей генотип распространился из Монголии на огромные пространства от Тихого океана до Каспийского моря. Соответствующая «молодая» генетическая линия Y-хромосомы (возникшая около 1000 лет назад) встречается на этом пространстве у 8 % мужчин, а в отдельных районах Монголии, центральной и Средней Азии — у 15–30 %. Столь быстрое распространение нового генотипа, безусловно, связано не с биологическим, а с социальным отбором — прямыми преимуществами по части деторождения у представителей Чингизидов.

Первый реванш монголоидов начался со Средней Азии и столетие за столетием отодвигал европеоидов все дальше на запад. Сарматы, принимавшие у себя потоки монголоидных мигрантов, стремились все-таки оставаться европеоидами, сходными обликом со своими родовыми вождями — древними ариями. Именно поэтому у них был распространен обычай в раннем детстве придавать голове ребенка более вытянутую форму. Круглоголовость, очевидно, была признаком монголоидной примеси. Борьба с монголоидными влияниями велась в Средней Азии V–III вв. до н. э., в Центральном Казахстане еще в III–I вв. до н. э., а затем и в Восточной Европе. С усилением монголоидов практика деформации черепов становилась общераспространенной. Археологи отмечают, что в позднесарматское время до 80 % черепов были искусственно деформированы. Это была плата за смешанные браки сарматов, уродство которых отмечал Тацит. Вслед за антропологическим уродством с середины III в. н. э. последовал страшный упадок — обезлюживание огромных территорий от Приднестровья и Подонья до Прикубанья. Болезни и смуты ослабили и разрушили Сарматию — союз некогда европеоидных племен. Население разбежалось на Урал, за Волгу, спряталось в Кавказских горах и в Крыму.

Образ жизни степняков был универсальным. Римские историки отмечали единство быта сарматов и гуннов, отличая последних лишь большей жестокостью. Именно поэтому миграционные потоки обеспечивали расовое смешение. В результате смешения многих миграционных потоков образовалась гуннская орда, где, очевидно, во главе стояли монголоиды. Это обстоятельство объясняет стремление гуннов изменять внешность, придавая ей более монголоидный вид — выжигать волосяной покров на лице. Европеоиды (или типы с европеоидной примесью) брали пример с монголоидной знати, которая густой растительности на лице не имела. Вместе с тем, у гуннов прослеживается связь с финно-уграми — прежде всего, стойким обычаями сыроядения, людоедства и умерщвления стариков, сохранившимися вплоть до начала XIX вв. (известные криминальные процессы в Мордовии). Андрофаги — народ, известный со скифских времен, были изгнаны со Среднего Днепра готами, а вернулись вместе с гуннами. Но основу гуннской орды составляли сибирские монголоиды — коренастые, смуглокожие, узкоглазые, плосконосые и круглолицые типы. Разумеется, к китайским хунну эта степная орда не имела никакого отношения. Разве что близость имени, которую можно объяснить некоей родственностью знати. Хунну при этом жили в комфортной расовой среде и не нуждались в изменении внешности.

Гуннское нашествие IV в. добило остатки алано-сарматов и смело готское государство. Закрепление гуннов в Северном Причерноморье было связано с похолоданием и увлажнением климата, способствующим кочевникам, вернувшимся к условиям скифских времен. Алано-сарматы сохранились лишь в городах-крепостях Черноморского побережья Кавказа и в кавказских ущельях. Степные жители бежали и рассеялись по Южной и Западной Европе, а иные добрались даже до Испании и Африки. Часть сарматов покорилась и воевала в гуннской орде. Вестготы бежали за Днестр, остготы были разгромлены и также пытались найти убежище в приднестровских лесах. Но гунны нашли врага и там, и готы бежали за Дунай, стремясь найти защиту у Рима. В дальнейшем остготы и гепиды входили в состав армии Атиллы.

Гуннское нашествие перемешало европейские народы. Вандалы, смешавшись с аланами образовали государство в Африке, выгнав римлян и ливийцев. Сдвинутые со своих территорий вестготы в 410 году захватывают и грабят Рим, но потом отступают в Южную Галлию и образуют Тулузское королевство, позднее переходят Пиренеи и создают государство с центром в Толедо (сохранившееся до арабского завоевания в VIII веке). В 455 году Рим грабят уже африканские вандалы. Но в VI веке вандальское государство в Африке завоевывает Византия. Заметим, что Северная Африка к тому времени — все еще пространство расселения европеоидов.

Европа, несмотря на внутренние распри, все же консолидируется против нашествия Степи. В римской армии против Атиллы сражались визиготы, свевы, бургунды, саксы, кельтские и сармато-аланские племена. Сильная имперская власть соединяла разные народы как вокруг римских консулов, так и вокруг Атиллы — до тех пор, пока властный центр оставался единым. Византия, расколотая изнутри, например, ничего не могла противопоставить армиям гуннов и платила колоссальную дань.

Европа едва устояла под напором полчищ во главе с монголоидной знатью. Аэций, «последний великий римлянин» — полководец германского происхождения, отразил поход огромной армии Атиллы и отбросил его от пределов Рима. В 451 г. в 150 км. восточнее Парижа, на Каталаунских полях состоялась «Битва народов», в которой Атилла потерпел поражение и отступил. После внезапной смерти Атиллы покоренные европеоиды восстали — германские и аланские племена растерзали державу гуннов и истребили гуннов почти полностью. Часть гуннов, возможно, бежала в Среднюю Азию и растворилась в тамошних племенах. Дни Римской Империи также были сочтены — королевства варваров не нуждались более в консолидирующем центре. В 476 г. Одоакра низложил последнего римского императора и отсылал знаки императорского достоинства в Константинополь — последнему признанному в Европе императору. Историк VI века Иордан причисляет Одоакра к ругам-русам. И в более поздних славянских народных сказаниях и исторических сочинениях Одоакра называют русским или русином, а также князем с острова Рюген (называемого в источниках Русия, Ругия, Рутения, Руйяния). Брат Одоакра Вислав (Витслав) стал родоначальником вандальских правителей Мекленбурга.

Гунны породили Великое переселение народов, которое «германизировало» Европу, обрушив в конце концов Западно-Римскую империю и косвенно послужив возвышению Византии. Арийские волны смешались в этом круговороте племен и народов между собой, а также с кельтами, кавказоидами и даже североафриканцами. И только лесные массивы Восточной Европы сохранили арийский тип, несколько трансформированный на юге степными нашествиями, а на севере — остатками финно-угорских племен.

Европеоидное население Средней Азии было постепенно вытеснено из Степи монголоидами в III–IV вв. Часть европеоидов ушла в горы, другая — смешалась с монголоидными племенами, образовав завоевательные армии, подобные гуннским, которые двинулись на восток и юго-восток. Нашествия с севера и северо-запада то и дело меняли власть в Поднебесной.

В середине IV века коренные китайцы вырезали, казалось бы полностью ассимилированных хунну. Изобличенные как потомки варваров, окитаенные хунну были истреблены поголовно — их выявляли по малейшим признакам европеоидности и умерщвляли. Вслед за хунну пришли жуань-жуане (жужане). Их китайцы определили как чужаков, поскольку считали густые волосы и густую бороду, присущие европеоидам, признаками дикости. Язык жуань-жуаней был также не знаком китайцам. Начались затяжные войны северокитайских императоров с набегами этих кочевников. Но более успешно с жуань-жуанями боролись не огромные китайские армии, а степные засухи.

Держава жуань-жуаней возникла в Центральной Азии IV в., опираясь в войнах против Китая на кочевые монголоидные племена Восточной Монголии и Западной Маньчжурии и тангутов Северо-Восточного Тибета и китайской провинции Ганьсу. Но успехи китайской армии оттеснили жуань-жуаней на север, где они покорили племена уйгуров и двинулись в сторону Семиречья, вытеснили усуней в горы Тянь-Шаня и Памира и подчинили своей власти эфталитов. В начале V в. ими были покорены племена, жившие в районе Алтая и Саян, включая прототюркские племена. Держава жуань-жуаней существовала до середины VI в.

В этой истории европеоидный компонент был связан с обликом вождей хунну и жуань-жуаней. Они, скорее всего, были европеоидами, но возглавляли преимущественно монголоидные армии. Точно также гуннские вожди вместе со своей гвардией были монголоидами, а их завоевательные армии собирали разнородные европеоидные племена. Фактор расовой вражды нейтрализовался в иерархической системе. Пока лидерство удерживалось, существовали огромные империи; как только лидерство утрачивалось, расовый конфликт разрывал эти империи на части, а расовый тип вождей подлежал истреблению.

В дальнейшем подобную иерархию сумели организовать тюрки, которые в союзе с расово близкими монголоидными племенами громят империю жуань-жуаней и, установив свое лидерство в Степи, начинают движение на запад и на юго-восток. На юго-востоке они продолжают терзать Китай, на юго-западе пытаются пробиться в Иран, на западе в обход Каспия обрушиваются на Северный Кавказ, где в VI веке устраивают страшную резню, встретив сопротивление горских племен. В Средней Азии тюркскую армию европеоидам удалось остановить в долине Герата и полностью разбить.

Армянские источники описывают изначальных тюрок с отвращением: безобразная, гнусная, широколицая, безресничная толпа. Грузины, отбиваясь от осадивших Тбилиси тюрок, сравнивали облик тюркского царя с тыквой — круглая голова без бороды, редкие усы, узкие как щели глаза, плоский нос. Тюрками в Персии и Европе стали называть всех кочевников, а собственно этнические тюрки просуществовали лишь до конца VIII в., оставив после себя только лингвистические особенности некоторых языков. В конце концов, уйгуры, ставшие главным наполнением тюркского войска, разрушили в VIII веке государство древних тюрок, а завоевательные армии тюрок перемешались с местным населением. Современные российские «тюрки» и по расово-генетическим параметрам, и по языку скорее родственны татаро-монголам, а современные турки — южные европеоиды, чье имя происходит от имени туркменского (тюркского) султана Османа (ХIV в.), но не означает антропологической связи с древними тюрками.

В VI веке Византия достигла могущества, оказавшись чуть ли не единственным государством периода античности, не рухнувшим под напором Великого переселения народов. Немалую роль играл и тот факт, что византийский император — единственный из европейских монархов сохранил глубокую родословную, а значит — и право повелевать народами и странами. Служить единственному императору было почетно и выгодно.

Союзниками Византии на какое-то время стали авары (обры), собравшие по Степи множество народов — потомков сарматов с Поволжья и Северного Причерноморья. В то же время, европеоидный компонент в аварской знати был бесспорным. Византийские источники описывают аварских вождей высокорослыми, с длинными волосами, заплетенными в косы. Немалую роль в доминировании авар в Степи сыграл новый комплекс вооружений — дальнобойные луки, длинные копья, изогнутые сабли, стремя. Именно этими новациями скромное по численности аварское войско (около 20 тыс.) достигло победы в Причерноморье и Подунавье, завоевания Паннонии и Далмации, совершило успешные вторжения в Византию. Завоеванные аварами славяне-анты вынуждены были участвовать в аварском войске в составе передовых отрядов, принимавших на себя основной удар противника. Сильное сопротивление аварам оказали прикарпатские дулебы.

Новые лидеры Степи, возможно, были частью разгромленных тюрками жуань-жуаней, отступивших в Среднюю Азию. Тип аварского захоронения лошадей (отдельно хоронились только ноги и череп) говорит об иранских обычаях, захоронение лошадей отдельно от человека — о монгольских. Захоронения людей в стоячем или сидячем положении — о связях с сарматами и Средней Азией. Изучение костных останков лошадей выявляют в них восточное происхождение. В захоронениях аварской эпохи встречаются как чисто монголоидные черепа, так и европеоидные — североевропейского, средиземноморского, восточно-балтийского типов. Удельный вес монголоидов в захоронениях в центре аварских земель на территории современной Венгрии не превышает 10 %, что отражает доминирование европеоидов в аварской знати.

Интенсивное смешение с потомками сарматов, германцами и славянами постепенно ассимилирует аварских пришельцев. В позднеаварский период (VIII — начало IX вв.) из их обычаев исчезают иранские и монгольские признаки. Скорее всего, авары были европеоидами — именно поэтому не создали союза с тюрками. Возможно, они участвовали как давние союзники в сопротивлении тюркской экспансии на стороне эфталитов. Именно европеоидные черты аваров и их обычаи не напугали местное население и не превратили их появление в Европе в нашествие, подобное гуннскому. В данном случае, напротив, возник альянс, подобный греко-скифскому.

Тем не менее, аварскую державу постигла та же участь, что и гуннскую — подчинив себе огромную территорию от Дона до Одера и от верховий Днепра до Дуная, авары постепенно растворились в местном европеоидном населении, а растворившись, утратили лидерство. Немалую роль сыграло и пресечение династии первого правителя Аварского каганата Баяна. В конце VIII века авары, раздираемые внутренними распрями, были разгромлены франками и попали в подчинение Карлу Великому. Несколько восстаний аваров было подавлено; последний раз имя этого народа упоминается в договорах о разделе империи Карла Великого.

В VII веке в результате ослабления Аварского каганата и распада Тюркского каганата в Приазовье и Северном Причерноморье образовалась Великая Болгария со столицей в древнегреческой Фанагории на Таманском полуострове. Объединитель нескольких кочевых орд хан Кубрат был христианином и другом византийского императора. Но после его смерти недолгий племенной союз распался, а составившие его орды были отброшены нашествием хазар и ушли по разным направлениям: на Дунай, в Крым, на Дон и Кубань, часть — в Среднее Поволжье, где образовали Волжско-Камскую Болгарию.

Многочисленная болгарская орда хана Аспаруха, сына Кубрата разбила византийское войско и расселилась между Дунаем и Балканских хребтом, подчинив себе проживавших здесь славян. Правда, положение Болгарского царства было чрезвычайно сложным — между ромеев, авар и руси. Славяне стали частью болгарского войска, оборонявшего границы. К середине VIII века славянская знать получила преобладание в болгарском государстве. Подвергшись ударам 967–971 гг. со стороны русского войска князя Святослава, а в 1018 г. оказавшись завоеванным ромеями, Болгарское царство прекратило свое существование. Тем не менее, за время его процветания сложился болгарский народ — преимущественно славянский, растворивший в себе кочевое население Причерноморья. В данном случае мы имеем дело с процессом этнообразования, в котором участвуют преимущественно европеоидные племена.

Волжско-болгарское племенное объединение освободилось от зависимости и вступило в борьбу с Хазарией в Х веке. В борьбе с Хазарией хан Альмас принял помощь Абарского халифата и провозгласил религией своего народа ислам. Последнее способствовало этнообразованию, отделяя волжских болгар от окружающего славянского и хазарского населения. При этом волжские болгары складывались из различных этносов — берсулов гуннского происхождения, тюркоязычных сувазов (проточувашей) и эскелов — вероятно, приуральского происхождения. В данном случае этнообразование происходит с преимуществом монголоидного компонента и различных переходных расовых типов. Новый этнос оказался на редкость стойким, свидетельство чему — длительная конкуренция с Русью. Волжские болгары подверглись разгрому князя Святослава в 965 году, затем были разгромлены князем Владимиром Святославичем, совершавшего неоднократные успешные походы против волжских болгар в последней четверти Х века. В XI–XII вв. русские и болгары обменивались ударами в борьбе за контроль за низовья Оки и построенный русскими Муром. Сторонниками болгар в этот период были племена мордвы, союзниками русских — донские половцы. Болгары осаждали Суздаль и Ярославль, разоряли окрестности Мурома и Рязани русские — взяли штурмом Булгар, сожгли несколько болгарских городов. В XIII веке Волжско-Камская Болгария была завоевана Батыем и вошла в состав Золотой Орды.

Хазары, захватившие Северный Кавказ и Северное Причерноморье веками были соперниками Руси. В то же время, хазары стали буфером, взявшим на себя удар арабских войск, стремившихся прорваться из Закавказья. Жестокости арабов, исповедовавших ислам, в значительной мере обусловили их неприятие хазарами-язычниками, а также принятие хазарской знатью иудаизма. Хазары, несмотря на свою племенную разнородность (включая деление на «белых» и «черных» хазар), были преимущественно монголоидами с брахикранными черепами и широкими лицами, узкими глазами и плоскими носами с раздвинутыми ноздрями, с редкими бородами. Главенство хазар над иноплеменниками препятствовало смешению с иными племенами, заселявшими Хазарию. В дальнейшем это обстоятельство (в сочетании с иудаизмом хазарской верхушки) создало возможность полного устранения монголоидного компонента, создававшего для руссов и покоренных хазарами народов ненавистный образ врага.

Контроль хазарами ключевых водных магистралей создавал условия для роста городов, привлекал ростовщиков и перекупщиков. Крупными хазарскими городами стали Самандар (Семендер, иранск. — «белый дворец», находился на каспийском побережье территории современного Дагестана), Аиль (Итиль — в нижнем течении Волги), Самкерц (Таматарха, Тмутаракань — город на мысе Таманского полуострова, возрожденный на развалинах античной Гермонассы). Важную роль стратегического форпоста играла крепость Саркел (Белая Вежа, нижнее течение Дона) как опорный пункт противостояния русам. В VIII в. в даннической зависимости от хазар оказались поляне, северяне, радимичи, вятичи и другие славянские племена. Тем не менее, славяне постоянно сопротивлялись зависимости, а в первой трети IX в., когда Хазарию поразила внутренняя смута, русь возглавила объединение славян, Русская земля ополчилась против хазар. Словенское войско захватило и разграбило хазарский Сурож (Судак, Крым), русы — Самкерц. Хазары были вынуждены пропускать войска русов, направлявшиеся на Каспий. Ответные действия хазар, по некоторым версиям, склонили русов к борьбе с Византией. Но эти версии, предполагающие, что Русь была непостоянным союзником то Византии, то Хазарии, не выдерживают критики. Усилившаяся Русь последовательно противостояла своим противникам, выбирая различные варианты перемирий для осуществления своей стратегии продвижения на юг.

В 913 году русы на 500 судах вошли в Керченский пролив, с разрешения хазар поднялись по Дону, перетащили ладьи на Волгу и двинулись на Каспий, где опустошили богатые южнокаспийские области. На обратном пути русы были разбиты хазарами-мусульманами у Итиля. У Переволоки ослабленный отряд русов был атакован буртасами (мордвой), оставшиеся беглецы были почти полностью перебиты волжскими болгарами. Прежним путем русы двигались в 943 году, когда хазары не смогли оказать им сопротивление. В походе князя Святослава 964–965 гг. этот «транзит» русы прошли обратным путем, разгромив и разорив Волжскую Болгарию, буртасов и хазарские Итиль, Самандар, Тмутаракань, Саркел. Добивали Хазарию также венгры и печенеги.

Захват печенегами Причерноморья означал изгнание оттуда мадьярской орды (угры, венгры, оногуры), которая описывалась историческими источниками как низкорослые, с тремя косичками на бритых головах. Преобладание в Степи монголоидных типов (у мадьяр и хазар) сменилось преобладанием европеоидных и смешанных типов у печенегов, наследующих сарматскую антропологию и тюркский язык. Сложные отношения союзничества и вражды Руси с «погаными» говорит о разнообразии культурных, этнопсихологических и расовых типов среди печенежских племен. На европеоидность некоторых племен печенегов указывает ношение бороды. Часть печенегов, вынужденная перейти под власть торков, обязана была в знак покорности обрить бороды. Яростный напор печенегов (затем и половцев) на Русь был обусловлен не только мусульманским влиянием, но и страшной засухой Х века, побудившей кочевников искать новые пастбища. Русская земля пыталась огораживаться валами и засеками, используя земляные сооружения еще скифско-сарматского времени, — подобно тому, как Китай пытался защитить свою территорию от кочевников протяженной стеной.

Торки-кочевники («черные клобуки», огузы) в дальнейшем служили буфером между Русью и половцами — вероятно, последней арийской волной Степи. Торки и печенеги не были расовыми антагонистами, активно смешиваясь и отступая под давлением новых волн степняков на Запад. Напротив расовый антагонизм проявился в жестокости к торко-печенежским переселенцам со стороны византийско-половецкого альянса. После разгрома тюркоязычной орды (начало 90-х годов XI в.) византийцы перебили 30 тыс. пленников — в основном женщин и детей, рассматривая печенегов как союзников тюркской империи Сельджуков. Торки, вторгшиеся в Византию в 1064 г., взяли у Константинополя большую контрибуцию, но оказались в плену в Греции. Попав в непривычные условия, они были поражены эпидемией и разгромлены греками, а затем рассеялись среди населения Македонии.

Ограждение от печенегов близкими им торками сыграло для Руси дурную роль при столкновении с половцами, которые первоначально увидели Русь именно с монголоидным лицом торков — вероятно, очень напоминавшим извечных врагов, в окружении которых половцам приходилось выживать столетиями.

Половецкая (кипчакская) волна исходила из прародины арией к северу от Алтая и достигла границ Руси в XI в., вытеснив из Причерноморья печенегов, сильно ослабленных борьбой с русскими князьями. На связь со скифскими временами указывает обычай устанавливать каменные изваяния, а также хоронить знатных воинов с конем и в полном вооружении, на связь с сарматами — элементы матриахата. Особенно разорительный поход половцев на Русь состоялся в 1092 г., когда страшная жара и засуха привела к эпидемии на Руси, а кочевников двинула в спасительный для них поход. При этом половцы пытались вести переговоры с русскими князьями через послов, которых киевский князь Святополк Изяславич предпочел бросить в темницу. Два года войны исчерпали возможности сопротивления Киева. История говорит нам не только о зверствах половцев в русских землях, но и о коварстве и жестокости русской знати, постоянно нарушавших договоры со степняками и между собой. Постепенный переход половцев к оседлости изменил их отношения с Русью, а после победных походов Владимира Мономаха и многочисленных династических браков половецкая угроза сошла на нет. В XIII веке половцы активно участвовали в отражении венгерских и польских нашествий на Юго-Западную Русь. В первом столкновении с монголо-татарами на Калке половцы и русские сражались вместе. Жесточайшее истребление половцев монголо-татарами указывает на признаки расовой вражды. Геноцид половцев был последовательным — Степь не терпела двоевластия. Половцы были уничтожены и рассеяны — небольшая половецкая орда ушла к венграм, проданные в рабство половцы оказались в Египте султанскими гвардейцами-мамлюками.

Русско-половецкие отношения свидетельствуют о возможности слияния или симбиоза Руси со Степью (при русском главенстве), который назревал, но был сорван монгольским нашествием. Наименование племени половцев на разных языках указывает на белокурый оттенок волос, а летописное признание красоты половецких княжон — на приемлемость для русских антропологического типа половчанок. Множественность смешанных браков русской и половецкой знати, участие в междоусобицах соседей говорит о постепенном породнении Руси и Степи. С монголоидной Степью, напротив, заметного породнения не произошло.

Новое грандиозное нашествие монголоидной Степи одновременно обрушилось на Русь и на Китай в XIII веке. В 1234 году монголы захватили столицу империи чжурчженей Кайфэн, а хан Бату отправился на завоевание Восточной Европы. В 1237 году Батый подступил к Рязани. Освобождение от власти сибирских монголоидов и объединенной вокруг них Степи также произошло почти одновременно. В Китае восстание «красных войск» в 1368 году привело к власти династию Мин, а в 1380 году русские разбили на Куликовом поле войска мятежного монгольского темника Мамая, показав условность вассальной зависимости Руси от Орды (окончательное избавление от всех признаков этой зависимости состоялось в 1480 году «стоянием на Угре»). Огромная империя монголов стала возможной в силу развития земледельческих цивилизаций, ставших даннической периферией. Немалую роль сыграли неожиданные для многих военные технологии и управленческие решения — полюдный учет данников, который равномерно распределял бремя зависимости от Орды и создавал цепь ответственности по всей пирамиде власти. Эта «политическая технология» насильно прекратила раздробленность Руси и в дальнейшем сыграла позитивную роль в становлении Московского Царства.

Монгольская империя очертила то же пространство, которое в свое время заполнили арии — прежние европеоидные хозяева Степи. Достоверность монгольской экспансии подкрепляет довод о достоверности арийской.

Монголоидная экспансия, казалось, была полностью сломлена Российской Империей, завоевавшей Сибирь и Среднюю Азию и утвердившей русский антропологический тип как коренной вплоть до Тихого Океана. Но реванш монголоидов созрел вновь под сенью советского строя, давшего монголоидным народам решающие преимущества перед европеоидными. Происшедший в начале 90-х годов ХХ века исход европеоидов из Средней Азии и продолжение монголоизации Дальнего Востока, Восточной и Южной Сибири, Южного Урала и Средней Азии — прямое свидетельство нового реванша Степи.

На внимательность наших предков к чертам лица воинов указывает искусство изготовления шлемов с забралами-масками. С 12–15 вв. до нас дошли византийские и русские антропоморфные забрала, четко разделенные по типам. Русско-византийская боевая маска изготовлялась без усов, бороды и накладных ушей и реалистично передавала европеоидный тип лица. Торко-половецкая маска изготовлялась, скорее всего, киевскими мастерами для союзной торческой и половецкой знати. Выполнялась с европеоидными чертами лица, с длинными, чаще всего загнутыми кверху усами, небольшой бородкой (либо без нее), с бронзовыми накладными ушами. Схожесть такого рода масок указывает на прародителя-героя. Более поздние маски (XIV–XVI вв.) встречаются в порядке заимствования в Золотой Орде, Средней Азии. Они воспроизводят монголоидный тип лица с небольшими усами и бородкой.

В жестоком противостоянии со Степью и монголоидными племенами, многие народы рассеялись или были уничтожены. Русь сопротивлялась, даже будучи раздробленной внутренними распрями.

Хроники сохранили рассказ плененного аварского воина: «Вначале из-за ссоры, лишившей кагана верных и правдивых советников, власть попала в руки людей нечестивых. Затем были развращены судьи, которые должны были отстаивать перед народом правду, но вместо этого побратались с лицемерами и ворами; обилие вина породило пьянство, и авары, ослабев физически, потеряли и рассудок. Наконец, пошло увлечение торговлей: авары стали торгашами, один обманывал другого, брат продавал брата. Это, господин наш, и стало источников нашего постыдного несчастья».

Можно сказать, что причина упадка во все эпохи одинакова. Теперь перед русскими стоит та же проблема — сгинуть бесследно «аки обры» (авары) или преодолеть те пороки, которые свели в небытие многие народы и государства.

Евразийская антропология и геногеография

Миграции сложили картину современного расселения рас. Если многообразные негроиды почти безраздельно занимают Африку, то европеоиды и монголоиды делят Евразию, обмениваясь миграционными набегами. Нашествия монголоидов сдвинуло, было, границу расового разделения к западу. Но эпоха Нового времени привела к планетарному господству европейцев и массовой миграции европейцев в Америку, Австралию, в Сибирь и на Дальний Восток. Новейшее время вновь разрушило расовый баланс за счет войн внутри Белого мира, унесших жизни десятков миллионов, а также распространения гедонистической морали и допущения расовой дискриминации Белого человека во всем европейском цивилизационном пространстве.

Кризис европейской цивилизации выразился в распаде не только расовой солидарности, но и биологически обусловленного стремления к воспроизводству крупнейших исторических наций. Европеоиды стремительно сдают свои позиции в Европе и в Америке, русские откатились с Дальнего Востока, из Сибири, практически полностью ушли из Средней Азии и Закавказья, покидают Северный Кавказ.

Современная политика должна учитывать возможность эпохального сдвига расовой границы и слома равновесия между расовыми группами Евразии, следствием чего может быть жесточайшая расовая война на уничтожение. Ее прологом мы уже сегодня можем считать новое «великое переселение народов» через открытые южные границы России, массовую миграцию арабов, африканцев, турок в Европу, заселение азиатами и латиносами Северной Америки.

Наиболее важная для понимания расовых проблем картина распределения дифференцирующих признаков в современной Европе определяется общностью индосредиземноморской расы европеоидов, которая распространена от Индии до Атлантического океана примерно между 44 и 20 параллелью и разделяется на три подрасы:

Средиземнобалканская группа (Южная Европа и Северная Африка, Северо-Западный Кавказ — адыги): волнистые волосы, сильно развитый третичный волосяной покров, узкое и резко профилированное лицо, умеренно выступающий узкий нос и несколько утолщенные губы.

Индопамирская группа (Средняя Азия — таджики, туркмены, узбеки, Афганистан, Иран, Северная Индия) отличается несколько более темной пигментацией и представляет собой западнокаспийский тип каспийской расы.

Переднеазиатский тип (Закавказье, Месопотамия, Сирия, Палестина, Аравия). Известен с самых древних времен и имеет распространение в Междуречье и до западного конца Анатолийского полуострова и внутренних областей Ирана. В палеоантропологических материалах из Передней Азии преобладают близкие друг к другу долихокранные формы, эпохальная трансформация которых привела к образованию современных брахикранных переднеазиатских типов.

Преемственность расовых признаков в рамках индосредиземноморской расы просматривается от прикаспийского населения через промежуточный переднеазиатский тип к средиземноморской группе, что соответствует путям древнеарийских миграций. Заметим, что с этой полосой миграции связаны и признаки межэтнической комплиментарности. В значительной мере она противостоит комплиментарности русских и славянских народов, проживающих севернее этой широкой полосы и связанных с более северной волной арийской миграции.

Распределение населения Евразии, Африки и Австралии по цвету кожи. К сожалению, на данной карте не учтены оттенки цветов.

[Brace, 1973 C.L. Brace, A nonracial approach towards the understanding of human diversity. In: C.L. Brace and J. Metress, Editors, Man in evolutionary perspective, Wiley, New York (1973), pp. 341–363.]

Евразийские геногеографические карты дают нам представление о возможных центрах расогенеза.

Метод главных компонент применен к анализу 112 аллелей и гаплотипов 35 локусов полиморфных генов. Три первые главные компоненты охватывают 40 % обобщенной дисперсии частот. Первая главная компонента описывает для Евразии — 21,6 %, вторая главная компонента, соответственно — 14,6 %, третья — 8 % разнообразия. Первая главная компонента демонстрирует масштабную картину рассечения Евразии по Уралу до южной оконечности Индостана. По этой линии разделяются пространства расселения европейцев и азиатцев на зоны с преобладанием различных генофондов. Вторая главная компонента представляет разделение на четыре географических зоны. Наибольшее значение имеют европейская и южнокитайская зоны — наиболее протяженные и чистопородные, от которых распространяются волны влияния. Граница между генотипами протянута примерно по бывшей южной границе СССР. В европейской зоне видна общность, обусловленная арийской миграцией из степей южного Урала, в азиатской — индокитайская прародина монголоидов и якутско-чукотское «плато», в котором образовался особый генотип коренного населения, отличный как от европейского, так и от азиатского.

Первая, вторая и третья главные компоненты генного разнообразия Евразийского континента.

[Генофонд и геногеография народонаселения. Том 2. Геногеографический атлас населения России и сопредельных стран. СПб.: Наука, 2003.]

Только карта распределения признаков третьей главной компоненты дает представление об источниках этногенеза — прежде всего, указывает на единый «континент» генотипов прикаспийско-памирской и северо-причерноморской зоны. Также проявляются следы неясного центра изменчивости в северной Сибири и волна изменчивости, захватившая Аравийский полуостров, чей источник, возможно, находится за пределами Евразии — скорее всего в Африке.

Для представления о генетическом портрете континента весьма важна картина гетерозиготности, которая является интегральным показателем микроэволюции генофонда. В данных, представленных на карте, уровень гетерозиготности исчислялся по 33 локусам. Низкая гетерозиготность наблюдается на северо-востоке Азии — у чукчей и эвенов, а также у наганасан Таймыра и эвенков Средней Сибири. Альтернативная зона минимума — в восточной части Индокитая. Максимум гетерозиготности приходится на Среднюю Азию. Средние величины наблюдаются в Передней Азии и на Аравийском полуострове.

Гетерозиготность, межпопуляционное генное разнообразие и внутрипопуляционное генное разнообразие.

[Генофонд и геногеография народонаселения. Том 2. Геногеографический атлас населения России и сопредельных стран. СПб.: Наука, 2003.]

Межпопуляционное разнообразие оценивалось на уровне самой мелкой популяционной структуры. Область высоких значений Средней Сибири окружена областями низкого уровня различий между соседними популяциями. Альтернативные максимумы — в нижнем течении Амура и на Колыме.

Внутрипопуляционное разнообразие составляет основную долю тотального разнообразия (карта гетерозиготности), отчего соответствующие карты очень сходны с картами общего разнообразия. Область максимума занимает обширную область от Памира до северо-восточных берегов Каспия. Обширная полоса средних значений захватывает Западную Сибирь и Урал. Минимум приходится на территорию северной части Дальнего Востока и Индо-Китай.

Генетические маркеры позволяют выделять геногеографические зоны — предположительные центры этногенеза. Целый ряд регионов Евразии отличается особой частотой целого ряда маркеров. Огромный материал геногеографических исследований показывает как периферийные, так и континентальные локализации потенциальных центров этногенеза:

Периферийные: Аравийский п-ов, юг Индии, восток Индии, Пиренейский п-ов, низовья Амура, Индокитай, Таймыр, север Якутии, Восточный Китай, Северное Причерноморье, Северный Кавказ, юг Камчатки, север Скандинавии и др.

Континентальные: центр Монголии, Прибайкалье, Приаралье, Казахский мелкосопочник, Памир, срединное течение Иртыша, Амурско-зейская равнина, бассейне Хатанги, бассейн реки Ижмы, Северное Причерноморье, район Нижнеенисейской возвышенности, Чукотское нагорье, локус в китайских Гималаях, район Череповца и Ярославля, зона Непала, зона Ладожского озера и др.

Множественные континентальные локусы в Сибири и на Дальнем Востоке относятся к малым народам и малосущественны для генетических перспектив континента. Большинство малых локусов или малонаселенных территорий лишь в перспективе может дать вклад в евразийский генотип. Куда существенней значительные континентальные пространства, отмеченные особенностями в связи с остальными евразийскими территориями. Для нас важно выделить присутствие генных аномалий в прикаспийском и приаральском пространстве, откуда, как можно предположить, происходили основные миграционные процессы, определившие генетический и антропологический портрет Европы и Русского мира.

Генофонд и расово-диагностические признаки

Группы крови человека системы АВ0 обозначаются символами: 0(I), А(II), В(III), АВ(IV). Они кодируются тремя аллельными генами: 0, А и В, первый из которых рецессивный, остальные — кодоминантные. Наследование дает сочетания АА, А0, ВВ, В0, АВ, 00, которые воплощаются в фенотипах А, В, АВ и 0. Сегодня известны две модификации гена А1 и А2, а также множество прочих модификаций различной специфичности.

По географии частотности распространения той или иной группы крови, а также по географии «кровного разнообразия» можно судить как о различиях между человеческими расами, так и о возможных древних миграциях. При низкой дифференциации этносов по крови, на больших пространствах дифференциация становится заметной.

Аллель А системы АВ0 считается слабодифференцирующим человеческие расы и этносы. Вместе с тем, она почти не встречается в Новом Свете у коренных народов (в среднем 0,033), низкий показатель частоты присутствует в Африке (0,160), несколько выше в Меланезии (0.190), Восточной Азии (0.193), в Австралии (0.192) и Индии (0.195). Континентальный максимум, незначительно отличающийся от средней нормы, наблюдается в Европе и Западной Азии (0.230) и Океании (0.241). Минимум частоты наблюдается у многих сибирских популяций — у бурят (0.098), восточных эвенков (0.018), манси (0.089), лесных ненцев (0.083).

В Средней Азии показатель особенно высок у памирских рушанцев (0.636), в Сибири — у западных эвенков (0.559), на Кавказе — у армян и аварцев (0.401) и лакцев (0.410). Минимальный показатель наблюдается у таджиков (0.086). В Европе выше среднего показатель у башкир (0.379), великорусов (0.428), белорусов (0.430), саамов (0.371), ниже среднего у карагашей, калмыков и караимов (0.186, 0.184, 0.161).

Межпопуляционное разнообразие по аллелю А не демонстрирует заметных аномалий в европейских этногеографических зонах. В сравнении с Европой, показатель в Сибири и на Дальнем Востоке несколько понижен. В целом в Северной Евразии частота аллеля повышается с запада на восток.

Евразийское распределение частоты аллеля А указывает на максимумы в периферийных зонах (север Скандинавии и запад Пиренейского полуострова). Средние значения охватывают почти всю Европу, Переднюю Азию и Приаралье, образуя общее пространство, разорванное лишь на Северном Кавказе и в Северном Прикаспии. Картина предполагает возможность миграционного потока ариев из Приаралья на восток и северо-восток. Северокавказский разрыв может быть обусловлен инорасовой волной миграции с востока и северо-востока.

Частота А1 на севере евразийского пространства максимальна у русских Тверской области (0.381), минимальна — в ненцев (0, 059). Не считая малолюдных зон севера Сибири (с очевидно низкой достоверностью измерений), на евразийской карте частоты А1 видны три континентальных максимума — в Центральной России, в южном Прикаспии и в континентальном Китае. Если прикаспийскую зону можно считать периферийной (зоной, куда были оттеснены мигранты), то два оставшиеся центра следует считать источниками этногенеза — в первом случае славянского, во втором — китайского.

Средняя частота аллеля А2 в Европе составляет 0.100, в Африке и Западной Азии снижается до 0.05, а в других регионах практически отсутствует. Частота А2 высока лишь у алеутов, финнов и саамов (0, 344, 0.213, 0.310). Высокие значения (выше 0.200) характерны для русских, марийцев, белорусов. У многих народов Сибири и Дальнего Востока, а также у казахов и узбеков частота близка к нулю. Локальные максимумы наблюдаются у саамов Норвегии (0.235) и чеченцев пос. Ведено (0.142)

Распределение аллеля А2 на карте Евразии дает двоякую картину: подтверждает периферийность севера Скандинавии и демонстрирует ярко выраженный локус этногенеза в южном Китае. В пространственных распределениях демонстрируется общность юго-западной Азии и Европы и противоположность этой геногеографической зоны остальной части Азии.

Аллель В считается слабодифференцирующим по этнической принадлежности. Наибольшая частота наблюдается в Индийском регионе (0.240), наименьшая — у коренных американцев (0.015) и в Австралии (0.021). В Европе этот показатель составляет в среднем 0.184, на Кавказе — 0.130. Высокие частоты встречаются у народов Сибири и Дальнего Востока.

В европейском регионе по этому показателю выделяются марийцы (0.398), на Кавказе — дагестанцы (0.345), в Средней Азии — узбеки (0.383). Низкие частоты отмечены у русских (0.082), белорусов (0.071), украинцев (0.043), на Кавказе — у армян (0.081) и грузин (0.033), в Азии — у чукчей (0.083), шорцев (0.063), алтайцев (0.043), эвенков (0.020).

Аллель В на карте Евразии демонстрирует картину, во многом обратную картине распределения аллеля А2. При этом азиатское пространство заполнено множеством локальных максимумов распределения. Крупные зоны в Иране, Индии, Китае и Приморье соседствуют с множеством более компактных зон максимума частоты аллеля В. Возможно, это свидетельство более поздних процессов этногенеза, характерных для азиатских народов.

Аллель 0 более всего распространена в Новом Свете (у коренных народов — 0.951). В Австралии частота снижается до 0.780, в Африке — 0.710, в Океании — 0.679, в Меланезии — 0.674, в Европе и Западной Азии — 0.642, в Индийском регионе — 0.560. Среднемировой показатель 0.708. Межэтническая дифференциация по частоте 0 незначительна. Локальные максимумы и минимумы обнаруживаются в самых разных регионах. Наиболее яркие максимумы присутствуют на Урале и в Сибири, а также в южной Аравии.

Рельефы частот аллелей групп крови системы АВ0 (А, А1, А2, В, 0) и уровня гетерозиготности по локусу системы АВ0

[Генофонд и геногеография народонаселения. Том 2. Геногеографический атлас населения России и сопредельных стран. СПб.: Наука, 2003.]

Общее генное разнообразие населения по набору АВ0 демонстрирует зоны повышенного смешения населения — отклонения от некоей «нормы» генного разнообразия. При этом низкая гетерозиготность говорит скорее о длительной изоляции той или иной группы популяций, чем о том, что эта группа является эталоном. Вместе с тем, карта ожидаемого уровня гетерозиготности показывает, что густонаселенная Европа достаточно однородна, а Средняя Азия, большая часть Индии и восточный Китай, Корея и российское Приморье — зоны сильно дифференцированные.

МтДНК достаточно точно определяют расовую принадлежность и примеси инорасовых генетических линий. Более 90 % всех типов мтДНК народов Западной Евразии принадлежит к линиям Н, J, V, 1, К, Т, U, W и X. Митохондриальный геном азиатских популяций включает два суперкластера М и N, которые соединяются с африканским макрокластером L3, выступающим в качестве признака предка для всех неафриканских популяций. Около половины линий мтДНК коренных жителей Азии принадлежит к суперкластеру М, который подразделяется на линии С, Z, D, G, Е и др. Суперкластер N в Азии делится на линии А, Y, В, F.

Медианная сеть, демонстрирующая полиморфизм мтДНК в популяциях Европы, Азии и Африки

[Хуснутдинова Э. К. Этногеномика и генетическая история народов восточной Европы// Вестник Российской Академии Наук, Том 73, № 7, с. 614–621 (2003)]

В Западной Европе азиатские линии мтДНК практически отсутствуют (у европеоидов), в Восточной Европе у словаков их частота 1 %, у чехов, поляков и у русских Центральной России — 2 %. В Волго-Уральском регионе: у чувашей — 10 %, у татар — 15 %, у разных групп башкир — 65–90 %. У русских Волго-Уральского региона количество азиатских линий достигает 10 %. В этом регионе некоторые материнские линии у русских, татар и марийцев закономерно оказались общими.

Доля азиатских линий мтДНК у народов Евразии (%):

Гагаузы — 1

Турки — 5

Ногайцы — 35

Карачаевцы — 7

Азербайджанцы — 4

Кумыки — 5

Чуваши — 10

Татары — 12

Башкиры — 41

Узбеки — 52

Казахи — 62

Киргизы — 70

Уйгуры — 55

Алтайцы — 69

Шорцы — 71

Тувинцы — 79

Долганы — 95

Якуты — 91

Мутантный аллель ССR5-32 обнаруживается в европейских популяциях и у белых американцев с частотой от 2 до 15 % (в среднем 9 %). Данная мутация приводит к тому, что на поверхности клетки отсутствует хемокиновый рецептор, который использует для проникновения в нее вирус иммунодефицита ВИЧ-1. Гомозиготы практически неуязвимы для данного вируса, а у гетерозигот болезнь развивается на два-три года позже, чем обычно.

По оценкам разных исследований данная мутация возникла 2000 лет назад или даже заметно позднее — 700 лет назад. Европейская локализация ее возникновения не вызывает сомнений. Краткий срок существования мутация свидетельствует в пользу срабатывания механизма естественного отбора по данной мутации. Вероятно, преимущество выживания индивидов с данной мутацией было обусловлено устойчивостью к какой-то болезни, которая использовала тот же хемокиновый рецептор.

В Африке и Японии мутантный аллель не выявлен, у коренного населения Азии он наблюдается значительно реже — чаще всего отсутствует вовсе, а в отдельных популяциях не превышает 5 %. Среди тувинцев, уйгур, азербайджанцев, казахов, узбеков частота аллеля колебалась от 3 до 8,5 %, среди татар, русских и белорусов — от 12 до 14 %. Локальные максимумы встречаются у шорцев (19 %) и зафиксированы у одной из популяций хантов (12 %). Таким образом, устойчивость к вирусу иммунодефицита является расово-диагностическим, а иногда и популяционным признаком.

Частота делеции в аллеле ССR5-32, отражающая устойчивость к поражению вирусом иммунодефицита.

[Лимборская С.А. и др. Этногеномика и геногеография народов Восточной Европы. — М.: Наука, 2002.]

Уточненные данные по частоте делеции в аллеле ССR5-32. Проявлены зоны более высокой устойчивости к вирусу иммунодефицита в северорусских районах и на юге Западной Сибири.

[Is Spatial Distribution of the HIV-1 xtsistant CCR5d32 Fllele Formed by Ecological Factors? // Journal of Phisiological Anthropology and Applied Human Science, 24, рр. 377–378, 2005.]

Подобные малозначимые до времени мутации в дальнейшем могут становиться для человечества решающими — в том числе и в процессе отбора более жизнеспособных или просто новых рас. Вполне вероятно, что подобные мутации, а вовсе не межвидовая конкуренция, сохранили жизнь современному человеку и свели на нет популяции неандертальцев.

Племя и род

Наряду с множеством генов, по которым в популяции идет постоянное расщепление, в ней имеется генетический базис — немутировавшие гены. Поэтому популяцию нельзя характеризовать полиморфизмом, сколь бы причудливым и разнообразным он ни является. Популяция характеризуется мономорфизмом — общим и неизменным генотипом.

Племя появляется как социальная эволюция рода, достигшего такой численности, что возникают обособленные поселения, разрывающие привычную родовую панмиксию. Любые изоляционные механизмы (пространственные, экологические, генотипические) приводят к разделению исходной популяции на небольшие по численности субпопуляции, в которых интенсивность процессов дрейфа генов значительно возрастает, способствуя созданию генетической структуры родов в малочисленных общинах.

В пределе родовая популяция «клонируется» с одного генетического клише — от одной пары прародителей, несущих в себе мономорфизм своего племени и случайную выборку в соответствии с естественным племенным полиморфизмом. Род становится «разработанной темой» одной из племенных генетических вариаций.

Род, состоящий из семей и лиц, состоящих в близком или лишь относительно отдаленном родстве, не исчерпывает всего генетического разнообразия, заложенного в популяции. Именно поэтому изолированные поселения демонстрируют физиономическое сходство соседей, но по кровным параметрам — связь с тем многообразием, которое заложено в более широкой племенной общности. Напротив, племя характеризуется общностью крови, но значительным физиономическим (и в целом антропологическим) разнообразием.

Род, «проварив» в течение многих поколений свой генофонд, менее уязвим к разного рода катаклизмам: ему уже нечего терять из своего генетического разнообразия, его генофонд типичен и воспроизводим в каждом следующем поколении, независимо от численности этого поколения.

В меньших по численности поколениях дрейф генов происходит за более короткие промежутки времени и случайные мутации быстро становятся общим достоянием или же, напротив, просто теряются. То есть, падение численности, стабилизирует род. Для племени, напротив, ограничение рождаемости может действовать фатально. Разнообразие может быть утеряно, точнее, смещен его баланс — при снижении рождаемости начинается дрейф генотипа в соответствии со случайным наследованием части того разнообразия, которое при достаточной рождаемости проявлялось в полной мере.

Малозаметное явление, которое происходит в роде, когда в нем теряется необходимая численность очередного поколения — утрата тех генотипов, которые соединяют его с племенем. Племя разрывается на отдельные роды, в каждом из которых усекаются «хвосты» случайных воспроизведений родового генотипа, а генный дрейф случайных мутаций (служащий основой общей генетической истории) между родами пресекается.

Если бы племя состояло только из родов, оно было бы только механической суммой таких родов и не имело бы общей генетической основы. Таковая основа возникает в связи с теми миграциями генов, которые имеются между родами. В то же время избыточная интенсивность таких миграций (рост числа мигрантов и межродовых смешений), подрывают родовую структуру. Племя перестает различать близких родственников и чужаков, что чревато изменением культурной парадигмы, распадом бытовой культуры. Этот процесс мы отчетливо можем наблюдать в современном мегаполисе, где основная масса коренного населения утрачивает родовые традиции, уступая тем самым в консолидации пришлым группам инородцев, создающим замкнутые и враждебные коренному населению анклавы.

В племени существуют естественные границы между родами — и культурные, и ландшафтные. Это сдерживает дрейф генов. Но полное его прекращение уничтожило бы племенное единство — каждый род получил бы свою генетическую историю. Соответственно, племя характеризуется ядром и периферией — пограничные в племенном ландшафте роды так или иначе обделены результатами генного дрейфа от собственного племенного ядра и зависимы от мигрантов от соседних родовых сообществ соседних племен. Если образ «чужака» расплывчат, то родовая община может постепенно уйти в иное племенное пространство.

Этнос, нация, государство — защитники расы

Раса разнообразна, но едина в своих биологических параметрах, выработанных тысячелетиями приспособления к определенным природным условиям и сохраненных в родовом наследстве. В то же время, расовое разнообразие не позволяет надежно устанавливать идентификацию на уровне отношений «свой-чужой». Особенно с учетом подозрительности родовых сообществ к «замаскированным» чужакам, похожим на них.

Средством идентификации, необходимым для поддержки биологических механизмов защиты чистоты расы, является этнос. В этносе культурная идентификация закрепляет расовые задатки. При этом этнос может в какой-то доле индивидов «ошибаться» — неверно связывать их со своим родовым древом. Но этнос очень чуток к культурным отклонениям, подавляя инородчество в формах социального поведения, а значит — угнетая чуждые генотипы социальными методами. Пока внедрение чужаков не слишком интенсивно, этнос своими социальными механизмами постоянно самоочищается. В значительной мере этому способствуют эндогамные браки в рамках родовых сообществ, куда ограничен вход не только чужакам, но и племенным родственникам из других поселений.

Род выполняет функцию направленного действия по сохранению семейного обычая и сбережению фенотипа — «лица необщего выражения». Дрейф генов совершается через обмен невестами между поселениями — родное, но с «изюминкой» притягивает как проявление красоты. Избыток «изюма» в образе заморских красавиц в народной массе всегда вызывает опасение и отторжение, да и родниться «не известно с кем» семьи устойчивых родовых сообществ не могут иметь никакой склонности.

Племя связывается цепочками брачных союзов между поселениями и создает культурную и фенотипическую узнаваемость, в рамках которой только и одобряется экзогамный брак.

Определенное стирание племенных особенностей (территориального своеобразия) в равнинных ландшафтах способствует складыванию этноса (народа), который характеризуется массированным включением социального фактора в процесс борьбы за существование и выживание. Культурный компонент становится важным, например, при создании союза с целью отражения агрессии. На равнинных пространствах народ способен на такого рода союз. А вот горские «народы» (в реальности — племена) чаще всего живут изолированными княжествами, обороняясь от врагов скорее природными барьерами.

Современным способом подкрепления расовой чистоты становится государство и нация, ограничивающая иммиграцию чужаков уже не только культурными, но и политическими методами. Для решения проблемы внутренних миграций создается либо режим национального государства (ускоренной ассимиляции), либо империя (внутренние границы, замыкающие провинции особыми правовыми режимами).

Современный мультикультурализм и номадическая активность населения развитых стран грозят разрушением расовой чистоты и сложившегося расового разнообразия. Место мутационных экспериментов, которые осторожно ставит природа, человек нашего времени, кажется, готов сам на себе поставить масштабный и крайне рискованный эксперимент, обеспечив искусственное и массовое выведение самых причудливых генотипов. Уничтожение культурных и политических барьеров, возведенных природой и обществом ради недопущения смешения, может в какой-то момент заполонить человечество ужасными болезнями, перед которыми дезадаптированные генотипы окажутся бессильными. Для современного населения новые расовые типы могут в полной мере оказаться не людьми, а для этих нелюдей мы сами — совершенно чуждыми существами, подлежащими уничтожению.

Опасность метисации

Современные человеческие расы напоминают о древних различиях, отдельных приспособительных к условиям среды механизмах. Они же предупреждают об опасности биологического смешения и о возможности образования потомства, биологически не приспособленного к среде обитания и социально неприспособленного к сложившемуся на данной территории и в данном населении родовому обычаю.

Свободное скрещивание выступает в качестве постоянной силы, возвращающей родовой генотип в равновесное состояние. В то же время это может быть равновесие процесса, а не состояния. Может происходить последовательное изменение генотипа. Даже в простейшей ситуации, когда в популяции представлены лишь два аллеля одного аутосомного гена, необходимым предварительным условием равновесного состояния является равенство частот аллелей в женской и мужской частях популяции.

И все-таки в закрытой системе от равновесия-процесса популяция переходит к равновесному состоянию (если мутации несущественны) и устанавливается определенная частота генов. Это равновесие может нарушаться при радикальном изменении условий существования, что влечет за собой нарушение соотношения факторов эволюции или степени эволюционного давления. Вероятно, речь может идти скорее о динамическом равновесии, когда постоянные колебания средовых факторов компенсируются соответствующей реакцией генотипа.

Изменение генотипа вследствие мутаций происходит незримо. Новые мутации имеют преимущественно рецессивный характер, пребывают в гетерозиготном состоянии и поэтому не могут быть подвергнуты действию отбора. Родовая панмиксия распространяет мутации при отсутствии зримых внешних проявлений. Это может быть скрытой «болезнью» рода, незаметно для себя подготовившего генетическую революцию, которая может быть запущена и реализована буквально одноактным смешением с чужаком.

Внешне популяция остается однородной, а в гетерозиготном состоянии несет в себе все возможные популяционные сдвиги, которые тут же проявятся, как только начнется смешение с соседней популяцией.

Современные расы говорят нам о грядущих следствиях некогда состоявшегося мутационного эксперимента, поставленного природой. Сегодня эти результаты могут в некоторых аспектах недооцениваться, но скажутся, если к ним будет проявлено пренебрежение. В частности, северные европейцы могут утратить такую важную черту своего генотипа, как мутация невосприимчивости к вирусу иммунодефицита. Под угрозу может быть поставлено такое генетическое достояние ранних скотоводов, от которых произошли европейцы, как способность вырабатывать фермент лактаза, расщепляющий молоко. Южные народы, не имеющие соответствующего гена, способны употреблять в пищу только кисломолочные продукты. В России частота гиполактазии для русских составляет 30 %, для народов Севера и Дальнего Востока — 60–80 %. Третий образец пока неузнанного европейцами достояния — способность употреблять алкоголь, не нанося существенного вреда организму. В ситуации, когда европеец будет только временно весел («веселие Руси есть пити»), монголоид рискует стать алкоголиком. Данное обстоятельство обусловлено генетически заданным соотношением скоростей расщепления этанола в организме и вывода продуктов расщепления. Замедленная у монголоидов вторая стадия процесса отравляет организм. Наконец, сохранение европейских традиций питания в сочетании со смешением с другими народами ведет к диабету (для приученных к жирной пище азиатов), гипертонии (африканцы).

Вряд ли мы знаем все о своем генотипе, чтобы уверенно считать приведенные примеры малосущественными и игнорировать еще неисследованные опасности генетического смешения различных рас и этносов.

Простая мысль о смешении высказывалась основателем русской антропологической школы Анатолием Петровичем Богдановым: «Если в густонаселенную местность, представляющую более или менее компактную массу, однородную по своему кровному составу, попадает незначительное число переселенцев иной расы или если они выше по культуре, то оставляют несомненные следы своего прихода в языке, в нравах и обычаях, но с кровной точки зрения они совершенно исчезают в первобытном населении. Замечательною, что призвание варягов имело большое бытовое и государственное значение, оставило свой след в истории народа, но не оставило никакого антропологически заметного следа. Иное дело бывает, если в редко разбросанное, малочисленное население попадает сравнительно значительное число новых колонизаторов. Если от прикосновения ними не исчезнет племя, не уйдет в другие места, не будет перебито или не вымрет от отнятия у него единственно возможных условий для его существования, то оно подчиняется новым колонизаторам земли, и притом не в смысле политическом или бытовом исключительно, а в смысле антропологическом, если только оба племени при соединении могут давать плодущие поколения».

В своих работах А.Н.Богданов выделяет несколько причин асимметричности смешения:

1. Традиция неприятия инородцев и иноверцев в семью: «идеал русского человека вовсе не таков, чтобы легко скрутить свою жизнь с какою-либо «поганью», как и теперь еще сплошь и рядом честит русский человек иноверцев. Он будет с ним вести дела, будет с ним ласков и дружелюбен, войдет с ними в приязнь во всем, кроме того, чтобы породниться, чтобы ввести в свою семью инородческий элемент. На это простые русские люди и теперь еще крепки, и когда дело коснется до семьи, до укоренения своего дома, тут у него является своего рода аристократизм, выражающийся в отвращении к инородкам». Следовательно смешанные внесемейные дети жили в более трудных условиях (отторжение у обоих народов инородческой связи, «неполная» семья, угнетение потомства) или в малодетных семьях, если происходил разрыв с традицией — также из-за более тяжелых условий (прежде всего, из-за отсутствия поддержки старших поколений в деле воспитания потомства).

2. Мужской состав колонизаторов: «В соприкосновении с инородцами, как это мы видим и теперь везде, куда проникают европейцы, приходят не семьи европейцев с семьями туземцев, а бессемейная европейская толпа мужчин в виде войска, матросов, искателей приключений, торговцев, весьма много вредящая антропологу в сравнении чистоты типа первобытных племен». Соответственно прочная семья была почти немыслима, а хаотические половые связи беспорядочными — внесенный смешанный элемент просто поглощался туземной средой. Отчасти сопротивляемость колонизаторам может выражаться в том, что метисы первой крови (от первого смешения) представляют более сходства с материнской расой, чем с отцовской.

3. Направленность метисации. Например, ведущую к чрезвычайной редкости случаев рождений, происходящих от англичан с австралийками и французов с новокаледонками. И, наоборот, на островах Полинезии плодовитость с европейцами оказывалась более высокой, чем с местной расой. Направленность метисации может быть связана также с большей смертностью потомства (в разных возрастах) или снижением плодовитости метисов.

4. Нестойкость признаков метисации. Например, мулаты — метисы первой крови— демонстрируют большой разброс в пигментации кожи. В целом наблюдается преобладание черт либо материнской, либо отцовской расы. Неустойчивость, соответственно оказывается причиной того, что смешение не дает признаков новой расы, и последующие смешения восстанавливают разграничительные признаки практически в полном объеме (хотя следы первичного смешения могут угадываться во многих поколениях). Устойчивая численность метисов с выраженными смешанными признаками возможна лишь при беспрерывных контактах двух рас. Прекращение таких контактов должно приводить к достаточно быстрому исчезновению метисов.

Даже мало что зная об опасностях метисации, мы можем быть уверены, что неоцененные на социальном уровне генотипические различия предваряют жестокую конкуренцию и смертельную вражду, которая может возникнуть как бы ниоткуда. Отказываясь видеть биологические причины вражды, мы не сможем понять, как можно ее изжить, и не уясним того простого факта, что воспитание «толерантности» просто убивает охранительные механизмы, построенные природой ради сохранения рода человеческого во всем его разнообразии.

В живой природе расовые различия многообразны: вид может иметь десятки рас, а может лишь одну. При этом разные виды могут жить на одной территории, а расы вступают в жесткую конкуренцию в любом случае и образуют устойчивые пограничья. Последнее достаточно поучительно для человеческих сообществ. Как только социальный порядок позволяет проживать на одной территории разным человеческим расам, следует ожидать обострения противоречий, в которых одна раса рано или поздно вытеснит или уничтожит другую. Такого рода картину ярко описал в своей книге «Гибель Запада» Патрик Бьюкенен, показавший как «политкорректность» скрывает в США самый настоящий геноцид белого населения как со стороны афроамериканцев, так и со стороны выходцев из Мексики. Аналогичные процессы происходят и в других странах, склонных к мультикультурной политике — прежде всего, в России, где геноциду со стороны иных рас подвержены русские.

Если для человека выделение его в животном мире в особый вид теряет смысл, то расовые различия становятся самыми важными. Тем более что расовое смешение, в отличие от животного мира, в человеческих сообществах возникает достаточно часто. И даже если природа сопротивляется биологическому смешению, различные расовые группы живут рядом, пусть и не вместе, изредка обмениваясь генами, но постоянно соучаствуя в учреждении определенного социального порядка. Этот порядок будет иметь шансы приобрести устойчивость и компенсацию взаимной агрессивности рас только в том случае, если расовые различия будут осознаны и учтены таким образом, чтобы минимизировать межрасовые контакты.

Иерархия и самоорганизация

Человек сталкивается с аналогами создаваемых им иерархических систем в животном мире. Будучи сам в вечном поиске удовлетворения своего извечного стремления к значимости и признанию, он без труда находит в царстве зверей те же устремления, выраженные достаточно ярко, пусть и примитивно. Если человеческие общества имеют сложный мотивы при конкурентной борьбе за статус в иерархии, то животные вполне увязывают свой статус с правом на самок. Животные иерархии имеют откровенно выраженный характер конкуренции за возможность создать для своего генотипа оптимальные условия наследования. Но у шимпанзе достаточно прослеживается отделение половой конкуренции от упоения статусом альфа-самца, который уже от одного факта своего главенства демонстрирует повышение уровня серотонина, отражающее физиологическое удовольствия.

Способностью создавать многомерный «социальный капитал» человек обособляется из животной среды, получая решающие преимущества в сравнении с животными. Стратегии личного успеха могут возникать только с ориентацией на кооперацию и память о «добром имени», которая составляет львиную долю успеха. Именно в человеке способность к кооперации достигает высших форм, когда общий генный предок отодвигается все дальше и кооперация возможна даже при отсутствии общих предков. Кооперация повышает вероятность успеха в продолжении рода и передаче своих генов следующим поколениям. Но человеческая кооперация оказывается хрупкой в связи с возможной деградацией моральных норм, убивающей в человеке эту способность. Как раз в наши дни мы проходим период истории, когда малая часть человеческих особей получила решающие преимущества над своими сородичами, присвоив себе львиную долю общего наследия человечества и намерена в дальнейшем упиваться паразитическим образом жизни, попирая мораль и стремясь к оправданию своей аморальности путем разрушение по всему миру способности людей к кооперации. Нам следует отнестись к ситуации с полной серьезностью и понять, что против человека как вида (или совокупности видов) идет биологическая война, в которой человечество либо выживет, либо прекратит свое существование, лишившись возможности реализовать заложенные эволюцией и предопределенные генетикой биологические средства самозащиты.

В этом отношении весьма важна роль иерархических систем, которые в зачаточном состоянии можно наблюдать у обезьян. В стае шимпанзе иерархия устанавливается не только и не столько путем физического доминирования, но и методами кооперации. Равновесие достигается только после установления сложной иерархии, которая является условием мира и самого существования сообщества. Аналогичным образом человек создает — но уже на более высоком уровне — разнообразные иерархии (общины, производственные системы, государства и пр.). Посягательство на иерархию является посягательством на перспективы человеческого существования. Представление о том, что сообщества поддерживаются индивидуалистическими устремлениями, проявляющимися как спонтанная кооперация, глубоко порочны. Напротив, человеку свойственна иерархия, а перестройка иерархий идет вовсе не спонтанно, а в связи с изменившимися условиями и в соответствии с заложенными предшествующим развитием биологическими и социальными механизмами таких перестроек. «Рыночный» подход здесь совершенно неуместен, поскольку львиная доля человеческих коммуникаций исходит из невозможности и необязательности немедленного отклика на акт альтруизма и создает нематериальные факторы подкрепления. Не случайно наиболее выраженными формами коллективных действий являются лишенные материальной заинтересованности совместные творческие усилия, совместный досуг, совместная трапеза.

Либеральная идея с самого начала своего бунта против иерархий была основана на ложном представлении о человеке. «Естественное состояние», о котором грезили Локк, Гоббс, Руссо, никогда не существовало — не было в природе обособленного индивида вне отношений иерархии. В противном случае человека надо было бы считать в своем изначальном состоянии примитивнее шимпанзе. Археологические данные говорят о том, что гоббсовской войны «всех против всех» никогда не было или же она могла возникнуть в тяжкие периоды кризисов, но вовсе не как изначальное состояние. О том, что человеческая коллективность обусловлена биологически, говорят и данные психологии: стресс возникает от одиночества, а не от общения.

Вместе с тем, война «всех против всех» может быть отнесена к описанию отношений между человеческими сообществами, внутри которых проявляются альтруизм и кооперация, а между ними происходит самая жестокая конкуренция. Все это имеет место и в животном мире, но в человеческом приобретает разнообразные формы с длительными стратегиями победы в конкурентной борьбе.

Прежняя конкуренция между государствами изгоняется, а на ее место приходит варварская война между субкультурными группами, которые готовы быть толерантными только вне помеченного ими пространства. Нарастающая этническая и субкультурная гетерогенность поселений, уже не образующих родовых общин, привела к разрушению сообществ, производящих на локальном уровне общенациональную культуру (включая политическую культуру). В сектор сетевых структур общенационального значения внедрилась сеть наркоторговли и соответствующей субкультуры. В данном случае мы имеем дело именно с самоорганизацией деградирующего общества, утрачивающего важнейшие социальные технологии и отбрасывающие человека к дикости — в нем исчезают наработанные в прошлом «соматические маркеры», происходит отбор асоциальных типов, получающих решающие преимущества над теми, кто все еще цепляется за общенациональную идентичность.

Самоорганизация, проистекающая из природы человека и его биологических наклонностей, продуктивна только в определенных социальных рамках, задающих отбор по определенным критериям. Только такие критерии могут отделить «своих» от «чужих», прикидывающихся «своими» путем демонстрации сходного «экстерьера», но отобранных в других условиях и по другим критериям.

Принципиальным для человека становится не только и не столько индивидуальный статус в иерархии, сколько ее значимость среди других иерархий. И пусть социальные «низы» в богатых США чувствуют себя столь же ущемленными, что и «низы» нищих стран, они никогда не забывают гордиться своей «низостью» и никогда не спутают ее с «низостью» менее богатых государств.

Иерархии народов также необходимы и неизбежны, как и иерархии в государственном управлении. Народы не могут быть равнозначны в мировых делах. Одни из них немощны численно, другие еще недавно вышли из дикости, третьи поражены генетическими болезнями и патологическим поражением механизмов адаптации к условиям среды.

Далеко не всякому народу присуще стремление организовать государство. Даже при наличии такого рода стремления оказывается, что большинство народов не способно создавать государство. Пример Чечни хорошо иллюстрирует тот факт, что стремление к независимости может оказаться исключительно разрушительным явлением — победив в войне против государства, чеченцы оказались совершенно не способны к собственному государственному строительству, а потому были снова возвращены в Российскую Федерацию.

Еще сложнее обстоит дело с цивилизацией. В истории человечества считанные народы оказывались в состоянии построить такие культурные системы, которые стали образцами для всего мира и охватывали своим влиянием огромные пространства и многие другие народы. Мировые цивилизации — редчайшее явление, достояние человечества — сегодня подвергаются варварскому разрушению и оболганию.

Нигилизм, направленный против государства и цивилизации, против мировых культур и традиционного образа жизни, представляет собой попытку разрушить все типы социальной иерархии, включая иерархию народов с разным потенциалом исторического творчества. Бунт скрытого этнического варварства национальных меньшинств смыкается с бунтом антигосударственного варварства субкультурных меньшинств.

Победа варварства и всеобщее уравнивание будет одновременно самой жестокой тиранией, которое знало человечество. Это и есть грядущее царство Антихриста, попирающего все нормы человеческого бытия и все божественные установления, все духовные традиции каких бы то ни было религий.

Социально-биологическая ценность аристократии

Карл Поппер, имеющий среди либералов статус пророка, был известен также и как методолог науки и считал себя знатоком математической логики. С этими достоинствами он взялся сформулировать либеральные принципы, которые в кратком виде можно свести к трем важнейшим тезисам:

1. Государство есть необходимое зло.

2. Демократия не всесильна и создает лишь рамки, в которых граждане могут действовать более или менее организованно. Демократические традиции являются наименьшим злом.

3. Традиция создает для общественных и политических институтов целевые установки. Важнейшая традиция воплощает чувство справедливости и нравственное чувство. Разрушение «нравственной структуры» ведет к утрате всех человеческих ценностей.

Из этих тезисов легко увидеть логическое противоречие или неправильное использование Поппером, казалось бы, совершенно однозначных терминов. Поскольку в Европе ключевым элементом традиции («нравственной структуры») является христианство, то «необходимое зло» становится сомнительной новацией. Также сомнительным выглядит тезис о «наименьшем зле». Занятно, что демократия и государство у Поппера попадают в одну и ту же категорию — оба понятия считаются злом. Поскольку справедливость и нравственность никак нельзя считать злом, то «демократические традиции» оказываются неким особым видом традиций, существующим отдельно от «нравственной структуры» и, возможно, даже вступающим в противоречие с нею — когда зло демократии начинает противостоять человеческим ценностям (или традиции в обычном понимании этого слова).

Традиции могут быть нелепы для стороннего наблюдателя, но они создают социальную норму. Торопливое избавление от такой традиции нанесло бы удар по социуму, лишенному таким образом силы привычки — подорвав стереотип поведения в одном элементе национальной традиции, мы рискуем подвергнуть сомнению ее целостность и разрушить процесс социализации, обусловленный опытом предшествующих поколений.

Стороннему наблюдателю легко осмеять какой-нибудь ритуал, но включенные этот ритуал поколения создали те «соматические маркеры», которые задают общий эмоциональный настрой и структурируют действительность в глазах индивида, которому ритуал дает ощущение сопричастности истории собственной страны и общенациональной иерархии, если дело идет о государственных ритуалах.

Традицией заведуют иерархические системы. Спонтанная самоорганизация общества опирается на уже готовые бытовые обычаи и общезначимые нормы нравственности. Она прибавляет к этому корпоративную этику и неписанные правила сотрудничества в «ближнем порядке» взаимодействия между людьми. Однако «ближний порядок» может начать противоречить общезначимым нормам (например, в криминальном сообществе). Риски спонтанной самоорганизации в этом случае должно нивелировать государство, вмешиваясь в локальные сообщества своей директивной волей.

Иерархическая система создает и воспроизводит традицию действиями и волей своих «верхов» (в государстве — национальной элитой). Энтузиасты производственных систем образуют своего рода сословие, знающее не только тонкости внутренней жизни иерархии, но имеющее также понятие о личной чести, сопричастной престижу иерархической системы.

А.Ф. Лосев высказал глубокую мысль о связи рода и индивида: «Жизнь, общая родовая жизнь порождает индивидуум. Но это значит только то, что в индивидууме нет ровно ничего, что не существовало бы в жизни рода. Жизнь индивидуумов — это и есть жизнь рода. Нельзя представить себе дело так, что жизнь всего рода — это одно, а жизнь моя собственная — это другое. Тут одна и та же совершенно единая и единственная жизнь. В человеке нет ничего, что было бы выше его рода. В нем-то и воплощается его род. Воля рода — сам человек, и воля отдельного человека не отлична от воли его рода. Конечно, отдельный человек может стремиться всячески обособиться от общей жизни, но это может обозначать только то, что в данном случае приходит к распадению и разложению жизнь самого рода, разлагается сама жизнь данного типа или в данное время или в данном месте. Так или иначе, но всегда жизнь индивидуума есть не что иное, как жизнь самого рода, род — это и есть единственный фактор и агент, единственное начало, само себя утверждающее в различных индивидуумах».

Бердяев выделяет в данном вопросе динамическую составляющую: «Человек органически, кровью принадлежит к своей расе, своей национальности, своему сословию, своей семье. И в неповторимой, лишь ему одному принадлежащей индивидуальности своеобразно преломляются все расовые, национальные, сословные, семейные наследия, предания, традиции, навыки. Личность человеческая кристаллизуется на той или иной органической почве, она должна иметь сверхличную компактную среду, в которой происходит качественный отбор. Одно из самых больших заблуждений всякой абстрактной социологии и абстрактной этики — это непризнание значения расового подбора, образующего породу, вырабатывающего душевный, как и физический, тип».

«Расовый подбор», о котором здесь говорится, не может не привести к евгенической проблематике, важной для сохранения социальной структуры общества и обеспечения его конкурентоспособности. И Бердяев обращается к задаче выращивания национальной элиты — аристократии. Им формулируется принцип отношения неравных частей нации — аристократического ведущего слоя и ведомой народной массы: «В истории происходит мучительный процесс все новых и новых исканий истинной аристократии. Дурное и пренебрежительное отношение к простому народу — не аристократично, это хамское свойство, свойство выскочек. Аристократическое чванство — безобразное явление. Аристократия должна была бы давать простому народу от своего избытка, служить ему своим светом, своими душевными и материальными богатствами. С этим связано историческое призвание аристократии».

Освальд Шпенглер в своем знаменитом труде «Закат Европы» пишет, что раса выражается, прежде всего, в аристократии, которая воспитывает ощущение красоты и доводит телесный идеал воина и героя (добавим также и нравственно-рассудочный идеал мудреца) до чистоты. Аристократия, таким образом, становится, подлинным образом расы.

Здесь присутствует призыв смирять презрение к черни. Народ, сколь бы он ни был развращен и бесстыден, остается телесной основой нации, биологическим субстратом национальной души. Поэтому ведущий слой общества обязан заботиться о демографическом благополучии и нравственном воспитании народа, не замыкаясь в себе, не превращаясь в секту.

Но не дай Бог аристократу становиться народником, потакать холопьему духу разночинца, который толком не знает своего рода-племени и не может ценить его. Аристократ — носитель родового знания тайны крови и религиозного таинства: «Аристократизм есть сыновство, он предполагает связь с отцами. Не имеющие происхождения, не знающие своего отчества не могут быть аристократами. И аристократизм человека, как высшее иерархической ступени бытия, есть аристократизм богосыновства, аристократизм благородно рожденных сынов Божьих. Вот почему христианство — аристократическая религия, религия свободных сынов Божьих, религия даровой благодати Божьей».

Аристократия связана кровью — это очевидный факт, который и в русском дворянстве, сместившем с исторической сцены боярские роды, подтвержден передачей из рода в род идеи служения и чести.

Бердяев пишет: «Существование “белой кости” есть не только сословный предрассудок, это есть также неопровержимый и неистребимый антропологический факт. Дворянство не может быть в этом смысле истреблено. Никакие социальные революции не могут уничтожить качественных преимуществ расы. Дворянство может умирать как социальный класс, может быть лишено всех своих привилегий, может быть лишено всякой собственности. Я не верю в будущее дворянства как сословия и не хочу себе как дворянину дворянских привилегий. Но оно остается как раса, как душевный тип, как пластическая форма, и вытеснение дворянства как класса может увеличить его, душевную и эстетическую ценность».

Важность аристократических для общества принципов Н.Бердяев подчеркивал особо: «Всякий жизненный строй — иерархичен и имеет свою аристократию, не иерархична лишь куча мусора, и лишь в ней не выделяются никакие аристократические качества. Если нарушена истинная иерархия и истреблена истинная аристократия, то являются ложные иерархии и образуется ложная аристократия. Кучка мошенников и убийц из отбросов общества может образовать новую лжеаристократию и представить иерархическое начало в строе общества. Таков закон всего живого, всего, обладающего жизненными функциями. Лишь куча сыпучего песка может существовать без иерархии и без аристократии». Обращаясь к большевикам, Бердяев продолжает: «И ваше рассудочное отрицание начала иерархическо-аристократического всегда влечет за собой имманентную кару. Вместо аристократической иерархии образуется охлократическая иерархия. И господство черни создает свое избранное меньшинство, свой подбор лучших и сильнейших в хамстве, первых из хамов, князей и магнатов хамского царства. В плане религиозном свержение иерархии Христовой создает иерархию антихристову. Без лжеаристократии, без обратной аристократии вы не проживете и одного дня. Все плебеи хотели бы попасть в аристократию. И плебейский дух есть дух зависти к аристократии и ненависти к ней».

Выстраивание соответствующей иерархии — бесспорная необходимость для любого общества, намеренного быть самостоятельным субъектом Истории. Отсутствие системы элитного отбора приводит государство к химерным формам: «Демократия может быть понята как установление условий, благоприятных для качественного подбора, для выделения аристократии. При этом целью может быть поставлено отыскание реальной, а не формальной аристократии, т. е. отстранение той аристократии, которая не является царством лучших, и раскрытие свободных путей для истинной аристократии».

Аристократизм власти может составлять тот признак, отсутствие которого говорит о тяжелой болезни национального организма, отсутствии в нем ведущего слоя стратегической элиты. Это прекрасно понимали русские консерваторы. В начале XIX века Лев Тихомиров прямо подчеркивал необходимость восстановления аристократических начал: «Если бы класс политиканов мог осесть в стране прочно, стать более или менее наследственным, то политика, перестав быть un sale metier, конечно, привлекла бы к себе более уважающие себя слои нации. Укрепив свое положение, новый класс мог бы вступить с народом в более тесное нравственное общение и приобрести способность выражать дух народа. Такая эволюция демократического парламентаризма привела бы к некоторому виду аристократического строя». Позднее И.А.Ильин писал: «Демократия заслуживает признания и поддержки лишь постольку, поскольку она осуществляет подлинную аристократию (т. е. выделяет кверху лучших людей); а аристократия не вырождается и не вредит государству именно постольку, поскольку в ее состав вступают подлинно лучшие силы народа… Демократия, не умеющая выделить лучших, не оправдывает себя; она губит народ и государство и должна пасть».

Аристократия является носителем и создателем традиции, покуда она ведает о национальных интересах, национальных границах и народной воле. Мораль дворянства служит модернизации производства и сознания масс в период индустриализации. И только бюрократическая рутина, подавляющая интерес массы стать значимой в собственных глазах, научившись дворянской части и доблести применительно к собственной профессии, способна подавить эту передачу по наследству элементов традиции от дворянства национальной всесословной элите.

А.Ф.Лосев писал: «Аристократ не потому занимает привилегированное положение в обществе, что он какого-нибудь особенного происхождения или крови, но потому, что он по существу прекраснее, выше, идеальнее прочих. Он свободен не потому, что он фактически обладает властью и может повелевать, но потому, что он по существу своему свободен, в то время как остальные суть по существу своему рабы. Аристократ стоит наверху общественной лестницы потому, что он ближе к истине, что он более истинный, более правильный человек, что он может быть проводником истины для всего остального общества. Что аристократия держится не насилием и не физической силой, видно из того поразительного факта, что аристократия всегда незначительная в количественном отношении по сравнению со всем народом».

Еще более определенно высказывался в начале ХХ века выдающийся русский публицист М.О.Меньшиков: «Древние бароны, завоеватели Европы, были и физически, и психически более деятельными, более сильными людьми, чем те рохли, которыми они овладели. Древние аристократы упражнялись каждый день в военном искусстве и были артистами насилия. Обеспечив победу, они совершенствовали свои способности побеждать не только мечом, но и повелением, распоряжением, более умным, нежели могли додуматься их вассалы. В каменных раковинах многовековых замков жила одно время не только по титулу высшая раса, а и по существу».

Любой социальный порядок требует лидерства и харизмы. Ею охраняются биологические механизмы безопасности расы. Аристократия сохраняет нужную этому выживанию иерархию.

Харизма и лидерство принципиально аристократичны и антибуржуазны. Буржуйская мораль — это вытяжка из традиционной морали, в которой остаются лишь те формы добропорядочности, которые служат максимальной наживе. В изначальном своем виде они и вовсе были примитивны и связаны с исполнением элементарных норм гигиены и верности слову. Это был обрубок морали для выбившихся в люди недавних простаков, пыжащихся выдать себя за избранное сословие, которому мораль духовенства и дворянства лишь поставляет рекомендации, большую часть из которых можно просто отбросить за ненадобностью или непонятностью.

У буржуазии, как и у сброда, нет традиции. М.О.Меньшиков пишет: «В государственной жизни буржуазия выдвигает как свой орган бюрократию, канцелярски-полицейский способ править народом — способ, при всей черствости и бездушии его очень слабый. Буржуазно-бюрократический строй есть пышно декорированное бессилие».

Буржуазная мораль принципиально не способна воспроизводить традиции. И даже напротив, ее алчность всегда противостоит традиции — установкам сверхматериального характера, выражающих устремления государства, нации, сословия, но не прибыть частного предприятия и не частный доход. Аморальность буржуазии приводит к ее глобализации. Ведь мораль всегда имеет национальный характер и выражена на языке традиции. Вместе с тем, буржуазия возвращается в нацию, когда ее интересы перестают удовлетворяться интернациональными рынками или есть шанс силой государственной машины получить для себя более выгодные условия экономической конкуренции. Поэтому бесконтрольность крупной буржуазии опасна для нации своим интернациональным духом, а мелкая буржуазия, производящая трудовой капитал, почти всегда национальна. Соответственно, выживанию государства может способствовать только такая правовая система, в которой монополии непременно дробятся, а крупнейшие производства находятся в собственности или под полным контролем национального государства, систематически уничтожающей сговор между бюрократией и обладателями крупнейших капиталов.

Либерализм в своем истоке был радикально аморальным мировоззрением, предложившим усечение моральных систем и упрощение их до такой степени, чтобы можно было внушать людям лояльность друг другу в системе самых примитивных требований приличия. Основоположников либерализма Гоббса и Локка перепугали современные им религиозные войны. И тогда они решили, что пора вопрос об истине снять с повестки дня Истории, поставив во главу угла спасение тварной природы человека. Сообразно выстраивалась и тварная, антиаристократическая мораль. Государство под руководством аристократов мешало выживанию плебса, уставшего вопрошать об Истине и мечтающего о зажиточности, и амбициям нигилистов, возбужденных перспективой водить за собой массы и помыкать высшими сословиями.

Доблесть аристократа создавалась войной. Милитаризация этики только в высших сословиях была слабостью прежних иерархий и привела их к краху. Этика аристократии вовсе не была свойственна торговцам или крестьянам. Между нацией аристократии и общенародной нацией образовался период нестабильности — век социальных экспериментов, из которых самым чудовищным был вовсе не фашизм или большевизм, а, как теперь уже совершенно ясно, либерализм. Его мораль сразу превратилась в ханжество. Что проповедуется другим, никогда не соблюдается либералами, никогда не ведет по жизни спекулянтов и ростовщиков.

Напротив, аристократическая мораль всегда стремится к всеохватности. Именно поэтому перспективы выживания имеют только те культурные нации, в которых аристократическая мораль является образцом, а буржуазное ханжество постоянно разоблачается и порицается. Ведущие страны Запада на этом поприще, похоже, не имеют никаких перспектив, и потому идут от шпенглеровского заката Европу к фукуямовскому «разрыву» европейской истории, а потом — и к смерти Запада, предсказанной Бьюкененом.

* * *

Современная политическая наука, кичащаяся своим рационализмом, изгоняет из социальной действительности не только нацию. Отождествляя расу с расизмом, политическая наука чурается всякого биологизма. Даже если нацию в какой-то степени впускают в политику, то стараются принять ее без этнических характеристик — исключительно по модели подданства/гражданства. Этнос почти всегда понимается как малый народ, угнетаемый государством и ведущей нацией. Раса же в политической науке полностью запрещена. Все это превращает политическую науку в сплошное противоречие с жизнью, в фикцию, лишенную понимания наиболее важных процессов, происходящих в мире человека.

Современная политика пока не готова к тому, чтобы увидеть свою задачу в управлении биологическим фактором, в аккуратном и тонком применении евгенических законов и выращивании здорового и адаптированного к определенному типу жизни индивида, задатки которого проясняются в раннем возрасте и направляются в нужное русло. Отказ политиков от принятия на себя ответственности за биологическое выживание нации оборачивается нарастанием вала генетических болезней, жизненными драмами запутавшихся в своих склонностях людей, деформацией сложившихся этнополитических пропорций, ведущих к вражде между этносами, ранее способными к существованию в едином государстве. И помимо воли политиков биологическое врывается в политику, становясь уже неконтролируемым фактором, перекрывающим по значимости все прочие.

Практическая антропология, приобщенная к проблемам политики, дает важнейший материал, который необходимо использовать в разработках политических стратегий. Прежде всего, она важна с точки зрения выживания той культурно-исторической общности, к которой мы принадлежим — русской цивилизации. Она имеет как социально-культурное измерение, так и биологическое.

Глава 3. Русские. Свои, наши

Праславянский этногенетический котел

Образование расовых и культурных черт народа — сложный процесс, детали которого иногда просто невозможно восстановить. В то же время каждый народ имеет свою прародину — территориальный «плавильный котел», в котором был запущен этногенетический процесс, из которого началось расселение нового народа.

В связи со скудностью палеоантропологического материала на территории Восточной Европы пока трудно судить об антропологическом облике неолитического населения Восточно-европейской равнины. Вместе с тем, имеющиеся данные позволяют судить о европеоидности этого населения. Более поздние материалы указывают на преемственность комбинаций признаков, что дает основание предположить автохтонность восточно-европейского населения, начиная, по крайней мере, с неолита. Это не означает отсутствия миграционных потоков, но лишь родство переносимых ими признаков с признаками исконного живущего на Восточно-европейской равнине населения.

Некоторые палеоантропологи пользуются странной логикой: если неолитическое население Западной Европы было преимущественно узколицым (особенно это обстоятельство выражено у племен ленточной керамики), а в восточных группах узколицесть встречается лишь в трипольской культуре, значит, предков славян надо искать среди широколицых племен Западной Европы — долихокранного населения севера Германии и Польши. Вместе с тем, «западная» гипотеза может быть развернута с точностью «до наоборот» — поиск предков европейского узколицего населения нужно вести среди узколицых восточно-европейских групп.

«Широколицая» гипотеза происхождения славян разбивается о данные, свидетельствующие об автохтонности восточных славян практически на всей территории их расселения. Более того, кривичи, радимичи и дреговичи своим обликом были сходны со средневековым балтским населением, что обязывает говорить об антропологическом единстве, а не выделять балтов в особую антропологическую группу. Разнообразие антропологических форм, соответствующих культурам боевых топоров, фатьяновской культуре и культуре шнуровой керамики, были, вероятно, в рамках общеевропейского разнообразия. Если протобалты и протославяне были антропологически не идентичны, то, во всяком случае, близкородственны в сравнении с довольно однородным германским населением, ограничившим славянский ареал с запада.

Этнический кризис, необходимый для образования такого этногенетического «котла», может возникнуть только вследствие мощных миграций и столкновения разнородных обществ, в которых образуются пограничные и маргинальные зоны, либо создающие, либо ограничивающие этногенетический очаг. Главным источником этногенеза на европейском пространстве была арийская экспансия, продолжавшаяся во II — начале I тыс. до н. э. и известная нам по именам племен, объединенных культурой полей погребальных урн в Центральной Европе. Более поздние ее следы отмечены западнее именем кельтов, на юге Европы они стали известны как иллирийцы, италики и ахейцы. Другие арийские племена задержались в центре Европы и назвались германцами. Вслед пришли русы-венеды. О близком родстве всех этих племен говорит путаница с их именами и топонимами, охватывающими все центрально-европейское и часть восточноевропейского пространства.

Для предков русских этногенетические «котлы» могли существовать в изобилии в лесной зоне Восточно-европейской равнины. Что наши предки жили в этих лесах — вопрос, кажется, уже однозначно решенный наукой. Об этом с уверенностью говорят лингвисты, указывающие, что общеславянским признаком является обилие в лексиконе слов для обозначения флоры и фауны лесов, водоемов и болот. В то же время славянские языки бедны лексикой, связанной с морем, степью и горами. Наши предки, разместившиеся в прибалтийской зоне, не знали таких пород дерева, как бук, лиственница, пихта, тис. Границы распространения этих пород указывают на срединную Россию как нашу прародину.

Мы можем зафиксировать также этнический кризис, который обеспечил на этой территории этногенетический всплеск. В верховьях Днепра речная и озерная топонимика дополнена славянскими суффиксами, что означает вытеснение одних (условно балтских) племен другими (условно праславянскими).

Другая гипотеза говорит о происхождении славянского языка в качестве периферийного варианта древнебалтийских языков, что связано с южной границей лесной зоны, где состоялось периферийное смешение задержавшихся кочевников-русов и оторвавшихся от материнского этноса периферийного населения древних балтов. Ранние дославянские культуры: лужицкая («вендская») (XIII–IV до н. э.), днепро-двинская (VIII в. до н. э. — III в. н. э.), милоградская (VII в. до н. э. — I в. н. э.) и штрихованной керамики (VII в. до н. э. — V в. н. э.) считаются отдельными от балтских и близкими к более поздним славянским культурам. В то же время культурные и антропологические границы тех времен редко совпадали. Скудный археологический материал не позволяет отделять культовую утварь от бытовой, что не дает определить также и этнические границы, связанные с картиной мира, мифологией, а вовсе не с модой, которой иногда приписывают решающее значение при определении культурных ареалов (скажем, культура височных колец и т. п.). Дославянские культуры Европы часто приписывают праславянам или прагерманцам или же тем и другим вместе. В то же время длительность существования дославянских культур говорит о том, что этнический состав в соответствующем ареале мог меняться не раз, но имел общий в целом близкородственный антропологический облик, гарантирующий, что соседи и мигранты не воспринимаются как враги.

Русская миграционная спираль, очерчивающая восточно-славянский ареал, I тыс. н. э.

Наиболее ранний из достоверно известных нам этногенетических «котлов» в Восточной Европе, отражающий всплеск этногенеза на этой территории, относится к II веку до н. э. — I веку н. э., связан с зарубинецкой культурой (Северная Украина и Южная Белоруссия, Верхнее Поднепровье). Считается, что это культура преимущественно германского происхождения, но с сильным влиянием кельтов. Это были скорее разбойники, чем ремесленники, пахари или скотоводы. Причем, их агрессия была направлена в сторону лесной зоны, что свидетельствует о сильном «арийском следе» — продолжении в уменьшенных масштабах прежней экспансии, но развернутой к северу. Поэтому, вероятно, здесь следует вести речь не о смеси германских и кельтских культурных признаков, а о материнской культуре, в которой такого разделения еще не было — предки зарубинцев просто еще не добрались до Европы, где их разделило ландшафтное разнообразие полуостровных, прибрежных и материковых зон.

Тот же самый подход можно было бы использовать и в отношении пшеворской культуры Висло-Одерского междуречья (II–IV вв. н. э.), где обычно усматривают совместное проживание славян, германцев и кельтов. Праславянский компонент относят в большей степени к восточной части пространства пшеворской культуры. В то же время нет никаких препятствий к тому, чтобы считать соответствующие признаки всего лишь территориальной особенностью единого в расовом отношении сообщества арийских племен.

Во II веке н. э. зарубинецкий этногенетический котел был погашен нашествиями сарматов и готов, а остатки носителей этой культуры (вероятно, выступающие у римских историков под именем бастарны) вынуждены были отступить глубже в лесную зону, где неизбежно вступили в жесткую конкуренцию с местным населением, отодвинув его к побережью Балтики. Другая часть зарубинцев, напротив, продвинулась южнее и оставила свой след в киевской культуре Среднего Поднепровья.

Ослабленные готы и сарматы перемещаются в конце II века в Причерноморье, где на значительном пространстве складывается новый этногенетический котел, связанный с развитой земледельческой культурой, названной археологами черняховской. Черняховская антропология сильно дифференцирована (различия особенно заметны между западными и восточными сериями), но не более, чем среди других этнических групп средневековой Европы. При этом черняховцы достоверно отличимы от германцев. Земледельческая технология обещала соединить разнородное население черняховцев (скифо-сарматы, готы, гепиды, даки, славяне-анты) и, возможно, примыкающие к ним с севера раннеславянские племена, чье существование отмечено зубрицкой, а впоследствии пражско-корчакской культурой Верхнего Приднестровья. Но история не дала шанса черняховскому котлу «провариться».

Разгром гуннами черняховской культуры и последующий разгром гуннов на всем завоеванным ими пространстве (с участием многих народов, включая, видимо, праславян) освободили пространство для южной экспансии племен лесной зоны. Самые ранние славянские древности археологи относят к III–IV веку н. э. и левобережью нижнего Дуная (с германским названием венедов). На рубеже IV и V веков на прежнем пограничье леса и степи (Малая Польша, Волынь и Житомирщина) на основе более ранней пшеворской культуры утверждается пражско-корчакская культура с характерными признаками утвари и возникшими несколько позднее курганными захоронениями, а также имеющая некоторую связь с черняховской культурой. В византийских источниках южнославянские племена выступают под именем с(к)лавены. В дальнейшем идет мощное расселение славян на запад, юг и юго-запад, на территорию Моравии и Словакии, Среднее Поднепровье, междуречье Дуная и Днестра.

Гипотеза болгарских ученых о путях миграции протославянских племен. Разумеется, они вовсе не были исключительно протоболгарами.

[Българската цивилизация. София, 2005]

В V–VII вв. образуется также иное культурное объединение протославянских племен, включившее в себя часть черняховской культуры и получившее наименование пеньковская. Протославянские имена соответствующего пространства между нижним течением Дуная и Северским Донцом сегодняшние историки предпочитают называть антами. Анты, скорее всего, были периферийным племенем, имевшим тот же родовой корень, что и ранее ушедшие из прикаспийских пространств русские племена. Антское переселение в Приазовье и Причерноморье относится к IV–VI веку. Считается, что из антской среды вышли хорваты (Северо-Восточное Прикарпатье), уличи (лесостепь от Днестра до Днепра) и тиверцы (Поднестровье). Здесь курганных захоронений не знали, что должно говорить также о разъединении протославян различными культами, а значит в дальнейшем — и о заметном антропологическом различии. Вместе с тем, объединяет пеньковскую культуру с пражско-корчакской единый обряд трупосожжения и грунтовых погребений, а также полуземляночное домостроительство.

Об этническом кризисе антов говорит появление на рубеже VII–VIII вв. на территории их расселения в Среднем Поднепровье инородных волынских древностей, привнесенных, как считается, населением именьковской культуры Среднего Поволжья (IV–VII вв.), где сочетались признаки пшеворской-зарубинецкой и черняховской культур. Последнее вполне может свидетельствовать об источнике или одной из перевалочных баз миграций с востока, где культурная среда носила признаки материнской по отношению к более западным культурам. Заселение приволжской территории обычно связывается с нашествием гуннов и вытеснением черняховцев из Северного Причерноморья. Но возможно и иное предположение: вытеснение материнского по отношению к западным племенам населения из южноуральских пространств.

Второй «антский» кризис в VIII в. разорил пеньковско-волынецкую культуру новой волной мигрантов. Вероятно, та же волна прекратила и пражско-корчакскую культуру. На их месте образовались идентичные культуры типа роменской. Истоки новой волны мигрантов до сих пор не ясны. Можно лишь сказать, что причерноморский регион еще раз сменил как этнокультурную, так и расовую идентичность. Сохранить прежние системы не удалось и переселенцам, продвинувшимся на север, где их встречали и поглощали родственные племена, которые в свою очередь сдвигали все севернее финно-угорский «субстрат».

Антропологическое единство славяно-русского пространства обеспечивалось беспрерывными волнами переселения на юг и с юга, где прокатывались волны безжалостных кочевников. Ушедшие из одной зоны славянского пространства переселенцы потом попадали в другую зону — волны миграции перекрывались. Так, оседлое население приобретало качества кочевого. Этногенетический котел подогревался на юге, а «варился» в лесной зоне — до времени незаметно для общеевропейской истории, которая была сосредоточена в блистательной Византии и медленно вызревала в германских болотах (куда медленнее, чем в славянских лесах).

Реконструкция облика членов семьи западных славян. Чехия, 9-11 в. н. э.

Реконструкция облика южных славян. Болгария, Варна, 9-10 вв. н. э.

Реконструкция облика волжских булгар. Ок. 10 в. н. э.

Этногенетические процессы шли значительно спокойнее у придунайских праславян. Русская летописная традиция размещает славян на Дунае в византийском пограничье. В Повести временных лет говорится: «по мнозех же временех сели суть словени по Дунаеви». Святослав (ПВЛ) говорил: «Не любо ми есть в Киеве быти, хочю жити в Переяславци на Дунаи, яко то есть середа земли моей, яко ту вся благая сходятся: от Грек злато, поволоки, вина и овощеве различныя, из Чех же, из Угорь сребро и комони, из Руси же скора и воск, мед и челяд». Современные племенные имена «словенцы», «словаки» у южных славян также говорит в пользу миграции племенных имен как из-за ошибок хронистов и историков, так и в силу общности языка и культуры.

Дунайская прародина славян, как предполагал О.Н.Трубачев, является источником миграционных потоков в статичной картине расселения народов на европейских пространствах в течение III–I тыс. до н. э. Одно из обоснований этой гипотезы — распространенность в географии и языках Европы названий, созвучных «Киеву». Считается, что это производное от личного имени Кий. Следов этого названия в северных Причерноморье и Прикаспии не обнаруживается, что позволяет сделать вывод о том, что славян там исторически не было. В то же время можно предложить иной подход.

В степных пространствах кочевники не имели необходимости фиксировать раздел земли. Только переходя к оседлому образу жизни, они начинали именовать земли, обозначая границы между ними. «Кий» означает «палка» — этого лингвисты не отрицают. Вовсе не обязательно чтобы это было личное имя. Распространенность этого названия скорее свидетельствует именно о закреплении земли: ее «застолбили», обозначили «кием». Именно поэтому разнообразные «кии» очерчивают пограничье степной зоны. Примечательно, что «киев» нет на левом берегу Дуная, где они были бы доступны волнам кочевников. Севернее «киев» нет, поскольку миграции рассекались Карпатами — одни кочевники вливались в миграционный коридор и шли в северном направлении, другие постепенно заселяли пространства Подунавье. «Киевы» столбились там, где напор кочевников исчерпывался, и происходила этническая дифференциация.

Нет сомнений, что оседлое население могло мигрировать на север от «кия» к «кию», но изначальный процесс «застолбления» земель, очевидно, связан с миграциями вендов-русов (одной из позднейших волн арийских миграций) и их древним языком.

География распространения названий: 1. Киев, Киева, Киево и т. п.; 2. киевец, киевичи (kijowice) и т. д.

[Трубачев О.Н. Этногенез и культура древнейших славян. Лингвистические исследования, М.: Наука, 2003, с. 147.]

а) Гипотеза о вендо-русских миграциях и их роли в славянообразовании

б) Гипотеза о славянской миграции из придунайской прародины

При расселении славяне проводили своеобразную «этническую чистку» остатков древнебалтского и финно-угорского населения. Беспрерывные наступления славян на балтийское пространство буквально «расплющили» автохтонные этносы вдоль морского побережья, а добивало его также резкое изменение климата — с IV века в Европе стало заметно холоднее, земледелие затруднилось резким увлажнением. Славянам также пришлось сжать свой ареал, двинуться на восток — к своим исходным территориям расселения. Так образовалась дифференциация славян по широтному признаку и оборванность славянского пространства на западе, где в Средней Европе разыгрывалась своя историческая драма противостояния варварского Севера и имперского Юга, в которой славяне были лишь второстепенным периферийным элементом.

В этом большом славянском котле этногенетический взрыв произошел в VIII–IX вв. в связи с заметным потеплением климата, исчезновением болот и открытием плодородных пойм. В сочетании с более прогрессивными методами земледелия это дало резкий рост материальной культуры и демографический всплеск. Славяне вышли из лесов многочисленным и сплоченным в племенные союзы народом. Им не доставало только военного опыта, чтобы удерживать занимаемые пространства и подавлять внутренние склоки. Этот опыт и силу дали славянам русы — одно из близкородственных им племен с особым укладом жизни и складом характера. Русы сыграли роль «закваски», почти мгновенно кристаллизовавшей славянские пространства в огромную империю.

При расселении славян до Волыни и киевского Поднепровья в X–XI вв. сформировались этнонимы волынян, древлян, полян, дреговичей, продвинувшиеся далее на север вместе с культурой курганных захоронений до левых притоков Припяти, нижнего течения Березины, верховий Немана.

Миграционный путь руси

В Повести временных лет проблемы происхождения варяжской руси не существовало, поскольку столь общее место не могло интересовать летописца. Тем не менее, локализация варягов определена достаточно точно. В Х веке летописец определил их место по побережью Варяжского (Балтийского) моря, но к востоку — до «предела Симова», и к западу — «до земле Аглянски». Под «Симовым пределом» еще византийский хронисты понимали Каспийское море, «земля Аглянска» — место обитания агнян=англян=англо-саксов до их переселения на острова. В германской земле Шлезвиг-Гольштейн до сих пор сохранилось название одной из провинций — «Ангельн». На востоке от англо-саксов жили племена варинов-варов-вагров, то есть, варягов. Это имя распространилось затем на множество других прибалтийских племен.

Столь широкий географический охват заставил многих сомневаться в том, что русь могла одновременно существовать и на Каспие, и на Балтике. Потому, мол «Симов предел» — скорее обозначает Волжскую Булгарию. Но в этом случае не может быть никакого смысла в «призвании варягов», которые и без того занимали весь северо-славянский ареал.

О том, что прикаспийское пространство было старой русской вотчиной, говорит поход Святослава против хазар. Это был поход явно с политическими целями. И путь Святослава до Хазарии был, скорее всего, хорошо известен русским.

В VI веке южнее антских пространств располагался ареал иной культуры, не оставившей достоверных археологических памятников. Отзвуки об их истории сохранились лишь в угасавших при антах городах Боспора. Но именно там обнаруживаются также следы индо-арийского языка — признак происхождения из общеарийской прародины. Тот же язык прослеживается в топонимах и языке тавров Крыма, населения Восточного Приазовья, низовий Днепра и Южного Буга.

В Приазовье и в Крыму присутствует исторически протяженное бытование топонимов и этнонимов с корнем «рос». Этот факт заставляет предполагать в первой половине I тыс. н. э. наличие однородного этноса росов, которым, вероятнее всего, по праву должна принадлежать слава походов на Константинополь. Если верить летописной дате призвания варягов в 862 году, то появление руси под стенами Константинополя в 860 году не может быть отнесено к руси варяжской. Южные росы-русы должны рассматриваться обособленно от более поздней славянской руси и пространственно отдаленной варяжской руси.

Византийский историк Лев Дьякон упоминает о требованиях императора Цимисхия к Святославу «удалиться в свои области и к Киммерийскому Боспору», а также другие обстоятельства, связывающие присутствие русов (в тогдашнем именовании также «скифов») с областью вблизи Керченского пролива. Договор 945 года Игоря с греками свидетельствует, что интересы Руси распространялись восточнее Херсонеса-Корсуня. К этим свидетельствам можно добавить множество достаточно смутных упоминаний — от князя Рос в Библии до сирийских источников, где говорится о народе hros, соседствующем с амазонками (то есть, в западном Предкавказье).

В одном из договоров императора Византии с генуэзцами (XII в.) называется город «Россия» рядом с Таматархой (Тмутараканью). Есть сведения о городе Русия в Крыму (у ал-Идриси). Возможно, Крым в целом обозначался в восточных источниках как «остров Русия» (ар-Русийа). Ибн Русте говорит об острове русов длиной в три дня пути. Восточные источники также говорят об островах русов в море Майотис (Меотида, Азовское море). В баварском географическом источнике IX века упоминается народ ruzzi по соседству с хазарами.

Позднее славянское племя северяне размещается на юге восточнославянского ареала. Они, очевидно, получили свое имя от южных соседей. Как и Северский Донец, также обозначающий юг известного нам славянского ареала. Племя северян также известно между Дунаем и Балканами и относится к южным славянам, отмечая, скорее всего, традиционный миграционный путь на запад. Связь Тмутаракани с Черниговом показывает, что на юге северяне имели свои колонии. Или же, напротив, северяне получили свои колонии при движении к северу. Славянские тиверцы явно происходят от таврорусов (тавроскифов), о чем свидетельствуют и географические данные, и лингвистика.

Лингвистика утверждает, что датировка имени «Русь» удревняется именно к югу славянского ареала. Таким образом, Боспор и Таврия как нескифский и неиранский ареал явно претендует на место пребыванию южной (понтийской) руси.

Можно предположить, что русь действительно имела исходный ареал в прикаспийских территориях, а затем прошла хожеными тропами всех кочевников — до Балтики. Согласно источникам, одной из прародин руси являлась «Черная (чермная=красная) Русь» в Понеманье. Сохраняя присутствие в своих древних вотчинах, русь обрела силу на побережье и затем заселила и более восточные территории Прибалтики — вплоть до основания Новгорода, население которого составляли, судя по летописи, именно «людие от рода варяжьска».

Немецкие и русские источники XV–XVI вв. именуют земли западнее Любека «Русской землей». Немецкие карты обозначают южную Прибалтику как «Русь», а центр Восточно-европейской равнины как «Москвовию». Историкам и летописцам того периода (и русским, и немецким) было ясно, что обитатели Вагрии говорили на русском языке и были одной веры с русскими. Данные о том, что Любек находится «в Руси» встречаются в западноевропейских источниках также в XI и XIV вв.

Вытеснение русских племен из Вагрии постепенно привело к тому, что под термином «варяги» на Руси стали понимать «латинов» или «немцев» — варяжский этноним не прижился, а русский стал главным на территории государственного образования. Варягами называли иноязычных пришельцев из Вагрии, где русский язык постепенно был вытеснен немецким.

Вопрос о языке варягов, судя по древнерусской летописи, решается однозначно — «славеньский язык и рускый одно есть». Правда, верно скорее что славянский язык есть язык русский. Вендский язык по немецким словарям XVII–XVIII вв. воспроизводит множество русских слов, понятных современному русскому человеку. Новгородские берестяные грамоты XI века написаны на русском языке и в большинстве своем совершенно понятны сегодняшним читателям. Именно русские дали восточным славянам язык, а вовсе не наоборот.

В восточных источниках IX века (Ибн Хордадбех) имеются свидетельства, что русские купцы есть «вид славян», которых в Багдаде в качестве переводчиков сопровождают «славянские рабы». В данном случае речь, скорее всего, идет о переводчиках-инородцах, ставших рабами русских купцов, а не о славянах-рабах). В Х веке восточные источники отмечали присутствие «славянских купцов» (Ибн ал-Факих). Эти источники явно пользовались более ранними известиями и то смешивали, то разделяли славян и русов. Источники Х века говорят о трех группах русов: население вокруг города Куйаба, примыкающее в Булгару; отдаленная группа ас-Славия; группа ал-Арсанийа. Варяжское море называлось на Востоке и варяжским, и славянским.

Возникшая путаница в цепи варяги-русы-славяне связана с тесным переплетением судеб этих племен и смешением этнонимов и топонимов. В то же время такое смешение означает и близкое родство, которое к Х веку оказалось достаточно глубоким, чтобы иностранцы путались, а летописцы видели неразрывную связь этих племен.

На рубеже I и II тыс. многочисленные источники замечают не только Киевскую Русь, но и Прикарпатскую, Приазовскую (Тмутаракань, Лукоморье), Прикаспискую, Подунайскую (Ругиланд-Русия). Ядро Русского мира к тому моменту располагалось на юге Балтийского моря — окрестности Ростока-Любека, остров Рюген (Русия, Ругия, Рутения, Руйания), устье Немана, побережье Рижского залива, запад современной Эстонии (Роталия-Руссия), острова Эзель (Сааремаа) и Даго (Хийумаа). Славянскому пространству, порожденному русской миграцией, еще предстояло стать новым ядром Русского мира — за счет переселения варяжских и подунайских русов на восток, обходя болота Полесья, и слияния этих двух переселенческих потоков.

Самые западные русы в VIII–IX веке локализовались от юга Ютландии до р. Рокинтицы и состояли из ободритских племен: вагров, полабов, древлян, глинян, смолян, рарогов-ререгов, варнов. Восточнее и южнее — до р. Одры обитали лютичи (велеты, вильцы-волки): хижане, руяне (руги, русские — о. Рюген), черезпеняне, доленчане, ратаре, укране, моричане, речане, брижане, стодоряне (гаволяне), глиняне, любушане, шпреяне, плоне и др.; между Одрой, Вислой, Вартой и Нотецею жили поморяне, среди которых — кашубы и словинцы; южнее лютичей проживали объединения полабских славян: сербы-лужичане.

Немецкое именование балтийских русов исходило из знакомства преимущественно с соседними племенами — венды или винды (иначе называемые «вандалы»), а пространство, занятое русами и их племенными союзами — Винланд или Виндланд. Жители Вагрии, венды отличали себя от немцев вплоть до XVIII века. От предков вендов — венедов — происходят Вена и Венеция — еще один след сопутствующего русам племени (немцы именовали прибалтийский венедский город Волин как Wenetha). В ряде северо-немецких источников Русь называлась Вандалией, а русские династии возводились к вандальским королям. Вандалами обобщенно называли варягов, герулов, ободритов-ререгов, велетов и др. В Новгороде сохранились фольклорные предания о царе Вандале. Известна роль вандалов в разрушении Рима, а также образование вандальского королевства на севере Африки с областью Рузика.

VIII век был периодом расцвета варяжской Руси, о чем свидетельствует огромное количество арабского серебра, найденного в кладах. Русская торговля захватила огромные пространства, в крупнейшем святилище Поморья стоял отлитый из золота бог Радегаст. Главные торговые центры Рарог, Штаттин (Щецин), Волин и др. были известны на Западе и в Азии. Волин, раскинувшийся на 50 гектаров и населенный 5-10 тыс. жителей, уступал в торговле только Константинополю. Именно здесь обнаружена треть всех поморских кладов той эпохи. Здесь, как и в других городах варяжских русов, были деревянные мостовые и двух-трех этажные дома, крепостные валы и частоколы. Здесь не было нищих, а бедняки презирались. Именно у русских мореходов скандинавы научились многим приемам морского дела и переняли множество терминов (ладья, торг, безмен, толк, печать и др.). Скандинавский быт той эпохи выглядит бедным и убогим.

Торговля и война — были главным делом руссов: варяжские пираты грабили побережье Дании, лютичи добирались до Англии и даже создавали там свои колонии. Русы не раз вступали в союз с датчанами против шведской, норвежской и немецкой экспансии, а также совместно осуществляли морские набеги (VIII в.). Русская и датская знать зачастую роднилась, давая начало княжеским и королевским династиям. Прибалтийские русы (редари, лютичи и др.) были лидерами в союзе с немцами против польской экспансии (начало XI в.). Датчане с огромным уважением относились к русскому богу Святовиту, храм которому был возведен в Арконе на о. Рюген. Но в XI веке датчане перехватывают военное лидерство — Волин переходит из рук в руки, начинается вытеснение руси из южной Прибалтики. Главную же роль в оттеснении русов на восток сыграло франкское государство. В XIII веке, когда крестоносцы захватили южно-балтийские земли и разгромили прусские племена, произошло массовое переселение варяжской руси в Новгород и Псков. Рутены (русы) вместе с пруссами упорно сопротивлялись германизации. След этого сопротивления остался на гербе Пруссии в виде надписи «Arma rutenorum» (оружие русов).

Помимо восточного переселения, русы заполнили территории и в Скандинавии, где до XV века сохранялась традиция славянских имен. Западнославянские древности IX–XI вв. обнаруживаются в Южной Швеции, южно-балтийская керамика широко распространена в Средней Швеции.

Реконструкция облика князя Всеволода Святославича (Буй Тур), XII в. Реконструкция М.М.Герасимова.

Фризский крестьянин, начало ХХ века

Скиф. Реконструкция М.М.Герасимова.

Скиф.Изображение на ритуальной вазе.

Еще в XII веке русская летопись свидетельствует о противостоянии новгородцев и датчан. (Напомним, что новгородцы были переселенцами из Вагрии). Затем, датская экспансия сменилась немецкой. При этом в католических документах XII–XIII вв. Ливония и Латгалия назывались «Руссией» и «Рутенией». Северорусская антропология указывает на признаки смешения близкородственных племен. Вместе с тем, надежды найти германский антропологический элемент в черниговских и киевских захоронениях знати не оправдались. Скорее всего, русское переселение захватило некоторые народы Скандинавии, но вовсе не привело к внедрению в русскую аристократию немецкого и скандинавского элемента.

Близкое родство русских и германских племен обнаруживается только в более глубокой древности. Пшеворская культура бассейна Вислы и Висло-Одерского междуречья (II в. до н. э. — V в. н. э.) характеризуется правилом порчи захваченного у врага оружия, которое приписывается германскому влиянию. В то же время в этом же ареале антропологические данные показывают существование некоего промежуточного типа, проявлявшего как германские, так и славянские черты более позднего периода. Позднее скандинавский культовый элемент внедряется в германские племена, но полностью отсутствует у русских.

Германская экспансия была своего рода реваншем за вытеснение германцев русами еще в VI веке. Именно тогда часть германского элемента восточнее Эльбы была ассимилирована и позднее соответствующие признаки объявились на севере Руси вместе с русскими переселенцами.

Повесть временных лет свидетельствует о завоевании волохами (франками, галлами) придунайских славян. Затем завоеватели были изгнаны уграми (венграми), образовавшими «землю Угорьску». Это говорит о том, что во второй половине 1 тыс. н. э. южнославянская периферия была объектом конкуренции между восточными (тюркско-угорскими) и западными (арийскими) племенами. На южном направлении славян теснила Византия, где sclavus означало «раб». Арийский компонент был уже достаточно ослаблен ближневосточными мигрантами, среди которых было распространено понимание славян как потомков библейского Хама (так указывали средневековые еврейские хронисты).

Русь в сравнении со sclavus имеет совершенно иное отношение со стороны хронистов. Русь как племя было подобно венграм — завоевателями, основавшими «землю». Русь не числилась среди рабов. В Повести временных лет русь вместе с многими другими народами относятся к колену Иафета, а в еврейском хронографе «Иоссипон» (Х век) — к потомкам Тираса, сына Иафета. При этом русь соседствует с северными германцами, а также размещается «на реке Кива» (Киев?), которая впадает в море Гурган (Каспийское море). О народе ар-рус говорится в арабских хрониках. В 844 г. зафиксировано его нападение на Севилью, затем — поход на Хазарию (969 г) и в земли ар-Рум (Византия, ср. Арзрум или Рум-Рим) и ар-андалус (Испания, Андалусия).

Византия в 860 году неожиданно обнаружила огромную флотилию росов под Константинополем, впервые встретившись с народом, о котором до сих пор среди византийцев ходили слухи и легенды. До этого о руси, вероятно, говорили наряду с легендарными амазонками, псоглавцами и людьми с огромными конечностями, проживавшими где-то на севере. Позднее византийцы связывали регулярные (в течение двух веков) явления этого племени в свои пределы с пророчеством Иезекииля, в книге которого поминается князь Рос (Рош).

Таким образом, северный народ русь к концу I тыс. был известен всем европейским и восточным племенам, историкам и государям, имея в своем активе как морские походы вдоль северного и южного побережья Европы, так и сухопутные походы вглубь континента — до Каспия.

На древнескандинавском, по одной из трактовок, «русь» означает дружину гребцов и указывает не на племя, а на сословие или, точнее, специализированный этнос. Гребцы в древнебалтской общности подобны сословию всадников у других народов. Вероятно, речь шла именно о военном сословии, объединяющем широкую племенную общность побережья Балтийского и Северного морей. Шведское морское ополчение собиралось на побережье в области Рослаген, название которой было унаследовано от русов, распространивших на эту территорию свою экспансию.

Из родовой специализации руси — войны и торговли — при миграции на восток сохранилась лишь первая. На основе русов были созданы княжеские дружины, чья миссия на славянских просторах была государствоустроительной. «Откуда есть пошла Русская земля?» — летописный вопрос, отражающий не этническую историю, а историю государства. В летописной традиции русь связывается с призванными в Новгород варяжскими князьями. При этом, несомненно, родство руси и славян: «А словеньскый язык и рускый одно есть, от варяг бо прозвашася русью, а первое беша словене». Разделение между «своими» и «чужими» в летописи ясно прослеживается по языку: «Се бо токмо словенеск язык в Руси: поляне, древляне,… А се суть инии языци, иже дань дают Руси: чудь, меря, мурома». На родственность руси и славян указывает тот факт, что племя «русь» известно греческим и византийским авторам с VI в., размещавшим его в Среднем Поднепровье.

При родстве со славянами русь была обособлена от них и составляла высшее сословие. Русь клянется оружием и богом Перуном, а славяне — Волосом (Велесом, «скотьим богом»). Волос, как бог данников, не попадает в киевский пантеон Владимира. Более того, Владимир укрепил культ Перуна в Новгороде, а посадник Добрыня поставил над Волховом его «кумир», которому поклонялись новгородцы.

Внутренняя распря между славянскими племенами и русью иллюстрируется хорошо известной историей с гибелью Игоря Старого, посмевшего лишний раз взять дань с древлян. Русь признавалась именно как племя госстроителей — князь с дружиной становились высшим арбитром в споре, преодолевая конфликтный племенной обычай и устанавливая свой «ряд» и «устав». Пример Игоря Старого показывает, что эту функцию отдельные правители пытались узурпировать и гипертрофировать. В дальнейшем аналогичные намерения были заимствованы варягами — уже не русью, а военными наемниками из германизированных территорий. Поздние призвания варягов в Новгород рассматривались уже не как родственные. Они призывались именно как наемники, которые при невыполнении условий призвания изгонялись новгородцами (862, 1015 гг.).

Имя «русь» в славянском обиходе более древнее, чем «варяги». Но русь и варяги продолжают одну и ту же линию на консолидацию славянского мира в разные периоды времени. Первоначальное значение слова «варяг» — «наемник, принявший клятву верности». Но на руси исходное значение слова «варяг» отнесено к родовой общности. В Повести временных лет русь — дружина князя Игоря, который в 941 г. призывает с собой варягов в совместный поход на греков. Постепенно слово «варяг» стало означать «чужой» и полностью отделилось от понятия «русь». Варяги остались лишь пришельцами из чужой уже земли — прежней вотчины русов, варяжской руси.

Определенные трансформации происходили и с понятием «русская земля». В «Повести временных лет» (начало XII в.) «Русская земля» еще обозначает только все русские земли в целом. Затем (не ранее чем со второй четверти XII века) только Киевское, Черниговское и Переяславское княжества стали именоваться «Русской землей». В Новгородской летописи XIII века (Новгородская первая летопись младшего извода) понятие «Русская земля» соотносилось с окрестностями Киева, а «русский князь» в Киеве противопоставлялся новгородскому князю. Так исчерпывалось собственно «русьское» влияние и распадался русско-славянский монолит.

Конкуренция Юга и Севера в славяно-русском пространстве объяснялась периодом славянской раздробленности, во время которой славянские племена попали в данники к хазарам. Только приход руси и разгром ею хазарского государства обеспечил ставянам независимое существование и собрал их вокруг Киева на «Русской Земле». В 882 г. дружина Вещего Олега захватила Киев, где самозвано правили дружинники Рюрика Аскольд и Дир. Повесть временных лет говорит о том, что с тех пор и распространилось название «Русь». Но антропологический состав киевлян менялся, вероятно, достаточно медленно, включая в себя существенный тюркский элемент.

Северорусской общности предстояло утвердиться в Киеве по-настоящему. Владимир Святой и Ярослав Мудрый как новгородские князья захватывали Киев силой с участием варягов. Киев рассматривался как столица, подверженная чуждым влияниям. Неприятие южан приводило к размежеванию княжеских династий — потомки Рюрика воздерживались от браков с представителями южан, предпочитая родниться с боярством Новгорода и Суздаля.

Характерно также различие северных и южных славян в отношении к русскому летописному наследию. Тексты ХI-ХIII вв. сохранились только на севере. «Слово о полку Игореве», сохранилось в псковской рукописи XVI в., найденной в Ярославле. Древнейший список «Повести временных лет», Лаврентьевский — написан в Суздале в конце XIV века. Практически вся история Руси известна нам только из русских летописных сводов. История русского государства была для южных славян чужой. Отчасти мы видим отражение этого настроения и в современной Украине.

Продвижение руси в хазарские земли (хазарские Белая Вежа и Тмутаракань) включило тюркский фактор во внутреннюю политику Русской земли. Признание князей Владимира Святого и Ярослава Мудрого «каганами» отражает хазарское влияние. О том же говорят имена иранских богов в пантеоне Владимира. Хазары оказываются на стороне Мстислава в противостоянии с Ярославом Мудрым, опиравшимся на варягов — уже не как государствоустроителей, но опытных воинов родственного племени.

Киев как «мати градом русьским» связан, вероятно, с более древним русским элементом — южного и западного происхождения. Новгородское первенство определено присутствием более позднего, но и более сильного русского элемента. Давление германцев ослабляло Новгород и возвышало Киев, но позднее Киев сдал свои позиции Москве, укрытой в глубине Руси от тюркского разорения. И все же Киев сохранил свое значение как место пребывания изначальной русской культуры, которая затем распространилась на север. Не варяжская, а киевская русь дала русскую культуру русскому государству. Можно сказать, что русский Север дал России антропологический тип и родословные русской аристократии, а русский Юг — культурное наследие изначальной арийской руси.

Юг упорно сопротивлялся русской доминанте, идущей с севера, а южные славяне одинаково относились как к представителям руси, так и к хазарским ставленникам. Киевским правителям приходилось это учитывать. Вероятно, именно этим обусловлено достаточно позднее принятие в название государства слова «Русь» — с XV века в именовании Московской Руси. До этого Русь — лишь страна, место обитания руси или русьская вотчина.

На севере же, начиная с «Русской правды» Ярослава Мудрого, уравнявшей права «русина и словенина», быстро утверждается общерусская идентичность. Судя по археологическим находкам, это равенство было введено не только на бумаге. Печати на мешках для сбора дани показывают, что дань собирала не только русь, но и сами новгородцы.

Если на севере славяне были объединены дисциплиной руси, то южные и западные славяне, напротив, постоянно воевали меж собой и шли от предательства к предательству славянского мира в пользу иных племенных союзов. Поляки издевались над русской Украиной, а ополяченные украинцы все время метались между Польшей, Турцией и Россией; болгары предавали русских в обеих мировых войнах. К концу ХIХ века славяне представляли нечто единое только в рамках Российской Империи, а к концу ХХ века многократно раздробились и обособились — разошлись политически и культурно. Наследниками древнеславянской цивилизации остались только русские, великороссы.

Женщина из племени вятичей, 10–11 в. н. э.

Женщина из племени вятичей, 10–11 в. н. э.

Женщины из племени меря, 12 в. н. э.

Словенин, Владимирская область, 10–11 в. н. э.

Тверичанин 11–12 в. н. э.

Русь сделала восточных славян особым племенем, создав государство, уравнявшее антропологический тип на значительных пространствах. Поэтому прародину русских следует искать не в географическом, а в историческом пространстве. Русская миссия создала единство «своих» против «чужих», чтобы потом это единство было восстановлено после тяжких испытаний и измен — на Куликовом поле, где русичи защищали уже не каждый свой род, а Отечество и веру Христову.

Расовый портрет предка

Расовый облик древних славян говорит нам, что это было достаточно малочисленное и оседлое, а потому и сильно дифференцированное население. Данные археологии показывают, что славяне X–XI вв. более длинноголовы и узкоголовы, мезокранны, как все средневековое славянское население, и мало отличались от европейского населения как по уровню разнообразия, так и по средним показателям. В то же время в славянских захоронениях нет признаков германской, норманнской или готской антропологии. При общеевропейском единстве славяне выделяются в особую антропологическую группу.

Славянский тип отграничен от германского, распространенного к краниологических сериях на территории южных и центральных районов ФРГ, Майн-Рейн-Дунайском треугольнике, во франко-бельгийских и галло-римских погребениях, а также в Норвегии, Британии и Исландии. Германцы (включая в эту группу средневековых норвежцев, ирландцев, англосаксов) — очень длинноголовое (мезокефальное у ирландцев), широколицее население, с крупными размерами головы и лица. Здесь этногенетический котел «подогревался» с юга Римской империей, с севера был ограничен морем, с запада зажат кельтами, с востока — славянами (балто-славянами).

Славянский тип отделен и от южных соседей. Антропологические исследования показывают генетическую связь краниологических серий от скифов к некоторым сериям черняховской культуры, а от них — к полянам, несущим в себе, по-видимому, иранский компонент южнославянского этногенеза, характеризующийся мезокефалией и сильным и средним выступанием носовых костей и среднешироким лицом. Вместе с тем, возможна и обратная интерпретация данных: восточно-славянский тип оказал достаточное воздействие на остатки иранского компонента среди полян и серьезным образом смягчил его.

При достаточно высоком уровне антропологического единства средневековых славян, они демонстрируют и выраженную дифференциацию — по скуловому диаметру и (реже) по черепному указателю. Зона относительной широколицести размещается между Западной Двиной, Вислой, Днестром и Дунаем. Отличительным признаком некоторых групп славян являлась мезокрания в сочетании с относительной широколицестью, что характерно для лужичан, некоторых групп словаков и марован, древлян, тиверцев и уличей.

На протяжении II тысячелетия н. э. среди населения ряда областей Европы идет процесс эпохального изменения формы головы — брахикефализации, уменьшения высоты черепной коробки и перестройки других комплексов строения черепа. Этому процессу «европеизации» были подвержены почти все славянские группы — сужение и повышение формы лицевого скелета, а также усиление выступания носовых костей и горизонтальной профилировки. Это эпохальное изменение часто путают с проявлением некоего дославянского «финского субстрата» в составе средневековых славян.

Т.А.Трофимова приходит к выводу об автохтонном образовании восточных славян, поскольку прослеживает антропологические типы узколицего и широколицего европеоида и урало-лапоноидные черты со времен неолита и бронзы вплоть до современности и выявляет локализацию типов в тех же регионах. Причем западные и восточные славяне формировались на основе одних и тех же типов практически по всей территории Восточной Европы. В.В.Бунак, напротив, находит антропологические аналоги в Западной Европе и полагает, что в начале II тысячелетия н. э. славянские племена проникли в Восточную Европу и смешались с древним населением лесной полосы восточно-европейской равнины. Г.Ф.Дебец на основе своих исследований не считает возможным установить антропологические различия между славянами и финнами и антропологическое деление славянских племен. Это дает ему основание полагать, что славяне не связаны с Западом, а являются автохтонами. Л.Нидерле обозначал прародину славян, ограничивая ее Восточной Польшей, южной частью Белоруссии, северной частью Украины, Подолией, Волынью и Киевщиной с Десной. Т.И.Алексеева очерчивает прародину славян широкой полосой от среднего течения Вислы до верховий Западной Двины с центром между современными Вильнюсом и Минском. В.В.Седов, исследуя погребения земель Великого Новгорода и Верхне-Днепровского бассейна, нашел между ними сходство и сумел на антропологическом материале отделить словен новгородских от финно-угорского населения (по сдвигу в сторону «монголоидности» у финно-угров) и славян Поднепровья от балтов (по более узкому лицу у славян). Концепция Седова выводит словен новгородских из Поднепровья. В то же время данную концепцию можно считать отнесенной лишь к одному из миграционных потоков славян.

Таким образом, мы имеем три концепции возникновения антропологических типов восточных славян, которые являются лишь внешне противоречивыми. Действительно, концепции Трофимовой и Бунака можно считать почти идентичными, поскольку установить наличие существенных миграционных потоков на заре славянской истории вряд ли представляется возможным. Даже если эти потоки и существовали, их можно рассматривать как внутренние, обеспечивавшие разные соотношения антропологических типов в рамках общеславянского типа. Скорее всего, миграционные потоки происходили из общей прародины (вспышка этногенеза) и лишь затем обнаруживались территориальные особенности, обусловленные не столько исходным антропологическим разнообразием, сколько генетическим разнообразием, придающим обособленным территориальным группам своеобразные антропологические черты. В смысле единства генотипа, вероятно, следует говорить о расовой чистоте праславян, а с точки зрения племенных особенностей — об антропологическом разнообразии. Процессы смешения с инородцами можно считать ничтожными в силу малочисленности дославянского населения Восточно-европейской равнины, климатической угнетенности северных и восточных соседей и постоянного разорения и истребления южных соседей кочевниками.

Послевоенные антропологические экспедиции дали обширнейший исследовательский материал, позволивший уточнить ранее сделанные выводы об антропологическом разнообразии русских. В частности, очень важным следует считать вывод В.В.Бунака (противоречащий иным его утверждениям) о том, что русское население связано с древнейшими неолитическими (или даже мезолитическими) автохтонами Восточно-Европейской равнины и наследует его тип. Лишь позднее восточно-европейская раса (местный дославянский тип) подверглась смешению с пограничными уральскими, балтийскими и понтийскими группами.

На глубокую древность русского типа указывают серологические исследования по факторам крови АВ0, а также новые археологические данные, говорящие о типологическом единстве русского народа в XVII–XVIII вв. по всей территории расселения (исключая Сибирь). Такое единообразие говорит о высокой устойчивости антропологического типа, ассимилировавшего примеси, а также о незначительности этих примесей — устойчивом расовом обособлении русских от всех их соседей.

Средневековые славяне по антропологической изменчивости представляют собой однородную общность — все занятое ими пространство не разделяется какими-либо яркими особенностями, в каждой точке этого общества представлена практически вся гамма общеславянского разнообразия, хотя и в несколько различных пропорциях.

По убыванию степени изменчивости в средневековом славянском мире выстраивается последовательность параметров:

А. Параметры с изменением по направлению к востоку и северо-востоку

1. Выступание носа. Угол выступания и симотический указатель постепенно уменьшаются к востоку и северо-востоку. Чаще всего это связывают с ослабеванием европеоидных черт и усиление влияния финно-угорских племен. С нашей точки зрения, этот вывод слишком тривиален. Более правдоподобное объяснение — быстрое перемешивание населения на границе со степной зоной. Родство же с более северными племенами также совершенно очевидно, но вовсе не в плане «влияний», а от единого корня.

2. Черепной указатель. Также не имеет географических аномалий и сходен с группами более северными и западными по отношению к восточным славянам. Имеется только тенденция пропорционального уменьшения к востоку и северо-востоку.

3. Высота носа. Имеет слабую изменчивость в сравнении с другими антропологическими группами. Высота носа у восточных славян уменьшалась к востоку и северо-востоку.

4. Скуловая ширина уменьшается к северо-востоку, к границе расселения узколицых финно-угорских групп.

5. Верхняя высота лица — также уменьшается к северо-востоку.

Б. Параметры, не проявляющие географических градиентов:

6. Дакриальный указатель — у всех средневековых восточных славян несколько понижен, но в рамках общеевропейских норм. Какая-либо географическая локализация этого параметра у славян отсутствует.

7. Носовой указатель не обнаруживает закономерной дифференциации. По сравнению со средней европейской нормой нос восточных славян несколько уширен.

8. Лицевой указатель географического распределения не показывает.

9. Высота и ширина орбит, орбитальный указатель в восточно-славянском пространстве однородны.

10. Высотный диаметр черепа у восточно-славянских групп изменяется мало. Но более высокая черепная коробка присутствует чаще в западной зоне расселения восточных славян.

11. Зигомаксилярный и назомалярный углы горизонтальной профилировки варьируют очень мало.

Т.А.Трофимова на основе изучения около 800 черепов, относящихся к летописным временам Руси, выделила в составе восточных славян две группы антропологических типов:

Аналогичным образом В.В.Бунак нашел аналоги в антропологическом облике славянских племен:

Бунак не обнаружил субуральского типа, а мезодолихокефальных полян не исследовал, полагая, что они являются локальной формой понтийской расы.

Главным выводом двух исследователей была типологическая неоднородность славян. При этом антропологические типы связаны с племенной принадлежностью — тип соответствует группе племен. Русское ядро представлено комбинацией признаков: долихомезокрания, средняя ширина лица, сильная горизонтальная профилировка и среднее или сильное выступание носа.

Т.И.Алексеева дает собственную типологию восточно-славянских племен на основе дифференциации по черепному указателю и скуловой ширине.

Увы, все описанные варианты дифференциации средневековых славян используют только один или два показателя — легче всего измеряемых по черепу. Лицевые характеристики, значительно реже представленные в останках, исследуемых археологами, оказываются недоступными для статистического учета, что делает приведенные данные неинформативными. Представим себе, что мы пытаемся определить характер человека, физиономически распознать в нем «своего» или «чужого» по соотношению длины и ширины его черепа. Ничего путного из этой затеи не выйдет.

К двум указанным показателям иногда пытаются прибавить третий — угол выступания носа, разделяющий популяции на группы с преимущественно малым углом выступания (до 24 градусов), среднего (25–29) и большего (больше 30 градусов) выступания. Уменьшение угла выступания носа коррелирует с тенденцией к мезокефалии, уменьшением размеров черепа, более узким лицом, большим углом горизонтальной профилировки лица, более широким носом и менее выступающим переносьем. Таким образом возможно хотя бы качественное описание лицевых особенностей средневековых славян. Сильное выступание носа связано с меньшим черепным указателем, более крупным мозговым отделом черепа, более широким лицом, меньшим углом горизонтальной профилировки, более узким носом и высоким переносьем (у вятичей, кривичей, дреговичей, радимичей, полян и северян). «Плосконосая» комбинация усиливается к востоку и слабеет к западу в сравнении с «длинноносой». На востоке русский ареал сходен с древнемордовским Волго-Окского бассейна, на западе и северо-западе — балтийскими группами (латгалы, земгалы, жемайты). На юге определенную особость антропологического строения проявляют поляне, у которых слабое выступание носа встречается редко; преобладает мезокефалия и сильное или среднее выступание носовых костей, среднеширокое лицо. Они отличаются от древлян (на западе) узким лицом и меньшим выступанием носа, а от северян (на востоке) — большей широкоголовостью. Эти отличия иногда связывают с влиянием «иранского» субстрата.

Исследователи выделяют два морфологических варианта единого восточно-славянского типа. К первому типу относятся наследники пражско-корчакской, пеньковской и роменской культур — длинноголовый и довольно широколицый европеоидный тип. Восточно-русский тип волынян отличается от этого «стандарта» узким лицом, средним выступанием носа и черепом меньших размеров. Возможно, они составляли общий тип с донскими славянами, облик которых нам не известен в силу отсутствия антропологических материалов. Кроме того, отличие вятичей от среднерусского «стандарта» определяется только по курганным останкам среднего течения Оки.

Северорусский тип объединен с другими периферийными племенами (мурома, меря, весь, чудь белозерская) культурой браслетообразных колец и высоким разнообразием, сближающим то с волынянами (полоцкие кривичи), то с русским ядром (дреговичи, радимичи, северяне). Для этого типа характерна мезократия, относительно узкое лицо и незначительное ослабление горизонтальной профилировки и угла выступания носа. Особенной группой для северорусского типа являются словене новгородские, жившие чересполосно с более плосколицым населением. На чересполосноть указывает корреляция вещевого комплекса захоронений с антропологическим типом. Собственно словене новгородские характеризуются суббрахикранией, среднешироколицестью, сильным выступанием носа и средними величинами горизонтальной профилировки лица. Восприняв от «финских» соседей некоторый налет периферийной антропологии, русские северного типа поглотили или вытеснили своих соседей, соединившись с общерусским ареалом, но сохранив некоторые особенности облика.

Визуализация облика восточных славян — важнейшая задача, для решения которой имеются сегодня весьма эффективные технические средства. Они практически не используются. Мы располагаем на сегодня лишь очень незначительным материалом, созданным различными авторами и по разнообразным методикам.

Среднерусские мужские и женские типы

Западнорусские мужские и женские типы

Северорусские мужские и женские типы

Южнорусские мужские и женские типы.

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

С целью более внятной интерпретации полученных данных, мы сводим их в блоки (игнорируя этнонимы и реконструкции головных уборов, отвлекающие внимание от физиогномики) очевидным образом показывающие, что наиболее однороден срединный тип восточных славян, а периферия разнолика — от уплощенности лица на севере до удивительной длинноносости на юге (у Гоголя встречается меткое имя для таких типов — «кувшинное рыло», т. е. когда лицо по большей части «пошло в нос»).

Портреты средневековых восточных славян очевидно узнаваемы как современные типы, исключая разве что самые южные (юго-западные) типы.

Расовые типы Русского мира

В статье «Великоруссы» профессора Д.Н.Анучина, подготовленной для словаря Брокгауза и Эфрона (СПб, 1892), имеется ссылка на данные профессора Зографа, который выделял два расовых типа в населении великорусских губерний. Эти типы различаются по среднему росту, пропорциям туловища, головы, конечностей, цвету волос.

«Высокорослый великорусс этих губерний имеет, по наблюдениям Зографа, более стройное сложение, округленную (не длинную, но и не широкую) голову; цвет волос обыкновенно русый (но не светло-русый); глаза чаще серые, с открытым, правильным прорезом; нос правильный, довольно крупный, но неширокий, иногда с горбинкой, реже с небольшой выемкой; грудь широкую, со значительной величиной окружности; таз неширокий; туловище и руки умеренной длины; кисти, сравнительно, небольшие; ступни тоже довольно короткие, но с высоким подъемом; в зрелом возрасте у него, обыкновенно, окладистая, длинная русая борода. Низкорослый великорусс имеет довольно стройное сложение (стройнее, чем, например, низкорослые немцы), но все-таки более коренастое; голова его несколько больше (в отношении к росту) и шире; цвет волос темно-русый, иногда даже черный; глаза чаще светло-карие или карие, хотя не редкого и серые, но с более узким разрезом; лицо более широкое, с более выдающимися скулами; нос также довольно широкий, немного вздернутый и часто с плоской, расплывшейся переносицей; борода развивается значительно позже, чем у высокорослого типа, а иногда и совсем не развивается; в плечах он шире, хотя окружность груди относительно развита немного больше; в тазу также несколько шире, но туловище и ноги почти такой же, относительно, длины, тогда как руки несколько длиннее, да и кисти рук относительно крупнее, Оба эти типа живут смешанно, но в некоторых местностях преобладает один из них, в других — другой».

В начале ХХ века широко проводились исследования, связанные с военной службой. Именно этим объясняется повышенное внимание к размеру головы (для заказа военных головных уборов) и росту (для заказа военной формы). Профессор Д. Н. Анучин десятилетиями изменял рост призывников и вывел средний показатель по России — 1641 мм. При этом средний рост призывников из Киевской губернии оказался на 13 см. выше. На 11 см. выше среднего были призывники из Полтавской губернии, на 5 см. — из Подольской губернии. Черниговская и Волынская области давали призывников среднего роста, Гродненская и Могилевская — на 3–4 см. ниже, Новгородская, Владимирская, Московская и другие центральные области — 1640–1650 мм. Разумеется, эти данные сегодня не могут быть признаны актуальными в связи с эпохальным увеличением роста населения России (акселерация), но, вероятно, в целом они отражают тенденцию территориальной дифференциации, которая сохранилась до наших дней.

Обобщая данные антропологических замеров разных авторов, профессор И.И.Пантюхов писал, что форма черепа в Российской Империи всюду преимущественно брахицефальна. Долихоцефалов больше всего у белорусов — 23 %. Общая доля долихоцефалов: в Минской губернии — 19 %, в Смоленской — 18 %, в Ярославской — 13 %, в остальных губерниях — 5-10 %.

Измерения формы носа показали, что в среднем бассейне Днепра среди малорусов преобладает короткий нос длиною 48–50 мм, вздернутых «седлообразных» носов — с 10–20 %. Там же у белорусов носы длиннее, прямее и вздернутых носов меньше. В бассейне Волги великорусы имели в целом носы крупнее, чем на западе и юге. У владимирцев прямых носов 92 %, горбатых 5 % и вздернутых 3 %. В центральных губерниях прямых носов меньше. Больше носов крупных, грушевидных и длинных до 55–56 мм. Носы приплюснутые «монгольского типа» чаще встречались на юго-востоке. Узкие и длинные носы — на северо-западе. Носов горбатых и выпуклых по различным местностям наблюдалось от 5 до 20 %.

Самый распространенный цвет глаз у русских — серый. Процент серых, карих и голубых глаз всюду примерно одинаковый — 50 % серых, 25 % карих, 20 % голубых и голубоватых, 5 % — черных и зеленых. Зафиксированы незначительные исключения — серый цвет дает наибольший процент распространения восточнее Днепра, голубой — на западе, карий — южнее параллели р. Роси. От Роси до Березины (на запад) 40–45 % имели неяркий синий цвет глаз, южнее Роси и в Полтавской губернии 41–47 % кареглазых, в Кролевецком уезде Черниговской губернии серый цвет глаз у 59 %, в Тверской губернии — 61 %. В центральных губерниях голубых глаз немного: в Московской — 5 %, в Черниговской — 4 %, в Тверской — 3 %. Карих глаз в центральных губерниях от 10 до 30 %.

Пантюхов выделил четыре антропологических типа русского населения России (имея в виду, разумеется, не только великороссов, данные о которых собирал профессор Анучин):

1) среднерослый, русоволосый умеренный брахицефал, с крупным, толстым носом и серыми глазами;

2) более высокого роста брахицефал с темно-русыми волосами, смугловатым цветом кожи, небольшим вздернутым носом и карими глазами;

3) среднерослый брахицефал также с однотонным смугловатым цветом кожи и коротким носом, но с серо-голубыми, разных оттенков, глазами; и

4) мезоцефал с значительным процентом долихоцефалии, русыми волосами, белым цветом кожи, длинным, нередко узким, носом и чисто голубыми глазами.

Исследования Е.М.Чепуровского начала ХХ века выявили три территориально выделенных антропологических типа русских европейских губерний:

1) светлоглазый брахицефал (Валдай и ответвления к Вологде и Костроме);

2) темноволосый брахицефал (область от Волыни до Курска);

3) темноволосый субдолихоцефал (Рязань).

Прочие области заполнены смешанными типами.

Более поздние исследования Г.Ф.Дебеца подтвердили наличие валдайского, восточно-великорусского и ильменского антропологических типов русского населения. Восточный великоросс занял место между северной и средиземноморской расами. При исключительно близком сходстве всех современных краниологических серий выделяются лишь жители архангельской, олонецкой, вологодской, витебской и смоленской областей, где наблюдается некоторое уменьшение выступания носа (В.П.Алексеев). Слабая территориальная дифференциация говорит в пользу локальной местной изменчивости в противовес менее вероятной метисации, примешивающей в русский тип финские элементы. Тем не менее, региональные антропологические зоны могут быть выделены и составляют 12 территориальных групп (В.В.Бунак). Вероятно, эта модель территориальной дифференциации может быть с равными основаниями заменена другой. Никаких существенных выводов из этой пространственной картины сделать невозможно, как и уверенно обосновать ее.

Значительно важнее для нас вывод В.В.Бунака, сделанный на основе анализа обширного набора данных: по всему измеряемому комплексу антропологических исследований русские имеют вдвое меньший разброс в показателях, чем в целом европейское население. Причем по многим показателям русские занимают срединное положение среди европейцев. Русские, таким образом, должны считаться в расовом отношении типичными европейцами.

Современные русские демонстрируют территориальные тенденции по ряду антропологических признаков.

Окраска глаз. При общем размахе признака, оцененного в бальной системе от 0 (светлые глаза) до 2 (темные глаза), среднерусский показатель составляет 1,6 балла. Темная пигментация глаз увеличивается с северо-запада на юго-восток

Цвета волос. Среднерусский показатель — 12 % темных волос. Темная пигментация волос увеличивается в направлении с севера на юг. В Архангельской, Вологодской, Смоленской, Тверской, Новгородской, Ленинградской, Кировской областях доля темных волос менее 6 %. В Воронежской, Брянской, Тульской, Тамбовской областях достигает 25 % и выше. В некоторых северных популяциях темные волосы не встречаются.

Скуловой диаметр. Данный признак не обнаруживает географических закономерностей. Более широкие лица встречаются на русском Западе, самые широкие — на границе Белоруссии и Прибалтики. Севернее лица более узкие. В целом картина распределения признака сильно искажена локальными максимумами.

Горизонтальная профилировка лица. При общем размахе признака, оцененного в бальной системе от 1 (типичный монголоид) до 3 (типичный римлянин или перс), среднерусский показатель составляет 2,1 балла. Колебания признака на Русской равнине невелики — значение от 2,05 до 2,15 охватывают 60 % ареала. Наблюдаются широтные локальные максимумы и минимумы. Области повышенной профили лица — между 52–55 параллелями, на побережье Онежского озера

Выпуклая спинка носа. Встречается чаще на юго-западе русского ареала. Частота выше 26 % — в Брянской, Калужской, Тверской областях, в Архангельской области и Карелии — около 7 %.

По размерам головы и параметрам лица русские приближаются к центральному европейскому типу, отличаясь от него только более широким черепом, более широким и высоким носом с уменьшенным переносьем. При этом надбровья развиты слабее, смягчена горизонтальная профилировка лица, губы более толстые, больше развита складка века. Кроме того, в русских группах доля светлых волос и волос средних оттенков повышена, а темных снижена (светлые глаза у русских встречаются в 45 % случаев, в Европе — в 35 % случаев, темно- и светло-карие глаза у русских составляют лишь 25 %, в Европе — 46 %, темные волосы — соответственно в 14 % и 45 % случаев). Рост бровей и бороды несколько ослаблен (это различие скрадывается в старших возрастных группах). Русский нос прямее европейского — у русских 75 % носов имеют прямой профиль, в Европе — 70 %. Вогнутый профиль (курносость) встречается в 9 % случае, в Европе — в 10 %.

Современные русские очень близки к другим восточно-европейским группам (В.П.Алексеев). Самые минимальные краниологические различия наблюдаются между великороссами, украинцами и латышами. От самых малых до малых различия наблюдаются между великорусами, украинцами, молдаванами, румынами, сербами и хорватами. Также малые различия имеются между чехами и украинцами, сербами и хорватами, но чехи уже менее близки к русским и румынам. Обособленное положение в европейской краниологии демонстрируют армяне, стоящие близко только к грекам. Греки образуют переход от армян к другим группам. Греки близки, с одной стороны, к армянам, с другой — к румынам и молдаванам. Максимально удалены от всех групп словенцы.

Важные для европейцев идентифицирующие параметры — пигментация глаз и профиль спинки носа. По этим параметрам совокупно близки словенцы, латыши, русские, украинцы, молдаване. Промежуточную группу составляют сербы и румыны. Отдалены от других групп греки. В стороне от греков и других групп — армяне.

Эти в целом любопытные данные не могут дать ответа на вопрос о расовой дифференциации русских, о границах и причинах территориальной дифференциации. Аналогичная ситуация сохранилась и при использовании современных методик. Огромные затраты на организацию массовых замеров и привлечение современных статистических методов прошли впустую, поскольку также опирались на наиболее легко измеримые параметры черепа. Кроме того, политическая конъюнктура привела к тому, что русский народ рассматривался отдельными группами, разделенными новыми государственными границами, образовавшимися в начале 90-х годов ХХ века. Соответственно, общая картина смазывалась, а сравнение средних показателей становилось просто абсурдным — на координатные сетки попадали усредненные по каждой из государственных территорий показатели. Особенно фатально это деление сказалось на попытках типологии населения Украины и Белоруссии, в котором имеются отдельные расово инородные группы.

Методологический абсурд демонстрирует тот факт, что для великороссов, украинцев и белорусов статистические расчеты дали разные наборы признаков, характеризующих главные компоненты. Это должно было остановить авторов расчетов и побудить проработать методический аппарат. Огромная работа была лишь поверхностно прокомментирована по каждой из групп — для русских, украинцев и белорусов по отдельности. Все что из этого получилось — данные о территориальных особенностях по каждому отдельно взятому новообразованному государству.

Первая и вторая главные компоненты массива антропологических измерений не дают возможности нарисовать типичные портреты русских людей даже на краях распределения. Все упирается в тонкие качественные нюансы — более светлые или более темные волосы, вариации головного указателя, формы лица, густоты бороды и пр. Простое усреднение по массиву данных ровным счетом ничего не дает, поскольку требует визуализации — как анализируемого типа, так и тех, с которыми его следует сравнить. Важно также знать и размах вариации признаков данной общности, а не только их среднюю величину. Ничего подобного, увы, антропологи не выяснили и, возможно, не собирались этого делать по причине стесненности в средствах и несколько иных задач, которые они видели перед собой.

Третья и четвертая главные компоненты для великорусов представляют периферийные расовые модификации — южную темноволосую круглоголовую, северную — светловолосую длинноголовую. Обе группы характеризуются шестиугольным лицом с расширенными скулами и повышенной частотой распространенности вогнутого профиля спинки носа. Предполагаемое смешение русских колонистов с автохтонами здесь легко заменить иной причиной возникновения территориальной особенности — проявлением периферийных признаков популяции.

Хаотично представлены различные параметры — нелепым выглядит совмещение в одном и том же исследовании данных о росте человека, форме его черепа и пигментации волос. Все, что можно понять из этих данных для выяснения антропологический различий, укладывается в понимание того, что русские разнообразны формой лица (узкое или широкое) и посадкой и формой носа (низкий или высокий, широкий или узкий). Имеются ли по этим параметрам территориальные особенности, без расчетов с привлечением данных об исходных измерениях, сказать трудно. Увы, мы не располагаем возможностью пересчитать статистический материал, опираясь исключительно на лицевые замеры, которые, собственно, только и могут использоваться для понимания социальной роли антропологических параметров.

Нелепостью выбранной стратегии исследований следует считать отсутствие хотя бы обобщенных данных о великорусах, украинцах, белорусах, расселившихся в Сибири, на Дальнем Востоке, в Крыму, Прибалтике (особенно в Калининградской области). Русский ареал таким образом искусственно сужен.

Наконец, данные о различиях не сопровождаются данными об удельном весе каждого из типов, что крайне необходимо для формирования представлений об антропологическом портрете русского народа.

Результаты, запутанные такими данными, как уровень пигментации, рост и черепной указатель, все-таки дают некоторые представления о территориальных различиях — это единственный достойный внимания и интерпретации результат масштабных антропологических экспедиций.

У великороссов Российской Федерации можно выделить четыре близкие территориальные типа (ильменско-белозерский, валдайский, верхнееокский и центральный), составляющих западнорусский антропологический тип. Еще три территориальных типа (вятско-камский, клязьминский и восточный верхне-волжский), втиснуты в волжко-клязьминское междуречье. Третья территориальная группа составлена восточным великороссом. Исследователям вольно интерпретировать приведенные данные либо как следствие древнего вторжения уральских мигрантов, либо как охват автохтонных групп западными мигрантами. Мы придерживаемся второго варианта интерпретации.

Группы русских антропологических типов (данные по популяциям и средние данные по каждому типу):

1 — ильменско-белозерский,

2 — валдайский,

3 — верхнеокский,

4 — нижнеокско-дон-сурский,

5 — западный верхневолжский,

6 — центральный,

7 — клязьминский,

8 — вятско-камский,

9 — восточный верхневолжский.

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

Анализ значений двух первых главных компонент дает некоторое выделение из общей массы великороссов для восточных, центральных, ильменско-безозерских и особенно клязьминских великороссов. Отдельная группа достаточно ярко может быть выделена только последними. Валдайские, верхне-окские, нижнекамско-дон-сурские, западно-волжские и вятско-камские великороссы по своим антропологическим характеристикам различимы с низким уровнем достоверности.

Граница между различными (но весьма сходными) антропологическими типами великороссов протянута с востока на запад. Если клязьминский, окско-дон-сурский, вятско-камский и восточно-средневолжский типы имеют замкнутые (пусть и расплывчатые) границы, то остальные типы имеют границы, открытые на запад или на восток. Поскольку такая же картина наблюдается и у западных наших соседей, можно предположить, что там дифференциация, малозаметная у русских, резко усиливается. Например, известно, что границы великорусских типов верхнеокский и валдайский сходятся на границе РФ и Белоруссии к границе между северными и южными белорусами.

Итак, ильмено-белозерский тип великорусов переходит в восточно-балтийский тип; валдайский-великорусский — в вадайско-белорусский, практически идентичный ему, и полесский, распространяясь и на Калининград; верхнеокский — в полесский украинцев и белоруссов, а также в центрально-украинский. Центрально-великорусский тип генетически связан с центрально-украинским и нижнеднепровским-украинским типом, захватывая, безусловно, и Крым. В целом Центральная Россия видится как ядро русских антропологических типов, имеющих родственные ответвления, дифференцированные и несколько модифицированные на периферии центрально-русского пространства.

Славяно-русская общность, прослеженная по статистическим данным антропологических исследований, исчерпывается, упираясь в Балтийское и Черное моря, границы Молдавии и Карпаты. Через Белоруссию (частично и Литву) мы имеем «пуповину», связывающую нас с восточноевропейскими антропологическими типами. Увидев антропологическую карту, мы можем утверждать, что имеются основания для выстраивания политического единства, территориально приближенного к бывшим границам СССР. Антропологические различия не позволяют надеяться на общность с западно-украинскими территориями, Молдавией, большей частью Литвы и прибрежными зонами Эстонии и Латвии. Все прочие территории разделены, как мы видим, вовсе не расовым антагонизмом или безотчетной отчужденностью от иных антропологических типов, а злой волей политиков.

Общие тенденции изменчивости облика великороссов могут быть прослежены, но указание «векторов» такой изменчивости и привязка их к историческим событиям — слишком большая вольность со стороны антропологов. Единственное можно сказать достаточно уверенно: вместе с украинцами и белорусами великороссы представляют общую тенденцию нарастания черт южного европеоида к югу (ослабление брахикефалии, уменьшение ширины лица, потемнение пигментации) и признаков беломоро-балтийского типа на севере. При этом к югу увеличивается число территориальных расовых кластеров и их приближение к понтийскому типу индо-средиземноморской расы. В западном же направлении великорусы (западнорусский тип) и белорусы представляют ответвление общей среднеевропейской расы («пояс шатенов»), а западные украинцы тяготеют к альпо-карпатской расе, повторяя тем самым и центрально-европейские закономерности.

Остается только удивиться очевидности результата, который был известен до всяких расчетов. Очевидны различия частот признаков у северных и южных европеоидов (с градиентом изменений с юго-запада на северо-восток), а также восточных и западных славян (с изменениями с запада на восток). Две характеристики создают набор из четырех основных территориальных групп. Более дробное деление выглядит избыточным.

Антропология населения Восточной Европы:

I — русские; II — белорусы; III — украинцы;

IV — неславянские народы европейской России;

V — народы Прибалтики;

VI — молдаване, гагаузы, болгары, албанцы, адыгейцы;

VII — народы Центральной Европы.

Типы:

1 — нижнеокско-дон-сурский, 2 — верхнеокский, 3 — валдайский, 4 — центральный, 5 — клязьминский,

6 — западный верхневолжский, 7 — восточный верхневолжский,

8 — ильменско-белозерский, 9 — вятско-камский,

10, 11 — полесские, белорусов и украинцев,

12 — центральноукраинский, 13 — нижнеднепровский,

14 — закарпатско-верхнеднестровский, 15 — карпатский,

16-прутский, 17-беломоробалтийский, 18 — камский,

19 — волжско-камский, 20 — западные и северные коми,

21 — мордва-эрзя, 22 — мордва-мокша,

23 — волжско-камско-степной, 24 — степной.

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

Особо следует выделить проблему метисации, которой антропологи уделяют внимание по большей части ради исторических изысков — выявления генетической связи одних народов с другими и, якобы, связанной со смешением территориальной картиной распределения расовых типов.

Попытка выделить в средневековом русском населении группы с разным углом выступания носа не дала заметных результатов. Зато удалось наблюдать убывание этой величины с запада на восток. В целом на западе и юге от русского ядра более распространены «носатые» типы, а на севере чаще встречаются более плосконосые типы, что хорошо видно из реконструкций облика наших предков. К сожалению, изменчивость выступания носа в западном направлении часто считается существенной настолько, что ее рассматривают как отражение монголоидной примеси, идущей с востока. Мысль о «примесности» антропологических черт дает слишком широкий простор для продления в пространстве неких «следов», которые на самом деле вполне могут быть не привнесенными, а благоприобретенными в исходном антропологическом материале.

Данное предположение подтверждается тем фактом, что южные кочевники и даже татаро-монгольское нашествие оставили лишь едва заметные следы в антропологическом облике восточных славян, а в последующий период наблюдалась «европеизация» восточно-славянского населения (в сочетании со снижением дисперсности признаков), что можно объяснять как продолжением возвратной миграции славян с запада, так и дрейфом генотипа к своему исконному состоянию.

Признаком монголоидности считается эпикантус. Он встречается у монголоидов в 70–95 % случаев. У современных русских эта особенность не встречается вовсе. По данным археологии с большой натяжкой можно говорить о монголоидности, выявленной по измерениям черепов степной зоны Восточной Европы. Эти признаки в той же мере можно считать местной особенностью, созданной без всякой метисации. Смешно также говорить о «монголоидности» лапоноидов Русского Севера, у которых эпикантус встречается в 1–2% случаев.

Роль метисации при колонизации Русского Севера, судя по южным тенденциям, также преувеличена. В изменении антропологического типа, вероятнее всего, большую роль сыграла малочисленность славянских колонистов, образующих замкнутые поселения, а также условия их проживания с учетом климата и вынужденной эндогамии. Смешение признаков материальной культуры свидетельствует вовсе не о мирном характере миграции, а о том, что заимствованные образцы культуры оказывались для колонистов более приемлемыми и необходимыми для выживания, чем традиционные.

Принято говорить о том, что на территории расселения славян наблюдалось столкновение двух антропологических типов. Якобы, в пользу этого предположения говорит градиент комплекса признаков по направлению восток-запад. К востоку усиливается концентрация типа с уменьшенным углом выступания носа, тенденцией к мезокефалии, меньшим размерам черепа, более узкому лицу, большему зигомаксиллярному углу горизонтальной профилировки лица, более широкому носу и меньшему выступанию переносья. Данный комплекс признаков более выражен в восточных группах славян (вятичи, кривичи ярославские, костромские и владимирские), а противоположный ему — в западный группах (волыняне, древляне, полоцкие кривичи). На западное родство славян указывает наличие «западнославянского» комплекса признаков у некоторых групп латгалов, земгалов и жемайтов. Признавая эти различия, их можно отнести к совершенно иным причинам — столкновению территориальных особенностей, возникающих в силу различия природно-ландшафтных зон, достаточно отчетливо меняющихся в том же направлении восток-запад.

Валдайцы близки к белорусам, некоторым польским и литовским группам; восточные великороссы, напротив, близки к более восточным финским группам. Из этого факта был сделан вывод, что восточный великоросс представляет собой ответвление древнего автохтонного населения вместе с финнами, а валдаец — переселенец с Запада. Западные корни имеет также южнорусское население, переселившееся на Украину после монгольского опустошения земель Киевской Руси. При этом нет никаких данных, которые опровергали бы обратный вывод — о корневой природе русского антропологического типа, который дал ответвления на запад и юг. С нашей точки зрения, именно этот вывод является более обоснованным, чем противоположный ему.

Дебец полагал, что из сходства восточного великоросса с мордвой-мокшей, а русских Среднего Поволжья с мордвой-эрзя следует, что формирование славянских и финских народностей происходило путем смешения на большой территории. Правда, те же результаты можно интерпретировать и как следствие продвигавшейся с юга славянской колонизации, поглощавшей близкородственных им автохтонов. Дифференциация же — не следствие разнообразия финского субстрата, а позднейшая территориальная дифференциация. Не говоря уже о том, что сходство, обнаруженное Дебецем, не подтверждается данными статистической обработки большого массива информации.

Распространенность а) светлых волос и б) светлых глаз в Европе середины ХХ века.

[Beals & Hoijer, 1965 R.L. Beals and H. Hoijer, An introduction to anthropology (3rd ed.), Macmillan, New York (1965).]

Как ни удивительно, но именно территориальные различия означают для расового типа родство и устойчивость. Вероятно, следует считать общим правилом, что оседлость приводит к территориальной дифференциации и снижению вероятности метисации, а колонизация — к унификации типа перемешанного населения и быстрому поглощению и «растворению» антропологических примесей. Дело вовсе не в разнородности субстрата — как полагал Дебец и многие другие, считавшие, что антропологический тип без смешения должен оставаться неизменным. Современная генетика, напротив, говорит о роли смешения в качестве причины уравнивания признаков, а территориальное обособление считает фактором образования особых черт популяции.

Анализ географического распространения антропологических черт современного населения Восточной Европы обещал серьезные открытия. Но состоялись они лишь в результате все того же сомнительного методологического ухищрения, на который указывалось выше, — вместо отдельных признаков картографировали обобщенные показатели по нескольким признакам, включая такие разнородные, как цвет глаз, рост бороды, процент вогнутых спинок носа, горизонтальная профилировка лица, скуловой диаметр, носовой указатель, головной указатель, длина тела. На карту наносились средне-квадратичные отклонения от средних признаков по этносу или по всему населению данного региона.

Результат в значительной мере отразил геногеографическую картину, что позволило исследователям подтвердить известный по другим данным фундаментальный принцип: антропологические параметры меняются вместе с генетическими — совпадение пространственной изменчивости фенофонда и генофонда. При том что результаты удовлетворяют общему принципу, надо заметить, что обобщение генетических признаков ведется все же в одной метрической системе, учитываю частоту каждого признака. Антропологические параметры разнородны и иногда вообще имеют лишь качественные характеристики. Шкалы их измерений принципиально различны. Соответственно, в многомерном пространстве, построенном из этих шкал, «физический смысл» расстояния между отдельными точками (измерениями, отнесенными к индивиду или популяции) утрачивается. Скажем, «сероглазость» может каким-то образом при исчислении отклонения от усредненных показателей компенсировать «низкорослость». Соответственно, теряется смысл определения «дальше»-«ближе». Наконец, невозможно достоверно исследовать устойчивость полученных результатов. Не приведет ли дополнение указанных 8 параметров еще 2–3 к полной смене карты фенофонда? Не приведут ли к тому же дополнительные измерения по прежней методике? (Например, введение в базу данных исследований на Русском Севере кардинально изменило карты вторых канонических переменных признаков, сменивших тенденции с широтных на долготные.) Надо сказать, тот же вопрос касается и геногеографических исследований, результаты которых зачастую демонстрируют как раз невысокий уровень устойчивость результатов к дополнительным измерениям.

Еще один методологический казус связан с пониманием результатов исследований, с их трактовкой. Если данные по отклонениям от среднего типа на Восточно-европейской равнине демонстрируют «плато» в Центральной России, отражающее среднерусский тип, то в картине, касающейся этнической компоненты, выделяются особенности — на «плато» обнаруживаются малые зоны отклонения от среднерусского набора признаков. Согласно мнению исследователей, это означает выделение субстратных пластов и «просвечивание» антропологической истории народов. Подобные выводы могут быть оспорены.

Дифференциация русского фенофонда связана с оседлостью. Несмотря на бурные миграционные процессы ХХ столетия, в России часть населения сохранялась в анклавах, несущих родовые черты предков. Старинные деревни несут в себе и старинный генофонд. В них смешение миграционными потоками минимально, поскольку основные потоки миграции проходили из деревни в город. Каждое компактное поселение, в котором браки носят преимущественно эндогамный характер, через несколько поколений превращается в поселение родственников. Аналогично, родственные связи образуют популяции, которые выглядят по фенотипу особенными, отличными от средних русских признаков. Вместе с тем, реального «среднего русского» не существует. Усреднение в данном случае фиктивно, носит скорее вынужденный характер для демонстрации отклонений от некого комплекса признаков. Ничего «субстратного» в отклонениях от среднерусского комплекса просто нет. Тот факт, что дифференцированная зона разделяет западный и восточный русские типы как раз означает, что эти типы сформированы преимущественно миграционными процессами, которые всегда более интенсивны на периферии. Центральная Россия, напротив, отражает низкий уровень зависимости от миграции, а потому и сильнее дифференцирована.

Включение в рассмотрение не только русских, но и всего восточно-европейского населения, смазывает картину, убирая признаки оседлости в Центральной России. Что как раз свидетельствует, что оседло на данной территории жили русские (точнее, великороссы), а другие народы приходили сюда в последние столетия в качестве мигрантов. Такая интерпретация полностью дискредитирует убежденность некоторые генетиков, кто коренных народов не существует. Мол, миграции перемешали население. Факты говорят об обратном.

Несовпадение фенотипического ландшафта «русской» и «восточно-европейской» карт обобщенные признаков на западе русского ареала и совпадение на востоке может быть интерпретировано в рамках «субстратной теории», а зоны отклонения от среднерусского комплекса признаков — как субстратные «пятна» финно-угров и тюрок. Иная интерпретация будет означать, что восточные территории Русской равнины формируют фенотип населения благодаря местным миграциям, единым как для русских, так и для прочих народов. На западе от русского ядра миграционные потоки для русских и нерусских были разными. Отсюда и несовпадения в ландшафте фенотипа. Действительно, именно с Запада в Россию приходили в последние две сотни лет самые масштабные нашествия, сдвигавшие с места западнорусское население. Русский восток укоренился гораздо раньше. Западнее Центра великороссы имеют меньший удельный вес в локальный миграциях, которые для них являлись преимущественными. Отсюда и смена ландшафта при переходе от «русской» карты к «восточно-европейской».

Напомним также, что есть серьезные сомнения в том, что методика составления карт достаточно корректна для интерпретации данных по «субстратной теории» или без нее. Серьезной проблемой западнорусских исследований является раздельный учет украинцев, белорусов и великороссов. Доля великороссов уменьшается, что приводит в конечных результатах к искусственному образованию фенотипических локусов, отличных от среднерусских.

Достаточно сомнительной, но все же более правдоподобной, выглядит попытка сопоставления пространственных распределений антропологических черт и карт древних славянских миграций. Почти каждое из своеобразных «ядер» антропологического сродства может быть сопоставлено не с субстратами иных народов, а с ареалами расселения летописных славянских племен. Обнаруживаются следующие соответствия: Псковское ядро — псковские кривичи; Волго-Тверское ядро — вероятно, тверские кривичи (гипотетическая общность, не подтвержденная археологией); Орша-Полоцкое ядро — полоцкие кривичи (полочане); возможно, дреговичи (данные недостаточно надежные в силу нахождения ареала на периферии исследованного пространства); Смоленское ядро — смоленские кривичи; Орловско-Брянское ядро — ранние вятичи; Московско-Окское ядро — вятичи (после их расселения); Сейминское ядро — северяне; Белозерское ядро — славянизированная весь; Мещеро-Муромское ядро — кривичи (менее вероятно — словене) при заселении ими Окско-Клязьминского междуречья; возможно, славянизированная мещера и мурома. Некоторые сложности интерпретации всегда могут быть разрешены за счет увеличения масштаба карты, а некоторые «ядра» интерпретированы как зоны интенсивного смешения. Ядерных структуры новгородских словен и радимичей можно считать не сохранившимися, а их родовые истории — угасшими.

Все же наиболее предпочтительной методикой интерпретации результатов пространственных исследований русского генотипа выглядит учет локальный миграций и уровня оседлости в последние два века. Бесспорно, что влияние более поздних исторических событий должно быть значительнее, чем влияние древних «субстратов» или «ядер». Преемственность фенофонда и генофонда от недавних предков более очевидна, чем от древних.

Русское население оседло и дифференцировано по территории, сохраняя общий тип. Территориальная дифференциация весьма слабая, территориальные типы выделяются лишь как незначительная периферийная тенденция усиления или ослабления некоторых признаков. У белорусов, как и у русских, обнаруживаются валдайский, отчасти ильменский, тип. Территориальные различия также очень незначительны. Украинцы имеют лишь одну антропологическую группу, отличную от всех прочих заметным отклонением от общих тенденций и проживающую на западе Украины. Несколько восточнее имеется особая геногеографическая зона (или, возможно целая полоса, вытянутая по широте вдоль всей северной границы Украины), природа которой пока не ясна. В целом наблюдается явный градиент признаков с запада на восток, указывающий давний путь миграции-колонизации, сохранившийся как отпечаток в территориальной дифференциации. Менее выраженный градиент признаков — с юго-востока на северо-восток и с юга на север, который также можно интерпретировать как последствия миграций, но менее стремительных, чем те, что имели место в степной зоне. Направление этих миграций и их роль сегодня не представляется возможным надежно определить.

Вместе с тем, мы можем с уверенностью говорить об автохтонности славяно-русского населения на Восточно-европейской равнине (исключая «проходной двор» Причерноморья), четкой выраженности «исконно русской» геногеографической и антропологической (в целом — расовой) территории и низкой степени территориальной дифференциации русских (великороссов, малороссов-украинцев и белорусов). Для русских эти три обстоятельства — бесценный дар предков, то наследие, которое нам надлежит защищать от расовой агрессии других народов, а также от оспаривания со стороны недобросовестных ученых.

Телосложение русских и их соседей

По показателю размера скелета и относительной длине конечностей русские (великороссы, белорусы и малороссы) образуют общую группу, близкую к немцам, полякам, прибалтам, а также молдаванам. В то же время монголоидные и кавказоидные народы по конструкции скелета резко отличаются от русских

Межгрупповая вариация сочетания показателей величины скелета Y1c и относительной длины конечностей Y2c (1980–1981). (Большие значения Y2с соответствуют уменьшению относительной длины конечностей.)

1 — народы Прибалтики, поляки, российские немцы

2 — русские, 3 — украинцы, 4 — белорусы,

5 — молдаване, 6 — народы Поволжья, 7 — народы Закавказья,

8 — народы Средней Азии, 9 — якуты.

[Балты, славяне, прибалтийские финны. Этногенетические процессы. Рига: Зинатне, 1990.]

Но уже по «телесной конструкции» великороссы достоверно отличаются от малороссов, которые порядком жировых отложений сближаются со среднеазиатами. Из общности великороссов, поляков и немцев заведомо выпадают молдаване. Жироотложение на конечностях характерно для великороссов и прибалтов, а на Украине и в Средней Азии преобладают жироотложения на корпусе (трункальность). Максимальный переход жировых отложений на корпус наблюдается у народов Поволжья и Закавказья, а также у якутов.

Межгрупповая вариация показателя величины жироотложения Y1ж и его топографии Y2ж.

1 — народы Прибалтики, поляки, немцы

2 — русские, 3 — украинцы, 4 — белорусы,

5 — молдаване, 6 — народы Поволжья,

7 — народы Закавказья,

8 — народы Средней Азии, 9 — якуты.

[Балты, славяне, прибалтийские финны. Этногенетические процессы. Рига: Зинатне, 1990.]

Конструкция мускулатуры также серьезно различает две группы. В первую из них, определяемую большими значениями поперечного развития мускулатуры, входят прибалты, русские, молдаване, дагестанцы, грузины. Микромускулярность характерна для народов Средней Азии и особенно якутов.

По соотношению величины скелета и мускулатуры великороссы и малороссы практически не различаются. Прибалтийские группы выделяются несколько большим развитием скелетных размеров тела. Лишь некоторые кавказские группы оказываются близкими русским по строению тела. Азиатские и поволжские монголоиды достоверно отделены от русских, а якуты далеки от русских аномально.

Интегративный канонический анализ по семи типологическим характеристикам (величина тела, форма тела, величина жироотложений, относительная длина конечностей, относительная широкоплечесть, соотношения обхватов, топография жироотложений) вновь выявляет русскую общность, достоверно обособляя ее как от польско-немецко-прибалтийской, так и от кавказско-поволжско-азиатской. Охватывая 78 % изменчивости, этнотерриториальный анализ дает четкое разделение на расовые группы, отличные по телосложению. Первая каноническая переменная приобретает большие значения при макросомии, относительно длинных конечностях и эктремитальности жироотложений. Большие значения второй главной компоненты соответствуют наибольшим значением лептосомии, относительно длинных конечностях, узкоплечести, центрифугальности и трункальности. Малые значения будут наблюдаться при обратных комбинациях.

Поляки, литовцы и особенно латыши и эстонцы представлены наибольшей макросомностью: лептосомией, относительно длинными конечностями, относительной узкоплечестью и центрифугальностью. Те же свойства, исключая узкоплечесть, встречаются у русских и молдаван, а также у немцев.

Народы Кавказа, Средней Азии и Поволжья характеризуются микросомностью, относительно небольшой длиной конечностей, центрипетальностью. Континентальные монголоиды, представленные в данном случае якутами, составляют еще одну обособленную группу, в которой микросомия сочетается с лептосомностью, относительно короткими конечностями и центрипетальностью поперечного развития тела.

Русские Калининградской области ничем не отличаются от остальных групп русских и отделены от прибалтов и поляков (как и русские Ленинградской области — от эстонцев и латышей). Русские Восточно-Казахстанской и Читинской областей отличны от европейских русских, но не вливаются в общность монголоидного кластера. То же самое можно сказать и о русских Амурской области и Приморского края. Следовательно, речь идет скорее о влиянии среды, чем о генетической трансформации.

Межгрупповая вариация сочетания средних значений первых двух канонических переменных телосложения (крестиком в кружке обозначены русские азиатской части территории СССР и Калининградской области).

1 — народы Прибалтики, поляки, немцы,

2 — русские, 3 — украинцы, 4 — белорусы,

5 — молдаване, 6 — народы Поволжья, 7 — народы Закавказья,

8 — народы Средней Азии, 9 — якуты.

[Балты, славяне, прибалтийские финны. Этногенетические процессы. Рига: Зинатне, 1990.]

Геногеография Русского мира

Большой проблемой для расологических выводов являются данные геногеографических исследований, которые могут интерпретироваться самым превратным образом.

Если антропология оценила русских как высокоинтегрированый народ, то в генетике, в силу несовершенства методик, возникают соблазны представить русских как народ гетерогенный. Параметр гетерогенности по 44 классическим маркерам (иммунологические маркеры, включая группы крови AB0 и Резус, физиологические маркеры — генетически заданные особенности ощущения цвета и вкуса, генетико-биохимические маркеры — ферменты эритроцитов и сыворотки крови) оказался равным 2.00. При значительно меньшем числе изученных популяций и классических маркеров для других европейских народов, генетики решили опубликовать достаточно сомнительные материалы, в которых гетерогенность русских выглядит весьма высокой. Так, болгары, чехи, словенцы, поляки имею гетерогенность в пределах 0,2-05. Примерно в тот же диапазон укладываются шотландцы, англичане, норвежцы, шведы, датчане, немцы. Адыги, кабардинцы, черкесы, абазины, абхазы, чеченцы, ингуши, народы Дагестана имеют гетерогенность в диапазоне 04–08. Более высокий уровень гетерогенности обнаруживается у австрийцев (2,34), исландцев (1,23), итальянцев (1.71), французов (1,19), румын (1.34), грузин (1.25), осетин (2.67). Аномально высокую гетерогенность вблизи показателя 7.0 зафиксировали у коми, тофаларов, эвенков нанайцев, коряков, нивхов.

Совершенно иные результаты возникают при анализе данных по одному и тому же набору параметров и при усреднении данных по территории (то есть вычислении средней гетерогенности — типичной для народов, проживающих на данной территории). Тогда у западноевропейцев и кавказцев типичный уровень гетерогенности — 0,7–0,8; для восточноевропейцев, жителей Предуралья, Зауралья, Средней Азии и Казахстана — 1,2–1,4; для жителей Сибири и Дальнего Востока — около 4.

Этот метод вычисления и сравнения полученных данных вызывает серьезные нарекания и связан скорее с начальным этапом исследований и предварительными, весьма неточными результатами, которые могут быть пересмотрены позднее — при введении в оборот большего числа данных. Необходимо подчеркнуть, что здесь, как и всюду, генетики предпочитают исследовать сельские популяции, оставляя проблему генетического разнообразия в городах в стороне.

В целом межпопуляционная дифференциация скорее говорит об оценке уровня оседлости, чем о разнообразии типов. Ведь помимо межпопуляционного есть еще внутрипопуляционная гетерогенность. Вероятно, у русских она очень высока. Только так можно совместить данные генетических исследований с антропологией, говорящей, что размах разнообразия у русских вдвое ниже, чем у западноевропейцев. Хорошая изученность русских по классическим маркерам включает в себя также исследование периферии ареала, который дает основной вклад в межпопуляционное разнообразие. Для остальных народов исследования были более скудными и, разумеется, периферию вряд ли включали.

Собрание данных о генотипе населения Русского мира для установления родственных связей и типов этих связей без дифференциации генов по значимости создает иллюзии простых интерпретаций. Например, географические карты, составленные для главных компонент, очевидным образом отдают приоритет одной группе генов в сравнении с другими. Причем, без всякой на то «физической» причины — только из удобства расчетов. Соответствующие геногеографические карты скорее задают новые загадки, чем позволяют разгадывать те, ради которых они составлялись. К тому же надо учитывать погрешности метода, потребовавшего специальных способов обработки данных.

И все же при всей своей фрагментарности и отсутствия общей системы геногеографические исследования выявили фундаментальную закономерность: основные признаки антропологических и геногеографических карт для русских оказываются идентичными. Причем очень близкими также являются карты, полученные на основе исследования классических маркеров и ДНК-маркеров. Это дает основания полагать, что выявлены основные территориальные особенности русского генофонда. Наиболее характерная географические изменчивость генофонда русского ареала имеет широтную картину. Эта картина принципиально отличается от преимущественно долготной изменчивости у населения Восточной Европы в целом — здесь изменчивость имеет преимущественно долготную протяженность геногеографических изолиний. Данное обстоятельство говорит о собственной истории генофонда русских, отличной от истории остальных народов, живущих с ними по соседству.

Метод главных компонент, примененный к анализу свыше 100 аллелей и гаплотипов 35 локусов полиморфных генов населения Северной Евразии, дает сложную картину пространственного распределения. Три первые главные компоненты охватывают 40 % обобщенной дисперсии частот. Первая главная компонента описывает для России и сопредельных стран 25,8 % разнообразия, вторая главная компонента — 11,9 %, третья — 6,7 %. К сожалению, нет уверенности в том, что отраженная в картах изменчивость ценнее той, которая осталась за пределами картографирования. Тем не менее, очевидно разделение Северной Евразии на генетически однородную Европу и сильно дифференцированные Сибирь и Дальний Восток, где генетики изучали преимущественно «коренное» население, исключая русских.

Первая главная компонента показывает серьезные отличия приуральского и зауральского населения от населения Восточно-европейской равнины — нарастание отличия идет почти строго с запада на восток.

В совокупности первые две главные компоненты достаточно отчетливо демонстрируют Урало-Амурский геногеографический барьер, обусловленный не только географическими и климатическими факторами, но и взаимным давлением европеоидов и монголоидов в южно-уральском узле и в Средней Азии. Третья главная компонента показывает максимум изменчивости генофонда именно в этой конкурентной зоне.

Первая, вторая и третья главные компоненты изменчивости генофонда Северной Евразии

[Генофонд и геногеография народонаселения. Том 2. Геногеографический атлас населения России и сопредельных стран. СПб.: Наука, 2003.]

Первая, вторая и третья главные компоненты изменчивости генофонда Восточной Европы

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

Если по Уралу изменчивость по первой главной компоненте создает границы генотипов почти строго с севера на юг, то на Восточно-европейской равнине дифференциация постепенно меняет вектор в направлении запад-восток. Это происходит за счет того, что в русское пространство входит европейский «язык» по условной линии Варшава-Брест-Смоленск-Воронеж-Волгоград, далее по руслу Дона, исключая причерноморское пространство, затем — севернее Кишинева с разворотом на юг до пр. Дарданеллы. Следующее разделение линия генетических различий Европы от Азии проходит по линии от Онежского озера до Астрахани (западнее — через Ладожское озеро и через Балтику, отсекая юг Скандинавии).

Вторая главная компонента дает разделительные линии с градиентом с северо-запада на юго-восток, но севернее линии Крым-Казань-Северный Урал картина ломается — открываются «особые зоны» в районе Ладоги и Онеги (и шире — беломоро-балтийском пространстве), в Ненецком АО, через северную Украину и южную Белоруссию вновь вползает «европейский язык».

Третья главная компонента вновь проявляет градиент с запада на восток, но выделяются особые зоны Северного Кавказа и бассейна р. Мезень, а «европейский язык» укорачивается и разворачивается к югу, захватывая Крым.

Более детальная проработка «европейского языка» дает в русском пространстве рваную полосу вдоль 50-й параллели шириной в 200–400 км. примерно по линии Львов-Киев-Харьков-Воронеж, а соединение с Европой происходит через «пуповину», протянутую к югу от Львова в направлении Греции.

Еще большая деталировка открывает несколько «островов» в этом пространстве — отдельно зона юга Воронежской и востока Белгородской областей, «архипелаг» в районе Киева и Чернигова и небольшой «материк» в районе Ровно-Житомир.

Последовательная детализация 1-й главной компоненты изменчивости генофонда Восточной Европы

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

Отклонение от среднерусских частот с последовательной детализацией по 100 генам (вверху), отклонение от маркера локуса HLA (по 31 аллелю) и отклонение от среднебелорусских частот (справа внизу)

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

Интегральную и более внятную картину дает геногеографическая карта отличия генотипов от среднерусского (по 100 генам). В этом случае мы избавляемся от выделения непонятного набора генов по каждой из главных компонент. Тогда на карте мы увидим русское пространство, широкой полосой рассекающее Восточно-европейскую равнину. То, что казалось «европейским языком» оказывается группой больших пятен некоторого отличия как от русского, так и от европейского генотипов. Исконно русская генетическая территория простирается примерно по той же линии Брест-Могилев-Смоленск-Курск-Воронеж-Волгоград, затем Уральск (уже на территории Казахстана), вокруг Саратова, в обход Приволжской возвышенности и Казани — к северу по верховьям Северной Двины, захватывая Онегу и Ладогу и через Псков к Бресту. В этом пространстве есть свои «острова», где генотип практически идентичен типичному русскому — большое пространство южнее Онеги и Ладоги до Смоленска, небольшие зоны, вытянутые к северу от Курска и Воронежа, островок юго-восточнее Саратова.

Наиболее информативную картину дает геногеографическая карта отклонения от русского генотипа по маркеру комплекса лейкоцитных антигенов (HLA). Считается, что варианты этого комплекса контрастно дифференцируют различные этнические группы. Центром русского пространства можно считать треугольник Москва-Вологда-Нижний Новгород, а также зону с центром в Волгограде, соединенную восточнее Воронежа пуповиной с вышеуказанной зоной и протянутую через Новокузнецк до Уральска и несколько севернее. Снова мы видим, что из широкой полосы от беломоро-балтийской зоны до Каспия вырвано пространство Приволжской возвышенности, южная граница проходит к западу от Воронежа, повторяя несколько севернее границу Украины, захватывая почти всю Белоруссию и восток Латвии и Эстонии. Ярко нерусскими проявляются знакомые нам зоны в районе Ровно-Житомир, на севере — район р. Мезень, и самый север Скандинавии.

Увы, карты пространственных распределений русского генотипа и отклонений от него, серьезно подорваны методологическим просчетом. Авторы соответствующих исследований приняли за базовый генотип некий усредненный генотип для населения, проживающего на территории между 28 и 56 градусами восточной долготы и 50 и 60 градусами северной широты. Сюда попали искажающие картину типы прибалтов вепсов, коми, марийцев, удмуртов, мордвы, чувашей, татар, башкир и казахов. Зато исключены большие группы остальной территории России — Севера, Украины, Сибири, Дальнего Востока. Средняя величина, таким образом, заметно искажена. Остается надеяться, что не настолько, чтобы перекрыть фактор численного превосходства русских в указанном пространстве. Представляется очевидным, что следствием такого вольного отношения к методике исследований является сужение Русского мира — в том числе за счет смещения среднего типа в сторону «угро-финских» характеристик и потери по этой причине Украины и части Белоруссии. Подобное построение карты отличий от средне-белорусского показателя также несостоятельно за счет включения в средний показатель западных типов, уже заметно отличных от русских.

Историческая интерпретация всего массива геногеографического материала, предпринимаемая исследователями, по большей части совершенно не обоснованна. Подтвердить изгибы геногеографического рельефа историческими данными — затея почти безнадежная. Лишь самые яркие тенденции, видные на картах, можно считать обусловленными масштабными миграциями. Но в то же самое время они же могут быть интерпретированы и как следствие климатогеографических различий, которые более очевидны, чем исторический материал о миграциях многовековой давности. Связывать геногеографический рельеф с различными археологическими культурами — совершенно пустое дело, в чем признаются и авторы этой затеи, считая свой «перевод геногеографических карт на язык археологии» фрагментарным и не претендующим на точность. Крайняя сомнительность этих сопоставлений невольно продемонстрирован авторами, пытающимися приписать «проходному двору» причерноморских степей устойчивую геногеографию, якобы увязанную с древними культурами, исчезнувшими давным-давно и вместе с их носителями.

К сожалению, мы можем дать лишь некоторые наметки на антропологическую интерпретацию геногеографических данных. Сопоставить эти карты с картами антропологических типов практически не представляется возможным в силу грубейших методологических ошибок — как при составлении первых, так и при составлении вторых. Наши выводы могут носить только приблизительно-качественный характер без каких-либо численных корреляций между антропологическими и генетическими данными. Приходится считать, что генетические карты вскрывают некоторые недоступные антропологам местные особенности, которые не выявил слишком грубый масштаб антропологических исследований.

Главной расологической проблемой, решаемой с помощью генетических исследований, является установление тенденций расхождения-сближения между различными этническими и расовыми группами. Если антропологические данные позволяют нам выделить у разных народов группы смутной идентичности (то есть, принимающих тот же этноним, но имеющие иной антропологический портрет) и предположить внутриэтнический конфликт в связи с расовыми различиями, то генетика может дать нам параметры, скрытые от антропологии, и позволяющие выдвинуть гипотезы по поводу проблем и перспектив комплиментарности между идентичными или близкими в антропологическом плане группами.

Фундаментальный вывод, следующий из геногеографии, свидетельствует, что классификация по признакам европеоидности-монголоидности, принятая антропологами для русского и славянского населения, является совершенно негодной. «Тени» монголоидности — скорее штамп научного языка, чем реальность. Русский генотип, как видно из его пространственного распределения, вполне допускает то, что называют «налетом монголоидности», но на самом деле является лишь внутрирусской расовой вариацией.

Второй фундаментальный вывод состоит в том, что зона западной и северной Украины, юга Белоруссии и примыкающая к ним территория южнее Воронежа — генетически проблемна. При том что эта зона представлена единым антропологическим типом и признаки в ней понтийской расы, более проявленные южнее, еще малозаметны, она отделена как от собственно русского пространства, так и от европейского антропологического континента. К сожалению, загадочный район Ровно-Житомир остался практически не изученным антропологами. Внимательное отношение к нему, между тем, диктуется особенностями, которые этот район демонстрирует во всех представлениях геногеографического материала (то есть, по разным вариантам выборки групп генов — по трем первым главным компонентам или по генетическим «расстояниям» от некоей средней нормы).

Третий вывод (в котором мы, наконец, совпадаем с авторами исследования «Восточные славяне») состоит в явном указании на неевропейское происхождение генотипов не только Поволжья, Приуралья и Казахстана, но и Кавказа и Малой Азии, и, что самое любопытное, Прибалтики, Карелии и т. н. Фенно-Скандии. При этом речь идет не о признаках монголоидности, а обо всем комплексе генетических признаков — интегральном генетическом различии.

Общность генетики Русского мира неплохо прослеживается в координатах главных компонент, когда в них выстраиваются «этнические облака» — группы точек, каждая из которых отражает средний показатель замера в отдельной популяции.

Об общности или родственности генофонда говорит тот факт, что в пространстве первой-второй, второй-третьей и первой-третьей главных компонент, рассчитанных из анализа генетического разнообразия народов Восточной Европы, изменчивость популяций эстонцев и мордвы полностью поглощается изменчивостью великороссов. Причем обе популяции оказываются чрезвычайно близки, несмотря на свое географическое и историческое разобщение.

Изменчивость генофонда Восточной Европы в пространстве главных компонент (треугольниками обозначены центры тяжести «этнических облаков»).

[Лимборская С.А. и др. Этногеномика и геногеография народов Восточной Европы. — М.: Наука, 2002.]

В целом великорусское «этническое облако» в пространстве главных компонент охватывает не только другие русские популяции (белорусов и украинцев), но и финно-угров, что говорит о единстве материнской «породы». Следует говорить не о финно-угорском субстрате в русском генофонде, а о дочернем характере финно-угров по отношению к русскому генофонду.

В пространстве главных компонент восточно-европейские популяции с несколько иным составом проанализированных этносов проявляется достаточно своеобразная закономерность. Если аварцы и мордва фактически представлены линейными закономерностями (то есть, для них может быть выделен единственный комплекс плавно меняющихся признаков), то белорусы явно представлены двумя подобными ветвями — одной, совпадающей с русской ветвью, и другой, ортогональной первой, — вне русского «генетического облака». Причем линейная ветвь мордвы выглядит продолжением белорусской ветви (плавным изменением той же тенденции трансформации генетических признаков). Мари образуют компактное облако с низкой изменчивостью. Башкиры сочетают одну доминирующую и одну второстепенную ветви, смешанные меж собой. Наконец, русское «генетическое облако» выглядит составленным из множества больших и малых линейных ветвей.

Изменчивость генофонда Восточной Европы в пространстве главных компонент (стрелками обозначены центры тяжести «этнических облаков»).

[Лимборская С.А. и др. Этногеномика и геногеография народов Восточной Европы. — М.: Наука, 2002.]

В предыдущих главах уже приводилось значение частот маркеров мтДНК для расовой диагностики.

Пять главных компонент, рассчитанных для полиморфных маркеров мтДНК, охватывают 49 % совокупной изменчивости их частот. Первая главная компонента охватывает 18 % изменчивости, вторая — 11 %, третья — 7 %, четвертая — 7 %, пятая — 6 %. Визуально очевидна (и подтверждается корреляционным анализом) высокая степень сходства первых и вторых главных компонент мтДНК и аллельных генов. Также имеется достаточно ясное сходство между рельефом изменчивости пятой главной компоненты мтДНК и рельефом третьей главной компоненты изменчивости аллельных генов.

На рисунках мы ограничиваемся лишь двумя главными компонентами. Учитывая, что данные геногеографии по Зауралью серьезно искажены исключением русских, мы можем видеть обширные «низкочастотные территории вокруг Черного и Каспийского моря на первой главной компоненте, шлейф от Кавказа на второй главной компоненте и алтайско-южноуральский регион на третьей главной компоненте. Возможно, каждая из «ортогональных» групп изменчивости свидетельствует об уникальном векторе генетической эволюции: первая — о кавказоидной экспансии, третья — о южноуральской (арийской) вотчине, вторая (с меньшей уверенность) — о встречной экспансии с Кавказа и из Сибири и следах других разнородных миграций.

Первая и вторая главные компоненты изменчивости частот полиморфных маркеров мтДНК, генетические расстояния от усредненной (обобщенной) евразийской популяции

[Генофонд и геногеография народонаселения. Том 2. Геногеографический атлас населения России и сопредельных стран. СПб.: Наука, 2003.]

Западноевразийской (европейской) гаплогруппы I, U1, U2, U3, X у русских встречаются только в южной части русского ареала и отсутствуют в северных популяциях (Пинега, Каргополь). В целом средняя частота таких гаплогрупп у русских 1–2%. Напротив, частота западноевразийской гаплогруппы H у русских высока. Она падает с севера на юг от значений около 50 % в Архангельской области до 35–40 % у южных русских, в чем отражается общеевропейская тенденция. Восточноевразийские гаплогруппы у русских встречаются с низкой частотой и распределены в русском ареале повсеместно. Суммарная частота всех восточно-евразийских гаплогрупп в русских популяциях (2,2 %) низка, как и у народов Западной Европы (у французов в среднем 0,5 %). Для сравнения: такие гаплогруппы встречаются с частотой 85-100 % у монголов, китайцев, эскимосов.

В русских популяциях возможна тенденция некоторого нарастания восточноевразийских гаплогрупп к востоку (Унжа — 3,8 %). Загадочным является аномально высокая частота гаплогруппы D на северо-востоке (Пинега — 5,6 %, в целом по восточноевразийским гаплогруппам — 6,2 %). Причем с антропологической точки зрения это типично старорусское население: высокорослый северорусский тип с выраженной горизонтальной профилировкой лица, сильно выступающим носом и высоким процентом светло-голубых глаз и русых волос. Никакой связи с соседствующими коми в пинежской популяции не прослеживается, признаков родства с финно-угорскими народами — также.

Многие гаплогруппы Y хромосомы, обнаруженные в коренных русских популяциях, редки и не удовлетворяют 1 % критерию полиморфизма. Среди гаплогрупп русского ареала имеют частоту выше 1 % только восемь. Они встречаются (порознь или вместе) более чем в 90 % случаев. По ним мы можем увидеть основные связи с иными ареалами.

Распределение частот гаплогрупп Y-хромосомы: R1a (белые сектора круговых диаграмм) и R1b (серые сектора). По гаплогруппе R1b выделяется ареал доарийского населения Европы, представленного более высокими частотами на западе Европы и следовыми количествами в Восточной Европе и в западной Азии. По гаплогруппе R1a прослеживаются последствия арийских миграций — в Индию, Персию, Европу, в незначительной доле — в Малую Азию, Аравию и на Кавказ. Обе гаплогруппы практически отсутствуют в Китае, Восточной Сибири, в Юго-Восточной Азии и в Африке.

AL алтайцы, DR индусы, дравиды, ES эскимосы, GE грузины и армяне, GM немцы, HA китайцы хань, IB Iberian peninsula, IS Исландцы, IN индусы, индо-арии, population, IT итальянцы, KG киргизы, KT казанские татары, KZ казахи, MA арабы Среднего Востока, MO монголы, MY малазийцы, NE ненцы, NW норвежцы, PE персы (Иран), RU русские, SA саамы, SC шотландцы, SL селькупы, TB тибетцы, TU турки, UG уйгуры, UZ узбеки.

В русском генофонде почти половина Y хромосом относится к гаплогруппе R1a. Основной ареал этой гаплогруппы — Восточная Европа, в центре которой у русских максимальные частоты R1a (до 62 % в Белгородской и Орловской областях). Частота данной гаплогруппы высока также у белорусов. Будем называть ее русской.

Типично западноевропейская гаплогруппа R1b у русских встречается в 6 % случаев, у украинцев — 6 %, у белорусов — 3 %. Мы можем считать ее доарийской.

Геногеографические карты распределения частот гаплогрупп Y-хромосомы: R1a и R1b. Внизу показаны те же рисунки с затемнением зон с малыми значениями частот.

Гаплогруппа N3 в русском генофонде присутствует в 18 % Y хромосом, а у белорусов и украинцев низка. Ее основной ареал — Сибирь и Восточная Европа (в Сибири до 90 % в отдельных популяциях). По другим признакам генофонды Восточной Европы и Сибири резко различны. Возможно, эта гаплогруппа отражает династии, протянувшиеся от первых ариев южносибирских степей. Значительно менее распространенной среди русских (2 %) и имеющей ядро в Западной Сибири является гаплогруппа N2. У русских она встречается только на севере ареала. Предположительно будем считать данные гаплогруппы раннеарийскими.

Из гаплогрупп I1a, I1b и I1с первая максимально распространена в Скандинавии (25–40 %), вторая — на Балканах, третья — в северной Скандинавии. У русских доминирует «балканская» гаплогруппа вдвое преобладающая над «скандинавской». У белорусов соотношение в пользу «балканского» варианта 15:1, у украинцев 5:1. Логично считать ее позднеарийской — связанной с двумя ветвями арийской миграции.

Гаплогруппу J2, которая преобладает на Ближнем Востоке и на Кавказе, встречается в Южной Европе, а в русском ареале распространена слабо (2 %), можем назвать кавказоидной.

Гаплогруппа e3b является типично средиземноморской или североафриканской (частота в Северной Африке — до 80 %), откуда она распространилась в Средиземноморье, в наибольшей степени — на Балканах (10–20 %). В русском ареале она малозаметна (2 %).

Геногеографические карты распределения частот гаплогрупп Y-хромосомы: N3a и N2.

Геногеографические карты распределения частот гаплогрупп Y-хромосомы: I1a, I1b, I1c. Продвижение очагов образования родовых линий происходит с юга на север, что может быть связано с отступлением ледника. В осветленных окнах показаны зоны с высокими значениями частот.

Геногеографические карты распределения частот гаплогрупп J2 Y-хромосомы

Геногеографические карты распределения частот гаплогрупп е3b1 Y-хромосомы.

Доводы о родстве современных греков со славянами развеиваются тем фактом, что среди славян распространены высокие частоты гаплотипов R1a и I1b и низкие частоты средиземноморского гаплотипа е3b1. Среди греков общая частота гаплотипов R1a и I — приблизительно 25 %, а гаплотипа е3b1 достигает почти 20 %. На Пелопоннесе гаплотип е3b1 достигает частоты 47 %.

Дифференциация по локусу DM является еще одним расово-диагностическим методом.

При миотонической дистрофии наблюдается увеличение повторов триплета в гене хромосомы 19 до сотен и тысяч. У здоровых людей триплетный локус DM имеет от 5 до 30 или несколько более повторов. Группа аллелей с числом повторов 11–14 варьирует у разных народов в пределах 10–15 %. Между 5 и 11-членными и 15-19-членными повторами встречаемость аллелей крайне низка. 20–22 повтора составляют третью, наиболее слабую волну встречаемости, а за ней — область больших значений повторов с размытым спадом частоты встречаемости.

Локус DM ведет себя как нейтральный маркер, находясь в некодирующей части ДНК. У разных популяций частота встречаемости повторов той или иной длины оказывается различной. Например, у русских пятичленный повтор наиболее распространен, у славян он достигает 40–50 %.

У башкир встречаемость пятичленного повтора значительно ниже, а следующим по встречаемости остается 12-13-кратный повтор, как и у русских, но его частота заметно увеличивается, а также сравнимой становится частота встречаемости 11 кратного повтора. Кроме того, заметно возрастает значение 20-кратного повтора. У якутов 5-кратный повтор еще ниже и уступает заметно более распространенным 13-14-кратным повторам.

Распространенность 5-членного локуса выделяет в географическом пространстве великорусский регион с центром в Москве. Напротив, 11-членный локус дает вокруг Москвы низкую встречаемость. 12-ти и 13-ти членные локусы наиболее распространены в пространстве между Каспийским и Черным морями, фиксируя альтернативу генетической особенности великорусского ядра, отмеченного 5-членным локусом. Карта гетерозиготности локуса DM по всем аллелям демонстрирует совпадение тенденций и локальных максимумов и минимумов с картами по каждому локусу, что говорит о высоком уровне корреляции. Высокая частота аллеля снижает число гетерозигот; поэтому локальные максимумы на картах отдельных локусов могут совпадать с локальными минимумами на картах гетерозиготности. Карта гетерозиготности по DM показывает особую выделенность 5-кратного повтора в сравнении со всеми остальными вариантами кратности — карта 5-кратного повтора дает основной вклад в общую изменчивость генофонда, с высокой точностью повторяя карту гетерозиготности.

На карте первой главной компоненты изменчивости локуса DM московский регион выделяется как локальный минимум, зона между северным Причерноморьем и Прикаспием — как локальный максимум. Еще одна зона максимума изменчивости возникает вокруг Казани и севернее. На Кавказе возникает еще один резкий минимум, демонстрирующий географическую зависимость признака, имеющую место наряду с очевидной расово-этнической зависимостью в восточно-европейском пространстве.

Микросателлитные локусы (DM и другие) дают в руки ученым широкий набор инструментов для расовой диагностики. Интегральный анализ большого набора микросателитных локусов (частот их повторов) позволяет с высокой вероятностью определять расовую принадлежность индивида, а в масштабных исследованиях даже уточнить расовые разграничения, которые зачастую опираются на зыбкую основу лингвистических и физиономических наблюдений.

В целом 5-членный локус DM выделяет среднерусское население среди всего остального населения восточно-европейского пространства и фиксирует его генетическую особенность.

Микросателлитные локусы DM с числом повторов 5, 11 и 12-кратные повторы и первая главная компонента изменчивости локуса DM

[Лимборская С.А. и др. Этногеномика и геногеография народов Восточной Европы. — М.: Наука, 2002.]

Карты генетических расстояний от средних частот популяций индоевропейской, уральской и альпийской языковых семей

[Лимборская С.А. и др. Этногеномика и геногеография народов Восточной Европы. — М.: Наука, 2002.]

Диагностирует русский генофонд мутация, противодействующая заражению вирусом иммунодефицита. В целом русский ареал повторяет максимум частоты в беломоро-балтийской зоне и спад частоты к югу. Но в отличие от глобального тренда частота соответствующей мутации падает более решительно не к востоку, а к западу от зоны максимальных частот. Псковские популяции, примыкающие к этой зоне, имеют заметно более низкие частоты мутации (5–9%) в сравнении с центральными и даже восточными русскими популяциями (10–15 %). Также аномально низкую частоту имеет вологодская популяция (5 %) в сравнении с расположенным рядом русским максимумом (16–19 %). Локализация максимальных частот также задает исследователям загадки — изолированные друг от друга популяции дают резкое отклонение в сторону увеличения от среднерусской частоты примерно на одну и ту же величину.

Лингвистические различия между популяциями являются наиболее очевидными. Поэтому исследование генетических портретов различных языковых групп является важным направлением для уяснения расовых границ и понимания зон расовых смешений. Генетические расстояния от условного «репера» среднего генотипа по лингвистической группе дает интересные результаты.

Индоевропейская языковая семья, представленная романскими и славянскими языковыми группами (русскими, белорусами, молдаванами) демонстрирует генетическую общность до границы, протянувшейся вдоль 40 меридиана и резкое отличие от кавказских народов и народов европейского севера.

Уральская языковая семья, представленная финно-уграми коми, мари, мордвы, удмуртов рассекает географическое пространство генетической общностью от беломорского побережья до северного Прикаспия.

Наконец, алтайская языковая семья, представленная тюрками (башкиры, ногайцы, татары, чуваши), сочетает генетическую общность юго-восточной локализации по отношению к восточно-европейскому населению и генетическую близость к уральской языковой группе.

Последнее указывает на генетическое родство двух языковых групп в их совместной оппозиции индоевропейской языковой группе. Тем самым подтверждается глубинная связь генетических и социальных явлений, взаимообусловленных через сложный механизм поведения человека в популяции.

Этнополитика Империи и постимперский этнофедерализм

Как показано в предыдущих разделах, русские представляют собой расово однородную, лишь незначительно дифференцированную территориально общность. Русские — расово чистая нация: численность межэтнических браков среди великорусов даже в период воинствующего интернационализма не превышала 17 % (в 1989 году), а вместе с украинцами и белорусами великорусы практически не имели браков вне русского расового типа (для сравнения: у татар смешанных браков было 40 %, у евреев — 50 %.) Русские — многонародная нация: в нее включаются три основных русских народа (этноса) — великорусы, малороссы, белорусы, ряд малых русских этносов — русины, поморы и др., а также обрусевшие представители иных этнических групп. Русские — великая нация, один из немногих мироустроительных народов, обладающих культурой и исторической миссией мирового значения. В России нацией можно называть только русских, поскольку Россия создана русскими при некотором участии других коренных народов. Русские освоили огромные пространства, создали уникальный культурно-исторический тип, вынесли величайшие в истории человечества испытания, создали Россию. Именно поэтому национальная политика (или, точнее, этнополитическая доктрина) в России не может не учитывать ведущей роли русской культуры, телесным носителем которой является русский расовый и психологический тип. При этом только ведущая роль русских в России может обеспечить соблюдения прав национальных меньшинств на этно-родовую культуру и сохранение своего собственного расового типа.

В Российской Империи существовала своя особая этнополитическая доктрина, опирающаяся как на духовную, так и биологическую природу русского народа. Если первая опора этой доктрины достаточно хорошо известна, то вторая прочно позабыта вместе с целым рядом имен замечательных русских мыслителей или «неудобных» работ известных ученых. Отчасти это связано с тем, что соотношение биологического и исторического для русской философии — достаточно периферийная тема, разработанная весьма поверхностно. Тем не менее, именно здесь проявилась связь русской философии с задачами русского национального бытия и этнополитическими проблемами, которые равно актуальны для нас, как и для русских людей XIX века, когда научная мысль России стала пространно рефлексировать по поводу природы русской государственности, русского менталитета, русского национального характера и т. п.

Биологические факторы общественной жизни русской философией не рассматривались столь глубоко, как на Западе, потому что в России многое было самоочевидно и не требовало доказательств. Великий русский историк Н.М.Карамзин взывал к Александру I, предлагая вернуться к этому принципу. В своем знаменитом письме от 17 октября 1819 года он писал: «Если мы захотим быть христианами-политиками, то впадаем в противоречия, в несообразности. Меня ударяют в ланиту, а я, как христианин, должен подставить другую; неприятель сжег наш город: впустим ли его мирно в другой, чтобы он также обратил его в пепел?.. Любите людей, но еще более любите Россиян, ибо они и люди, и ваши подданные, дети Вашего сердца…».

Выделенность русских (или россиян, как в то время называли жителей великорусских губерний) представлялась для ведущих мыслителей XIX века бесспорной. Профессор П.И.Ковалевский, давший обзор консервативной политической мысли этого периода, писал: «Государство, известное под именем Российской империи, создано русскими славянами, потомками скифов и сармат. В его созидании работали только одни русские, — а не поляки, не грузины, не финны и др. народности России. Созидательница русского государства — русская нация, а потому эта нация по всем божеским и человеческим правам должна быть господствующей нацией, держащей в государстве власть, управление и преобладания или державной нацией. Все остальные нации, как вошедшие уже в готовое государство, как присоединенные к нему державной нацией, должны быть ей соподчиненными». «Только тот, кто слился кровью и духом с русским народом, кто боролся в его рядах за его национальные задачи и стал потомственным пайщиком великого культурного исторического наследия, имеет неоспоримое право русского гражданского равноправия».

Этими мыслями П.И.Ковалевский продолжает «Русскую правду» П.И.Пестеля, предлагавшего инородцам оставлять свою прежнюю национальность за пределами России. Против мелкой самобытности, не желающей сливаться с великой исторической личностью Русского народа, выступали позднее С.А.Хомяков, и М.Н.Катков («какого бы ни были происхождения русские граждане, они не должны иметь иного отечества, кроме России», Россия «не может иметь никаких государств в государстве, не может допустить, чтобы какие бы то ни было части страны могли организоваться в смысле особых политических национальностей. Единое государство, значит единая нация»).

Выделенность русской нации рассматривалась русскими мыслителями вовсе не с позиций исключительно духовно-нравственных и культурных. Например, профессор Ковалевский определяет нацию через язык, веру, единство исторической судьбы, общность физических и душевных качеств и формирование собственной национальной культуры. При этом общность физических качеств выражается в ранних формах русского национализма.

Профессор Ковалевский пишет, что допетровский русский национализм был «животный, инстинктивный, биологический, но он спас России ее самобытность». Эта отчужденность стала, с другой стороны, причиной отставания России от Запада. После татарского ига оказалось, что «Россия была выше, но темнее» Запада. Вероятно, именно это обстоятельство привело к постоянным отклонениям политики российских самодержцев от принципа русского национализма, о чем с горечью писали русские историки и философы.

Ковалевский выделял отличия патриотизма от национализма. Если первый связан с родиной и отечеством, то второй — с родом, нацией. В первом случае речь идет об историко-географическом понятии, во втором — о психолого-антропологическом. Русский антропологический тип, таким образом, является определяющим для формирования в России нации как таковой. При этом Ковалевский ссылается на мнение проф. Градовского: «…чем больше мы видим в данном государстве местностей и племен, стоящих на особом положении, тем дальше это государство от полного развития своих национальных начал, тем больше препятствий и трудов предстоит ему преодолеть».

Даже такой либеральный мыслитель как Николай Бердяев не мог обойти биологической проблематики в социальных процессах и испытывал к ней какую-то неотвратимую тягу. В своей книге «Философия неравенства» он писал: «Раса сама по себе есть фактор природно-биологический, зоологический, а не исторический. Но фактор этот не только действует в исторических образованиях, он играет определяющую и таинственную роль в этих образованиях. Поистине в расе есть таинственная глубина, есть своя метафизика и онтология. Из биологических истоков жизни человеческие расы входят в историческую действительность, в ней действуют они как более сложные исторические расы. В ней разное место принадлежит белой расе и расе желтой, арийской расе и расе семитической, славянской и германской расе. Между расой зоологической и национальностью исторической существует целый ряд посредствующих иерархических ступеней, которые находятся во взаимодействии. Национальность есть та сложная иерархическая ступень, в которой наиболее сосредоточена острота исторической судьбы. В ней природная действительность переходит в действительность историческую».

Сама история кажется Бердяеву наполненной тайной крови и рода, которая источает иррациональность ложно принимаемую за рациональную действительность: «Если и неверна одностороння исключительно антропологическая, расовая философия истории (Гобино, Чемберлен и др.), то все же в ней есть какая-то правда, которой совсем нет в отвлеченной, социологической философии истории, не ведающей тайны крови и все сводящей к рациональным социальным факторам. Исторические дифференциации и неравенства, путем которых образовался исторический космос, не могут быть стерты и уничтожены никакими социальными факторами. И голос крови, инстинкт расы не может быть истреблен в исторической судьбе национальностей. В крови заложены уже идеи рас и наций, энергия осуществления их признания. Нации — исторические образования, но заложены они уже в глубине природы, в глубине бытия».

Расовая глубина бытия скрыта за социальными факторами, но не отменена ими. Этого не хотят понять либеральные деятели, сводящие историю к политическим интригам и преследованию меркантильных интересов.

Бердяев приходит к мысли о тайне крови через очевидную непредвзятому взору русскую традицию почитания предков: «Жизнь нации, национальная жизнь есть неразрывная связь с предками и почитание их заветов. В национальном всегда есть традиционное». «В настоящей, глубокой и утонченной культуре всегда чувствуется раса, кровная связь с культурными преданиями».

«Вопрос о правах самоопределения национальностей не есть вопрос абстрактно-юридический, это прежде всего вопрос биологический, в конце концов, мистико-биологический вопрос. Он упирается в иррациональную жизненную основу, которая не подлежит никакой юридической и моральной рационализации. Все исторические национальности имеют совершенно разные, неравные права, и они не могут предъявлять одинаковых притязаний. В историческом неравенстве национальностей, неравенстве их реального веса, в историческом преобладании то одних, то других национальностей есть своя большая правда, есть исполнение нравственного закона исторической действительности, столь не похожего на закон действительности индивидуальной».

Российская империя в процессе новых территориальных приобретений сталкивалась с проблемой формирования своего отношения с инородцами, принятыми «под высокую руку» русского Царя. Несмотря на мессианские представления о роли российского государства, Империя относилась к местным обычаям с бережностью: «…из Москвы не вышло ни одного прямого закона, которым бы разрушался старинный социальный порядок в инородческих землях; напротив. Московская власть эту сторону быта инородцев, по-видимому, оставила неприкосновенной; она повсюду отличает князцов от простых людей, от Московского Государя инородцы никогда не слыхали, что можно не повиноваться князцам, Москва предоставила им на волю, иметь рабов или нет; она не входила в семейные отношения, словом, Московская власть явилась охранительницею старинных социальных порядков в инородческом мире».

Христианизация никогда не становилась государственным делом или значимым направлением церковной политики. Христианизация стимулировалась косвенным путем, в некоторых случаях — жестким ограничением в отправлении иноверных религиозных культов (например, после взятия Казани Иваном Грозным). Более того, исследователями отмечается, что до XVIII века в официальных письменных источниках невозможно обнаружить какого-либо внимания к обычаям инородцев. Ассимиляционные процессы затрагивали главным образом элиту, переходящую на службу Империи. В то же время превращение России в единственную наследницу Византии и оплот православной веры формировали условия для складывания элементов политической нации — культурно-религиозного единства стержневого русского этноса. Православное мировоззрение в силу русского лидерства постепенно распространилось на инородческую среду, формируя общегосударственную культурную модель.

В 1702 году Пётр подписал Манифест «О ввозе иностранцев в Россию с обещанием им свободы вероисповедания». Иногда считают этот шаг излишней «либерализацией». В то же время суть Манифеста — призвание иностранцев на службу государству. Европа, как всегда, была полна изгнанниками, имевшими военный опыт. Ими Петр намеревался укрепить русскую армию, которой еще предстояло стать могучим регулярным войском. Пространный текст Манифеста провозглашал цели Императора: обучение русского народа навыкам, известным другим христианским народам; налаживание правильного управления войском; использование знаний иностранцев в военном деле, поставленном у противников России.

Придворная «партия» иностранцев на русскую военную и хозяйственную стратегию серьезного влияния не оказала. Петр оставался русским православным самодержцем, не собиравшимся плясать под дудку иностранных советников. На службе Империи не могло быть выборки иной, чем по профессиональным навыкам. Петр писал одному из сподвижников: «Для меня совершенно безразлично, крещен ли человек или обрезан, чтобы он только знал свое дело и отличался порядочностью». Обласкан Императором был лишь тот, кто служил русскому Отечеству. Кто кичился родом и оправдывал им свое право на крамолу, спесь и нерадивость, не был жалован Петром.

Проникновение в Россию западных представлений о государственности возбудили попытки имперских властей подхлестнуть процесс культурной унификации. И поначалу политика унификации давала позитивные плоды, органичные для имперостроительства — например, ликвидация малороссийских и балтийских автономий. Никакого давления на местные обычая политика «русификации» не предусматривала, ибо русификация носила характер укрепления государственных институтов — речь шла о «русской власти», а не о культурной унификации или этнической дискриминации. Напротив, в целях обеспечения более прочной лояльности инородцев им порой предоставлялись дополнительные льготы — например, пожалованные Екатериной II башкирам, крымским и поволжским татарам. Екатерининский указ Сенату гласил: «Как Всевышний Бог на земле терпит все веры, языки и исповедания, то и ея величество из тех же правил, сходствуя Его святой воле, в сем поступать изволит, желая только, чтобы между ея подданными всегда любовь и согласие царствовали». В последующий период российская этнополитика жестко требовала невмешательства власти в местные обычаи и не противодействовала местной специфике управления и правоприменения на Украине, в Польше, в Закавказье.

Концепция подданства, внешне сходная с европейской феодальной, в Российской Империи носила иной характер. Определение лояльности подданного не распространялось на его веру и образ жизни. Общекультурный русско-православный стандарт распространялся ненасильственно, но этнополитика безраздельно монополизировалась государством.

Интересно, что более жесткую форму лояльности предусматривали планы декабристов. Так, «Русская правда» П.И.Пестеля предполагала, что национальная политика России должна основываться на представлении о господствующем народе и подвластным ему народах. Общность коренного русского народа определялась по единству языка (при различных наречиях), веры, сословного деления, исторического пути (принадлежность к России в старинные времена). Всех полагалось именовать едиными именем «россияне» (в отличие от ельцинских «россиян» здесь имелся в виду тип человека, издревле живущего в великорусских губерниях). Говорилось, что подвластные народы всегда желают для себя независимости и отдельного политического существования. Признать такое желание как оправданное, истинное возможно «для тех только народов, которые, пользуясь оным, имеют возможность оное сохранить». Среди всех подвластных народов такое сохранение допускалось только для Польши, при соблюдении ряда условий — полного тождества системы управления с российской и военного союза. Выделение автономии соответствовало принципу «благоудобства» государства, обустраивающего его границы. Из того же принципа полагалось возможным расширение границ Империи в Закавказье, Средней Азии и Молдавии. А Финляндия считалась почти полностью обрусевшей страной, отличной от коренного русского народа лишь некоторыми обычаями. Целью национальной политики полагалось полное слияние всех народов в один народ и забвение подвластными народами своей «бессильной народности». Добиваться этого полагалось господством русского языка и единством законов и образа управления.

Оптинские старцы. Прослеживается расовый идеал, отраженный в современной русской иконописи.

Имперские принципы построения государства дополнял в «Русской правде» принцип неделимости России, ввиду явного преимущества «неделимого образования государства над федеративным». В условиях федерации «слово “государство” будет слово пустое, ибо никто нигде не будет видеть государства, но всякий везде только свою частную область; и потому любовь к отечеству будет ограничиваться любовью к одной своей области». Для России федеративное устройство признается особенно пагубным, в силу ее разнородности: «если сию разнородность еще более усилить через федеративное образование государства, то легко предвидеть можно, что сии разнородные области скоро от коренной России тогда отложатся, и она скоро потеряет тогда не только свое могущество, величие и силу, но даже может быть и бытие свое между большими и главными государствами. Она тогда снова испытает все бедствия и весь неизъяснимый вред, нанесенный Древней России удельною системою, которая также ни что иное была, как род федеративного устройства государства. И потому если какое-нибудь другое государство может еще сомневаться во вреде федеративного устройства, то Россия уже никак сего сомнения разделять не может: она горькими опытами и долголетними бедствиями жестоко заплатила за сию ошибку в прежнем ее государственном образовании».

Все эти положения и пожелания были, безусловно, частью самосознания русской аристократии — дворянская элита была поражена вирусами «вольтерьянства и руссоизма» лишь поверхностно. Мода на нигилизм среди декабристов не позволяла рефлексировать по поводу российской государственности так, как это следует из сочинения Пестеля, дающего понимание русской интеллектуальной традиции начала XIX века.

Серьезным фактором при формировании этнополитической доктрины стал новый «вброс» в российскую политическую культуру западных концепций после победы над Наполеоном — в частности, концепции конституционализма, отчасти реализованной в Польше и Финляндии. Особое самоуправление для некоторых народов Империи вошло в противоречие с принципом самодержавия и особым положением русско-православного культурного стандарта, который в этих территориях уже не мог эволюционно вытеснять местные обычаи. Либеральный курс, реализуемый М.М.Сперанским, тем не менее, предполагал расширение принципа автономии — формальное приравнивание оседлых народов к русским, сохраняя для прочих широкое самоуправление и традиционные властные институты. Вполне приемлемый для слаборазвитых народов курс давал в западных территориях Империи негативные результаты — формирование антиимперской этнической элиты. Попытка ответить на становление польского самосознания и восстание 1830 года насильственной русской колонизаций полностью провалилась. Ускоренные меры формирования единого народа не прошли ни на западе, ни в Закавказье, ни в Поволжье.

Этнополитическая ситуация в Российской империи серьезно осложнилась во второй половине XIX века, когда резко ускорившиеся модернизационные процессы породили местные этнополитические движения. Естественный процесс русификации, несколько подстегнутый освобождением крестьян и бурным экономическим ростом, все-таки не поспевал за политизацией периферийных меньшинств. Ускоренная унификация, без которой обойтись в такой ситуации было невозможно, использовала главным образом сферу образования и языка для распространения русского культурного влияния. Причем жесткое противодействие всяким поползновениям к сепаратизму, институциональная унификация и централизация, последовательное лишение ранее выданных льгот (вроде распространения воинской повинности на башкир) сочеталось с мягким навязыванием русского образования через материальное стимулирование обучения детей в русских школах и православным просвещением на местных языках (Туркестан). В то же время, скажем, в отношении Финляндии никаких попыток ускоренной русификации не велось. Это обеспечивало этнополитическую стабильность в Российской Империи и отсутствие каких-либо крупных волнений нерусского населения.

Вероятно, крупнейшим просчетом российской этнополитики XIX века можно считать отсутствие должного внимания к поддержанию русского ассимиляционного потенциала. В переходный период, когда социальные технологии традиционной империи уже не давали необходимых результатов, власть не воспользовалась возможностями формирования в недрах империи государства-нации с опорой на русских, которые имели все условия, чтобы превратиться в политическую нацию еще до того, как сложилась единая общероссийская нация.

Из анализа исторического материала видно, что этнополитическая доктрина Российской Империи при всех отклонениях от основополагающего принципа — ненасильственного распространения русского культурного стандарта и создания определенных стеснений для прочих модернизационных культурных парадигм — сохранялась в течение столетий. Попытки ускорения процесса чаще всего были связаны с западными влияниями и усложнениями внешнеполитической ситуации.

Не воплотившись в полной мере в реальной политике, русская этнополитическая доктрина в основных своих чертах нашла выражение в творчестве русских мыслителей. Она достаточно полно сформулирована в полемике консерватора Л.А.Тихомирова с либералом В.С.Соловьевым.

Лев Тихомиров пишет: «Изо всех славянских племен одна великорусская раса обладает великими государственными инстинктами. Поэтому она возбуждала особенную ненависть в том, кому противно в обществе все историческое, органическое, не случайное, не произвольное, а необходимое».

Тихомиров указывает, что созданию российской государственности одни народности помогали, в особенности если они совпадали с русскими в вере, другие входили в состав государство безлично, а третьи были прямо враждебны. И всем этим категориям из принципа справедливости должно быть дано равное право не свободное развитие? — спрашивает Тихомиров, обращая свой вопрос к полемизирующему с ним лево-либеральному философу Вл. Соловьеву. «“Свободное развитие” одних создает силу, поддерживающую государство, других — рыхлую безразличную массу, третьих — силу, разрушающую государство. И г-н Соловьев с прочими либералами находит, что справедливость требует для столь различных элементов одинаковых прав!» — пишет Тихомиров.

Мы должны полностью принять именно консервативное понимание справедливости, которое коренным образом отличается от либерального: «Справедливость требует не уравнительности, а соответственности прав с обязанностями, награды или наказания — с заслугой или виной. Можно давать права поляку или еврею, если они их стоят. Но дать в России равные права русской национальности и польской или еврейской национальности, в смысле коллективного целого, было бы актом величайшей несправедливости. Это значило бы отнять у русских их достояние и отдать тем, кто его не только не собирал, но и возьмет только для того, чтобы разрушить или эксплуатировать в своих особых целях».

Самозванство, столь широко развитое в современной российской политике, приобретает особенно отвратительные формы в том случае, когда некие лица начинают представительствовать от имени той или иной национальности и выдавать свои частные интересы за будто бы сложившиеся интересы этой национальности, претендующей быть исторической личностью. Выдумки эти были известны и в конце XIX века, когда Лев Тихомиров писал:

«Но вот какие-нибудь лица, заинтересованные в развитии особой народности, начинают раздувать всякие ее отличия, раздувать всякий предлог для порождения антагонизма между этим племенем и русским. Такие лица легко являются. Они могут принадлежать к местной родовой аристократии, которой господство обеспечивается при возбуждении “местного национального движения”, они могут принадлежать к многочисленному ныне слою политиканствующей интеллигенции, мало способной к другому роду труда, но честолюбивой и ловкой в искусстве агитации. Требует ли справедливость признавать права всех таких требований на “свободное развитие”?

Ничуть, ни малейше! Это было бы не признание прав национальностей, а признание права на вредные для народа профессии. Правительство всякой страны, еще не находящееся в полном разложении, имеет прямую обязанность пресечь — если нужно, то и насильственно — все подобные упражнения в политике. Так поступило и революционное правительство Франции с игравшими огнем жирондистами, со взбунтовавшейся Бретанью. Так поступило правительство Соединенных Штатов с южными сепаратистами. Так поступит всякое правительство страны, еще не собирающейся умирать».

Вредные профессии — вот имя для деятельности всяческих специалистов по «межнациональным отношениям» и национально-культурным автономиям, пресечение — вот здравое отношение власти к этим «профессионалам».

Государствообразующая роль русского народа — не пустая выдумка для очередного лозунга или для пущего раздражения этнических меньшинств. Эта роль может и должна быть закреплена в праве, будучи обоснована в законе жизни российской государственности.

«Русская империя создана и держится русским племенем, — пишет Лев Тихомиров, — Все остальные племена, добровольно к ней присоединившиеся или введенные в ее состав невольными историческими условиями, не имеют значения основной опоры. В лучшем случае это друзья и помощники. В худших случаях — прямо враги. Все эти племена и национальности, разбросанные от Карпат до Тихого океана, только русским племенем объединены в одно величественное целое, которое так благодетельно для них самих даже и тогда, когда они этого не понимают, когда они в своем мелком патриотизме стараются подорвать великое целое, их охраняющее».

Вопрос по мысли Тихомирова состоит в том, во имя чего русский народ собирает множество племен в одну империю. «Если мы не во имя православия собираем в одну империю племена Востока и Запада, Севера и Юга, то нет тогда никакой причины, чтоб их собирали именно мы». «Огромная сила России именно и обусловливается тем фактом, что содержание нашей национальной идеи допускает или, лучше сказать, непременно требует ее одухотворения самым высшим идеалом, какой только открыт человечеству. Отсюда так прискорбно отражается на нас всякое подражание духу других народов, ибо для нас оно дает понижение, а не повышение идеалов».

Таким образом, вопрос о смысле ставит перед нацией сверхисторическую цель, ради которой национальная политика требует иерархии отношений к народностям — вплоть до подавления тех из них, чье развитие прямо вредит России и русским. Причем подавление антирусских настроений есть благо не только для одних русских: «Ибо, вникая в идею нашей государственной власти, мы, несомненно, убеждаемся, с одной стороны, в том, что она существует не для одних русских, с другой же стороны — что даже в интересах нерусских племен должна сохранять русский характер и, стало быть, остаться русской властью».

Добавим к этому, что русская суть России имеет и всечеловеческий смысл — и как сохранение биологического и культурного разнообразия в мире, и как отлаженная в национальных условиях система элитного отбора.

Иван Ильин задолго до выхода на авансцену этно-сепаратистских группировок из национальных республик писал: «Вот откуда разложение власти: федералисты ничего не понимали и нынче ничего не понимают в государстве, в его сущности и действии. Тайна государственного импонирования; сила его повелевающего и воспитывающего внушения; секрет народного уважения и доверия к власти: умение дисциплинировать и готовность дисциплинироваться; искусство вызывать на жертвенное служение; любовь к Государю и власть присяги; тайна водительства и вдохновение патриотизма — все это они просмотрели, разложили и низвергли, уверяя себя и других, что Императорская Россия держалась “лакеями и палачами”…».

Ильин прекрасно видел, что «федерация возможна только там, где имеется налицо несколько самостоятельных государств, стремящихся к объединению. Федерация отправляется от множества… Это есть процесс отнюдь не центробежный, а центростремительный». «Первая основа федеративного строя состоит в наличии двух или нескольких самостоятельно оформленных государств… Эти оформленные государства должны быть сравнительно невелики, настолько, чтобы единое, из них вновь возникающее государство имело жизненно-политический смысл… Есть территориальные, этнические и хозяйственные размеры, при которых федеративная форма совсем не “рентируется”; она становится не облегчением порядка, безопасности жизни и хозяйства, а нелепым затруднением». «Федерации вообще не выдумываются и не возникают в силу отвлеченных “идеалов”; они вырастают органически. Но мало взаимной нужды и пользы; нужно, чтобы народы приняли эту нужду, признали эту пользу и захотели этого единения». В то же время, «дар политического компромисса, способность “отодвинуть” несущественное и объединиться на главном, — воспитывается веками».

Малые народы России, советская элита этнических уделов ни такого дара, ни веков для его воспитания не имела. А поскольку центральная власть компартии оказалась продажной и прогнившей насквозь, сбылись предсказания И.А.Ильина, писавшего, что «введение федерации [сверху] неминуемо вызывает вечные беспорядки, нелепую провинциальную вражду, гражданские войны, государственную слабость и культурную отсталость народа». «…в эти образовавшиеся политические ямы, в эти водовороты сепаратистской анархии хлынет человеческая порочность: во-первых, вышколенные революцией авантюристы под новыми фамилиями; во-вторых, наймиты соседних держав (из русской эмиграции); в-третьих, иностранные искатели приключений, кондотьеры, спекулянты и “миссионеры” (перечитайте “Бориса Годунова” Пушкина и исторические хроники Шекспира). Все это будет заинтересовано в затягивании хаоса, в противорусской агитации и пропаганде, в политической и религиозной коррупции… Двадцать расстроенных бюджетных и монетных единиц потребуют бесчисленных валютных займов; займы будут даваться державами под гарантии “демократического”, “концессионного”, “торгово-промышленного”, “военного” и иного рода. Новые государства окажутся через несколько лет сателлитами соседних держав, иностранными колониями и "протекторатами"». «Россия превратится в гигантские «Балканы», в вечный источник войн, в великий рассадник смут. Она станет мировым бродилом, в которое будут вливаться социальные и моральные отбросы всех стран…» «…расчлененная Россия станет неизлечимою язвою мира».

Иван Солоневич писал об этно-федерализме также жестко и определенно: «Можно было бы предположить, что полтораста петлюр во всех их разновидностях окажутся достаточно разумными, чтобы не вызвать и политического и хозяйственного хаоса — но для столь оптимистических предположений никаких разумных данных нет: петлюры режут друг друга и в своей собственной среде». «Всякий истинный федералист проповедует всякую самостийность только, пока он слаб. Когда же он становится силен, — или ему кажется, что он становится силен, — он начинает вести себя так, что конфузятся самые застарелые империалисты. Федерализм есть философия слабости…». «…всякий сепаратизм есть объективно реакционное явление: этакая реакционная утопия предполагающая, что весь ход человеческой истории — от пещерной одиночной семьи, через племя, народ, нацию — к государству и империи — можно обратить вспять».

Кратко имперская этнополитическая доктрина может быть выражена следующим образом:

1. Россия создана и поддерживается русским по племени и православным по вере народом. Никакая другая народность не должна иметь больших прав в России, чем русские, но некоторые народности могут быть поставлены наравне с русской. Право на развитие получают лишь те народности, которые не угрожают существованию России и не мешают русским управлять по-русски и оставаться русскими (принцип государствообразующего племени).

2. Россия есть семья народов, собранная вокруг русского народа в государственном единстве. Национальное соединение (русификация) может быть только добровольной и проходить в отношении тех народностей, которые не способны к созданию собственной коллективности, юридической субъектности. Одновременно пресекается всякое раздувание племенного антагонизма, подчеркивание по любому поводу различий между каким-либо племенем и русскими. В слабых или враждебных народностях государство замечает лишь людей и их личные права, но не коллективность и право ее развития (принцип исключения этничности из политики).

3. В соответствии с принципом лояльности формируется отношение к национальностям Империи, которое дифференцировано в зависимости от заслуг и отношения к российской государственности.

4. В соответствии с принципом справедливости (а не уравнительности) права соотнесены с обязанностями, награды или наказания — с заслугой или виной. Уравнительность в отношении национальностей означала бы «отнять у русских их достояние и отдать тем, кто его не только не собирал, но и возьмет только для того, чтобы разрушить или эксплуатировать в своих особых целях».

Результатом применения этой доктрины (пусть даже частичного и непоследовательного) было отсутствие крупных межэтнических конфликтов, сохранение всех вошедших в состав Империи народностей, лояльность иноконфессионального и иноэтнического населения к русской власти, определенность этнокультурного образа центральной власти в глазах населения.

Исходные посылки советской этнополитической (национальной) доктрины покоились на принципе ликвидации государства и антипатриотизме («у пролетария нет отечества») и ненависти к «великорусскому шовинизму» (оценка Империи как «тюрьмы народов»). В 1908 году в статье «Уроки Коммуны» Ленин высказался определенно: «В соединенье противоречивых задач — патриотизма и социализма — была роковая ошибка французских социалистов». Тезис Манифеста Маркса и Энгельса об отсутствии у пролетария Отечества был для Ленина одним из самых любимых. Он повторял его многократно. В работе «Пролетариат и война» он объявил само понятие Отечества «устарелым». И в политической практике этот теоретический тезис выразился в предательском лозунге «поражения своего правительства в войне», возникшем во время русско-японской войны 1905 года и широко использованном в пропаганде большевиков с 1914 года (тогда дело дошло даже до более циничного лозунга — о превращении империалистической войны в гражданскую).

Логичным свойством марксистской доктрины было отрицание не только государства, но и этнических традиций. К примеру, Маркс предъявил претензии и к еврейству, которое, на его взгляд, было недостаточно нигилистично по отношению к любой традиции и написал целый антиеврейский труд «Еврейский вопрос». Маркс ненавидел и славянские народы, называя их «этническим мусором», «славянской чернью». В 1848 году он предрекал: «Вследствие мировой войны исчезнут не только реакционные классы и династии, но также и реакционные народы будут стерты с лица земли. И это будет большой прогресс. Они навсегда будут забыты». «Слабые классы и расы, которые окажутся нежизнеспособными в новых условиях, исчезнут».

Марксистская традиция отношения к нации, получившая свое завершение в работах Сталина, рассматривала нацию как продукт капитализма (так же как род, племя — рабовладельческого строя, народность — рабовладения или феодализма). Социализму должна была соответствовать некая новая общность и взаимопоглощение всех наций в будущем. Русские же рассматривались не как нация, не как этнос, а как носитель «языка межнационального общения» (некоего новояза) и русскоязычной «советской культуры». Русские становились как бы ядром ассимиляции культур, теряя собственно «русскость», сливаясь с безнациональными русскоязычными «советскими людьми».

В этом смысле советская этнополитическая доктрина принципиально отличалась от российской имперской, которая все-таки, пусть порой и окольными путями, шла к нации-государству и опиралась на русские культурные традиции. В этом смысле СССР уходил в доимперские времена, когда лишь властный пресс, беспрерывные тесты на лояльность и выделение лояльным местным элитам земельных наделов в административное управление гарантировали покорность подданных. Как только партийно-полицейский пресс был снят, государство разломилось по прочерченным этно-территориальным границам, воспринятым местными номенклатурами как границы своих уделов.

Реальный марксизм, реализованный в советскую коммунистическую идеологию, не отрицал этнических особенностей, но даже способствовал их укреплению, а в некоторых случаях — и обособлению (например, при образовании республик в Средней Азии). Из этих «кирпичей» строилось «межнациональное» братство, которое должно было интегрироваться вокруг ценностей коммунистической идеологии. Именно поэтому со времен первой союзной Конституции 1922 г. с 4 до 15 увеличилось число «союзных республик», в полтора раза (до 38 в 1989) увеличилось число автономий. Причем, в результате выделения из РСФСР пяти автономий пространство национально-территориальных образований поглотило вдвое большую территорию, которая превысила половину территории Российских земель (в границах РСФСР 1989 г.).

СССР как «империя наизнанку» предполагал деэтнизацию русского населения, которое должно было превратиться в «плавильный котел» для представителей этнических меньшинств, утрачивающих связь со своей народностью. Разумеется, национальное строительство при этом было невозможно, ибо на место русской традиции вставлялась политическая идеология. Интернационализм обернулся для русских последовательным уничтожением традиционных основ русского государства, обеспечивающих его историческую устойчивость, а также уничтожением всего национально-русского (включая уступку территорий автономиям и союзным республикам, преимущественное развитие этнической периферии, выращивание местной этнократии и т. д.). «Советская нация» таким образом становилась химерным, временным образованием.

Достаточно быстро марксистская этнополитическая доктрина преобразовалась в доктрину «дружбы народов», сочетающую в себе представление о «новой исторической общности — советском народе» (аналог нации-государства западного типа) и развитии самобытности народов (поощрение этнических кадров в управлении, науке, искусстве и т. д.). В результате национально-территориального деления (взамен губернского в Российской Империи) возникли разветвленные этнические номенклатуры и этнические клановые группировки. Одновременно происходило ущемление русского самосознания (русская история, литература, искусство преподносились как борьба передовых слоев общества против жестокого абсолютизма) и русской коллективности (РСФСР была лишена не только собственной Академии Наук, но и республиканской парторганизации — важнейшего по тем временам признака административной самостоятельности).

Важным элементом советской этнополитической доктрины было признание справедливости национально-освободительных движений, за которые выдавались любые всплески революционной стихии стран третьего мира. Впоследствии аргументация в поддержку этнических движений была использована этнономенклатурой для разрушения СССР и организации межэтнических конфликтов, облегчавших получение привилегий и этнических уделов.

Особенностью указанного периода было также игнорирование этнополитических процессов, протекающих вопреки постановлениям партийных съездов об укреплении советского патриотизма и пролетарского интернационализма, об изживании местничества и воспитании граждан в духе дружбы народов.

Этнополитика советской номенклатуры последовательно вела к разрушению русского самосознания, размыванию этнокультурного образа власти (и страны в целом), усилению этнической дифференциации за счет искусственного возвышения этнического самосознания нерусских народностей (в особенности среднеазиатских народов и украинцев), возникновению искусственных административных границ между этносами, по которым в дальнейшем была расчленена страна.

Заложенный в советскую систему как скрытый порок этницизм (идеология этнизации всех сторон жизни общества) воплотился в эпоху Ельцина уже как явная болезнь, в историю которой яркой страницей записан крах СССР. В результате в Казахстане изобрели «казахскую нацию»; в Прибалтике — русских «неграждан» и «советскую оккупацию»; в Татарстане начали отдавать почести ордынцам, погибшим при взятии Казани русскими полками (забывая, что были среди штурмующих были и татарские полки), и выступать с требованиями об отмене празднования Куликовской битвы; в Чечне вспомнили разбойный образ жизни и шариатские суды, в Якутии учредили «циркумполярную цивилизацию» и экспроприировали созданную русскими алмазодобывающую промышленность…

Современные российские «демократы» видят причины катаклизмов, разъедающих государственность, вывернутыми наизнанку — как и их советские предтечи. Они полагают основной причиной краха Российской Империи и распада СССР «перегруженность центра» властными полномочиями и угнетенность бесправной периферии и «титульных республик». Для них необходимость федеративного устройства России обусловлена ее огромными размерами и множеством компактно проживающих на территории России самобытных народов. Сюда приплетается саморазоблачительный пример о самостоятельном статусе Польши и Финляндии в Российской Империи. В результате Польша и Финляндия в конце концов стали независимыми государствами. Этого же сценария расчленения ослабшей Империи добиваются современные сепаратисты-федералисты для «республик в составе Российской Федерации».

Этнополитическая доктрина ельцинизма первоначально складывалась на основе принципа «сбрасывания периферии» и выделения России из СССР как наиболее поддающегося демократическим реформам ядра. Затем произошло соединение демократической риторики с прежними риторическими штампами о дружбе и свободном развитии народов России.

Неизменность подходов к этнополитическим проблемам иллюстрируется тем фактом, что этнополитическая конструкция СССР была повторена в России: выделены «титульные» уделы, которые получили возможность строить систему управления по собственному усмотрению и иметь преимущества как в верхней палате парламента (представительство в Совете Федерации от территорий, а не от равного числа избирателей), так и в нижней (специальные избирательные округа для малочисленных субъектов Федерации). Советская этнополитическая доктрина была внедрена в госстроительство концепцией федерализма, некорректно трактующей Россию как «союз народов» или союз независимых субъектов («титульных наций»), федерирующихся в зависимости от своего желания. Доктрина о «советском народе» была заменена доктриной «многонационального народа», которому официальная риторика дала имя «россияне».

Особенностью условий для реализации прежних советских установок стало образование новой периферии вокруг Российской Федерации, претерпевающей стремительную дерусификацию. Уступив в своих границах несколько столетий истории, Россия обрекла западных славян на растворение в Западе, фактически позволив обратить вспять также и процесс русификации своих западных областей. Еще более удалившаяся славянская периферия и вовсе потеряла ощущение связи со своим цивилизационным центром. Русское пространство съежилось в самой России — вслед за сужением ареала распространения идеи славянского единства вокруг русских.

В этнополитической доктрине ельцинской эпохи были восстановлены принципы, которые официальная пропаганда советского времени не востребовала из наследия большевиков. С Ельциным большевизм был реализован в этнополитике более полно. Наиболее ярким проявлением этой преемственности была организация кампании борьбы с «русским фашизмом». Аналогичное проявление — вспыхнувшая было кампания в пользу необязательности русского языка в новой местной системе образования, вводимой под предлогом реализации принципа ненасилия и соблюдения прав на обучение на национальном языке. В бюрократическом новоязе это называлось «региональная компонента образования».

Основной чертой этнополитики ельцинизма был переход к рассмотрению русских как этноса (а не суперэтноса и не нации) — то есть, однородного племенного образования, отличающегося от прочих племен только своей численностью (последнее, правда, никогда не принималось во внимание). Новым явлением стала открытая консолидация этнических элит в борьбе за привилегии, образование «интернационалов» национальных меньшинств без участия русского народа (Миннац, Комитет ГД по делам национальностей, Ассамблея народов России и др.). Законодательство предоставило легальные возможности для этнического обособления, проводимого за счет бюджетных средств (система национально-культурных автономий).

Ельцинизм привел к болезненному обострению этнического самосознания и тяжелейшим межэтническим конфликтам, возникновению этнического паразитизма — набора необоснованных привилегий, которыми наделяются национальные меньшинства в сравнении с русским большинством; подавлению всех проявлений русскости, утрате образа страны, распаду власти и «верхов» общества на клановые группировки (в значительной степени имеющие этнический характер).

Подводя итог вековой мутации власти, мы видим, что в начале ХХ века самый страшный удар по русским нанесла революция 1917 г. — произошло истребление основных сословий русского народа, выделение «титульных наделов» другим народам, возникла ложная концепция «советского народа», исключение самого понятия «великоросс» из русского языка. Затем состоялось создание системы СССР, превратившей нерусские народы в нахлебников, разоряющих исконно русские пространства и изматывающих русское население своими претензиями на льготы и преимущества. Самую тяжелую ношу в войне 1941–1945 вынес русский народ, но его положение «дойной коровы» в послевоенный период не изменилось. Изменническая коммунистическая номенклатура в союзе с потерявшей всякую совесть коммунистической же интеллигенцией спровоцировали русский народ на участие в «демократической» революции 1991 года, обманув и обворовав его. Беловежские соглашения расчленили русскую нацию, разрушили единое государство и всю его социальную систему, отдали на разграбление национальное достояние русского народа, разрушили основы обороны и безопасности, образования, науки и культуры. На обломках прежнего государства русофобская власть создала множество этнократических режимов, охватив практически все русское пространство (исключая только Белоруссию). В Российской Федерации русофобия стала частью государственной политики, стимулирующей этносепаратизм, этношовинизм, расизм и государственное преследование русских общественных организаций. В Конституции 1993 года перечислены этнократии на территории РФ, а русский народ даже не упомянут. При этом выдуман термин «многонациональный народ», на основе которого начались массовые нарушения прав русских, включая проживающих в бывших союзных республиках. Русофобия была закреплена в Концепция национальной политики (1996), за которой последовало создание целой сети паразитических национально-культурных автономий. К 2000 году у русских уже не осталось того, что русофобская власть и этнократы могли бы у них отнять. И тогда власть впустила в Россию терроризм. Борьба с терроризмом лишь в течение года-полутора напоминала целенаправленную деятельность. С 2002 года терроризм в России не встречает серьезного сопротивления, а все прежние пороки русофобской политики были восстановлены в полной мере.

Рубеж ХХ и ХХI веков русские пересекли в тяжелейшем состоянии, сравнимом с годами татаро-монгольского ига. Помимо материального угнетения и изъятия у России огромной дани, подрывающей жизненные силы русских, сегодня существует еще и духовное угнетение — вытеснение из русской жизни всего, что делает русского человека русским. Русские — расчлененная нация: русских (великоросов) проживает 119 млн чел. — в Российской Федерации, 25,3 млн чел. — в «ближнем» и около 10 млн чел. — в «дальнем» зарубежье. Русские — репрессированная нация: большевики уничтожили ведущие русские сословия — национальную элиту; сталинский террор затронул более всего русское население; «демократическая революция» продолжила угнетение русского самосознания и позволила вести открыто русофобскую политику в органах власти и в СМИ. Русские — вымирающая нация: в последнее десятилетие численность русских в Российской Федерации сокращалась примерно на миллион в год. К 2010 году численность русского населения опустится ниже отметки в сто миллионов человек и составит примерно 90–95 млн. При этом доля русских в России снизится до 75 %.

Власть в России не приняла ни одного нормативного акта о защите прав русского населения, ни одного закона, в котором употреблялось бы слово «русский» по отношению к народу. Национальная политика отдана на откуп людям, не имеющим ничего общего с интересами российского государства и русского народа. Часть госструктур в течение многих лет были превращены в гнезда этницизма — Миннац, Совет Федерации, Федеральная миграционная служба и др. Российская власть с 1991 года последовательно игнорирует принцип равенства прав граждан и реализует принцип равенства прав народов, крайне невыгодный русскому большинству. Этнономенклатуры под прикрытием державной риторики Кремля продолжают экспроприировать русское национальное достояние. Власть отказывается от защиты русского языка под предлогом принципа «свободы слова», реально монополизированной людьми, нерусскими по культуре и по крови. Власть не защищает государственный статус русского языка, считает возможным навязывать русским изучение языков национальных меньшинств на территориях их компактного проживания (причем, навязывается не только двуязычие, но и многоязычие образования), оставляя русскому языку унизительный статус «макропосредника» в межэтническом общении. Власть допускает активное вмешательство извне во внутренние дела Российской Федерации и ее национальную политику со стороны США и других западных государств, навязывающих русским «общечеловеческие ценности», не приемлемые для нас ни с исторической, ни с морально-психологической, ни с религиозной точки зрения. Власть инициирует кампании против несуществующего «русского фашизма» и ведет информационную войну против патриотических организаций. Наконец, власть создает препятствия для воссоединения Русского мира (прежде всего Российской Федерации, Украины и Белоруссии) и стремится к депопуляции русского народа, вытеснению его мигрантами-инородцами с целью его полного уничтожения и захвата и распродажи его богатств, созданных трудами многих поколений.

Итогом сравнения этнополитических доктрин и стратегий отбора управляющих элит может служить таблица, приведенная ниже.

В Таблице намеренно опущен вариант государственности, который предполагает этнически гомогенное население. Данный вариант, во-первых, является предельным и идеально-абстрактным; во-вторых, реально в современных условиях возможным лишь в случае племенного дробления до уровня компактных поселений (что возможно еще Африке, но не в Европе). Дееспособное национальное государство можно считать вариантом империи, утратившей периферию, но сохранившей внутреннюю социально-этническую дифференциацию. В зависимости от политического выбора определяется тип этой дифференциации. Может не быть Империи, но может быть имперская нация.

В этой связи следует отбросить как негодные всякие замыслы о расовой гомогенизации России за счет отсечения от нее областей со смешанным населением или преимущественно заселенных инородцами. Это было бы предательством перед русским меньшинством на этих территориях, а также предательством наших предков, отбивавших и осваивавших эти земли. Напротив, проблемные территории следует превращать в объект интенсивной государственной этнополитики, которая обеспечивала бы лояльность этнических меньшинств и производила бы из инородцев граждан русского культурного выбора.

Сегодня мы видим, что замалчивание русского вопроса мешает формированию целостного и органичного образа нашей страны в мире. Попытка представить Россию пестрым одеялом местных культур, не объединенных никакой общей идеей и исторической традицией, опасна для судьбы российской государственности и самоопределения России. Не принижая роль иных культур и языков, в давние времена имевшие периоды могущества, мы должны признать, что сегодня Россия входит в мировую цивилизация преимущественно русским языком и русской культурой. Русская культура и русский язык для многих народных традиций является посредником, позволяющим получать доступ в мировую культурную сокровищницу.

Политика российского государства должна учитывать и уважать особую роль русского народа и Православия в создании исторической России, где «под сенью дружеских штыков» нашли себе приют и новое историческое существование десятки народов. Это не значит, что другие народы и другие верования никак не участвовали в деле российского государственного строительства. Россия извечно была страной диалога культур. Но все же ключевую роль здесь сыграли русские люди, а потому восстановление благополучия и достоинства русских — дело всех народов нашей страны.

В связи с этим, наряду с бережным отношением к языкам и культурам всех народов России, требуется особое внимание к защите русского языка от разного рода извращений (особенно в СМИ), русских культурных ценностей — от разбазаривания и опошления. Наряду с общими для России проблемами нужно признать, прежде всего, проблемы русского народонаселения, русскую демографическую катастрофу, поток русских беженцев и переселенцев из «ближнего зарубежья» и с Северного Кавказа. Упорное нежелание видеть русский компонент во всех этнополитических процессах, которое проявляется со стороны государственных чиновников, не может быть оправдано ничем. Оно сродни государственной измене. Напротив, возвращение русской проблематики в научный дискурс и тексты управленческих решений и законопроектов — основа для складывания здравой этнополитической доктрины современной России.

Ключевыми задачами русской этнополитики следует считать:

1. Воссоздание социокультурного ядра политической нации — русского самосознания, которым формируется образ страны и ее стратегические устремления в мире.

2. Восстановление демографического потенциала русского народа как государствообразующего.

3. Восстановление лояльности этноэлит к центральной власти, приобретающей черты русской национальной элиты.

При этом основные принципы этнополитики Российской Империи, имеющие сегодня для нас значение ясно сформулированной и проверенной в деле доктрины, могут быть дополнены следующими:

1. Принцип равенства прав граждан вместо иллюзорного принципа равенства прав народов (формирование многонародной нации с единым культурным стандартом на основе достижений русско-православной цивилизации).

2. Принцип национальной иерархии: государствообразующая русская нация (состоит из множества русских этносов: великороссы, малороссы, белорусы и др.) и национальные меньшинства, защищаемые в соответствии с нормами международного права, но без формирования политической субъектности. Первая группа составляет около 90 % населения страны, что отражает ее мононациональный (а не многонациональный) характер.

3. Принцип деэтнизации политики: Россия — родная земля для всех российских народов, граждане политически равны вне зависимости от этнической принадлежности. Следствие: ликвидация «титульных» субъектов Федерации, введение принципа равного представительства в парламенте от равного числа граждан, запрет на политические организации, формируемые по этническому принципу или выступающие от имени этносов и за их политические права (монополия государства на этнополитику). Любая попытка выведения этнической проблематики на общегосударственный уровень или соединения ее с проблемами управления территорий должна жестко пресекаться. Преступления, совершаемые группами, составленными по принципу этнического единства, должны быть признаны особо опасными.

4. Ограничение поддержки местных этнических традиций только случаями, когда той или иной этнической группе грозит полное исчезновение. Тогда должны создаваться этнографические парки — своеобразные резервации, хранящие генофонд российских народов. Во всех прочих случаях местные традиции должны рассматриваться исключительно как забота местных общественных образований.

Главная задача национальной политики России — это снова сделать Россию русской страной. Только тогда межэтническая конфликтность может быть усмирена, только тогда будет возможно сотворчество малых народов под сенью русской культуры, русской исторической традиции.

Русское расовое самосознание

Расовое самосознание в наибольшей мере проявляется в брачных ориентациях населения и в определении причин политической конфликтности. Любовь и ненависть — вот определяющие критерии расового инстинкта. То и другое изучается социологами, стремящимися раскрыть причины поведенческих реакций на наиболее острые события частной и общественной жизни.

Русские — большой исторический народ. Он имеет свое расовое ядро, расовую периферию и различные уровни расовых позиций при выборе супружеской пары, когда речь идет о создании брачного союза с близкородственными или неродственными этносами. Как большой народ русские негомогенны по своему этническому происхождению. В России «рафинированные» русские («чисто русские» — кто относит себя к русским и имеет русских родителей и русских дедушек и бабушек) составляют 57,7 %. Относящие себя к русским, но имеющие среди родителей или дедушек и бабушек лиц других национальностей, составляют 29,1 %. Русские, имеющие русских родителей, но не знающие национальности бабушек и дедушек составляют 13,2 %. Среди нерусских жителей России этот процент ниже — 8,0 %. В отношении расово близкого происхождения из трети тех русских, кто говорит об иной национальности родителей или дедушек и бабушек, следует убрать 90 % русских, поскольку их предки были белорусами, украинцами, прибалтами, южными или западными славянами. Таким образом, расово идентичные (восточно-европейские) корни присутствуют у 84 % русских. На родство с отдаленными расовыми группами приходится надежно не более 2–3%. Не знающие точно национальности своих предков (13 %), по большей части также являются русскими, подтверждая это также и своей брачной стратегией — предпочитая заключать браки с русскими.

У русских неопределенность этнического происхождения предков (дедушек и бабушек) очень высока на Дальнем Востоке (30 %), в Поволжье (17 %), на Урале (16,6 %), Восточной Сибири (15,9 %) и на Северо-Западе (13,5 %), в Волго-Вятском районе (13,3 %). Более точное представление о своем происхождении русские имеют на Северном Кавказе (7,3 %), на Европейском Севере (7,7 %), и в Центре страны (11,4 %). Неосведомленность об этническом происхождении предков у нерусских выше, чем в среднем по совокупности данных в таких регионах: Дальний Восток (11,8 %), Урал (11,4 %) и Центрально-Черноземный район (10,0 %), Калининградская область (12,5 %). Как русские, так и нерусские на Дальнем Востоке и на Урале наиболее не осведомлены относительно собственного этнического происхождения. А в Центре и на Северном Кавказе высокая определенность этнического происхождения у русских противостоит большей неопределенности этнического происхождения у нерусского населения. И, наоборот, в Поволжье, в Восточной Сибири, в Волго-Вятском и Северо-Западном регионах страны, где русские отличаются высокой неопределенностью этнического происхождения, нерусские имеют самые низкие доли не знающих происхождения своих бабушек и дедушек. В сельской местности наименее осведомлены о своем этническом происхождении как русские (16,2 %), так и нерусские (8,6 %). Лучше всего знают об этническом происхождении своих предков жители небольших городов (7,6 и 3,2 % соответственно). Русские москвичи неплохо знают своих предков (около 90 %) и по этому параметру не уступают нерусским.

Наивысшая информированность о национальности предков свойственна самой молодой группе русских респондентов, которые имеют еще живых дедушек и бабушек. В возрасте до 20 лет лишь 6,1 % русских не знают их национальности. Среди нерусских такого возраста практически все осведомлены о национальности своих предков. Поколение русских, родившееся с середины 50-х до середины 70-х годов, характеризуется наименьшей определенностью этнического происхождения. Среди нерусских респондентов выделяется группа родившихся с середины 30-х до середины 40-х годов, чья неосведомленность о национальности предков в 1,8 раза превышает не только подобные показатели у других групп нерусского населения, но и степень неосведомленности всех групп русских респондентов. Слабая осведомленность о национальности предков у группы респондентов среднего возраста вызваны масштабными миграционными процессами 50-70-х годов и массированной пропагандой интернационализма.

Из русских, знающих свое этническое происхождение вплоть до дедушек и бабушек «рафинированные» русские составляют 66,5 %, «нерафинированные» — 33,5 %. Среди «нерафинированных» русских есть те, кто считает себя русским, имея обоих нерусских родителей. Таких оказалось 0,5 % от общего числа всех русских и 1,7 % от «нерафинированных» русских. Примерно 450 тысяч человек, определяющих себя как русские, имеют заведомо нерусское происхождение. Разрешение этого противоречия лежит в двух неравных по вероятности событиях: когда «рафинированность» нерусскости родителей под вопросом, и они оказываются расово близкими русским (белорусами, украинцами и т. д.); когда этническое происхождение оказывается непрестижным (для малых народов). Первая группа превосходит вторую многократно. В этом смысле расовая идентичность оказывается более надежной, чем этническая.

Между предвоенными переписями (с 1926 по 1937 гг.) число русских выросло на 16,1 %, число евреев всего на 1,5 %, число украинцев и мордвы сократилось соответственно на 15 % и 7 %. Оценочно 7–9 млн записались русскими, имея основания для иной этнической самоидентификации. Большинство из них, правда, были расово близкими для русских. Обратный процесс сегодня происходит в отделившихся от России республиках, а также среди малых народов, которые возвращаются к традиционной идентичности по своим предкам.

«Нерафинированными» являются треть русских. «Нерафинированность» нерусских в России оказывается значительно выше и составляет 52,3 %. Только на Дальнем Востоке и в Поволжье русские этнически более смешанны, чем нерусские.

Доля этнического смешения (%)

Районы ________________  Русские - Нерусские

1. Дальний Восток                 78,6 - 53,3

2. Центрально-Черноземный  44,4 - 88,8

3. Северный Кавказ               43,8 - 58,5

4. Западная Сибирь               41,2 - 56,0

5. Калининградская область  41,1 - 57,1

6. Северо-Запад                    36,4 - 72,7

7. Москва                             36,3 - 43,5

8. Восточная Сибирь             34,5 - 52,4

9. Поволжье                         34,0 - 31,1

10. Урал                               25,2 - 35,5

11. Волго-Вятский                 21,8 - 88,8

12. Центр                              20,2 - 72,0

13. Север                              15,0 - 69,2

К сожалению, приведенные данные не могут быть пересчитаны с точки зрения расовой смешанности русских с расово удаленными от восточно-европейского типа группами. Тем не менее, приведенные данные указывают на чрезвычайно интенсивную ассимиляцию русскими всех нерусских, включая также расово близкие группы.

Молодые люди до 20 лет, наряду с наиболее полной осведомленностью о национальности своих предков, оказываются также и наименее «рафинированными». Только 45 % русских и всего 13 % нерусских этой возрастной группы (без учета лиц с неопределенной идентичностью предков) отличаются этнической «чистотой». Большая этническая чистота свойственна лицам старших возрастов, родившимся ранее середины 50-х годов. Как у русских, так и у нерусских доля «нерафинированных» респондентов в старших возрастных группах ниже, чем в среднем по группам.

Доля «нерафинированных» (этнически смешанных) респондентов в разных возрастных группах.(%)

Возраст ____ Русские - Нерусские

До 20 лет       54,8 - 87,5

21-30 лет        37,8 - 54,4

31-40 лет        37,0 - 62,8

41-50 лет        24,7 - 43,3

51-60 лет        30,7 - 44,8

Старше 60 лет 35,2 - 43,1

Приведенные данные также не могут быть пересчитаны с целью выявления уровня смешения с расово инородными группами, но в любом случае мы видим мощнейшее смешение нерусских, фактически — их поглощение русскими. «Нерафинированные» русские на самом деле в подавляющем большинстве «рафинированные» восточно-европейцы. Последнее обстоятельство подтверждается исследованием национальности родителей, по которой «рафинированность» русских беспрецедентна. Из всех русских респондентов, родившихся в смешанных браках и идентифицированных по национальности одного из родителей (их 9 %), подавляющее большинство имеет прямое родство с группой восточно-славянских народов. Почти 2/3 «нерафинированных» русских респондентов сохраняют восточно-славянское происхождение, а вместе с прибалтами и южными и западными славянами расовая «рафинированность» русских составляет почти 98 %.

Доля расово удаленных народов в расово разнородных браков у русских:

Народы Поволжья      1,16 %

Южная группа народы 0,46 %

Прочие                      0,72 %

Всего                        2,34 %

К группе народов Поволжья в данном случае отнесены татары, чуваши, башкиры, калмыки, мордва, удмурты, марийцы. Южная группа включает титульные национальности государств Закавказья, Центральной Азии, а также наиболее крупные национальности республик Северного Кавказа. Все остальные отнесены к группе прочих. Не забудем участь неточность данных по нардам Поволжья, которые сильно обрусели и в расовом отношении могут совершенно не отличаться от русских. Таким образом, общая доля расово разнородных браков может уменьшиться до уровня ниже 2 %.

25 % нерусских были рождены в смешанных браках, из которых 3/4 заключены с одним из родителей русской национальности. В смешанных браках дети предпочитают русскую идентичность. Причем идентификация по отцу заметно интенсивнее, чем по матери. И только южные народы при русском отцовстве предпочитают несколько чаще нерусскую идентичность. Все домыслы о мощном доминировании южных мужчин в сравнении с мужчинами-славянами оказываются на деле не соответствующими действительности.

Частота выбора русской национальности респондентами, родившимися в смешанных семьях по этническим группам (%).

Группы    _________    отец русский - мать русская - Всего

Восточно-Славянская      91,5  - 62,5 - 76,3

Западно-Прибалтийская  66,6  - 45,0 - 55,3

Народы Поволжья          80,0  - 43,3 - 61,6

Южная                           40,0  - 33,3 - 34,5

Прочие                          88,8  - 83,3 - 85,2

Итого                            84,6 - 56,1 - 68,8

К восточно-славянской группе в данном случае были отнесены украинцы, белорусы. Западно-Прибалтийская группа объединяет немцев, латышей, литовцев, эстонцев, поляков, болгар, молдаван, греков. К «прочим» относятся малые этнические группы и некоренные для России народы.

Только 6,2 % русских вступили в межэтнический брак (Эту долю следует уменьшить в 3–4 раза, если речь идет об инорасовых браках). Среди нерусских респондентов более половины имеют этнически смешанные семьи. Это показывает, что ассимиляция нерусских народов в ближайшее время будет продолжаться самыми высокими темпами.

Русские, имеющие в своем происхождении со стороны предков или родителей брачные связи с другими этническими группами, вступают в иноэтнический брак в 3 раза чаще, чем русские, два поколения которых брачные отношения строили на моноэтнической основе. Но при этом все же предпочитают близкорасовые связи.

Доля иноэтнических браков у русских и нерусских респондентов (%).

___________________ Русские - Нерусские

«Рафинированные»      4,4  - 41,5

«Нерафинированные» 12,9 - 60,2

«Неопределенные»       —  -  53,8

Всего                         6,2 -  51,0

У нерусских респондентов, имеющих супругов иной национальности, в подавляющем большинстве случаев брак заключен с представителем русской национальности. В группе как «рафинированных», так и «нерафинированных» нерусских респондентов, среди смешанных браков доля брачных союзов с русским этносом составляет 90 % случаев, а среди этнически неопределенных по предкам нерусских все 100 %. Если нерусские вступали в межэтнический брак, то свыше 90 % таких браков заключались с русскими. В наибольшей мере в брак русский этнос вступает с восточно-славянской группой — 44,8 %. Браки русских с народами Поволжья в 2 раза реже, а с представителями южной группы в 4 раза реже.

Русские одинаково вступают в смешанные браки с лицами восточно-славянской группы независимо от собственной этнической чистоты. Однако, «рафинированные» русские отличаются от «нерафинированных» тем, что в 80 % случаев они вступают в браки с явно российскими национальностями: восточно-славянская группа и группа народов Поволжья. «Нерафинированные» русские в своих брачных связях более разнообразны. Они вслед за восточно-славянской группой с одинаковой интенсивностью вступают в браки с представителями группы народов Поволжья, южной и западно-прибалтийской группами.

Женщины легче, чем мужчины вступают в межэтнический брак. Причем, русские женщины в 10 раз чаще, чем русские мужчины вступают в межэтнический брак с представителями национальностей южной группы. Пусть число таких браков незначительно, но это явная аномалия, поскольку в прочих случаях распределение супругов по этническим группам носит почти паритетный характер. Отметим, что это аномалия, которая слабо сказывается на русском этносе, но явно демонстрирует стремление мужской части кавказцев и азиатов к ассимиляции в русскость и пренебрежение к бракам с женщинами своей расовой группы.

Сравнение брачной стратегии поколений детей и родителей демонстрирует русификацию России. Только народы Поволжья (сильно русифицированные) несколько повысили свою долю в поколении родителей. Русские однозначно ориентированы на мононациональный брак, а монорасовый брак у русских составляет более 97 %.

Этническая структура браков русских родителей и детей (%)

____________________ в браках родителей - в браках респондентов

Русские                             90,0 - 93,8

Восточно-Славянская           6,5 -   2,8

Народы Поволжья                0,9 -  1,5

Западно-Прибалтийская        1,2 -  0,5

Южная                                 0,7 -  0,8

Прочие                                0,7 -  0,6

Итого                              100,0 - 100,0

Этнический баланс дает русским при вкладе 6 % от своей численности в смешанные браки 9 % детей с русской идентичностью. Причем смешанные браки заключаются преимущественно «нерафинированными» русскими. Нерусские почти половину браков заключают с русскими. При этом в смешанных браках русскую идентичность выбирает лишь меньше трети потомства, а всего от вклада в 45–50 % браков в метисацию нерусские получают только 18 % детей, идентифицированных как нерусские. Получается, что русские за одно поколение численно прирастают на 3 % от смешанных браков. Расовый баланс для восточных славян России еще более стабилен. Они вкладывают в межрасовые браки менее 2 % своей численности, поглощая до 50 % всех браков нерусских, то есть, ассимилируя их с «периодом полураспада» в одно поколение. При этом расовая периферия (метисный слой «нерафинированных» восточных славян) ничтожен и практически не прирастает. У нерусских же «рафинированное» ядро ничтожно мало и составляет малую часть от общей численности этноса. Россия в расовом отношении становится исключительно однородным государством.

Расовое самосознание русских неизбежно политизируется. Это происходит в ответ на расистскую русофобию — политику унижения и физического уничтожения русских, которая проводится альянсом высшей российской власти и этническими экстремистскими группировками в ряде национальных республик и диаспор.

Русский вопрос в России носит политический характер не потому, что русские больше, чем другие народы хотят бороться за власть, за представительство во власти своих интересов. Политизация русского вопроса связана с тем, что подавление русских ведется именно политическими методами. Мы видим, что ныне Россия обустраивается не для русских. Более того, у нас на глазах решается стратегическая задача — у русских отнимают подрастающее поколение, калеча его сознание гнусными извращениями, демонстрируемыми по телевидению и в массовых изданиях, распространяемыми через компьютерные сети и игры. И это целенаправленная политика, в которой и после ухода Ельцина с поста президента ничего не изменилось.

В российской политике реализована парадоксальная ситуация, когда в преимущественно русской (мононациональной) стране власти надо объяснять, что такое «русский» и что такое «русские проблемы». Это означает, что власть лишена таких элементарных представлений, без которых никакой диалог с обществом вообще не возможен. Вместо него возникают разнообразные имитации. Это также связано с существованием могущественной политической корпорации, для которой активизация русского фактора в России означает уход в небытие. Именно поэтому вопрос об изменении Конституции и внесении в нее положения об особой роли русских в образовании и поддержании российского государственности даже не поднимается.

Политики пасуют перед русским вопросом, потому что он требует масштабных перемен и в национальной политике, застывшей со времен большевиков, и в политической системе, и в экономической политике (олигархов нельзя отнести не только к русскому роду, но и к российской-русской нации), и в направлении научных исследований (академическая и прикладная наука предпочитает не заниматься проблемами русских).

Все еще сильны старые социальные и либеральные мифы, которые выбили у русских способность говорить о своих проблемах. Исследования в фокус-группах показывают, что любая социально значимая тема у русских постоянно скатывается к произнесению газетных штампов советского и постсоветского периода.

Огромное влияние на русских оказывает «левая» идея, в которую уже мало кто верит. От этой идеи остаются стандартные умозаключения, вбитые в сознание стареющих и слабо образованных «левых» патриотов. Интернационализм связан у «левых» с воспоминаниями о мощной державе СССР. Если «левые» и касаются этнических проблем, то сразу же отрицают вопрос «крови» на том основании, что сами русские смешивают в себе множество «кровей». Первым оказывается не вопрос «крови», а вопрос «почвы». Мол, русские должны быть хозяевами в России, а латыши — в Латвии.

Наблюдается сочетание русской ориентации с интернационалистской бережностью к другим национальностям и мигрантам-инородцам, пренебрегающей «своим». Старый советский штамп о «дружбе народов» подкрепляется повторяемым на все лады абсурдом о «многонациональном государстве». Характерной особенностью «левого» электората, пропитанного советской ностальгией, является понимание национального вопроса не как русского. «Левые» и старшее поколение оказываются склонными к тому, чтобы говорить не о русских, а об общероссийских проблемах, не выделяя русских в особую категорию.

Единственное, что в состоянии понять «левые» — нерусскость стоящей над ними власти и давящей на них системы средств массовой информации. Людей раздражает пассивная позиция государства, которое их не защищает. Отсутствие защиты русских относится к общей несостоятельности государства. Но протест «левых» против власти пассивен — они питают надежды, что кто-то будет решать их проблемы уже потому, что эти проблемы очевидны. Для них очевидна демографическая проблема русских, значит, как они полагают, в правительстве должны ее решать.

Отчасти «русский вопрос» осознается по информации о нарушении прав русских в соседних странах и по потокам беженцев оттуда. Многие чувствуют неуважение к русским людям со стороны нерусских мигрантов, не способных вести себя скромно в русской стране и захватывающих власть в традиционно русских городах.

«Левые» воспринимают «русский вопрос» через социальное унижение и распад государства. Национальный вопрос их одновременно притягивает и пугает. Необходимо национальное государство, национальный строй, который бы защищал нас от унижений и вымирания — это убеждение с большим трудом пробивается в сознание сквозь «левые» напластования.

В более моложавой среде недообразованцев, оказалось, невозможным выделить какую-либо устойчивую позицию по «русскому вопросу». Ни одна идея не могла встретить очевидного позитива — всегда находились возражения. Лозунг «Россия для русских» отвергался, его смягчение — тоже, затем отвергалось также и собственное отрицание, которое обнаруживалось у интервьюера, но не у самих себя. Высшее образование в сочетании с невежеством во всем, что находится за пределами узкой специализации, как оказалось, формирует из русского человека совершенно аморфную личность, привыкшую брюзжать и ерничать. О том же свидетельствуют форумы в системе Интернет, где публика, полагающая себя патриотичной, изгаляется над русскими патриотическими организациями, а здравая дискуссия практически никогда не возникает.

Обе формы деградации национального сознания встречаются, как это ни странно, прежде всего, вне крупных городов. Село перестало быть надеждой русского возрождения. Напротив, крупный город в России стал источником русского мировоззрения, которое выковывается в противоборстве с либеральной и советской идеологической догматикой. Несмотря на всякого рода третирование, русские националисты в крупных городах уже соединились в устойчивую группу, где сложилось отчетливое понимание тяжкого недуга русского духа и необходимости взять на себя роль защитника русского народа, пребывающего в тяжелом состоянии. В целом же русская ориентация присутствует в значительном слое населения, отражаясь наиболее ярко в протесте против наплыва нерусских мигрантов, который консолидирует нацию не хуже, чем борьба за права на природные ресурсы и антиолигархические настроения.

Российская Федерация сегодня не приспособлена для жизни русских людей. Нынешнее государство не для русских. Поэтому русское национальное самосознание политизируется и выдвигает лозунг «Россия для русских». То есть, прежде всего — для русских, а потом — для всех остальных. Причем «все остальные» обязаны учитывать, что Россия исторически — русское государство. А потому, чтобы выжить, оно должно быть прежде всего для русских. Именно русское большинство должно почувствовать, что государство для него не чужое, власть — не чужая.

Приведенные данные свидетельствуют, что русская национальная идея более всего ясна населению в конкретных предложениях. «Россия как страна русских» — это понятно и поддерживается. А вот антимиграционные настроения или православные позиции принимаются только походом с другими установками.

Социологические опросы говорят о том, что «русские национальные ценности» русским понятны менее всего. За таким пониманием 10 % респондентов. Партийное позиционирование с привлечением православных ценностей дает немногим больше — 12 %. Людям более понятно, что такое «русские интересы» (36 %) и еще понятнее, что главный интерес — это Россия (43 %). Националистическая риторика актуализирует русское национальное самосознание преимущественно в форме обращения к русским по поводу судьбы России.

В целом русское массовое самосознание начала остается достаточно смутным и с трудом находит себя в политических схватках. В особенности эта смутность проявилась в рассуждениях русских людей, случайно собранных в фокус-группы. Оказалось, что русские в простонародной массе вообще не в состоянии обсуждать свои проблемы и все время возвращаются к забитой в сознание риторике советского времени, зацикливаясь на темах, связанных с наплывом мигрантов и несправедливым перераспределением материальных благ.

Мы, русские должны видеть, что вопрос о возрождении России через экономику (или в простонародной интерпретации — через возврат социальных благ) не решается. Путь в экономику (на уровень, где действительно принимаются государствообразующие решения) русским закрыт. Остается единственный путь — политическая организация в русской политической партии, главная идея которой должна состоять не в борьбе за власть, а в спасении русских от геноцида. И это самая жизненная для нас идея, которая вынуждает пренебречь всеми другими ценностями и целями, текущими конъюнктурными соображениями и компромиссами. Любое эволюционное развитие в рамках действующих на сегодня политических и экономических стратегий предопределяют гибель русского народа. Пока в Росси не будет русской власти (пусть даже в условиях самого жестокого диктаторского режима), русское будущее не обеспечено.

Частота ответов на вопрос «Как Вы считаете, следует ли ограничить проживание на территории России…?» (в % к числу опрошенных)

[ИА МИК, Тема дня, 02 марта 2006]

Распределение негативного отношения опрошенных к соседству и к браку с приезжими в зависимости от уровня образования опрошенных (в % к числу опрошенных)

[ИА МИК, Тема дня, 02 марта 2006]

Лозунг «Россия для русских» поддерживает более 50 % населения во всех статусных группах. Только в группе с высшим статусом его оценивают как фашистский заметно больше — 28 % (в сравнении с 18 % в среднем), что прямо связано с большей концентрацией в ней инородцев и либералов, поживившихся на приватизации. Общественный консенсус во всех статусных группах требует ограничений на въезд в Россию инородцев, упрощения процедур их высылки и преференций для русских при назначении на руководящие должности. (Наши против не наших: национальный парадокс. ИА МИК, Тема дня, 02 марта 2006.) Тем не менее, протест против миграционного потопа пассивен, не переходит в политические формы. Не выделяется ведущий слой, отражающий интерес сохранения русской идентичности — в ответах об отношении к инородцам практически нет дифференциации по социальному статусу, возрасту, размеру поселения и т. д. Отношение к инородцам сплошь негативное — без внятного различения своих и чужих, родственников и врагов.

Положение русских в Российской Федерации обусловлено вовсе не нашей слабостью или вялостью, неспособностью защитить себя. Просто для русских признать чужим государство с именем «Россия» крайне тяжело. Русские не кинулись грабить свою родину, когда коммунисты бросили наши богатства на произвол судьбы, на поживу авантюристам. И сегодня русским приходится буквально переламывать себя, чтобы отделить Россию чиновников-либералов от образа исторической России.

Россия расовым инстинктом русского народа стремительно русифицируется, но власть, стоящая над русскими остается чужой, ориентированной на уничтожение русских, а вместе с ними — и России. Русские стремительно и ненасильственно ассимилируют другие народы, но перед ними стоит задача еще более стремительно ассимилировать власть, изгнать из власти заведомых чужаков. Политическая воля должна прийти в соответствии с расовым инстинктом.

Чтобы вновь стать нацией, русским надо отвергнуть второстепенные ценности, которые всегда будут трактоваться не в нашу пользу — ценности демократии, свободы, социальной защищенности, абстрактной справедливости, правового государства, разделения властей и т. п. К любому доводу мы должны прибавлять слово «русский». Если демократия, то русская. Не просто «право», а «русское право». Не солидарность трудящихся, а русская солидарность. И так далее.

Всюду видеть русские интересы и не обсуждать никаких других — вот способ обеспечить в будущем обустройство России для русских. О русской отзывчивости и всемирности мы, конечно, должны вспомнить. Но не раньше, чем будут обеспечены условия выживания русского народа.

Русский крест

Небывалый демографический коллапс начала 90-х годов произошел в России не вдруг. Он представляет собой провал, затягивающую в небытие воронку, развитие которой было подготовлено предшествующими годами нашей истории. Очень важно определить, где главный корень беды. Многие демографы утверждают, что он в «сверхсмертности», «шоке смертности», испытанном населением России в 1992–1995 годах и в не менее острой форме действующем до сих пор. Значение этой сверхсмертности, особенно касающейся мужского населения России, действительно очень велико. Однако если обратиться к динамике рождаемости и смертности за последние полвека, то выявляются иные акценты. Срыв традиционных механизмов воспроизводства нации состоялся в период хрущевской «оттепели», когда новые стандарты жизни резко снизили рождаемость. Либерализация — вот главная причина, заложившая основы демографической катастрофы. Алкоголизация страны, моральная допустимость абортов, новое наступление на Церковь, размывание духовных основ общества, меркантилизм, фантастические проекты построения коммунизма, включение в гонку вооружений и т. д. Все это приобрело новое звучание в период перестройки и выразилось в концентрированной форме в подлом рекламном клише: бери от жизни все.

После 1987 года рождаемость вдруг за 6 лет стремительно обвалилась — почти в два раза. Это лихолетье «перестройки» и первых лет «рыночных» реформ. После 2000 года рождаемость начала расти, но вместе с ростом смертности. В 2001 году Президент России в своем послании Федеральному Собрании заявил тему демографии как основную. Катастрофа была обнаружена. Но демографические потери за пятилетку после обнаружения катастрофы равны потерям за пятилетку до того. Следовательно, власть либо вообще ничего не делала, либо делала что-то не то.

Демографические потери России — «Русский крест»

Мы несем свой исторический крест — страдания, которые соединяют русскую нацию в единое целое и приводят ее к победам. Зная боль утрат, мы знаем и восторг подвига, триумф исторического успеха. Наши беды — следствие наших успехов, которые нам простят только если мы сочтем свою миссию слишком тяжкой и бросим крест, возложенный на нас.

Сегодня, наш крест лежит у дороги, по которой в небытие тянутся миллионы наших современников, забывших смысл жизни и память предков. Они уходят с позором — под улюлюканье подлой своры русофобов, заклятых врагов России. И лишь немногие взывают к долгу: мы должны нести свой крест! Чтобы на нас не поставила крест неумолимая история.

«Русский крест» — это факт русской демографической катастрофы, когда взлет смертности сошелся в одной точке с обрушением рождаемости. Две зыбкие кривые пересеклись, символически обозначив отступничество нынешних русских поколений от самого простого, чем они обязаны своей земной жизни — деторождения и заботы о телесном здоровье.

Таблица. Рождаемость, смертность и убыль населения России

Разговоры о демографической катастрофе уже многие годы остаются у нас только разговорами. Власть, враждебная всему русскому, разумеется, не может озаботиться воспроизводством русских поколений. Ею могут озаботиться русские — прежде всего те, кто чает свержения этой власти и замены ее теми, кто готов будет голову положить — лишь бы остановить процесс вымирания России.

Данные научных исследований говорят о том, что 2009–2010 годы — это так называемая «точка невозврата», после которой происходят необратимые процессы, демографический коллапс. Прохождение этой «точки» означает развал Российской Федерации и российской нации, остановить который не будет ни средств, ни сил. Сохранение нынешних тенденций и нынешнего отношения власти к демографическим проблемам означает, что за «точкой невозврата» неизбежно наступит 2015 год, который можно будет считать годом смерти российской нации. Такое мрачное предсказание связано с тем, что к этому моменту ожидается двукратное уменьшение количества рождений даже в сравнении с тем невысоким (мягко говоря) уровнем, который мы имеем сегодня. К этому моменту одновременно станут действовать два взаимосвязанных фактора — привычка к низкой рождаемости (преимущественно однодетные семьи) и уменьшение (по причине ранее состоявшегося уменьшения рождаемости) количества тех, кто способен рожать по возрасту и здоровью.

Численность мигрантов, которые способны переехать в Россию в ближайшие десять лет и готовы адаптироваться к российской социокультурной среде, не превышает четырех-пяти миллионов человек. Примерно столько переселилось в Россию за предшествующее десятилетие. Но это не остановило катастрофу. Более того, адаптация и ассимиляция этих переселенцев отнимет огромные средства и обнажит традиционную территорию расселения русского народа, которая таким образом останется навсегда вне России. Если же следовать замыслам Кремля, то неизбежна «китаизация» России — переселение на наши земли десятков миллионов тех, кто не хочет и не может жить в России по-русски и будет расчленять наши пространства на инородческие анклавы, вымывая из них все историческое наследие, все русское, все истинно российское. Это не просто план отступления. Это план предательства исторической России и попытка продлить существование коррумпированной бюрократии за счет массового завоза иностранных рабов, которые через одно-два поколения станут хозяевами в России.

Чтобы преодолеть демографическую катастрофу, необходимы кардинальные изменения в мировоззрении — такие, которые возможны только у человека, обладающего высоким духовным потенциалом. Только одухотворенный, верующий человек знает, что есть ценности за пределами его физического существования. Только такой человек может признать химерой либеральное мировоззрение, которым нас потчуют по крайней мере последние 15 лет. Перед лицом демографической катастрофы и реальной возможности крушения России в ближайшие годы сильные духом должны отбросить все эти химеры — все, что мешает воспроизводству нации. И напротив, все, что когда-либо имело позитивное влияние на развитие нации, должно вернуться в нашу жизнь.

Русское сопротивление вымиранию непременно будет выдвигать политических активистов, облик и идеи которых будут составлять для врагов России «образ врага». Придется привыкнуть к тому, что враги России и нравственные калеки будут навешивать на лидеров русского сопротивления самые гнусные ярлыки. Не желая возрождения России, они буду называть всех, кто ради этого возрождения готов пойти на самые радикальные меры, фашистами. Мы не должны обращать на это внимание — лишь фиксировать, откуда и от кого идет этот навет. И знать, что этот навет — от самых отъявленных врагов нашего Отечества.

Мы должны перестать бояться и обязаны проявить беспредельную решимость и готовность к самым радикальным средствам преодоления демографической катастрофы. Потому что научное знание дает нам прямое задание на духовный подвиг в защиту Родины.

В плане философского осмысления ситуации можно переиначить известный принцип и сказать, что наше сознание должно определиться нашим знанием о небытии (небытие определяет сознание), о том, что нация может скончаться в самое ближайшее время, и мы сможем увидеть конец русской истории, оставив детей и внуков на руинах России. Если не добьемся в самое ближайшее время решительных изменений во власти.

Что делать? Прежде всего, изменить принципы жизни — от государственной до частной и повседневной.

Необходимо объявить продолжение рода человеческого на русском историческом пространстве самым высочайшим смыслом бытия каждой семьи и каждого человека. Это не только политическая декларация, но и задание на личный пример. Ведущие силы русского общества должны продемонстрировать повседневным поведением пример воли к жизни, воли продлить собственный род до конца времен. Это возможно только при здоровом духе и здоровом теле. Духовный и телесный аспект личной жизни — важнейшие элементы этики патриота России.

Ориентируясь на прагматический выбор демографической политики, мы должны понять, что наш расчет не может опираться на поддержку многодетных семей, которых очень мало. Главная задача — стимулирование граждан к рождению как правило не только второго, но и третьего ребенка. И только когда демографический кризис будет в основном преодолен, можно рассчитывать на стимулирование многодетности. Сегодня же нам необходимы семьи с двумя и тремя детьми. Причем там, где демографический кризис наиболее жесток — прежде всего, в русских областях и среди оседлого населения, сформировавшего гражданскую общину конкретного поселения.

Задача патриотов России — воссоздание этнодемографического и культурно-религиозного баланса на территории России. Это означает сохранение традиционного для России «лица» — антропологических характеристик, делающих Россию культурно и физиономически узнаваемой цивилизацией. Отсюда — требование принципиально иного подхода к миграционным процессам, в сравнении с тем подходом, который демонстрирует нынешняя власть. Иначе в стране с названием «Россия» будут жить другие народы, для которых наша культура, наша вера, наша историческая гордость, наши герои и подвижники — ничто, всего лишь музейная пыль. И мы превратимся из национального большинства в третируемое меньшинство, умирающую колонию аборигенов.

Традиция должна быть своеобразной заменой утраченного и упущенного биологического инстинкта, основой жизни нации, потому что именно в традиции заложены те социальные технологии, которые позволяли России развиваться, быть вторым по численности населения государством после Китая, могучей Империей, имевшей самые высокие темпы хозяйственного развития. Подрыв традиции, попытка искусственного формирования новой системы ценностей дорого обошлись нашему государству. Именно забвение традиции является главной причиной демографической катастрофы.

Наша задача переломить ситуацию и перейти к нормальному воспроизводству нации. Экономическая политика и социальная политика должны рассматриваться как средство для воспроизводства нации. Не по ВВП, а по количеству здоровых детей мы должны оценивать деятельность правительства. Тот, кто будет оценивать ее по ВВП, будет обманут лживой статистикой, а цена ошибки чрезвычайно велика.

У нас нет времени на длительное воспитание добропорядочного чиновника и традиционных семейных ценностей. Времени остались годы, а для воспитания нужны десятилетия. Поэтому мощные карательные меры должны возникнуть немедленно — как только мы будем в силах их реализовать. Это, прежде всего, меры против абортов, которые убивают миллионы наших не родившихся соотечественников. Речь не о том, чтобы немедленно запретить все аборты. Мы можем сразу запретить пропаганду абортов в средствах массовой информации (а она ведется самым беспардонным образом). Мы можем под угрозой уголовного преследования запретить склонение к абортам в медицинских учреждениях, а это сегодня уже широкомасштабный бизнес. Мы можем в перспективе (но в очень близкой перспективе), запретить аборты без медицинских причин и ценить жизнь не от рождения, а от зарождения.

Мы должны ввести в наше законодательство цензуру. Не надо бояться этого слова. При цензуре развивалась великая русская литература. Без цензуры — только беспринципность и бесстыдство нынешних средств массовой информации, порнографии, культа насилия. Цензура должна сказать: ничего против семьи, ничего против детей, ничего против здорового образа жизни, ничего против традиции! Если это не будет сделано немедленно, нация будет разрушена. Перед опасностью для выживания нации мы должны отбросить все идеологические химеры либерализма, которые нам навязаны.

Немедленных решений требует прекращение алкоголизации страны. В очень недалекой перспективе нам нужен режим, близкий к «сухому закону». Ограничение и уничтожение любой рекламы алкогольсодержащих продуктов. Разнообразные запреты на места и условия употребления спиртных напитков. Резкое ограничение производства и импорта спирта и спиртосодержащих веществ — до среднедушевой нормы, принятой за условно безопасную. Это означает снижение потребления алкоголя в 3–4 раза и самый жесткий контроль за установленным ограничением производства как на общегосударственном, так и на региональном и местном уровне. Такие «драконовские» меры будут означать, что нация оздоровится духовно и физически — сохранятся полноценные семьи, будут рождаться преимущественно здоровые дети, снизится преступность, интеллект будет защищен от убийства алкоголем и т. д.

Гибель нации — ее физическое вырождение и вымирание (рост смертности и детского слабоумия, снижение рождаемости) — прямо коррелирует с количеством потребления спиртного. Эта закономерность увязана также и с потреблением наркотиков, которое превысило те пределы, за которыми можно с уверенностью говорить о содействии властей наркомафии и соучастии правоохранительных органов в наркотическом умерщвлении нации. Переломить это состояние необходимо самими жестокими и немедленными мерами — ввести смертную казнь за любые формы распространения наркотиков, и ввести насильственное лечение для наркоманов, любыми средствами перекрыть южные границы — не распахиванием следовых полос на тысячи километров, а созданием «зоны смерти», в которой любой незваный гость должен уничтожаться пограничными разъездами. Путь героина и опия, начинающийся в «американском» Афганистане должен обрываться на нашей границе, а каждый наркомафиози должен ждать пули от наших спецслужб в любой точке мира.

Необходимо вводить связь любых карьерных перспектив госчиновника с заданием по воспроизводству нации. Лица, не имеющие детей, опасны во власти и в политике. Мы должны это понимать. Те же, кто биологически не способен иметь детей и не хочет воспитывать детей приемных, могут заняться иным делом, но не управлять государством.

Необходимо вернуть налог на бездетность — причем такой, который точно учитывал бы, что каждый гражданин должен нести равные материальные затраты на воспроизводство нации. Имеющие детей должны иметь не материальные затруднения и ущерб в сравнении с бездетными, а напротив, быть в выгодном положении. Бездетность и бессемейность взрослых людей — свидетельство их недостаточной гражданской зрелости, неготовности ко многим общественным функциям.

Необходима общенациональная миграционная программа — миграционный диктат вместо свободы выбора места жительства для любых переселенцев. Иначе мегаполисы будут и впредь превращаться в раковые опухоли, забирающие из регионов России все живое. Миграционная политика должна предполагать стабилизацию численности крупнейших городов и заселение обезлюженных территорий — сначала в центральной России, а потом и в отдаленных провинциях. Здесь материальное стимулирование должно сочетаться с запретительными механизмами. Стимул, который можно предложить: за Уралом налогов нет. Запрет — поселение в городе только с разрешения местной общины (на уровне микрорайона). И никакого больше жилищного строительства в мегаполисах — все новое жилье, как оказывается, предназначается не коренным жителям.

Наряду с карательными мерами должны быть меры материального стимулирования, и они могут быть приняты уже сегодня. Либеральная власть обещает эти меры с 2001 года. В 2006 году под давлением обстоятельств она заимствовала идеи и основные «параметры» материального стимулирования рождаемости у оппозиции — масштабное и прогрессивное увеличение выплат за рождение ребенка, жилищные субсидии для молодых семей с погашением при рождении 2–3 ребенка и т. д. Но власть отказалась от региональной и этнической дифференциации стимулирования рождаемости, что для русских (и других нардов с тем же типом демографического воспроизводства) означает продолжение катастрофы. Тем более, что вполне официально власть намерена добиваться роста рождаемости к 2015 году до уровня 1,7 ребенка на одну женщину (при необходимом уровне 2,14), а миграционный поток инородцев репродуктивного возраста намечен на уровне 700 тыс. человек в год с постепенным ростом до 1,2–1,3 млн. При этом вводится значительное ослабление миграционного контроля для новой волны мигрантов — в основном инородцев. Соотечественники, переселившиеся в Россию в прежние годы и в подавляющем большинстве русские, продолжают ожидать миграционной амнистии, обретения гражданства и человеческого отношения со стороны чиновников.

Для преодоления демографической катастрофы русским нужен глубокий и всесторонний пересмотр правовых норм. У нас должно появиться новое семейное право, которое рассматривает семью как самостоятельную и особо ценную для общества единицу, правовой субъект. В том числе и семью большую, род — начиная со старших родственников, прямых родственников, а также проживающих вместе родственников боковых ветвей, и кончая внуками и правнуками. Большой семье необходимы автоматически, без бюрократической волокиты действующие нормы, позволяющие вести хозяйственную деятельность и выступать консолидировано во всех отношениях с государством и прочими субъектами права.

Исполняясь решимости спасти нацию от деградации и исчезновения, следует видеть, что предлагаемые меры находятся в непримиримом противоречии не только с либеральной бюрократией, но и с их главным идеологическим документом — с ельцинской Конституцией, принятой на фальсифицированном референдуме в условиях политических репрессий в 1993 году. Выбирая между судьбой нации и Конституцией, мы, безусловно, выбираем нацию. Рано или поздно мы подойдем к задаче отмены либеральной Конституции, препятствующей нормализации жизни народа и сохранению нашей государственности. Тем более, что нашей тысячелетней Родине не требуется переучреждать себя в качестве «новой России» и декларировать ценности, отличные от тех, которые уже даны в традиции.

Русская правда: право и солидарность

Правовой нигилизм и правовой инфантилизм — две главные болезни, которые поражают нацию в кризисные периоды. Тогда на поверхности общественного сознания доминируют всякого рода «плачи», «заклинания» и т. п., в парламентских дебатах нет содержательной глубины (порой даже представленности альтернативной точки зрения), а общественные науки вырождаются в беспочвенные умствования.

Замечательный русский философ Иван Ильин писал: «Сентиментальный моралист не видит и не разумеет, что право есть необходимый и священный атрибут человеческого духа; что каждое духовное состояние человека есть видоизменение права и правоты; и что ограждать духовный расцвет человечества на земле невозможно вне принудительной общественной организации, вне закона, суда и меча. Здесь его личный духовный опыт молчит, а сострадательная душа впадает в гнев и “пророческое” негодование. И в результате его учение оказывается разновидностью правового, государственного и патриотического нигилизма».

Правосознание — вот главное основание для того, чтобы граждане и государственные мужи формулировали задачи для юристов-профессионалов, обслуживающих политические идеи. Правосознание опирается на обычное право, точнее — на представление о нем, сложившееся в политической элите.

В случае образования химерных государств, национальная элита несет в правовую систему инонациональное право, создает противоестественную ситуацию, когда законы прямо противоречат обычаю. Но есть и еще более глубокий ущерб от инонациональной элиты — ущерб скрытый, незаметный. Ведь в обычае очень много от опыта предков, от предыстории данного народа.

Естественным для каждого народа является сохранение своей этнической обособленности, генетической чистоты. Русские ведь не задумываются о том, чтобы насильственно не допустить смешанных браков, но смешанных браков у русских всегда было мало. Данное обстоятельство является проявившимся в историческом факте охранительным инстинктом. В обычае закрепилось глубинное представлении о том, что потомки русских должны быть русскими. Никто из русских не желает, чтобы его дети становились татарами, чеченцами или, не приведи Господь, неграми. Причем это нежелание было до того ясным и отчетливым, что ни в «Русской правде» Ярослава Мудрого, ни в других русских законах не требовалось закрепления права на защиту от генетической агрессии иноплеменников.

Закрепление указанного обычая в писанном праве — одна из важнейших задач при решении проблемы сохранения русских как культурно своеобразного и генетически обособленного народа. Система законодательства должна остановить разрушение обычая, остановить внедрение в быт и нравы кровосмесительного греха — греха перед своими предками, греха богоборческого, означающего поругание телесности, данной нам Создателем.

Нет смысла выпячивать чисто русские проблемы там, где права русских можно защитить, опираясь на ту правовую ситуацию, которая сложилась в современной России. Русским выгодна любая централизация власти, самое жестокое подавление сепаратизма и т. д. В некоторых случаях для этого стоит выделять региональный аспект проблемы и закреплять правовое регулирование вовсе не на основе принципа этнической принадлежности. Например, русским выгодна сплошная поддержка роста рождаемости в демографически неблагополучных регионах. Для того чтобы этого добиться, нужно преодолеть ориентацию на многодетность везде и всюду. Только по мере становления русской власти можно будет дополнить стимуляционные меры репрессивными — налогом на рождение детей в пухнущих от перенаселенности инородческих окраинах.

Русским было бы выгодно реформировать избирательную систему по правилу «одна семья — один голос», который исторически обоснован не только в русской традиции. Такого рода реформа не вызовет серьезных нареканий в ситуации нарастающего политического абсентизма. Русские семьи малодетны (обычно не более одного ребенка «избирательного» возраста), и таким образом русские получают небольшое, но важное преимущество.

Только поистине русская власть может применить евгеническую практику — преимущественно в тех секторах правового регулирования, где иные методы (штрафы, налоги, административная ответственность и т. п.) неэффективны. Эта практика призвана очистить тело нации от греха отцов и обеспечить соблюдение гигиенических правил в дальнейшем, дабы нашим потомкам не досталась излишне трудная работа по очищению человеческой породы от всякого рода уродств. Нам нужно восстановить древнерусский генотип, который был наименее загрязнен всякого рода примесями, а также выявить все те генетические нарушения, которые носят характер болезней.

Русские к концу XX века пришли разделенным народом, находящимся в условиях катастрофического сокращения численности и утраты контроля над своими исконными землями. Права русских ущемлены не только в иноэтнической среде соседних стран, но и в некоторых субъектах Российской Федерации. Огромно число русских беженцев из зон конфликтов. Всплеск местного этношовинизма, рост антирусских настроений, откровенно антирусская позиция большинства СМИ федерального уровня провоцируют экстремизм в русских политических движениях, который опасен полной утратой перспективы мирного сосуществования народов России. Все это должно побуждать политиков не к пустым призывам и жалобам, а к реальным шагам по восстановлению национального законодательства. Проблемы выживания России должны ставить на повестку дня не только задачи культурного и образовательного направления, закрепляющие национальное единство в стратегической перспективе, но и серьезные правовые реформы в государственном устройстве.

Русских не может быть без русской земли, как и русской земли без русских. В этом смысле «принцип крови» и «принцип почвы» для русских непротиворечивы, а государственные интересы не противоречат национальным. Если противоречие и есть, то только между русскими и бюрократией, между русскими гражданами и нерусской властью, между русскими и русофобами. В этом смысле бюрократ — «малый народ», особая национальность, подобная паразитическому грибку на национальном теле.

Ложным представляется и противоречие между Родиной и Истиной, выдуманное мятежным рассудком Чаадаева. Родина и Истина для русских — одно и то же. Не может быть истинным то, что ущемляет Родину. Ну а Родина для русских — это страна, созданная русскими. Границы ее простираются до тех пределов, где когда-нибудь поднимался русский флаг, где русские когда-либо жили оседло и где есть «малая родина» хотя бы у одного русского человека. Следовательно, правда русского права заключена в создании механизмов воссоединения России как исторического государства, а русских — как разделенного народа. Иначе русским не выжить, иначе России не быть.

Воссоединение возможно, когда отражены все нашествия — не только на коренную Россию, но и на отторгнутые сепаратистами провинции. Сегодня, как и почти всегда, мы не готовы к войне. Мы даже не осознали тяжкий грех — сдачу огромных пространств без войны. Многие даже видят большую заслугу политиков в том, что разрушение СССР обошлось без кровопролития. Но это ведь все равно что прославить бескровность капитуляции! Напротив, русский позор надо видеть в том, что мы не поднялись на гражданскую войну против разгула «общечеловеков» и предателей из коммунистической элиты.

Мы не всегда были победителями в войнах, но до сих пор никогда не собирались сдаваться. Русская история славна, прежде всего, отражением иноземных агрессий. Мужество солдат, талант полководцев всегда дополнялись гением русских оружейников. В русской традиции все это вместе скреплялось государственной властью, которая всегда готовилось к войне, не обманывая себя и страну миротворческими выдумками.

Планирует ли сегодняшняя власть умножать русскую славу? Нет, этого не видно. Правительство не собирается отражать иноземного вторжения. И даже наоборот, стремление русских отстоять свое суверенное существование подвергается гонениями. Обсуждение и принятие закона об экстремизме показывает, что правящий политический класс стремится подавить любые проявления русского сопротивления. Этот закон направлен именно против русских, поскольку до сих пор нарекания звучали и звучат только против «русского фашизма».

Никогда и нигде власти и либеральные СМИ не протестовали против этнократий в наших внутренних и бывших союзных республиках, против антирусского террора в Чечне, повальной русофобии лидеров всякого рода этнических общин и землячеств. Нам и присниться сегодня не может, что на террор против русских наши власти ответят хотя бы так, как отвечают власти Израиля на террор палестинцев, как изничтожают сепаратизм в Турции, Иране, Индии. Мы не можем ждать, что будут посажены за решетку либеральные экстремисты из нынешнего правительства или главные редакторы ведущих федеральных СМИ. Нет, источником экстремизма объявлен только русский народ. Поэтому русские между собой должны решить: мы не признаем никакого экстремизма среди русских, пока не будет признан экстремизм среди других народов. Любой, кого сегодня назовут экстремистом, может на деле оказаться русским патриотом, попытавшимся отстоять достоинство русского человека.

Мы не можем уповать на всемирную отзывчивость и всечеловечность нашего народа. Теперь мы слишком унижены, чтобы милостиво смотреть на «младших братьев», выросших под нашим покровительством и возомнивших себя наследниками нашего богатства. Они уже захватили большую часть того, что по праву принадлежит нам. И теперь хотят, чтобы мы смирились с этим. Поэтому мечтают насадить среди русских психологию рабов, превратить нас в чернь, которой легко манипулировать, накачивая пивом и рекламой. Будучи сами экстремистами и совершив свои преступления, они принимают закон об экстремизме, чтобы обезопасить себя от справедливого возмездия и не дать русским ни одного шанса возродиться.

Боевые виды единоборств, стрелковые клубы, здоровый образ жизни — без этого русским не отразить поток насилия, который готовы обрушить на нас наращивающие свою массу враждебные нам народы. Русский человек должен быть бойцом, чем бы он ни занимался. Все, что находится вокруг него, должно в нужный момент превращаться в оружие. Иначе нам не вернуть своего государства, своей армии. Мы никогда не сможем накормить и вооружить современным оружием своих солдат, если не будем в повседневной жизни солдатами Отечества, последней надеждой Империи.

Русские в последние годы допустили ненависть в отношения между собой. Русские не поддержали на выборах патриотические организации. Русские перестали подавать руку помощи своим собратьям в бизнесе и на госслужбе. Как и в иные смутные времена, русские «друг друга поедом едят и тем сыты бывают». Это положение должно быть исправлено. И, вероятно, самым быстрым и эффективным изменением должно стать политическое прояснение. Русские не должны отдать ни одного голоса своим врагам. Если научимся поддерживать русское политическое движение хотя бы таким ничтожным шагом, как голосование, то откроем себе дорогу к тому, чтобы восстановить русское братство, снова начать решать все вопросы между собой полюбовно.

Мы должны привыкать различать своих и чужих, русских и нерусских. Самая большая гнусность, если русский оскорбляет русского. Тех, кто не желает подавлять свою агрессию в русской среде, мы должны изгонять из русских общин, исключать из системы русской солидарности.

Если власть готовит нашу страну к сдаче иностранцам, то нам нечего надеяться, что государство будет обеспечивать нашу безопасность. Чем больше государственные мужи говорят об этом, тем менее защищенными мы становимся. Скреплять нас в нацию они не будут. Это наша задача — самих русских. Только наша солидарность и готовность к индивидуальному и коллективному сопротивлению могут превратить нас в нацию. И тогда мы вернем себе государство, которое отдали чужим людям. Вот тогда-то и придет пора вспоминать о всемирности русской исторической миссии. Чем сильнее мы будем, тем больше сможем рассуждать об интересах других народов.

А пока мы должны вернуть себе оружие — нашу солидарность, нашу способность к сопротивлению, нашу боевую подготовку. Мы должны бороться и за свою семью, и за свое государство, и за свою нацию.

Глава 4. Чужие среди своих, свои среди чужих

Нация и этническая иерархия

Всюду разрушение государства связано с разделом по этническим границам, а создание — либо с подавлением этничности, либо с воссоединением земель с близкородственным населением. Этничность либо складывается в открытую или скрытую иерархию, либо этническое размежевание уничтожает такую иерархию, а вместе с ней — и государство.

Можно выделить четыре основные модели отношений между нацией и этничностью:

1. Имперская модель. Этнические общности отчасти сохраняют традиционный безгосударственный образ жизни, встраиваясь в этническую иерархию своими элитными слоями, включаемыми в общеимперскую властную «вертикаль». Все элементы государственности обеспечиваются ведущей этнической общностью, составляющей нацию, национальные меньшинства не включаются в нацию и не ассимилируются. Национальные меньшинства составлены подданными, но не гражданами.

2. Ассимиляционная модель. Этнические общности, составляющие национальные меньшинства, не претендуют на территории или какие-либо правовые особенности. Осуществляется модель единства гражданских прав; различия в статусах связывается только с заслугами и уровнем освоением общенациональной культуры.

3. Модель чересполосицы («салатница», сегрегация). Этнические общности распределены на неформальные общины, которые не создают политических субъектов и не отделяют себя от единой нации. В соответствии с американской моделью E plurbus unum (единство во множественности) немцы селились в Винсконсине, ирландцы в Новой Англии, негры в Нью-Йорке жили в Гарлеме и Южном Бронксе.

4. Модель автономии (этнофедерализм). Этнические элиты формируют политические группировки, превращающие этничность в политический фактор, и борются за контроль над определенной «титульной» территорией.

Только имперская модель предполагает стабильную этническую иерархию. Во всех прочих случаях этничность либо начинает доминировать над нацией (модель автономии), либо изживается сначала как политический, а потом и как социокультурный феномен. Попытки политически ликвидировать этнос вызывают ответную реакцию — политизацию этноса. Именно этим обусловлен подъем этнического самосознания, зафиксированный в конце ХХ века — распад империй и либеральная уравниловка ведут к деэтнизации. В ответ этническое самосознания актуализируется и находит своих врагов.

Энтони Д. Смит говорит о следующих признаках этноса: 1) коллективное имя собственное, 2) миф об общих предках; 3) общая историческая память, 4) один или более дифференцирующих элементов общей культуры, 5) связь со специфической «родной землей», 6) чувство солидарности у значительных частей населения. Посягательство на любой из этих признаков достаточно легко фиксируется. Поэтому деэтнизация лишь обостряет этническое самосознание. Напротив, этническая иерархия способна без посягательств на этническую солидарность и этническую мифологию встроить этническое самосознание в общегосударственное.

Западные ученые, пытающиеся отыскать рецепт против бесконечного дробления государств, зачастую приходят к этатистским моделям, в которых этничность должна быть предана забвению. «Отдельный гражданин принадлежит непосредственно к государству, без посредничества промежуточной инстанции, которая называется нацией или этнией. (…) Современные государства могут существовать только в том случае, если они освобождают политическое гражданство от культурной и этнической идентичности», — говорит Урс Альтерматт. Парадоксальным образом политическая культура избавляется от собственно культуры, культура становится частным делом: «Если государство уважает многообразие культур, то не возникает необходимость классифицировать народности по этническим критериям и даже создавать новые более мелкие национальные государства».

Нетрудно видеть, что здесь содержится призыв к ассимиляции, либо рекомендуется принцип «салатницы» — рядом, но не вместе. Политическая общность при этом обеспечивается только лояльностью обособленных граждан по отношению к государству, внушающему им, что этническая индифферентность открывает широкие возможности для политического осуществления частных прав.

Границы государств-наций определяются политикой, а не этнографией — это верно, поскольку субъектом политики этнос может становиться только внешней волей, а нация — самовольный субъект политики. Тем не менее, этничность опосредованно все-таки воздействует на политику — ее мобилизующая роль общепризнанна. Соответственно несовпадение этнических и государственных границ всегда чревато конфликтами — до тех пор, пока историческая память не вытеснит воспоминания о культурном единстве. Примечательную ситуацию мы встречаем в объединенной Германии, где восточные земли оказались настолько непохожими на западные, что говорить сегодня о единой германской нации затруднительно. За несколько десятков лет, как оказывается, политика создает уже не только государственный, но и этнокультурный барьер. Такая же опасность угрожает русским, разделенным границами с 1991 года.

Расовая глубина бытия скрыта за социальными факторами, но не отменена ими. Этого не хотят понять либеральные деятели, сводящие историю к политическим интригам и преследованию меркантильных интересов.

«Закон крови» (ius sanguinis) — важнейшая составляющая истории, которую можно игнорировать только в ущерб пониманию прошлого и современности, в ущерб эффективности и состоятельности политических прогнозов. Как ни уклоняйся от «закона крови», он предопределил историю ХХ века — Германия, потрясшая Европу и весь мир, стояла на принципе: немцем является тот, кто принадлежит к немецкому народу по происхождению. Следствием этого принципа являлась изоляция мигрантов, не желавших быть немцами на немецкой земле. Другим следствием было причисление к немецкой нации потомков ассимилированных иностранцев, в прежние годы выехавших из Германии. Вкупе эти принципы позволяли немцам дважды восстанавливать национальное единство — после двух мировых войн. Послевоенная Конституция ФРГ (ст. 116) гласила: «Немцем в смысле этой конституции является тот… кто обладает немецким гражданством или был принят в области Германского рейха по состоянию на 31 декабря 1937 г. в качестве беженца или изгнанника, принадлежащего к немецкой нации, или в качестве его супруга или родственника по нисходящей линии». К этому в 1953 году был прибавлен Федеральный закон об изгнанных, установивший принадлежность к немецкому народу того, «кто объявил на своей родине о своей причастности к немецкому народу, если это объявление о причастности подтверждается определенными признаками, такими, как происхождение, язык, воспитание, культура».

Для русского народа аналогичные положения были бы одним из средств спасения и собирания русской нации и русских земель. Нация, вспомнившая о своем этническом корне, способна разрешить кризис, забывшая о «тайне крови» — неизбежно попадет в какой-нибудь политический капкан, из которого не будет знать, как выбраться. «Тайна крови», впрочем, — еще не тайна истории. Можно и «кровь» истолковать так, что народ сам не узнает себя в лицо — как это произошло с немцами, намерившимися строить «Тысячелетний Рейх», но надорвавшимися в течение десятилетия.

Конкуренция этносов и субэтносов, в конце концов утверждающая определенную иерархию, оформляет любую национальную субъектность. Если доминирующая нация отказывается от законодательного закрепления своего преимущества, она становится «дойной коровой» для национальных меньшинств, получающих привилегии только на основании своей малочисленности. В этом случае разложившаяся нация становится чернью, потерявшей энергетику борьбы с «чужим», утратившей благородное стремление иметь врагов и побеждать их.

Аристократическая мораль переходит к малым этносам, которые начинают рвать страну на куски, выделяя из нее личные феоды для кормления своих чиновничьих дружин. Именно поэтому в связи с задачами самозащиты традиционное общество вырабатывает ту или иную модель этнических статусов — этническую иерархию.

Традиционная культура оценивает любые изменения не столько на соответствие сложившейся норме, сколько на отступление от нее, социализация основана на запретах и негативных смыслах. Племенная психология не признавала за чужаками человеческих черт. С ними не могло быть никаких тесных отношений. Даже на уровне родов, которые обмениваются женщинами, чтобы избежать внутриродового конфликта, существуют отношения «свой-чужой». Если между родами «чужой» может быть просто воплощением иного в человеческом облике, то иной этнос воспринимается как нелюди. Малейшее культурное различие означает попрание сакрального, которое в древних сообществах было мерилом человеческого. Поэтому иной этнос — это не просто «нелюди», а существа похуже самых кровожадных или самых нечистых животных. Отвратить от этого представления, ведущего к тотальной резне, может только политический инструмент — нация, формирующая иные мифы, более соответствующие современности. А чтобы эти мифы становились реальностью общественного сознания, этносы должны быть выстроены в иерархическую систему, где нет никакого повода враждовать между собой.

Способ изжить невроз подавленной агрессивности — перевод антагонизма в ритуальную сферу и символику единства, не дающие антагонизму воплотиться в межэтническое насилие. В древних родовых общинах это достигается в институте учредительного насилия, который во всех своих элементах демонстрирует дихотомию «своего» и «чужого», благотворного и враждебного. Члены общины совместно вырабатывают механизм различения «своих» и угадывания «чужого» по определенному набору признаков. Одновременно возникает социальная иерархия, поскольку дифференцирующие признаки только и способны удержать общину от внутреннего насилия и непрекращающейся мести, возникающей в процессе конкуренции за общезначимые предметы вожделения (пища, сексуальные отношения и т. д.).

Современное общество стремится к изживанию ритуала учредительного насилия, открывая тем самым путь для агрессии. Вместо «нового Средневековья» наступает «новый каменный век», который более всего выражается в ужесточении криминального насилия, терроризма и в распространении психических болезней. Одновременно, угнетение естественных этнических статусов начинает убивать само общество, в котором подспудно формируются этнические кланы, использующие в своих интересах легальный политический порядок.

Ликвидация этнической иерархии имеет как следствие масштабный общемировой процесс дробления государств. Этничность берет свое — не ограниченные ни в чем этнические группы возникают, размножаются, развиваются и, в конце концов, посягают на суверенитет государства. Еще до претензий на суверенитет образуются мощные отряды кровожадной этнобюрократии, временно ассоциированные в антигосударственный интернационал.

Признавая неустранимость этнических статусов, которые присваиваются тем или иным этническим группам в любой европейской стране, ученые и публицисты с особой яростью мстят Германии за то, что эти статусы стали предметом правового регулирования — то есть начали приобретать форму ритуала, восполняющего потерю оздоровительной функции учредительного насилия. Исследователей фашизма раздражает создание правовых основ этнической иерархии, защищающих право немцев на их землю и культуру (Указ «О новом порядке владения земельной собственностью» от 12 мая 1933 г. — введение принципа единства крови и почвы; Закон о гражданстве от 15 января 1935 г. — разделение граждан на полноправных граждан арийского происхождения и неарийцев; Закон «О защите немецкой крови и немецкой чести» от 15 сентября 1935 г — запрет браков и сожительства граждан рейха с евреями и т. д.) Соответственно, сама мысль о возможности регулирования этнических статусов кажется изуверской. Будто этнические меньшинства являют собой образец гражданственности, верности закону и элементарным нравственным нормам.

Упрек, который может быть брошен фашизму, состоит совершенно в другом — в том, что ритуальный момент не был достаточно проработан, а главное — сочетался с пропагандой насилия вопреки всякому праву. Беспрерывное насилие осталось в конце концов если не единственной, то главнейшей основой национального суверенитета. Таким образом, насилие переставало носить учредительный характер и лишалось ритуальной государствоустроительной подоплеки. Вместо иерархии этнических статусов пропагандировался геноцид, «чужой» не адаптировался, не ассимилировался, не встраивался в иерархию, а изгонялся и уничтожался.

Проблема же современного общества состоит в том, что ему крайне трудно признать несостоятельность уравнительных правовых установлений — вопреки тому, что реальная жизнь постоянно опровергает формальное гражданское равенство. Равенство как универсальное подданство, безусловно, может и должно присутствовать в государстве. Между тем, уравнительное подавление этничности ведет, с одной стороны, к подавлению этнокультурной идентичности (что дает «на выходе» пресечение традиции и локальную идентификацию крайне низкого, варварского уровня), а с другой — лишает общество легальной иерархи, которая восстанавливается нелегально и неконтролируемо.

Национальные меньшинства в судьбе государства

В прежние времена многонародность государств была тяжким бременем власти. Немецкий философ и поэт Готтфрид Гердер писал: «…ничто так очевидно не противоречит цели правительств, как неестественное увеличение государств, беспорядочное смешение под одним скипетром людей-родов и наций. Скипетр человека слишком слаб и мал, чтобы суметь таким образом объединить противоречащие друг другу части; итак, они склеиваются в хрупкую машину, которую называют “государственная машина”, без внутренней жизни и без симпатии частей по отношению друг к другу».

Проблему национальной иерархии затрагивает в своих работах Бенедикт Андерсон. Оценивая усилия национальной унификации, он показывает, насколько неэффективно «натягивать узкую и короткую кожу нации на огромное тело старой империи». Если Лондон добился относительно заметных успехов в англизации Ирландии, то германизация немецкой части Польши, навязывание французского языка итало-говорящей Корсике дало лишь незначительные результаты. Русификация периферии Российской Империей после 1880-х годов и отуречивание арабского мира Османской империей были практически безуспешны.

Андерсон приводит примеры не только из европейской истории. Японская имперская политика в Корее и на Тайване в действительности была лишена национальной иерархии — периферия должна была подражать имперскому ядру и говорить по-японски. В результате периферия устояла, а империя рассыпалась.

Обращаясь к более давней истории, Андрсон вспоминает, что в Китае имперская династия маньчжуров, правившая с 1644 г. до начала ХХ века, не пыталась проводить политику маньчжуризации, «поскольку престиж правителей был основан на различии, а не на подобии». Вместе с тем, разделение еще не создавало иерархии, и этот недостаток сказался — крушение династии в 1911 году было неизбежным, поскольку западным завоевателям невозможно было противопоставить ни современной армии во главе с аристократией, ни национальной враждебности, организующей повсеместное партизанское сопротивление.

В современном Китае национальная иерархия стабильна, конечно же, за счет подавляющего численного преобладания ханьцев. Но есть и другой признак — ханьцы подчеркнуто отделены от своего прошлого в повседневной жизни. Если меньшинства появляются на телеэкранах в ярких традиционных одеждах, то ханьцы повсеместно облачены в строгие европейские костюмы, как бы демонстрируя, что именно они контролируют современность. С древностью государствообразующую нацию связывает не внешняя этнографическая пестрота (в русских условиях — не балалайка и гармошка), а дух нации в строгом прагматичном облачении занятых делом людей. Меньшинства же, своим многообразием и повсеместной демонстрацией привязанности к древности, легитимируют пространство империи.

Противодействовать расползанию государства во все времена могли только достаточно жесткие меры — суверенитет в многонародном государстве должен был заявляться и подтверждаться куда чаще, чем в условиях, когда одной из народностей принадлежал бесспорный численный перевес.

В 1879 году Генрих фон Трейчке, профессор истории Берлинского университета опубликовал статью «О нашем еврействе», где поднимал проблему еврейского меньшинства и его отношения к государствообразующей нации. Как может существовать чужая национальная сущность в единстве с основной нацией? — задавался вопросом Трейчке. И выдвигал требование к евреям стать до определенной степени немцами, не тревожа при этом свою веру и свои исторические воспоминания. Таким образом, речь идет о гражданской солидарности, которая не соединяет традиционную германскую культуру с еврейской, но может предполагать, что еврей становится в некотором смысле германской личностью.

Особое беспокойство Трейчке высказывал, сравнивая молодую немецкую нацию с английской и французской, в которых, как он полагал, инородческая примесь не задевает прочно укорененных национально-культурных традиций. Германия же подвержена влиянию в силу недостаточной оформленности национального стиля и национального инстинкта и пока еще проходит стадию становления и возрождения немецкого государства. Меньшинства, игнорирующие этот процесс и не желающие быть немцами, рискуют противопоставить себя основной нации. И Трейчке призывал евреев к терпимости по отношению к немецкому народу и прекращению непочтительности ко всему немецкому, исходящей от некоторых торговых и литературных кругов.

Почти дословно повторяет Трейчке русский мыслитель М.Н.Катков: «Государство не может требовать, чтобы все его подданные исповедовали одну веру, оно также не может требовать, чтобы все его подданные были философами одной школы и имели одинаковые мнения о достоинствах культуры. Быть честными русскими гражданами и не иметь иного патриотизма, кроме русского, — вот весь ваш долг перед русской национальностью».

Как известно, взаимная нетерпимость и безответственность национальных лидеров немцев и евреев довела до жесточайших репрессий и бесконечной цепи взаимных оскорблений и укоренившихся на многие десятилетия конфликтных интерпретаций совместной истории. Если бы еврейская диаспора угадала становление немецкой государственности и всплеск немецкой национальной пассионарности, конфликт с государствообразующей нацией мог быть нивелирован на дальних подступах к опасной черте. Но аналогичное требование может быть отнесено и к немцам, которые не дали евреям возможности быть в полной мере немцами, не выстроили национальной иерархии и не оставили социальной ниши этническим меньшинствам.

Значимость национальных меньшинств в европейском политическом театре позабывается по причине существования барьеров, возведенных принципами либеральной политкорректности. Между тем, весь ХХ век насыщен событиями, которые вовлекали меньшинства в конфликты как наиболее значимый и активный компонент самых масштабных межгосударственных и внутригосударственных столкновений. Достаточно привести пример революции в России (вместе с предшествующим периодом революционной борьбы во главе с инородцами-разночинцами) и краха СССР (подготовленного партийными этнономенклатурами).

При том что в Российской Империи крупнейшей составляющей населения были русские — по переписи 1897 г. в России насчитывалось около 84 млн русских (56 млн великороссов, 22 млн малороссов, 5,9 млн белорусов) — весьма существенную роль могли сыграть и сыграли этнические меньшинства — 8 млн поляков, 5 млн евреев, 3,7 млн татар, 2 млн финнов, 1,8 млн немцев, 1,7 млн литовцев, 1,4 млн латышей, 1,4 млн грузин, 1,2 млн армян, 1,1 млн молдаван, 1 млн эстонцев. Именно из этих этнических общностей рекрутировались революционные армии, свалившие Империю и оторвавшие от нее несколько земель, обособившихся в качестве самостийных государств. Прибавим сюда роковую роль чехословацкого корпуса, нанесшего тяжелейший удар в спину сил реставрации и контрреволюции.

В Османской империи на рубеже веков жили 14 миллионов мусульман (турок, курдов и арабов), не менее 4 млн православных (греков, армян, болгар), 215 тыс. иудеев, 120 тыс. католиков. Империя раскололась по религиозному признаку, а внутри религиозных групп — еще и по этническому. Национальные меньшинства сыграли в этом расколе главенствующую роль.

Еще более зыбкой была ситуация в габсбургской Австро-Венгрии, где в 1910 г. проживало 12 млн немцев, 10 млн мадьяр, 6,5 миллионов чехов, 5 млн поляков, 4 млн украинцев, 3,2 млн румын, 2,9 млн хорватов, 2,3 млн евреев, 2 млн словаков, 2 млн сербов, 1,2 млн словенцев и 0,8 млн итальянцев. Не удивительно, что эта империя рассыпалась на мелкие составляющие. Упорное подавление славянства не могло обойтись без последствий.

Германская империя на рубеже ХIХ и ХХ веков включала достаточно незначительные группы меньшинств — 3 млн поляков, 200 тыс. франкофонов, примерно по 100 тыс. датчан, мазуров, литовцев, чехов, кашубов и сербов. Доминирование немцев позволило Германии сохранить имперское ядро и собрать нацию даже после поражения в войне.

После Первой мировой войны возникли новые границы и новые национальные меньшинства.

Самым значительным меньшинством в Восточной Европе стали евреи — больше 8 млн: 3,3 млн жили в Польше, 3,2 млн — в СССР (1,7 млн — на Украине, 600 тыс. — в Белоруссии и 900 тыс. — в остальных частях Советского Союза), 700 тыс. — в Румынии, 600 тыс. — в Венгрии, 350 тыс. — в Чехословакии. Неудивительно, что «еврейский вопрос» оказался фактором напряженности и повлиял на судьбу Европы.

8 млн немцев представляли собой вторую по численности группу меньшинств Восточной Европы: 3,2 млн в Чехословакии, 2 млн — в Советском Союзе, 1 млн — в Польше, свыше 700 тыс. — в Румынии и по 500 тыс. — в Венгрии и Югославии. Если прибавить сюда немецкое население Австрии и Франции, то ход европейской истории к войне вполне описывается тенденциями, заложенными этнополитикой. Соответственно, репрессии против немцев в СССР также становятся делом объяснимым и предсказуемым — «немецкий вопрос» представлял собой крупнейшую проблему для государства, готовящегося к войне.

Третьим по значимости в предвоенной истории было русское меньшинство, которое составляло более 6 млн человек — около 1 млн белорусов и 4 млн малороссов и украинцев в Польше, 600 тыс. малороссов и украинцев и 400 тыс. великороссов — в Бессарабии и Буковине, 500 тыс. малороссов и украинцев — в Закарпатской Украине. Не говоря уже о трехмиллионной великорусской эмиграции.

Крупными меньшинствами являлись также мадьяры вне пределов Венгрии (1,5 млн — в Трансильвании, Банате и Крейшланде, 700 тыс. — в южной Словакии и Закарпатской Украине, около 500 тыс. — в Воеводине), 800 тыс. поляков в Советском Союзе, 600 тыс. турок в Болгарии, 500 тыс. албанцев в Косово, 400 тыс. словенцев и хорватов в Италии, Триесте и Герце, 350 тыс. болгар в Добрудже и 200 тыс. греков в Стамбуле. Все это — топливо для внутренних конфликтов и внешней экспансии.

Послевоенная Европа через военную и послевоенную депортацию и передел границ достигла определенного этнического равновесия — удалось отчасти привести в соответствие государственные границы и границы расселения национальностей. Но Восточная и Центральная Европа в силу этнической чересполосицы сохранила неоднородность — прежде всего в СССР, Югославии, Чехословакии. Лишенные единой национальной элиты, деятельного национального ядра, СССР и Югославия рухнули, пережив кошмары гражданской войны и интервенции, которые лишь кажутся менее мучительными, чем прежние потрясения ХХ века, но отличаются от них лишь одним — относительной немногочисленностью жертв прямого вооруженного насилия. Мирное расчленение Чехословакии можно объяснить как общей вялостью этнического самосознания (отмечаемую еще за столетие до того), а также неучастием в этом расчленении внешнего «третьего лишнего», отвлеченного на другие более масштабные задачи. В СССР и Югославии косвенные демографические потери и потери в локальных войнах оказались сравнимыми с прямыми потерями в широкомасштабной войне.

Продуктивный в послевоенной Европе принцип самоопределения сыграл в последующем дурную роль. Рецидивом этого принципа можно считать Международную конвенцию по устранению любой формы расовой дискриминации, принятую в 1966 г. Генеральной сессией ООН. Взяв под защиту «народности», главные политические игроки санкционировали распад колониальных держав не только по административным границам — эти границы тоже оказались поставленными под вопрос в силу ничем не сдерживаемой этнической вражды. Международным пактом о гражданских и политических правах, принятым в том же 1966 году, утверждалась непозволительность препятствий для этнических или языковых меньшинств вести свою культурную жизнь, исповедовать свою религию и пользоваться своим собственным языком. Реализация этого идеологического положения привела к потопу гражданских войн на Африканском континенте, а позднее — к переделу постсоветского пространства и дестабилизации его крупнейшего осколка — Российской Федерации.

После распада СССР образовалась беспрецедентное по численности русское меньшинство, распределенное по бывшим союзным республикам. Численность только великороссов в этой группе оценивается в 25 млн человек. Трудно представить себе стабильный мир со столь нестабильным этническим составом государств. Если 2 млн албанцев бывшей Югославии буквально взорвали европейское пространство, открыв его американским крылатым ракетам и бомбам, то каковы будут последствия русского реванша, русского восстания против повсеместного геноцида? Европейские аналитики стремятся закрыть глаза на репрессии против русского народа и масштабное переселение преимущественно русских, бежавших от нищеты, войны и репрессий из бывших союзных республик в Россию. Численность русских беженцев от расового геноцида — не менее 11 млн человек, что приближается по масштабу к немецкому послевоенному исходу, составившему 11,7 млн беженцев, которые были приняты в ФРГ (7,6 млн до 1950 года и еще около 4 млн между 1950 и 1961), в ГДР (3,7 млн) и в Австрии (400 тыс.).

В результате Второй мировой войны (1939–1945) общий поток беженцев, депортированных и пленных составил 50–60 млн человек — 10 % европейского населения (включая СССР). В результате разрушения СССР в 90-е годы ХХ века не по своей воле сдвинулись со своих привычных мест проживания не менее 10 % населения бывших союзных республик (без Российской Федерации) и не менее 2 % населения периферийных районов коренной России — обезлюдели Север, Дальний Восток, Сибирь, состоялся исход русского населения с Северного Кавказа, продолжилось начатое в советское время запустение сельской местности.

Для западных ученых русские жертвы несущественны, русские победы незаметны, русская история неинтересна. И все это вопреки масштабам, которые во все годы и по всем качественным и количественным параметрам перекрывали европейские события. Россия вела «неизвестные» для Европы войны, выигрывала «неизвестные» сражения, терпела «незаметные» страдания. Поэтому Европа не замечает трагедии России и русского народа, но вспомнит о нем, когда русские соберутся с силами для воссоединения. Тогда европейские «гуманисты» наперебой загалдят о праве наций-государств, которые в действительности никогда не создавались в постсоветском пространстве и никогда не имели той государственно-правовой природы, что европейские государства-нации. Но, пожалуй, им придет время заняться, наконец, и своими проблемами — мигранты уже сейчас стали важнейшим фактором перестройки национального самосознания умирающих наций «старой Европы».

Национальные меньшинства в современном мире играют все большую роль в связи с тем, что во второй половине ХХ века на Западе укрепилась охранительная парадигма в отношении «культурной нации», и не была замечена грань, когда требование свободного культурного развития начало размываться и этничность смешалась с политикой — этнические группировки начали требовать себе политических прав и территориальной автономии. Увы, эти охранительные настроения не подкреплены государственным проектом и могут быть лишь оправданием разделения государств. Осуществление власти в современных государствах, напротив требует энергичных мер, которые либо ускоряют ассимиляцию, либо выстраивают этническую иерархию.

Масштабные потрясения ожидают Америку, чья политическая элита пытается насадить представление о «плавильном котле», где все этнокультурные особенности нивелируются. В 1910 г. в США проживало 14,7 % лиц, родившихся в других странах. В 1970 г. в этот показатель составлял 4,8 %, а к 1995 г. он снова вырос и достиг уровня 8,8 % — около 23 млн человек. Четверть из них родилось в Мексике, около миллиона — на Филиппинах. Согласно данным отдела прогнозирования численности населения Бюро переписи населения, к 2050 г. латинос будут составлять четвертую часть населения США. Удельный вес азиатов в населении, который сегодня составляет 3,5 %, в 2050 г. вырастет до 8,2 %. Неиспаноязычные белые, на долю которых сейчас приходится почти три четверти населения, к 2030 г. будут составлять менее 61 % населения, а в 2050 г. — лишь немногим более половины. Никакая «гражданская религия» (секуляризированная имперская доктрина) и экономический интерес (поддержание неэквивалентного обмена с остальным миром) не в состоянии сдержать деградацию американского общества, зримые признаки которой будут явлены очень скоро, а внимательным аналитикам видны и сегодня.

Мировую историю, бесспорно, потрясет очередной европейский катаклизм, в котором либо будут восстановлены исторические нации Европы, либо Европа пожрет себя усилиями меньшинств. Во Франции уже свыше 5 млн мусульман, оказывающих влияние на политический выбор французов (в 2002 на их поддержку опирался Жак Ширак, выступая против Ле Пена, в 2005 они устроили всепарижские погромы, в 2007 пытались вновь взорвать обстановку в связи с недовольством победой президента Саркози), в Германии — около 2 млн, в Нидерландах — более полумиллиона, в Италии — примерно столько же, в Греции — около 300 тыс., в Бельгии 250–300 тыс. И это без учета нелегальной иммиграции, приобретающей все больший размах. В приведенных цифрах также не учтена албанская составляющая, носящая агрессивный характер и целенаправленно использующая в целях расширения своего влияния преступный бизнес — оборот оружия и наркотиков.

Перед западноевропейскими странами стоит задача адаптации и ассимиляции потока иммигрантов и их стремительно умножающегося потомства. Пока же, как отмечает Урс Альтерматт, они имеют примерно тот же статус, как метеки в античных Афинах — находятся за пределами политического сообщества. И создают собственные сообщества, приготовляющиеся к выходу на авансцену европейской политики. Изгойство иммигрантов оказывается для них объединяющим и мобилизующим (потому и желанным) фактором. Миграционное общество готово жить по европейским экономическим законам, но отказывается принимать европейскую культуру. Европа пока не нашла ответа на этот вызов этнического паразитизма. Но практически во всех европейских государствах возникли сильные политические объединения, ставящие одной из ключевых задач закрытие границ для беспрепятственного въезда иностранцев из Африки и Азии. Эта позиция нашла понимание у избирателей. У сторонников сохранения национального государства возникли свои парламентские фракции — порой вторые-третьи по численности.

Теоретической проблемой является проведение разделительной линии между государствообразующим народом-нацией и национальными меньшинствами. Альтерматт пишет: «Никто не может объективно определить, почему, например, литовцы, латыши и эстонцы являются народами, а чеченцы, баски и ретороманцы только национальными меньшинствами. Каждое определение понятия в отношении народов и меньшинств отражает соответствующее политическое соотношение сил. Кто еще вчера был «меньшинством», завтра уже может стать «народом», и наоборот».

С нашей точки зрения, эта проблема разрешается достаточно просто: нациями являются те этнополитические группы, которые не утратили памяти о своей прежней государственности и желания иметь политический суверенитет в будущем. Те же, кто получил государственные институты в результате исторического курьеза (например, советские прибалты) могут стать нациями когда-нибудь, но пока таковыми не являются. Соответственно, те, кто не имеет и не имел своей государственности, не могут претендовать на статус нации до тех пор, пока данное положение не изменится в силу очередного исторического курьеза или достаточно длительного времени, чтобы этот курьез был признан исторически сложившимся обстоятельством. Здравая национальная политика должна всячески избегать курьезов, чтобы нынешние нации сохранялись, а новые не появлялись на свет.

Другой проблемой — не столько теоретической, сколько политической — является новая форма нациеобразования, наметившаяся в современном мире. Интегрирующиеся в коммуникативных пространствах меньшинства могут составить виртуальную нацию, которая окажется серьезным соперником государствам-нациям. Касаясь этой проблемы Бенедикт Андерсон говорит об опасности «удаленного национализма», который не зависит от проживания на территории родной страны. Современные империи и современные национализмы становятся электронной (основанной на электронных СМИ) формой национально-государственного мифа.

Унификация потребления и личная культурная анонимность побуждают людей искать идентичности, обращаясь к прошлому и отправляясь на поиски духовного братства, которое современное государство не желает создавать. Исчезающие политии заменяются этниями без территориальной определенности. Международный терроризм и связанный с ним религиозный фундаментализм — лишь начало процесса образования виртуальных культурных наций. Современный либеральный мир и джихад исламских фундаменталистов — две стороны одной и той же медали.

Государство-нация может противопоставить виртуальной этнополитической консолидации, рано или поздно собирающейся предъявлять претензии на политические права и политическое влияние, собственную виртуальную стратегию — распространить свою культурную экспансию на весь мир, и доступными методами как только возможно сократить воздействие на своих граждан виртуальных практик, возбуждающих этнические мифы. Национальные меньшинства должны быть размещены в информационных резервациях, выход из которых дозволен только через усвоение общенациональной (имперской) культуры. Национально-культурная автономия, получающая право голоса в общении с государством и даже бюджетное финансирование (что заведено в России сегодня) — опасная уступка этницизму.

Малороссы и самостийники

Современный расовый тип украинцев-малороссов резко отличается по строению черепа и лицевого отдела от неолитического населения Надпорожья-Приазовья, но сам по себе достаточно однороден. Это свидетельство пришлого характера населения, но также и его «кочевой» беспокойности, в значительной мере стирающей территориальную дифференциацию.

Анализ антропологической дифференциации современного населения Украины и Молдавии дает разделение его на три территориальные группы:

1. Полесский, центральноукраинский и нижнеднепровский типы, близкие соответственно к белорусам, полякам и русским Курской области. (Разумеется, украинские поляки по своим средним антропологическим параметрам не могут не отличаться от польских поляков. Именно поэтому поляки на Украине попадают между русскими и белорусами, составляя с ними и рядом типов украинцев единую антропологическую группу.) Брахикефалия выражена слабее, нос короче и шире, реже наблюдается выпуклая спинка и опущение кончика носа, несколько более светлая пигментация.

2. Закарпатско-верхнеднепровский, карпатский (близкие к венграм, немцам, чехам, словакам и румынам) — преимущественно брахикефалы с узким и высоким носом, повышенной частотой выпуклого профиля спинки носа и опущенного кончика носа, а также более темной пигментации (в целом признаки альпийского или альпо-карпатского типа горной части Центральной Европы — малой альпийской расы).

3. Прутский (близкий молдаванам и гагаузам) — уменьшенная брахикефалия, более высокое лицо, темная пигментация, усиленный рост бороды (в целом набор признаков южноевропеоидного расового типа). Обособленно от трех групп выделяются группы болгар и албанцев, приближенные более к прутскому типу украинцев и более, чем в этом типе, отражающие признаки южного европеоида.

Антропологические типы Украины и Молдавии украинцы:

1 — полесский, 2 — центральноукраинский,

3 — нижнеднепровский, 4 — прутский 5 — закарпатско-верхнеднестровский, 6 — карпатский.

другие народы:

7 — белорусы, 8 — русские, 9- поляки, 10 — чехи, 11 — словаки, 12 — венгры, 13 — румыны, 14 немцы, 15 — молдаване, 16 — болгары, 17 — гагаузы, 18- албанцы.

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

Таким образом, украинское население значительно менее едино, чем русское в России. Две собственно украинские антропологические группы рассекаются территориально с надежной достоверностью. Это обстоятельство дополняется также и политическим, и культурным разделением — промышленный и пророссийский юг и центр Украины противопоставлен аграрному и самостийному западу. Прутский тип можно считать поглощенным основным населением Молдавии, вполне однородным и достоверно отделенным по антропологическим параметрам от соседей — западных и восточных-южных украинцев.

Антропологическая разобщенность создает необходимость внешнего источника единства. Отсутствие уходящих вглубь веков родовых корней, формирование преимущественно из пришлого населения также требуют от украинских элит консолидирующей роли с привлечением внешних мотивов единства. Таковые не нужно выдумывать — они едины для великороссов и украинцев-малороссов.

История Киевской Руси для русского человека служит источником образов, составляющих его национальное мировоззрение, древний Киев является неоспоримым символом русского единства. Для обычного мировосприятия — что в РФ, что на Украине — великорусы, малоросы, белорусы различимы лишь говором и полностью идентичны во всем остальном. Разброд между русскими — в политической культуре, пораженной вирусом либерализма и местничества. Хаос украинской политики, отчаянная русофобия политических верхов Украины — признак «полонизации» политического сознания элиты и затмения национального самосознания.

Во времена Дмитрия Донского все части Руси назывались «украинами» — Залесская, Днепровская, Червонная Украины. (Возможно укры-угры-уйгуры — общее наименование для народов периферии арийского мира в целом.) Название Малороссия, происшедшее из принятой XIV в. унии галицкого князя с Римом, постепенно распространилось на Днепровскую Украину. Великороссы и малороссы волей истории разошлись, образовав южнорусскую и северорусскую особенности, но не обособились друг от друга, всегда чувствуя себя одним народом с родовым гнездом в Центральной России, помнящим об утраченной роли «матери городов русских» в Киеве на украине-периферии.

Древний Киев, пришедший в упадок, вынужденно уступил место сумевшей сохранить русскую традицию Москве. Именно от возвышения Москвы и упадка Киева идет традиция украинского сепаратизма. Киев сберегал традиции русского западничества в надежде на возрождение собственного величия, Москва же олицетворяла собой традицию и противостояние всему западному. Чисто провинциальное устремление притягивало противников России, извлекало из Украины честолюбивые замыслы и крамолы.

Идея украинской распри, идея разложения русского единства всегда питалась извне, препятствуя единой исторической судьбе великороссов и малороссов. Эта идея подхватывалась любым сбродом, которому сильное русское государство мешало вольно жить и грабить русских пахарей и ремесленников, разорять русские города и поместья. Миф распри был подхвачен нерусской «казачьей ордой» Запорожья, состоящей из беглых босяков и ворья — поляков, татар, армян, черкесов, мадьяр… Эти орды, живущие по принципу «сабля приносит больше барыша, чем хозяйство», ничем не отличались от татарских орд ни по своей свирепости, ни по отсутствию какой-либо культурной основы своей общности.

Запорожское казачество ловко использовало противоречия между интересами России, Польши и Турции в борьбе за привилегии новому «сословию» реестровых казаков. Лидеры казачества пресмыкались перед польской шляхтой, то и дело признавали себя подданными турецкого султана, не брезговали заключать союз с Крымским ханством и воевали всегда на стороне тех, от кого можно было больше получить подачек и чинов.

Победы Хмельницкого над поляками, в конце концов, обеспечили русские ополченцы, русские крестьяне, которые хоть и брили головы под казаков, но перед поляками шапок не ломали, зная, что бьются с ними не на жизнь, а на смерть — за веру и землю. Именно они сломали хребет воинствующему католичеству, разгромили польские армии. Они же были преданы казачеством, которое вместо того, чтобы добить врага, начало в тайных переговорах с Польшей выторговывать для себя дополнительные привилегии. Только энергия русского народа позволила сорвать эти планы. Русские крестьяне отчаянно боролись с возвращением польских панов, бились с казачьими карательными экспедициями, в массовом порядке переселялись на Харьковщину и переходили в московское подданство.

Русское население Малороссии вынудило казачью «аристократию» к московскому подданству, но было снова обмануто. Казаки выговорили огромные привилегии у московского царя только для себя. Но даже в такой ситуации казаки всячески противились реальному установлению суверенитета России над Малороссией, препятствовали введению централизованного административного управления. Казачий страх «москалей» — это страх своевольников, собранных из расового мусора, перед государственным порядком, страх вора перед законом.

История казачьих измен составляет, быть может, наиболее гнусную страницу истории нашей страны. Только военные победы русских и стремление населения Украины к единству с Великороссией вынудило казачество отказаться от сепаратизма. Но даже после этого гетманы держали при себе многочисленные отряды наемников из татар и поляков, используемых для того, чтобы держать в повиновении казацкую «чернь» (все тех же русских пахарей). Внутриказачьи конфликты были кровавыми и зверскими, предательство следовало одно за другим — резали друг друга, убивали царских посланников, изничтожали русские гарнизоны. Соперничество и предательство гетманов привели к тому, что по Правобережью свободно рыскали отряды турецких работорговцев, а в крепостях засели польские гарнизоны. Всюду и везде привилегированное казачество проводило антимосковскую пропаганду, стараясь обрести возможно большее влияние, сохранить свои привилегии, оправдать свои измены. Поляки наполняли агитационную индустрию самостийников русофобскими небылицами. Порезанные самими казаками гетманы становились страдальцами за Украину, «москали» оказывались жадными обирателями казаков (хотя в Москву с Украины не поступало «ни единого пенязя») и даже неправославными.

Украинский сепаратизм был совершенно бесперспективен с точки зрения государственности. Это было торгашеское политиканство, вечное балансирование между центрами силы. Изживание этой вечной смуты происходило только в постепенной русификации политической элиты и приобщении малороссийского населения к общероссийским культурным ценностям. У этого направления этнокультурной трансформации было и есть немало врагов — тех, кто замышлял уничтожение России и русских.

Во второй половине XIX века украинский сепаратизм пользовался поддержкой Австро-Венгрии, а в Первую мировую войну украинских сепаратистов, наряду с большевиками, финансировали немецкие военные. Провозглашение независимости Украины 11 января 1918 года было актом германской политики. В дальнейшем откровенно антирусская «Директория» поддерживалась странами Антанты. Во время Второй мировой войны карту сепаратизма пыталась разыграть фашистская Германия. Помимо чисто пропагандистских трюков, была создана дивизия СС «Галиция» и карательные отряды из числа тех, кто ненавидел не столько коммунизм, сколько русских и Россию. Украинская русофобия и теперь прямо финансируется врагами России, врагами православия.

Только вследствие того, что политика самостийников не пользовалась популярностью среди населения Украины, а московская власть была заинтересована в контроле над ней, украинский сепаратизм терпел неизменное поражение. Как только позиция московской власти изменилась, сепаратизм получил новый импульс развития. Кремль сам спровоцировал отпадение Украины от Великороссии и до сих пор продолжает политику расчленения российского исторического пространства.

Самый серьезный удар по русской государственности нанес и наносит малорусский (украинский) лингвистический этношовинизм. Как писал М.Н.Катков, «Украина никогда не имела особой истории, никогда не была особым государством, украинский народ есть чистый русский народ, коренной русский народ, существенная часть русского народа, без которой он не может оставаться тем, что он есть. Несчастные исторические обстоятельства, оторвав Украину от русского корня, насильственно соединили ее на время с Польшей; но Украина не хотела и не могла быть частью Польши, и из временного соединения с ней вместе с полонизмами своей местной молви вынесла вечную, неугасимую национальную ненависть к польскому имени».

И вдруг в середине ХIХ века украинская интеллигенция, потянувшись к Польше, «открыла» для себя украинский язык и занялась составлением словарей и наполнением украинской национальной библиотеки произведениями, выдаваемыми за образцы литературной речи. В момент ослабления державной мощи Империи и заминки в формировании национальной политики все пошло в ход — и исторические мифы с антимосковской пропагандой, и лжелингвистика, и поддержка зарубежных врагов России. Как и в конце ХХ века в случае с чеченцами, все это выплескивалось раз за разом в периоды народных бедствий — в Гражданской войне 1918–1922 и в Отечественной войне 1941–1945, а затем- в условиях распада государства в 1991 и «украинизации» Малороссии в последующие годы. И сегодня политический клан, захвативший власть на Украине, всячески расширяет лингвистический раскол русского народа, терроризирует своих подданных, всеми силами искореняя русский язык.

Изживание русского языка ведется на Украине в продолжение лингвистического шовинизма середины XIX века досаждавшего малороссийским крестьянам новосочиненным наречием. Вспоминаются прежние пропагандистские мифы польского происхождения — будто Юго-Западная Русь не имеет ничего общего с остальным русским народом и тяготеет к Западу. Тогда в ответ на эти мифы М.Н.Катков говорил: «Малороссийского языка никогда не было и, несмотря на все усилия украинофилов, до сих пор не существует. Во множестве особенных говоров Юго-Западного края есть общие оттенки, из которых искусственным образом можно, конечно, сочинить особый язык, как можно сочинить особый язык, пожалуй, даже из костромского или рязанского говора. Но, спрашивается, из каких побуждений может возникнуть желание сочинить такой особый язык, как будто недостаточно уже существующего русского языка, принадлежащего не какой-либо отдельной местности, но целому народу, нераздельному и единому, при всех местных особенностях и местных наречиях, впрочем, несравненно менее резких, чем во всякой другой европейской стране?» «Восточная Русь все силы свои положила на упрочение единства, все отдала в жертву для спасения основ существования народа, для утверждения власти и государственной целости и к половине XVII века образовала из себя крепкую и плотную державу: между тем как в Киевской Руси удержалось и развилось начало свободы, которая сама по себе лишена силы организации, но которая на крепкой основе установившегося государства есть благодатная сила, и без нее ничто человеческое не может иметь истинной ценности». «Москва приучила, скажем словами древней летописи, примучила Русь к твердому порядку; Киев, в свою очередь, внес впервые свет европейской науки в заглохшую жизнь Московского государства. Только после Переяславской рады образовался из двух половин русского народа один цельный, великий народ, способный к полному, всестороннему развитию».

Украинские русофобы сегодня не только говорят о «целенаправленном уничтожении» негосударственного (то есть, русского языка), но и реализуют эту расистскую концепцию. Русофобы прямо заявляют, что следует «считать разговоры и печатные издания на негосударственном языке деянием, которое своими негативными последствиями представляет не меньшую угрозу национальной безопасности Украины, чем пропаганда насилия, проституции, а также различные формы антиукраинской пропаганды». Трудно сказать чего здесь больше — гнусного расчета на взрыв недовольства или примитивной тупости дошедших до животного состояния русофобов.

Украинская номенклатура, вспомнившая практику изменничества и лжи гетманских времен, стала главным рычагом разрушения СССР. Только благодаря ее упорному стремлению к обособлению удалось всего через полгода после референдума о сохранении СССР провести антиконституционный референдум о независимости Украины. Напомним, что это событие произошло 1 декабря 1991 года — до сговора в Беловежской пуще Ельцина, Кравчука и Шушкевича, состоявшегося 8 декабря. Если бы не результаты украинского референдума (заведомо противозаконного и, вероятно, фальсифицированного), горбачевское окружение вполне могло бы избавиться от шока и остановить крушение СССР, воспрепятствовать расчленению страны по границам, прочерченным еще большевиками совместно с германскими оккупантами 1918 года.

Сегодня политические «верхи» Украины, несмотря на их внутренний конфликт, являются главным препятствием для воссоединения русских на всех исторических территориях России. Фактически украинская номенклатура, презирая свой собственный народ, «украинизируя» его, лишает одну из ветвей русского народа исторической перспективы, а русский народ в целом — конкурентоспособности в будущем тысячелетии. Ее деятельность снова встречает особое сочувствие у врагов и конкурентов России.

Раскол Русского мира прославляется рядом украинских «историков». Украинский академик И.Дзюба основой для выработки своих концепций берет лозунги Кирилло-Мефодиевского товарищества, которое полтораста лет назад призывало славян к восстанию против России и созданию союза славянских республик: «И Украина сделается Речью Посполитою в союзе славянском». Не случайна конфессиональная ориентация академика: он говорит о том, что идею славянской взаимности «подверстывают под идею православия, исключают из нее славян-католиков и славян-протестантов (а поляков просто злобно третируют)», что опрометчиво «связывают судьбу славян с миссией российской монархии, сакрализуют ее экспансию» и планируют «снова впрячь “братьев” в старую имперскую упряжку». Академик подкрепляет свои доводы цитированием чеха Г.Масарика: «Российский шовинизм естественным образом воплощает себя в культурный синтез (…) Таким образом, мессианизм и универсализм трансформируются в российский империализм». Это в ответ на идею воссоединения русских народов, которую проповедуют некие «политики-реваншисты».

Не отстают от близкозарубежных этницистов и некоторые российские историки. Так, завкафедрой южных и западных славян истфака МГУ и координатор славянского выпуска российского журнала «Родина» профессор Г.Матвеев утверждает: «на уровне народного самосознания, бытовой культуры, многочисленных этнопсихологических особенностей — расхождения между славянскими этносами остаются весьма существенными». Это заведомая неправда, опровергнуть которую может любой, кто был на Украине или в Белоруссии, кто беседовал с болгарами или общался с сербами.

Психологические различия великороссов с украинцами, бесспорно, есть. Не только фольклористы обращали внимание на различия в стиле жизни южных русских. Антропологи также отмечали весьма серьезные психологические различия. При этом различия оказываются взаимозависимыми, асимметрия — взаимополезной.

В начале ХХ века И.И.Пантюхов писал, что малоросс, как и скиф, был не приспособлен к городской суете и тесноте. Следуя степной традиции, он легко превращался в переселенца или бродягу — разрывал связи даже с родными и все время рассчитывал только на себя. В значительной мере это объясняется метисацией (больше культурной, чем этнической) с кочевниками — в особенности на юге. Малоросс — типичный индивидуалист. Его свойство всегда непрочно, а вражда может вспыхнуть даже среди родственников. Именно поэтому ссора, месть, раскол в Русском мире очень часто исходят именно с Украины или от украинцев. Обратная, аристократичная сторона этого психического дефекта — развитое чувство собственного достоинства и независимости, отсюда — верность верховной власти как единственной, которая признается. Эта верность одинаково проявлялась и в отношении литовских князей, и польских королей, и русского самодержавия. Но как только возникало сомнение в верховной власти, мятежи не прекращались. Индивидуализм и пренебрежение к общественным интересам в целом лишили украинцев способности рождать мистиков и подвижников, жертвующих ради общего блага личными интересами.

Великороссы, напротив, говорит Пантюхов, общественники — мгновенно сбиваются в общины и артели с внутренней самодисциплиной. Великороссы куда больше украинцев ценят родство, братство, товарищество. Если малороссы строили хутора, то русские — крепости и города. Малорусская экспансия всегда индивидуальна, а великорусская — коллективна, основана на общинном порыве. При этом великоросс куда более малоросса склонен предъявлять претензии к высшей власти и требовать от нее справедливости и силы. Если эти качества за властью не усматривались, великороссы уходили в отдаленные и безлюдные территории, где создавали свои сообщества. В немалой мере этот уход был связан с поисками высшей правды и мистических прозрений.

Великоросс может быть раболепен к местной власти, но придирчив к высшей — вплоть до гибельного анархизма. Малоросс, напротив, скорее нигилист, чем анархист. Он не терпит высших принципов, предпочитая рационализм. Великоросс — идеалист, любит глобальные обобщения; малоросс — мелочи, аккуратность. Пантюхов пишет: «Малоросс всегда на что-нибудь жалуется, великоросс не жалуется, а требует. Малоросс подсмеивается, великоросс не любит шуток. В песнях великоросса — ширь, удаль, разбой, — в песнях малоросса — жалоба, любовь, мольба. Малоросс умоляет девушку полюбить его, жалуясь на свое одиночество, сиротство; великоросс увлекает девицу своей силой, подчиняет ее и заставляет полюбить себя своей решительностью. Других православных христиан малоросс, пожалуй, пожалеет, но ничего для них не сделает, а великоросс может для них пожертвовать даже жизнь».

Великороссы — стратеги, малороссы — тактики. Поэтому в общем государстве великороссы — главные организаторы народной жизни, реформаторы и герои, великороссы — исполнительные чиновники. Великоросс опасен власти революцией, объединяющей народные армии; малоросс — индивидуальным протестом, мстительностью, нигилизмом. В едином государстве негативные черты уравновешиваются. При разделении великоросское государство становится бюрократическим, украинское — вечно мечущимся, нестабильным.

Украина, как только представлялась такая возможность и державная власть ослабевала, всегда металась между Россией и Западом. Народ же обычно никуда не мечется и в глубине души знает, где его историческое место, где друзья и где враги. И сегодня мечется не народ Украины, а наследственно продажная украинская «элита» — сброд западников и русофобов, перемешанный с ошметьями советских интернационалистских кадров.

Перед Украиной стоит дилемма — жить без стратегического замысла, утрачивая собственную оригинальность и растворяясь в глобальном пространстве, или вернуться к союзу с великороссами, признав великорусское лидерство и свою достойную роль в нем. Украина либо превратится в колониальную территорию, либо преодолеет номенклатурную узколобость своих лидеров и возьмет курс на второе воссоединение с Россией. Москва может помочь интеграции лишь одним путем — самой стать центром всего русского, настоящей русской столицей.

Перед Россией в целом также стоит дилемма: либо прагматическая и жесткая политика, в которой никаких преференций для Украины не создается, пока та не дозревает до понимания необходимости курса на воссоединение, либо постоянная «торговля» с украинскими русофобами вокруг второстепенных проблем, вроде транзита энергоносителей в Европу. Кремлевская номенклатура либерального призыва однозначно выбрала путь обмана своего собственного народа и закулисного дележа барышей, получаемых от льготных цен на энергоносители для Украины.

В силу исторических, психологических и антропологических особенностей, Украина не имеет шансов сложить в рамках своей территории единую политическую нацию или создать устойчивое этнополитическое равновесие. Периферийное, удаленное от центра «этногенетического котла» положение Украины говорит о том, что самостоятельная местная особенность здесь может возникнуть только после тотальной деградации общества, хозяйства, культуры и государственности. Но в этом случае Украину может ожидать только ассимиляция. Раздел Украины в этом случае будет неизбежен. Сохранить свою особенность украинцам-малороссам можно только через воссоединение с русским народом. А эта возможность открывается только когда власть в России будет воссоединена с собственным народом — изменники изгнаны, а патриоты призваны к правлению великой державой.

Белорусы и полонизм

Население Белоруссии разграничено двумя территориальными типами, занимающими примерно равные пространства: на севере — валдайский, на юге — полесский. Их различия незначительны в силу отсутствия каких-либо географических границ, способствующих дифференциации. Северные белорусы значительно менее брахикефальны (соответственно имеем показатель 82 против 83,1), имеют более узкое лицо, более светлую пигментацию, чаще встречается курносость. Кластеры валдайского и полесского типов, однако, достаточно четко выделяются статистически, хотя между ними есть зона пересечения в пространстве главных компонент.

Как и украинцы, белорусы представляют собой периферийный расовый тип, органично связанный с расовым ядром в Центральной России. При этом белорусы более украинцев близки великорусам — их антропологические группы есть продолжение великорусских групп. Таким образом, никакого объективного повода для враждебности к русским у белорусов нет и быть не может.

Генетические расстояния по Y-хромосоме от средних русских (великорусских), белорусских и украинских популяций.

[Е.В.Балановская, О.П.Балановский. Русский генофонд на Русской равнине. М.: Луч, 2007]

Белорусский говор, если его отделить от русского языка, полагал М.Н.Катков, при большом желании можно «раздуть» в особый язык. Но точно также можно поступить и с любым иным русским простонародным говором, каждый из которых имеет свой территориальный центр и каждый распространен по всей Руси. Вся разница лишь в польском влиянии, которое как раз и тянет белорусский говор к обособлению, а белорусов — к розни с великороссами.

Это обстоятельство, уже без польского влияния, сохраняется и теперь, когда белорусам предлагают преисполняться гордости за свою обособленность от русских и за свою «литературу», оторвавшуюся от общерусского литературного языка. Иные фальсификаторы истории выставляют белорусов как западных славян, которых поработила азиатская Московия.

Лингвистический сепаратизм, раздуваемый группами интеллигенции, в конце концов, не может не привести к следующей стадии — разворачиванию этнических мифов и выдумыванию этнической истории таким образом, чтобы продлить ее в глубь веков. Именно так появляются концепции обособленного «тысячелетнего исторического пути белорусов» (Родина, 2001, № 1–2), отделенного от великорусско-белорусского единства. Утверждается, что версия происхождения восточных славян из единого корня — это всего лишь «плод творчества русских ученых XVIII–XIX веков». Вместо этого предлагается рассматривать историю Полоцкого княжества, Великого княжества Литовского и Речи Посполитой в качестве «настоящей» традиции белорусской государственности. Мол, белорусы уже в Х веке составляли особую этническую общность.

Современные реформаторы истории белорусов используют ученую догматику советского периода о единой древнерусской народности и, разумно отказываясь от этой догмы, замещают ее другой — обособленной историей белорусов, якобы, имеющих свою многотысячелетнюю индивидуальность. Разумеется, никаких белорусов в Древней Руси не было и быть не могло, но древнее славянство — общий источник для современных русских, к которым антрополоргически и культурно принадлежат все белорусы, исключая историков-реформистов, ищущих себе на Западе иную культуры и иной народ и доказывающих абсурд: будто у белорусов никогда не было врагов, страшнее русских. Исторические фальсификации игнорируют факт отсутствия этнонима «белорусы» в домонгольской Руси и пытаются обособить от общерусской истории Полоцкое княжество, которое, бесспорно, было русским. Разрывая на части русскую историю, фальсификатор пишет: «Не только Полоцк, но и Новгород, Ростов, Суздаль, Рязань не считались в то время Русью, а, напротив, ей противопоставлялись. За Владимиро-Суздальской землей это название закрепилось только со второй половины XIII в., когда население белорусских земель уже представляло собой отдельное этническое целое».

Взамен русскому княжеству в историю вталкивается «древнебелорусское государство». Как будто где-то в летописи Полоцк поминается как Беларусь. Не удивительно, что вслед за логическими кругами следует просто поток мракобесия: «С тех далеких времен в Беларуси утвердился обычай уважительно относиться к инакомыслящим и инаковерующим. Мы не знали церковных расколов, как в Московии… традицию толерантности — религиозной и национальной терпимости — белорусы пронесли через века». Коль скоро, с точки зрения фальсификаторов, Киев — агрессивен, Москва — дика, а Полоцк — горд, свободен и толерантен, то ему же надо приписать роль чуть ли не культурного центра всей Восточной Европы: «В XII–XIII вв. древние белорусские княжества по уровню развития образования, книжного дела, архитектуры и других областей культуры ничем не уступали соседним европейским государствам». В эту благостную и культурную среду приходят кровожадные русские: «Настоящей трагедией для восточных славян стало появление спустя несколько веков нового центра — Москвы, которая подмяла под себя новгородский этнос с его демократическими традициями, а затем заявила о своих претензиях на белорусские и украинские земли». И вослед «древнебелоруссам» надо уже приписывать особую роль в существовании Великого Княжества Литовского и Речи Посполитой, где, разумеется, о белорусах не знали и не могли знать ничего, зато знали об угнетенном русском населении. Надо выдумывать, что языком ВКЛ был белорусский и даже двор князя Витовта говорил по-белорусски.

Как же объяснить, что никаких белорусов в исторических источниках того времени не существовало? Конечно же, путем грабежа русской истории и подтасовки: «Предки современных белорусов именовали себя литвинами, а желая подчеркнуть свою принадлежность к православному вероисповеданию и свое славянское происхождение, — русинами или рускими. Вот почему руским называлось основанное полочанами в Риге торговое подворье, а белорусский первопечатник Франциск Скорина издавал “Библию Руску”. Внося ясность в этот вопрос, гуманист XVI в. Сымон Будный писал о славянских народах так: “Русские, московиты, сербы и другие славяне”». «Названия “Беларусь” и “белорусы” (долгое время так называли только восточнобелорусские земли — Смоленскую, Витебскую и Могилевскую губернии и соответственно их жителей) для обозначения всей территории и всего населения нашей нынешней страны распространились очень поздно — только в XIX веке». «Таким образом, сегодняшние белорусы в истории выступали под именами, которые долгое время принадлежали им (“русины”, “руские”, “литовцы”), а затем стали названиями соседних народов. Это породило множество недоразумений и исторических парадоксов. Вот самый показательный: в XII в. наши предки имели города, княжества, каменное зодчество, были христианами. В то же самое время предки литовцев оставались язычниками, у которых не было ни государственности, ни городов, ни письменности. Тем не менее в результате усилий литовских историков термины “Литва” и “литовцы” фигурируют в европейской историографии уже по отношению к событиям самого начала XI в., а “белорусы” появляются лишь спустя несколько веков». С всем этим следует исторический бред о том, что дикую Москву просвещали белорусские мудрецы, что белорусы вели против Москвы национально-освободительную войну во главе с «белорусской шляхтой», что московиты то и дело вырезали от трети до половины белорусов и продавали пленных белорусов в Астрахани на невольничьих рынках, что Петр Великий уничтожил до 700 тыс. белорусов и сжег крупнейшие белорусские города. Страшной утратой для белорусов (которые все еще не знали, что они — белорусы) считается утрата возможности учиться в европейских университетах, где они, разумеется, никогда не учились (возможно, за исключением фальсификаторов истории и прямых врагов России и русских).

И, конечно же, в качестве обоснования всех этих домыслов привлекается марксизм с его тезисом о России как о «тюрьме народов». Ведь белорусы «становились в захватнических царских походах пушечным мясом», пока на их родине «белорусских святых понижали в ранге». Наполеон сильно бы удивился, узнав, что в его армии были многочисленные «белорусские полки», а русские — что во время войны с Бонапартом перемолотили за полгода полмиллиона «белорусов».

Объяснение этому бреду только одно — горячечная русофобия, которая путает в сознании фальсификатора русских и поляков, русских и французов, выдавая вымышленные группы населения запада России за «белорусов». Белорусы становятся поляками второго сорта, периферией чужой истории, но зато со своим гонором — вполне совпадающим со шляхецким анахронизмом современного польского руководства. Еще одна причина — ненависть к православию, выраженная в приверженности униатству, якобы, представляющему народную веру белорусов. И еще заказ — заказ Запада на дискредитацию России от начала ее истории до современности.

Так историческая правда о Руси и русских становится «недоразумением», а наглая фальшивка полонизированного путаника — открытием нерусских белорусов с тысячелетней историей. Таким путем подчеркивается дистанция с «большими народами», а на деле — с родовым национальным ядром. «Азиатская» Русь противопоставляется европейскому славянству, а Россия превращается в агрессора, будто бы захватившего восточный форпост европейского мира. Таким образом формируется идеология разделенного существования великороссов и белорусов, не допускающая возвращения Белоруссии к ее исторической миссии западного форпоста Русского мира.

Мы можем предположить, что столь циничные «изобретатели истории» представляют крошечное этнокультурное меньшинство — настолько ничтожное, что не имеет никакой поддержки в Белоруссии, только в Российской Федерации находя своих слушателей и сторонников среди расистов-русофобов, годных для консолидации в совместной ненависти к русским.

В современной русофобии либеральной белорусской интеллигенции ясно прослеживается европейская вражда к России, превращенная ныне в моду, имевшую всплески и в прежние времена. Эта мода всегда была связана с замыслом агрессии против России и имела расистский отпечаток. Так, основоположники марксизма легко определяли интерес рабочего класса именно в войне против России: «[Рабочий класс] хочет вмешательства, а не невмешательства; он хочет войны с Россией, потому что Россия вторгается в дела Польши; и он это доказывал каждый раз, когда поляки восставали против своих угнетателей». Маркс и Энгельс писали: «Клич “Да здравствует Польша!”, который раздался тогда по всей Западной Европе, был не только выражением симпатии и восхищения патриотическими бойцами, которых сломили с помощью грубой силы, — этим кличем приветствовали нацию, все восстания которой, столь роковые для нее самой, всегда останавливали поход контрреволюции… Клич “Да здравствует Польша!” означал сам по себе: смерть Священному союзу, смерть военному деспотизму России, Пруссии и Австрии, смерть монгольскому господству над современным обществом!» Когда польские повстанческие лидеры выпустили в 1830 году Манифест, в котором объявили своей целью «не допустить до Европы дикие орды Севера», «защитить права европейских народов», сочувствующие мятежникам Маркс и Энгельс подтвердили в лозунгах мятежников расистский смысл: «смерть монгольскому господству!»

Польская пропаганда задолго до Гитлера сформировала расистский домысел о русских как об азиатах, совершенно чуждых европейской цивилизации. В своем неизбывном желании отторгнуть Украину от Империи, поляки (а вслед за ними и европейцы) стремились отделить малороссов от русских и умаслить их как «своих» в противовес «чужым», которыми признавались для Европы русские. Что же касается белорусов, то им Европа никогда не отводила никакой иной роли, кроме рабов у польских панов.

В польской литературе было принято употреблять слова Rossianin (россиянин), rossuiski (российский) для великорусов, а слова Rusin, ruski, Rus, для обозначения малорусов и белорусов. В польских повстанческих прокламациях русских именовали «москвой», а украинцев и белорусов — русскими или русинами. Поляки всегда играли лидирующую роль в формировании украинского сепаратизма и «научном» обосновании отдельного происхождения украинцев и их расовых и языковых отличий от великороссов. В Париже вышел труд Франциска Духинского «Народы арийские и туранские», где утверждалось арийское происхождение поляков и «русских» (украинцев), а москалям приписывалось туранское (финно-монгольское) происхождение. При этом Русь (Украина) рассматривалась как провинция Польши, а «русский» (украинский) язык — как диалект польского. Язык великорусов («московский язык») европейский расист считал искаженным татаро-финскими варварами славянским наречием, принятым лишь под давлением Рюриковичей. Разумеется, научная несостоятельность этих измышлений в Европе мало кого беспокоила. Вековой страх перед Россией, обострившийся после блестящих побед русских в войне с Наполеоном, был доминантой европейского общественного сознания в течение всего XIX века.

В одном из писем Энгельсу, Маркс точно указал на «тот исторический факт, что сила и жизнеспособность всех революций, начиная с 1789 г., довольно точно измеряются их отношением к Польше. Польша — их “внешний” термометр». Этот «термометр» работает до сих пор — как в Польше, так и в Белоруссии, где русофобы с большой горячностью повторяют геббельсовский миф о расстреле польских офицеров изуверами НКВД. Тем самым из русских создан «образ врага», действующий в рамках своеобразной «религии Катыни».

"Отцовский" ареал Русской нации (великоросы, белорусы, украинцы) — усредненное наложение трех предыдущих карт с одинаковой плотностью заливки.

Молдаване и приднестровская нация

Восточные романцы (волохи — по русским летописям) сформировались в балкано-дунайских землях из потомков фракийцев, которые затем смешались со славянами. В XIV в. славяне заселяют Прутско-Днестровского междуречье. Они широколицы, широконосы, широкоорбитны, как и большинство средневековых восточных славян (по двум последним параметрам). Позднее из этой общности выделяются румыны и молдаване.

Обратный процесс выравнивания обусловлен этнополитическими процессами, унифицировавшими население современной Молдавии. Антропологический и антропогенетический состав проживающих в Молдавии современных молдаван, украинцев и русских очень сходен и сближается по ряду признаков с народами Балканского полуострова. При этом краниологические данные соответствуют большой европеоидной расе и адриатической (динарской) расе. Молдаване и их соседи, предпочитающие иные этнонимы, характеризуются черепным указателем выше 80, относительно высоким и некрупным черепом, проявляя сходство с венграми, румынами, греками, турками, сербами, хорватами, словенцами, чехами и великороссами.

Для России особенно важно существование на территории Молдавии этноса с древним именем «русины» (руснаки, руськие), совпадающим с именем всего русского народа. В договоре князя Олега с греками (912 год) значились с одной стороны «християне», а другой — «русины». Именование шло от племенного имени «русь» (по аналогии «немчин», «литвин» и т. п.). Вероятно, придунайские русские времен князя Святослава — южнорусское население, имевшее тесные контакты с Византией.

В XIV–XVIII в., как свидетельствуют исторические данные, Молдавское княжество, Подолия и Галиция были местом проживания многочисленного русского населения (рушь, молд. = русские). Этноним «русские» по отношению к русинам Молдавии сохранялся до середины ХХ века. Затем, власть и официозная наука перестали признавать русинов как русских.

В начале ХХ века русины заселяли восток Австро-Венгрии, где их численность превышала 3 млн человек. В Бессарабской губернии их численность достигала 250 тыс. Согласно словарю Брокгауза и Ефрона «русины, рутены (нем. russinen, ruthenen) — употребляемое преимущественно поляками и немцами название русского населения австро-венгерских земель, в отличие от русских (русских подданных). Причем название рушены — средневековое латинское название русских, а русины — неправильное образование множественного числа от единственного числа русин. Сами русины зовут себя в единственном числе русин, во множественном числе — русскими, веру свою — русскою, свой народ и язык — русскими». Русины подразделялись на ряд этнокультурных групп: бойки, лемки, подоляне, гуцулы, покутяне, верховинцы, долиняне и другие.

В Австро-Венгрии русины подвергались геноциду, как и другие славянские народы. Позднее эта роль была подхвачена другими государствами, возникшими на развалинах империи. Советская национальная политика также не признавала существования русинов как русского этноса, относя их к малорусам — фактически превращая в периферийную субкультурную группу. Советский «украинизм» разрывал единство русского народа, старательно учреждая новую этническую периферию. Пространство расселения русинов именно поэтому стало также и пространством распространения самой отчаянной украинской русофобии.

Постоянное ассимиляционное давление сильно сократило численность русинов и размыло их этническую идентичность. Сегодня русины (всего около 1,6 млн) живут в Молдавии, на Украине, в балканских странах. Многие в течение ХХ века мигрировали и образовали группы в США, Канаде, Австралии. Антропологически и генетически русины слились с окружающими их народами. Тем не менее, история русинов и сохранившиеся признаки этнической идентичности для современной России важны тем, что доказывают единство обширного пространства Русского мира, в котором русины для русских «свои» по крови, вере и судьбе.

Юго-западное пограничье Русского мира весь ХХ век было объектом активного геополитического противодействия, а результаты каждого политического передела победившая сторона всегда стремилась закрепить и в антропологии — через религиозную экспансию и ассимиляцию. В 1918 году Румыния, воспользовавшись гражданской войной в России, отторгла у нее Южную Бессарабию. В 1940 году эту территорию удалось вернуть в состав СССР. После краха СССР планы аннексии снова возродились у румынского руководства, внедряющего в православную среду Молдавии свой латинский вирус. Миф о благостном состоянии Румынии, правда, быстро был опровергнут — попытавшиеся жить в Румынии молдаване почувствовали на себе, что такое расизм ближайших «родственников».

Близость молдаван к русскому антропологическому типу не означает непременного единства с русскими. Как периферийный и удаленный от русского расового ядра этнос, молдаване (как и украинцы) подвергаются политическому давлению соседних государств, рассчитывающих на их ассимиляцию. Прорумынская ориентация молдавского сепаратизма едва не кончилась после 1991 года исчезновением молдавского суверенитета. Результатом острого политического конфликта и гражданской войны стало образование приднестровской нации, отстоявшей свой суверенитет с оружием в руках. Правовые нормы, обнажившиеся после ликвидации последствий пакта Молотова-Риббентропа, дали основание Приднестровью не признавать над собой молдавских властей. Тем самым началось образование многонародной приднестровской нации. Приднестровье стало символом сопротивления народа-государственника этнократической сепаратистской элите дальней южнорусской периферии.

Русские и татары: общая судьба и общая беда

Отношение между русскими и татарами осложнено чрезвычайной засоренностью общественного сознания разного рода небылицами и коматозным состоянием этнополитической науки. Действительно, предельно оскорбительная для русских фраза «потри русского — найдешь татарина» (образ нечистоплотности, двуличности, неестественности) повторяется порой без всякой задней мысли и даже с благим намерением продемонстрировать родство двух народов. С другой стороны, старинная русская пословица «незваный гость хуже татарина» также оскорбляет нынешних татар, которые никак не могут быть отнесены к смысловому контексту пословицы, содержащей указание на «басурманина». Прежнее общее простонародное именование множества нерусских периферийных народов («татары») совершенно нелепым образом переносится в современность — как если бы всех европейцев мы называли бы до сих пор «немцы» или «латиняне».

Засоренность «татарского» вопроса порой доводит работающих на этой свалке интеллектуального хлама ученых до карикатурных измышлений. Так, представитель Ассамблеи тюркских народов СНГ заявляет, что мир идет к делению на три составляющие — западный мир, традиционно-мусульманский мир и тюркский мир. Причем, именно тюркский мир считается евразийским. На этом основании говорится о ведущей роли Турции и о необходимости вхождения русского общества (прежде всего 25 миллионов оказавшихся за пределами России) в тюркское. Другой представитель этой организации вдруг упрекает Россию в том, что она «рассекла тюркский мир на две части» и мешает тесной связи между родственными странами — Татарстаном и Турцией. Глава общества историков-архивистов Татарстана вспоминает, что Казань к России добровольно не присоединялась и не видит более серьезной проблемы, чем строительство памятника защитникам Казани 1552 года. Татарский академик обвиняет русскую интеллигенцию в русоцентризме и европоцентризме, считая, что евразийская идея — что-то вроде палочки-выручалочки, о которой забывают, когда трудности остаются позади. Казанский историк прямо предлагает отказаться от идеи единой и неделимой России и перейти к концепции «конфедеративного федерализма» (федерация с элементами конфедерации).

Иной раз вполне уважаемые ученые попадают под влияние моды на формирование статуса «чужого» для татарского народа в русской среде. Значительную роль здесь играют евразийские извращения истории, которые доходят до выводов о необходимости конфедерировать Россию. Русская культура становится вровень с татарской и, по предположению «чужих среди своих», равновелико участвует в некоей «российской культуре». Иной знатный ученый даже провозглашает: «Нет ни Востока, ни Запада, нет славянофилов. Это понятия прошлого. Есть люди на планете Земля. И то, что у нас до сих пор существует европо-центристская, американо-центристская и даже азиато-центристское восприятие мира, — все это от недомыслия. Должно быть только общечеловеческое».

Когда нам говорят, что «чужих» для нас нет, это прямо указывает, что вкрадчивый «общечеловек» стремится разрушить для нас общность «свои». Именно это и внушается татарскими гуманитариями, предпочитающими искать применение своего творческого потенциала не в служении России, а в растравливании фиктивных идентичностей смутного этнического сознания. Татары для этой провокационной деятельности, основанной на эгоизме ученых и их нездоровом ревновании «заслуг» перед этнономенклатурой, подходят лучше других народов России. У них есть «экспериментальная площадка» и жгучий интерес татарской номенклатуры, чтобы до конца конвертировать ресурсы этой этнической вотчины в своих частных интересах. Программа отчуждения татар от русских называется «Татарстан». Ее основатель и главный спонсор — президент Шаймиев.

Имитатором от науки, долгие годы задающим тон татарскому сепаратизму, является советник Шаймиева, именующий себя как Рафаэль Хаким (по рождению Хакимов) — бывший коммунистический пропагандист. Еще в 1992 году он писал, подначивая разрушителей страны: «Территориальная целостность России пока охраняется в силу исторической традиции или, лучше сказать, по инерции. Ее правовая основа крайне уязвима. Федеративный Договор — создавался сверху, и поэтому он постоянно размывается по мере демократизации общества. Татарстан не инициатор, а всего лишь индикатор этого процесса. На очереди — Якутия, Тува, Дальний Восток, Сибирь, крупные области… Не Татарстан, а принципы демократии “ведут войну” с великодержавной Россией…» (Независимая газета, 30.09.92). Еще через год он уже провоцировал гражданскую войну и ненависть к России среди татар: «Существует ли ценность выше демократии? В наше время сам вопрос может показаться кощунственным. Но для тех, кто борется за самоопределение в Каталонии, Курдистане или Татарстане, ответ очевиден — они, не задумываясь, предпочтут свободу всем остальным ценностям. И у “националов” для этого достаточно аргументов. Какая, собственно, разница для татарского народа, кто ограничивает его свободу: царский режим, коммунистическая политика слияния наций или псевдодемократическая Россия с новыми лозунгами, но старыми порядками?! “Националы” выступают за демократию в той мере, в какой она предоставляет народам свободу». «Истинно демократическое государство тем и отличается от тоталитарного, что оно не препятствует, а способствует самоопределению народов в избранных последним формах». «В России под демократией, как правило, понимают всего лишь процедуру голосования, определяющую мнение большинства. Поскольку в России русские составляют 82 %, то и предполагается, что национальных проблем не должно существовать в принципе, ведь в любом случае большинство будет за русскими. Это — примитивная форма демократии, основанная на “праве” механического большинства. Она не признает прав за другими народами, она не знает прав национальных или социальных меньшинств и, тем более, прав личности. Она не знает баланса или согласования интересов, ей чуждо понятия консенсуса. А когда народы начинают отстаивать собственные интересы, подобная форма демократии приходит в противоречие с жизнью и в отчаянии начинает призывать к силе как аргументу для выполнения воли большинства». «Демократия имеет содержательный смысл исключительно в контексте национальных прав. “Чистая” демократия, отвлеченная от социальных, национальных целей, становится бессодержательной, механистической и довольно пошлой борьбой за голоса». «Если исходить из концепции “единой и неделимой”, тогда принятие Республики Татарстан в ООН выглядит как разрушение России. Но если реально стремиться к реформированию России на основе признания многообразия конфедеративно-федеративных форм взаимоотношений, тогда суверенитет Татарстана вполне совместим с пресловутой «целостностью» России. Вспомним СССР, в котором Украина и Белоруссия были членами ООН, и ни один юрист не оспаривал целостность СССР» (Хаким Р. Сумерки империи. К вопросу о нации и государстве. Казань, 1993). Разобравшись с демократией, Хаким требует ревизии русской истории и перевирания ее в угоду этносепаратистам: «В связи с изложением истории возникает естественный вопрос: если коренные народы России нередко являются более древними, нежели русские, то с кого, собственно, начинать описание истории России? Например, первый Тюркский каганат возник в середине VI в. на Алтае и постепенно охватил большую часть нынешней России. Нужно ли описание истории начинать с Сибири, Тюркского, Хазарского каганата, Булгарского царства и жизни других древних народов, следовательно, признать их государствообразующими этносами, а саму Россию — полиэтническим государством? Или же, опустив жизнеописание нерусских народов, начать более традиционно — с политики Московии, ее завоеваний и т. д., то есть трактовать историю России как чисто русскую?! Этот вопрос не столько академический, сколько политический. Он задевает саму суть общества и связан с самоназванием народа. В самом деле, кто же несет ответственность за судьбу России? Русские? Россияне? Многонациональный народ? Конгломерат территорий? Конституция России и другие документы не вносят ясности в этот вопрос» (Панорама-форум, 1997, № 1, с. 37–38).

История татар сильно осложнена многократными актами этногенеза в Поволжье. Волжские булгары/болгары как этническая общность исчезли в сражениях с Русью и Ордой, татары Большой Орды после неудачного и последнего похода на Русь, кончившегося «стоянием на Угре» были биты тюменскими татарами, а потом крымскими. На смену объявилось Казанское ханство — благодаря беспечности русских, дважды битых более слабым противником, и непредсказуемым процессам в Золотой Орде. Новые татары перемешивались с марийцами, чувашами, удмуртами, башкирами. Войны Ивана III поставили внутриказанские дела в зависимость от позиции Руси, татарская знать постепенно начала переходить под русское начало. Крымский хан, продвигая турецкую политику нового имперостроительства подчинил Казань свому влиянию, и войны с русскими разгорелись с новой силой. Контроль над Казанью постоянно переходил от крымских ханов к русским царям и обратно. Крамола Казани была в конце концов пресечена Иваном IV, поставившим Казань в прямое подчинение Москве, предварительно отразив наступление крымского хана, усиленного турецкими янычарами. Пленных при штурме Казани в 1552 году русские не брали — все мужчины, участвовавшие в обороне, были перебиты, город — разграблен.

Татарские этношовинисты проводят митинги в память своих предков, погибших при взятии Казани Иваном IV. Но они не желают знать, что в штурме Казани участвовали многочисленные татарские отряды, татарская знать, а русские лишь приняли одну из сторон в татарской междоусобице.

Население Казанского ханства признало новую власть, прошло символическое крещение казанских ханов. Последний оплот сопротивления татар город Чалым пал в 1556 году. Рассечение пространства, на котором могла возникнуть Турецкая империя, было завершено походами русских на Астраханское ханство, одно время соперничавшее к Крымским ханством, но затем заключившим с ним союзные отношения.

Ни к Тюркскому, ни к Хазарскому каганату, ни даже к Казанскому ханству нынешние татары не имеют ни культурного, ни антропологического отношения. Современные татары сложились внутри Русского государства — обособленно от русских, но нераздельно от русского государства.

Стоит сказать о том, что татарские отряды участвовали в русском ополчении Смутного времени. Просто это были совершенно другие татары, практически не имеющие этнической связи с татарами нынешними. Как, впрочем, никогда не были коренными жителями Крыма «крымские татары». В прошлом они были завоевателями, терзавшими южные пределы России совместно с Турцией, позднее — ненадежным этническим меньшинством, на поддержку которого всегда рассчитывали враги России. Такую же роль в современной России играет новая татарская «знать», закрепившаяся в Поволжье и создавшее диаспорные группировки в крупных городах страны.

Из современной Конституции Татарстана мы могли почерпнуть очень интересную мысль: «Республика Татарстан — суверенное государство, субъект международного права, ассоциированное с РФ на основе Договора о взаимном делегировании полномочий и предметов ведения». Это по сути дела сформулированный акт предательства России, повод для немедленной реакции правоохранительных органов и спецслужб. Авторы многих текстов татарских законов и татарской политики, истинные чужаки для России, не арестованы только по одной причине — в Кремле обосновался режим, не желающий заниматься защитой национальной безопасности. Это позволяет не только по факту отторгнуть от России часть ее территории, но и осуществлять геноцид русского народа. Доля судей-татар в республике в 1996 г. достигла 80 %, чиновники на 3/4 татары, а после проведения выборов по сценарию Шаймиева такое же соотношение сложилось и в представительных органах Татарстана. До сих пор клан Шаймиева остается у власти — даже вопреки федеральному законодательству. За кулисами татарские «чужаки» сговорились с кремлевскими, поскольку для них Россия — не своя страна.

Серьезным дестабилизирующим фактором для России является неверное представление о русско-татарских отношениях как об отношениях равнокачественных и равномощных субъектов. В действительности, верной позицией было бы полагать, что «русскими» именуется множество близкородственных этносов, сохранивших свои особенные антропологические черты и территориально-культурные локусы, в совокупности с русской общностью городского типа, в значительной степени нивелирующей эти различия. Напротив, татарский народ может быть представлен двумя крупными группами с выраженной (и весьма различной) этнической доминантой — крымские и поволжские татары, плюс городские татары вне мест компактного проживания татар, в значительной степени ассимилированные и составляющие обрусевшую «периферию» татарского этнического ядра, а также малая и сильно дифференцированная группа сибирских татар.

Оставляя в стороне проблему крымских татар, можно говорить о том, что в Российской Федерации русско-татарские отношения сводятся к трем типам контактов: 1) отношения внутри татарской этнотерриториальной «вотчины» (Татария), где деловые и культурные преимущества татар обеспечены расистскими административными методами и этнополитическая ситуация характеризуется этносоциальным расслоением; 2) отношения вне этой «вотчины» в сельской местности, где этническая дифференциация менее заметна, но все же обеспечивает некоторые признаки межэтнического взаимодействия в противовес межличностному; 3) отношения вне татарской «вотчины» в средних и крупных городах России, где этнические различия перестают играть существенную роль, а землячества и религиозные общины скорее имитируют объединение, чем отражают действительное проявление этнической идентичности.

Таким образом, русское достаточно однородное (но многонародное) этническое пространство обнимает татарский анклав, размывая его «периферию», в которую Татария постоянно поставляет новый этнический «материал», проходящий неизбежное обрусение (по данным советского периода до половины браков у татар были этнически смешанными, у великороссов — 17 %, у русских народов в целом — не более 13–15 %). Последнее обстоятельство не может не вызывать недовольства среди провинциальной татарской интеллигенции и у социально слабых слоев татарского сообщества, которые совместными усилиями начинают искать виновника, будто бы навязавшего им невысокий социальный статус. Эти поиски заканчиваются в этой весьма малочисленной, но политически шумной группе формированием «образа врага», редко относимого на счет конкретного русского человека, но с уверенностью фиксируемого на русском народе (русских этнических группах и русской нации в целом). Отчужденность от русского большинства и большой культурной традиции закрывают Татарию для процессов модернизации и превращают ее в «маленький Казахстан», анклавом вклинившийся в Россию, что противоречит интересам большинства татар, но вполне удовлетворяет амбиции этнономенклатуры и агрессивного альянса провинциальной интеллигенции и маргиналов.

Ответная реакция русского населения Татарии — повышенная неприязнь к доминирующему меньшинству и поиск источника своего незавидного социального положения среди окружающих татар. Так, после «дефолта» 1998 года 15,0 % русских в Татарии определенно фиксировали наличие напряженности в межэтнических взаимоотношениях. Среди татар таких было лишь 7,7 %. Этническая номенклатура Татарстана подогревала и подогревает этот тлеющий раздор мерами по вытеснению русского языка и местническим этнокультурным протекционизмом, дополненным прямыми этническими привилегиями, вводимыми методами этногрупповой солидарности.

По данным социологических исследований (Набережные Челны, 1999) 36,7 % русских и лишь 6,2 % татар считали, что их национальность затруднит продвижение вверх по профессиональной иерархии. Напротив, 15,5 % татар и только 5 % русских, посчитали, что их этническая принадлежность повышает шансы на должностной рост. Негативные карьерные ожидания русских составляют 62,7 % (шансы на продвижение русских считаются менее предпочтительными) 10,2 % русских считают, что у русских вообще нет никаких надежд на повышение в должности. Для татар же 83,1 % русских видят явные карьерные предпочтения. А вот в обратной ситуации цифра совсем иная — лишь 15,4 % татар признают наличие каких-либо предпочтений для русских.

Наиболее показательны ответы на вопрос, «существует ли этническая дискриминация?» Ответы среди респондентов распределились следующим образом:

________ «Да» - «Нет»

1. Татары  21,5 - 41,5

2. Русские 60,0 - 18,3

Заметим, что в данном случае конфликтность оценивается гораздо выше, чем в случае оценки межэтнической напряженности, которая относится респондентами к взаимодействию между народами. А в случае, когда речь заходит о дискриминации, претензии направлены скорее к власти, к клановым группировками, осуществляющим дискриминацию. Как показано ниже, русские и татары в целом высказывают очень высокий уровень симпатий друг к другу. Получается, что татары распространяют негативное отношение к федеральной власти с ее либеральным западничеством (а в недавнем прошлом — с интернационал-коммунизмом) на русских, а русские жители Татарии распространяют недовольство этнократической властью и ее сепаратистскими наклонностями — на татар. Власть федеральная «россиянская» и власть региональная «татарстанская» становятся причиной раздора.

Можно обобщить приведенные данные, заключив, что русские в Татарии считают власть чужой, а татары (за исключением, вероятно, тех, кто находится в самом отчаянном положении и проявляет негативизм по любому поводу или же недоволен прорусским «оппортунизмом» татарских властей) — своей. Причем оценка «свой»-«чужой» формируется по этническому признаку только по ряду вопросов, в остальном же русские и татары порой даже не замечают насколько близки их взгляды на жизнь.

Увы, татарские исследователи, «политкорректные» к татарским властям, объясняют эту ситуацию всего лишь капризностью русских, будто бы имевших привилегии в советский период и теперь, якобы, остро переживающих их утрату. Русские становятся виноватыми во всем — и в коммунистическом тупике прошлого, и в либеральном тупике настоящего, а татары (прежде всего татарские номенклатурные «верхи») выводятся из зоны критики.

Исследователи социальной ситуации в Татарии определили, что значительной дифференциации этнических групп по критерию уровня дохода обнаружено не было. И действительно, по уровню доходов русские и татары имеют практически одинаковую стратификацию. За исключением «хвоста» распределения, который исследователи «не заметили». Но именно этот «хвост» показывает, что среди татар в Татарии выделилась особо привилегированная группа, которую хотелось бы назвать «татаро-монголы». Это горстка людей с относительно высокими (3,1 % с уровнем дохода свыше 3000 рублей на члена семьи — 1999 год) и сверхвысокими доходами, состоящая практически исключительно из татар.

В целом по России ситуация меняется — доля татар в населении с высоким уровнем дохода оказывается примерно вчетверо меньшей, чем для русских. Данное обстоятельство говорит о достаточно невысоком материальном уровне тех татар, которые лишаются привилегий, предоставленных им в своей «вотчине», и вынуждены конкурировать за место в жизни наравне с другими мигрантами.

О формировании в Татарии «татаро-монгольской» номенклатурной касты говорит один примечательный факт. Презентационный спецвыпуск парламентского журнала «Российская Федерация сегодня», посвященный Татарстану, представил более сотни фамилий административных и деловых «верхов» республики. Среди них затесалось лишь три русских фамилии. Притом что русских и татар здесь проживает примерно поровну.

Надо сказать также, что «равенство для неравных» — обрушение материального уровня для всех профессиональных категорий и сведение его к единственному — имеет место не только в Татарии, но и в России в целом. Материальные преимущества групп, связанных со сложными видами труда (наука, высшая школа, высокотехнологичное производство), в основном осваивались русскими, традиционно имеющими большую склонность к такого рода деятельности, чем татары — трудолюбивые и дисциплинированные аграрии и ремесленники. Теперь же несправедливое «равенство для неравных» трактуется татарскими интеллектуалами как определенный шанс добиться для татар большей вертикальной мобильности и проникновения в неосвоенные ранее профессиональные группы. Ясно, что в этом случае речь идет о прямой дискриминации русской интеллектуальной элиты и в целом высокопрофессиональных кадров.

Важнейшим фактором, определяющим отношение между русскими и татарами, является религиозный фактор.

Об особенностях отношения русского и татарского населения Татарстана и России в целом к конфессиональной принадлежности кандидатов на пост регионального лидера (в % по столбцу) можно судить по таблице.

В России В Татарстане

                                                                  русские татары - русские татары

Готовы поддержать православного кандидата 33,6 9,3 - 8,0 2,2

Готовы поддержать кандидата-мусульманина 1,3 19,5  - 11,3 52,6

Религиозная ориентация кандидата не имеет значения 29,7 62,0 - 48,3 21,9

Из таблицы следует, что политизация веры среди татар в Татарстане чрезвычайно велика. Татары в Татарии в полтора раза чаще проявляют готовность поддерживать политика-мусульманина, чем русские в России (вне Татарии) — православного. В остальной России, где русские православные составляют большинство (более 90 % верующих — православные) татары скорее склонны не обращать внимания на религиозную принадлежность. Аналогичная тенденция, но проявленная слабее, присутствует и для русских, проживающих в Татарии — они либо не считают религиозную ориентацию значимой, либо признают право мусульман на власть (примерно в той же доле, что и татары вне Татарии, которые признают претензии на власть со стороны православных).

Еще один вывод из таблицы — татары в нетатарской России и русские в нерусском Татарстане в значительной мере теряют приверженность религиозным мотивам своего политического выбора, при увеличении неполитизированной религиозности. Русские в Татарстане значительно религиознее «российских русских». Так, на вопрос о вере в Бога отвечают «да» 58 % русских в России (и 77 % татар в России) и 73 % русских в Татарии. Как верующих определили себя 39 % русских в России (60 % татар в России) и 51 % русских в Татарии. Как православных определили себя 79 % русских в России и 92 % русских в Татарии. Не стоит обманываться этими цифрами. За ними скрывается негативный процесс, превращающий веру в фольклорную достопримечательность. В то же время, подобная трансформация веры говорит также и о ее стесненности враждебным окружением.

Русские и татары дают друг другу достаточно высокие позитивные оценки (отношение «хорошее» или «очень хорошее», %):

             Русские - Татары

Русские    98 - 97

Татары     84 - 96

Белорусы 94 - 88

Украинцы 94 - 89

Определенную асимметрию здесь вряд ли можно считать существенной (учитывая неточность социологических замеров вблизи границы в 100 %). Тем более, что для татар близость с русскими имеет куда большую ценность, чем близость с мусульманскими народами России, а для русских оценка отношений с татарами находится в одном ряду с отношениями с братьями-славянами. Из этого можно заключить, что для русских народов татары являются частью единой семьи, и татарское самоощущение соответствует такой позиции, определенным образом отстраняясь от нерусских народов России и сближаясь именно с русскими. Ничего подобного в слое «татаро-монгол», татарской этнономенклатуре мы не видим.

В социально-политической сфере русские и татары практически одинаковым образом испытывают симпатии и антипатии к тем или иным политическим идеям, общественным и государственным деятелям, партиям и т. д. В то же время «больным», вносящим раздор вопросом для татар и русских является проблема статуса Татарстана. С тем, что Татарстан в будущем должен быть полностью независим и вне России согласились 21 % всех опрошенных татар. Полагают, что Татарстан и дальше будет в составе России, 23 % молодых (от 18 до 29 лет) и 30 % пожилых (старше 60), что напротив, он станет полностью независимым государством — 34 % и 15 %. Парадокс, но в то же самое время к русским молодые татары высказывают «очень хорошее отношение» в 43 % случаев, а среди пожилых — 30 %. Молодые татары также более спокойно смотрят на татарско-русские смешанные браки и даже на обращение татар в православие.

Как отмечают исследователи, «идея независимости усваивается вместе с демократическими идеями, как одно из разного рода “свобод”, “равенств” и “прав” — право на самоопределение». В этом смысле антигосударственные настроения среди татарской молодежи можно считать наносными, связанными с массированной либеральной пропагандой, а позитивное отношение к русским — важным ресурсом государственного и национального единства.

Приведенные данные говорят о том, что русские и татары даже в условиях этнократического режима Татарстана, оказываются близки друг другу — вопреки всем попыткам СМИ утверждать обратное. Религиозно-культурные отличия не вносят какой-либо конфликтности в отношения русских и татар (такую конфликтность в большей мере можно ожидать от неверующих). Главными же источниками конфликта являются два:

1) привилегированное положение части татар в Татарстане (современные «татаро-монголы») и сложность адаптации татар-выходцев из Татарстана в остальной России;

2) антигосударственная пропаганда СМИ, подталкивающая татар к сепаратизму, а русских — к снижению оценки татар ввиду проявлений сепаратизма. Бюрократия и журналистика, создав альянс, пропагандируют идею разделенного существования русских и татар.

Таким образом, снятие каких-либо противоречий между русскими и татарами (преимущественно иллюзорных), может состояться в том случае, если государственная политика России будет переориентирована с умиротворения сепаратизма на его подавление, а также с попыток сговора между федеральным центром и этнорегиональными элитами — на выстраивание общенациональной политической идентичности сначала в политических элитах, а затем и во всей России. Общероссийская идентичность поставит татар в такое же положение, как и другие русские народы, лишив узкую этнократическую группу «татаро-монголов» властных и финансовых привилегий. Тогда «симфония» народов России образует из отдельных народных родников единое русское море, в котором татарская культура будет органичным течением, наряду с множеством других, и найдет себе место в потоке русской городской культуры. Страх ассимиляции исчезнет вместе с приходом понимания, что татарам нельзя ставить себя на один уровень с «русским морем», что братство народов — это братство разнообразных русских народов и татарского народа.

Напротив, сохранение обособленности татарского культурного источника и политической отделенности татарстанских татар от остальной России этнобюрократическими барьерами, в конце концов приведет к размежеванию русских и татар до той степени, которая проявилась в Чеченской войне. Политика раздора, проводимая руководством Татарстана и либеральной журналистикой, не встречающая достаточного сопротивления со стороны Кремля, — вот главная общая беда русских и татар, многие века живущих в России единой судьбой.

Башкирская русофобия

В эпоху неолита на территории нынешней Башкирии население характеризовалось выраженными чертами южных европеоидов — нешироким, высоким, сильно профилированным лицом и резко выступающим носом. Эпоха бронзы дает европеоидные типы в этом пространстве. Автохтонным населением Северной Башкирии были европеоиды пьяноборской культуры со средними размерами лица и довольно сильной профилировкой при ослабленном выступании носовых костей. Они занимали это пространство в течение I тыс. н. э. Южная Башкирия была заселена европеоидными сарматами, позже — аланами. Европеоидные формы прослеживаются вплоть до средневековья.

Предки башкир вошли на эти земли с территории Приаралья, выделившись в VII–VIII вв. из печенежской среды. В IX–X вв. они мигрировали на запад, встречаясь с волнами переселенцев — булгаро-мадьярами и сармато-аланами, а также с волнами тюркоязычных кочевников. В XIII–XIV вв. этот этногенетический котел был поглощен кыпчакскими племенами, осуществлявшими экспансию на восток и север, распадаясь на преимущественно тюркские группы на юге (под влиянием ногайцев и в целом южносибирской расы) и на севере (в смешении с татарами, в свою очередь сильно смешанными и разнообразными по антропологическому типу).

Современный расово-этнической облик башкир определялся участием в его формировании кыпчакских племенных объединений, а также печенежско-огузских, булгарских племен и племен Золотой Орды. Зауральские башкиры формировались в связи различных племен с ответвлениями от более древних типов. Считается, что племя катай восходит к кара-катаям, сальют — к монголам салджуит, мигрировавшим на восток в XIII веке, табын — к одноименному казахскому племени, потомкам орхоноенисейских тюрков V–VIII вв. В формировании башкир приняли участие древняя чудь, татары, остяки, вотяки и др. Выделяются области: северо-восточная (айла, табын и катаи), юго-восточная (юрматы, кыпчак, усерган), юго-западная (мин) и северо-западная (танып, герее, кыргыз и канлы). Каждая из областей соответствует определенному и отличному от других антропологическому облику. Их можно сгруппировать в четыре типа башкир: субуральский, южносибирский, светлый европеоидный и понтийский. В них причудливо смешиваются европеоидные и монголоидные черты.

Большая выраженность монголоидных черт наблюдается у северо-восточных и южных групп, тяготеющих к казахам. Это проявляется в более крупных размерах лица, более темной пигментации, слабом росте бороды, большей частоте эпикантуса, уплощенности лиц. Но казахи значительно более темноглазы и темноволосы, их лица шире и более выражена брахикефалия. Северо-западные башкиры тяготеют к татарам и удмуртам, отчасти — к марийцам. Здесь наблюдается заметное посветление волос и глаз, понтийский тип не прослеживается.

Разнообразие башкирских типов, как и в случае с татарами, создает питательную среду для номенклатурного манипулирования этническим сознанием и нагнетания разного рода фобий. Советская, а потом демократическая номенклатура готовили национальные кадры с целью вытеснения русских со всех ответственных должностей. Сегодня эти кадры активно занимаются антигосударственной и антирусской подрывной деятельностью, прикрываясь бюрократическими титулами и «опытом работы». Особенно усердствует гуманитарная интеллигенция, делавшая себе карьеру на изысканиях в области башкирской филологии и истории. Именно из этой среды теперь звучат требования ввести обязательность владения башкирским языком в органах управления, придать башкирскому языку статус государственного и насильно преподавать его школьникам. Последнее уже широко практикуется — русских заставляют учить башкирский вместо европейских языков. При том что в Башкирии башкиры составляют даже не вторую, а только третью по численности этническую группу.

Лингвистический шовинизм в Башкирии стал образцом «интеллигентности» и признаком лояльности к власти президента Рахимова, чей клан действует так же, как клан президента Шаймиева в Татарии. Десятилетиями не сменяемые номенклатурные монстры давно заключили между собой союз, а одно время втянули в него также и мэров Москвы и Санкт-Петербурга, которые готовы были в борьбе за федеральную власть торговать интересами русского народа, как в свое время это делали большевики — лишь бы свалить ненавистное им самодержавие. Позднее такая необходимость отпала — башкирский и татарский кланы смогли договориться с Кремлем. Теперь продвижение башкирских кадров в ущерб русским стало правилом, открыто применяемым в Башкирии вопреки российской Конституции. Здесь без обиняков готовят русофобскую «этноэлиту» с использованием турецкой компоненты.

Этнономенклатуре традиционный ислам в Башкирии представляется слишком мягким. Поэтому ведется экспорт ислама из Турции, создаются тюркские «просветительские» центры и турецкие школы-лицеи. Набор учащихся в башкирско-турецкие вузы носит откровенно расистский характер: 70 процентов учащихся — башкиры, 25 — татары, 5 — другие национальности. Детям преподается идея тюркского расового превосходства: «Стремиться к далеким горизонтам, постоянно быть готовыми подставить грудь неведомым опасностям, жить в бесконечной борьбе не на жизнь, а на смерть — качества, присущие далеко не всем нациям, а вот у тюрок они видны невооруженным взглядом. Потому и была поставлена цель взять весь мир под спокойную и надежную гегемонию тюркского племени. Это лежит в основе тюркской философии завоевания и принципа правления… Согласно современным историкам тюрки, научившись управлять стадами скота, навыки эти перенесли на людей, заложив основу современной цивилизации. Тюрки стали первым обществом на Земле, которое взрастило политические кадры, разработало законы. Они привили всем другим народам основы права, организации и государственного строительства». «Ввиду того, что тюрки по культуре и цивилизации превосходили население тех областей, куда они переселялись, они навязывали ему свое превосходство и обучали цивилизации», «…балканские народы научились у турок любить родину, быть правдивыми, цивилизованными, научились чистоте, порядку, уважению к женщине — качествам, которых у них до этого либо не было вовсе, либо они не были развиты» («Родина», 1998, № 5–6).

На это расходуются государственные средства, оказывается организационная поддержка башкирского Министерства культуры. Вместо любви к Родине прививают культ Турции. Примечательно, что «образовательных» акциях, калечащих детское мировосприятие, активно участвуют чеченские «благотворители», пропагандируя общность национальных меньшинств в России и солидарность между чеченскими бандитами и всем нерусским населением страны.

Солидарность с чеченскими бандитами высказывал и президент Башкирии Рахимов, недоумевавший в одном из своих интервью, зачем русская армия, очищая чеченские населенные пункты от бандитов, вывешивает государственные флаги России, — «не рейхстаг же берем». В другом интервью он прямо определился как враг России, приписав государству объявление всех чеченских детей старше 10 лет боевиками, и оценив собственную же выдумку как «еще одно проявление клинического идиотизма России». Подобные высказывания однозначно говорят о личной причастности главы Башкирии к пропаганде солидарности с бандитами, которая ведется даже среди детей — вместе с баснями об «отважных воинах Аллаха» и «священной войне» шейха Мансура и имама Шамиля. В Башкирии под покровительством русофобской власти сумели даже создать молодежное движение, не погнушавшееся вручить знамя Башкирии изуверу Шамилю Басаеву. Башкирская власть создала также на контролируемой ею территории особые преимущества для турецкого бизнеса.

Для русских башкирская власть в течение многих лет является полностью враждебной, нацеленной не на укрепление России, а на пантюркистские идеи. В Кремле такого рода установки, внедряемые в башкирское этническое сознание, не вызывают серьезной тревоги и противодействия. Турецкой экспансии в России, открытой всем ветрам, сегодня позволено разворачивать свои проекты, наряду с проектами других интервентов. Расизм, направленный против русских, является общей чертой всех интервентов и их пособников, действующих на всех этажах российской власти.

Прибалтийский расизм

Племена шнуровой керамики и боевых топоров появились в Прибалтике в конце III тыс. до н. э., вытесняя неолитическое «финно-угорское» население ямочно-гребенчатой керамики за счет усиления группы автохтонов, разросшейся от нарвской культуры ранненеолитического типа. Исходным «субстратом» прибалтийского этногенеза являются мезоцефалы с ослабленной профилировкой лица, сохранившиеся до ХII в. н. э., с характерным курганным типом погребений в Прибалтике, а на Северо-Западе России — у финноязычного населения XII–XIV вв.

В эпоху бронзы (конец II тыс. до н. э.) прибалтийские племена обнаруживают пришлый долихокранный, массивный и узколицый антропологический тип, мигрировавший от низовьев Даугавы. Массивный узколицый тип заметно отличен от грацильного узколицего типа, характерного для средней Европы с неолитических времен, но, вероятно, связан с ним как раз приобретением определенной «узколицести» в зонах контакта. Массивный узколицый тип приходит из степной Украины, Румынии, Чехии и Словакии, а на территории Германии обозначен культурой воронковидных кубков. В Прибалтике он представлен земгалами и селами (последние были ассимилированы латгалами), различными по величине черепных размеров и высоте лица.

Грацильный тип связан с более ранней волной арийского переселения (в прибалтийском регионе характерен для пруссов, куршей и ливов) и серьезно повлиял на антропогенез мигрантов, продвигавшихся в Прибалтике с запада на восток. Третий, гипермассивный и широколицый тип с глубокой горизонтальной профилировкой лица (латгалы, представлявшие два морфологических варианта субэтнической природы), наступавший в Прибалтику с юга и юго-востока, связан, скорее всего, с потомками скифов. Ближайшие аналоги этого типа — полоцкие кривичи и племена штриховой керамики Белоруссии. Этот тип в меньшей степени контактировал с общеевропейским грацильным и узколицым типом и сохранил исходные антропологические черты в течение многих столетий.

На рубеже эпох прибалтийское население имеет значительное разнообразие, будучи подверженным многим миграционным влияниям (в особенности мощному притоку узколицего населения с запада и широколицего с юга) и раздробленным на родовые общины. Мозаичность распределения антропологических типов связывают с миграциями при достаточно слабой заселенности данной территории.

Антропологические группы на территории Латвии во второй половине I тыс. н. э. — начале II тыс. н. э. (в пространстве двух главных факторов).

[Балты, славяне, прибалтийские финны. Этногенетические процессы. Рига: Зинатне, 1990.]

Об этническом кризисе, охватившем Прибалтику, говорит появление в середине I тыс. н. э. в Жемайтии, Литве и Латвии нового обряда погребения, занесенного мигрантами, постепенно ассимилировавшими местное население, — грунтовых могильников переселенцев со «скифской» антропологией, сменивших курганный обряд.

Краниологические серии в середине I тыс. н. э. ясно выделяют два антропологических типа — крайне массивный и широколицый тип и менее массивный и узколицый. Широколицый тип соответствует восточно-литовским курганам и грунтовым могильникам в Литве и Латвии, узколицый — Жемайтии и Земгале. Зона смешения типов была незначительной, но к концу I тыс. н. э. представители двух указанных типов уже жили чересполосно. Это заселение не происходило мирно. Городища сжигаются, на их месте возникают укрепленные поселения с новым характером керамики и жилища. В некоторых «широколицых» костяках находят наконечники «южных» трехлопастных стрел.

Литовцы и латыши не представляют собой прямых наследников автохтонного неолитического населения. Они являются результатом целого ряда этнических кризисов, менявших антропологические типы Прибалтики. Этногенез так называемых «балтов» — сложная задачка с участием скифской и русской миграции. Великое переселение народов привело к тому, что автохтонное население было «смыто» или ассимилировано потоками пришельцев — новой арийской (или уже русской) волны, образовавшейся в связи с гуннским нашествием. Прибалтийская широколицесть идет вовсе не от финнов, а с юга — от скифов, а прочие антропологические черты — от русской миграции с запада. Сказанное ставит под сомнение само понятие «балты» по отношению к разнородным племенам, связанным в значительной своей части вовсе не с автохтонами, а с потомками скифов, сохранившими свой антропологический облик, и русскими, вышедшими из европейского «миграционного коридора».

На тесную связь прибалтийских племен с русским политическим ядром указывает перечень плативших Руси дань в IX–X вв.: литва, зимегола (земгалы), корсь (курши), летьгола (латгалы), любь (ливы).

Литовская власть над русскими возникла после краха Киевской государственности под натиском татар. Северо-западные русские христиане оказались под властью язычников Литвы. Литва, пользуясь слабостью Руси, захватывала русские княжества одно за другим. При князе Гедимине (1316–1341) литовская власть контролирована население преимущественно русских территорий. При Ольгерде к ним добавились Чернигово-северская область, Брянск, Смоленск, Киев, Волынь, Подолия и Псков. Витовт (1392–1430) владел землями, где «титульной» народностью была лишь десятая часть населения. Он пытался построить империю, тесно связывая перспективы своего государства с татарской знатью. С этой целью Витовт принял у себя разгромленного русскими темника Мамая с уцелевшей частью его роды. С этой же целью он принял в захваченном Киеве бывшего соперника Мамая хана Тохтамыша — разорителя Москвы. В 1399 г. Витовт вместе с татарами Тохтамыша и принужденными к войне удельными русскими дружинами совершил большой поход на юг против Тимур-Кутлука — своеобразный крестовый поход против татар, благословленный римским папой. Полководец Едигей наголову разбил многонациональное войско в сражении на Ворскле. Южнорусскому населению пришлось расплачиваться тяжелой данью за эту военную авантюру. Витовт продолжал воевать с русскими княжествами — Смоленском и Рязанью, Псковом и Новгородом. Только усилиями Москвы его наступление было остановлено, а Угорский договор 1408 г. установил границу между Великим княжеством Литовским и Московским княжеством по рекам Угре, Рёссе и Брыни. И тогда Витовт вновь обратил взор на Причерноморье. Заключая союзнические соглашения с противниками Едигея, а потом и с беглецами из терзаемой междоусобицами Золотой Орды, он в большом количестве расселял татар в пределах своего государства.

Это было поистине химерное государство. Литовцы по причине своей малочисленности не могли быть имперской нацией, но могли быть оккупантами и узурпаторами. Но и эта роль у литовцев не состоялась. Литовская элита русифицировалась. Новый всплеск литовской идентичности состоялся только трудами большевиков, навязавших литовцам представление о собственной особости с тем же упрямством, что и другим народам.

Тяжким уроком для России является прибалтийский сепаратизм, родившийся в ХХ веке «на ровном месте» — из каких-то отголосков рыцарской гордости и привилегий немецкой аристократии российских Лифляндии, Эстляндии и Курляндии, не имеющих никакого отношения к литовцам, латышам и эстонцам. Еще в начале XIX века тут ни о каком народе говорить было невозможно. «Никакого народа не было тогда в этих областях, и ни о какой национальности не могло быть вопроса. Туземные населения вовсе не проступали на вид. О них не было помину. Это были совершенно бесправные существа, лишенные всякого гражданского, даже человеческого значения. Рыцари предпочитали повелевать ими на их темных языках, нежели приближать их к себе и уравнивать с собой посредством немецкого языка: вот как мало помышляли они о национальном единении между различными элементами своей страны!» (М.Катков). А потом извне поступает доктрина о единении лидирующей немецкой нации с онемеченной туземной интеллигенцией — на основе антирусской солидарности. И начинает забываться, что балтийские уроженцы составляли в Российской Империи корпорацию, были отдельным правительственным сословием, и всюду принимались как «свои», но не представители отдельной национальности.

Последствием начатой германизации оказалась случайная независимость, доставшаяся прибалтам в награду от большевиков за особенно ревностное участие в революционном движении. Память об этом событии, как и о лишении дарованной независимости теми же, кто ее предоставил, стала для прибалтов поводом для шовинизации сознания, подспудно нарастающей в течение всего советского периода. Огромные материальные вложения советского государства в хозяйство прибалтийских республик и заселение Прибалтики русским рабочим людом, казалось бы, постепенно снимало вопрос о независимости. Но как только местный шовинизм стал возможен, он тут же выплеснулся наружу мятежом в Вильнюсе и Риге, поддержанным антигосударственными силами в Москве. И это был чисто лингвистический мятеж, у которого исторический миф был самым куцым из всех возможных, самым нелепым. И тем яростнее этот миф обрушил на русское население репрессии возникших на развалинах СССР нацистских режимов Эстонии, Латвии и Литвы.

Во многом неприязнь между русскими и прибалтами объясняется религиозным разрывом, возникшим с XI века, — сначала неприятие славян вызывало прибалтийское язычество, затем — католицизм. После Брестской церковной унии в 1596 г. и обращения большинства белорусов в униатство браки с католиками участились, но это было смешение преимущественно с поляками. Именно поэтому белорусские поляки антропологически почти неотличимы от самих белорусов.

Анализ антропологических данных, собранных в Прибалтике, показывает, что народы, считающие себя единой общностью, на самом деле составляют несмешанные антропологические типы.

Народы Прибалтики:

1 — эстонцы, 2 — эстонцы—сету, 3 — ливы, 4- латыши, 5- литовцы, 6 — белорусы, 7 — поляки.

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

Эстонцы представляют собой две группы — прибрежную и континентальную. Первая включает также ливов, а вторая — эстонцев-сету (запад Псковской области). Прибрежные эстонцы в целом выше на 2,5–3 см., имеют несколько более удлиненную форму головы, и, что важнее, заметно более высокое и несколько более узкое лицо, а также более светлую пигментацию. К каждой из этих групп примыкают аналогичные группы латышей. Можно с уверенностью говорить о том, что самоназвание не соответствует антропологии. Мы имеем дело со слабыми признаками двух ветвей атланто-балтийской расы, дифференцировавших исконно славяно-русскую ветвь ильмено-белозерского типа.

Отдельной, антропологически обособленной группой являются «латыши», не совпадающие обликом ни с прибрежными, ни с континентальными «эстоно-латышами». Этот четко выделенный кластер соответствует восточному населению Латгалии — восточной части Латвии. Здесь наблюдается усиление черт, присущих южным европеоидам. Впрочем, некоторые исследователи замечают у латышей след «монголоидности», который демонстрируется высокой частотой аллеля R2, отодвигающей латышей на край общеевропейского распределения по этому параметру и сближающего их с лопарями. Подтверждают эти позиции и краниологические серии восточных латышей, а также «молногоидные» признаки в зубной системе.

У литовцев также наблюдается несуразица по части идентификации. Достаточно очерченная группа собственно литовцев (неманский тип) дополняется обособленным кластером «литовцев», антропологически идентичных белорусам. Скорее всего, последние — белорусы, решившие приобщиться к «титульной» народности, создавая тем самым иллюзию национальной однородности Литвы. В действительности же валдайский антропологический тип имеет на территории Литвы значительное представительство.

Самые отчаянные русофобы сегодня — латыши. Вероятно, главной причиной здесь служит ненависть к тем, перед кем этот народ более всего виноват. Ведь латышские стрелки были опорой большевиков в общероссийском разгроме и уничтожении всего русского в большевицкой России. Второй фактор — объединение различных антропологических групп общим переживанием. Подобно тому, как совершенно разные культурно и антропологически группы евреев испытывают чувство солидарности. Этим лишний раз подчеркивается опасность мультирасовых сообществ, в которых тем или иным образом всегда будет проявляться агрессивность и враждебность к расово чистым народам.

Любопытно, что археологические данные свидетельствуют, что между русскими и латышами (латгалами и селами) антагонизма не было. На это указывает присутствие в латвийских захоронениях XI–XII вв. украшений из Древней Руси. У русских и латышей были общие враги — польские князья и Ливонский Орден. Русско-латгальские княжества Гернике и Кокнессе были уничтожены Орденом в 1209 г. И лишь под влиянием немецкой ассимиляции латыши придумали себе германские корни и приняли в качестве образца поведения презрение к славянам и германскую спесь.

Иное дело литовцы. С ними у русских и славян явно имеется генетический и антропологический разделительный барьер, связанный в том числе и с массовым породнением с татаро-монголами. В связи с этим все гипотезы о том, что в истории был шанс русско-литовского единства, представляются сомнительными. Мы должны помнить о таком явлении, как набеги литовцев на Русь в XIII–XIV веках, а также о многовековой взаимной неприязни русских и литовцев. В Киевский период русские считали литовцев совершенно дикими и даже не требовали от них дани.

«Демократическая революция» сыграла с прибалтами дурную шутку. Раннее (еще до распада СССР) отпущение прибалтийских республик в самостоятельную жизни означало приход к власти в них самых оголтелых русофобов и прямой агентуры западных спецслужб. Изживание этого радикализма тяжким бременем лежит на прибалтах. Они превратились в далекое захолустье Европы, а с русскими испортили отношения на долгие десятилетия, если не навсегда.

Сегодня это обстоятельство приобретает роковой характер в связи с проблемой Калининграда. Шантаж России «калининградским транзитом» поселяет глубокое недоверие между русскими и литовцами. Так политика переходит в отношения между народами, в углубление антропологического размежевания и доведение его до формирования «образа врага».

Кавказцы: бунтовать или служить

Южно-арийская миграция лишь соединила индо-средиземноморскую расу в нечто более или менее целое. При этом иранцы оказываются ближе всего к потомкам арийцев северной волны миграции, кавказцы, греки, итальянцы — дальше и дальше от них. В большей мере население Кавказа следует отнести к более ранним миграциям с юга — юга-запада, которые сложили кавказоидный расовый тип. Именно этот тип и является автохтонным для Кавказа, а в Европе ослаблен и размыт многочисленными миграциями. Что касается разнообразия подтипов и многоязычия Кавказа, то оно связано с обычаем экзогамии, формирующим уникальные этнокультурные типы, разделенные также ландшафтными перегородками.

Современное население Кавказа отражает три средиземноморские группы, имеющие общее происхождение от ранних долихокранных форм, эпохальная трансформация которых образовала современные брахикранные типы переднеазиатских форм. Известный антрополог В.П.Алексеев выделяет на Кавказе ряд типов:

Каспийский тип соответствует индопамирской группе (азербайджанцы, курды, некоторые народы Дагестана, азербайджанцы прикаспийского Ирана) — длинноголовый, узколицый, лептоидный, довольно грацильный тип. Антропологами установлено, что он не является результатом проникновения южных форм.

Понтийский тип соответствует средиземно-балканской, переднеазиатский группам и наиболее распространенный среди современного населения Кавказа (ассирийские, армянские, грузинские, западно-азербайджанские и некоторые западно-дагестанские группы) и явно отделен от северных европеоидов и близок к центрально-европейским группам.

Адыгский тип понтийской расы входит в состав аборигенных групп Северо-Западного Кавказа (кабардинцы, адыгейцы, черкесы, абазины, ингуши и отчасти западногрузинские группы) и связан с грацилизацией массивного протоморфного палеоантропологического типа, а также с миграциями из Месопотамии (IV–III тыс. до н. э.).

Обособленно выделяется автохтонный тип, общий для осетин, балкарцев и карачаевцев, а также очень сходный с горными группами грузинского народа.

Расовое разнообразие и горская традиция весьма щепетильно относиться к проблемам родства (включая кровную месть), делает консолидацию горских племен в едином государстве совершенно невозможной. Попытка сложить такое государство террористическим путем, как это хотел сделать имам Шамиль в XIX в., также провалилась. Не будет и не может быть процветающей отдельно от России Грузии, крайне трудна и безнадежно убога обособленность от России Армении, постыдна и порочна роль отделенного от России Азербайджана. Здесь вечно будет вражда, беднота и интересы интервентов — если Кавказ и Закавказье не одумаются, если их местные авторитеты не перестанут искать себе славы в борьбе с Россией.

Геополитический узел Закавказья затянут войной и отчаянным племенным расизмом, который возник всюду, где отступила Россия. Карабах и взаимная ненависть между армянами и азербайджанцами, грузино-абхазская и грузино-осетинская войны разорвали связи, налаженные многими десятилетиями. Северокавказские волнения между местными племенами едва усмиряются ослабшей Россией. Исход русских с Северного Кавказа обнажил древнюю кровную ненависть.

Среди закавказских проблем особенно впечатляет бесперспективность грузинской государственности.

Грузинское чванство, возникшее в советский период, скорее всего, связано с использованием преимуществ природного положения, которые были реализованы только благодаря России — ее военной мощи и обширнейшему рынку, легкодоступному за счет транспортных коммуникаций, созданных опять же русскими. Собственно грузинская история вне России провинциальна, а в изначальный период даже курьезна. Грузинская государственность возникла за счет альянса абхазов с хазарами в VIII в., когда образовалось Абхазское царство, постепенно поглотившее всю Грузию. В Х веке царский престол в результате увядания абхазской царской династии достался династии Багратионов. Ее основатель Баграт III был грузином по отцу и абхазом по матери. С ХIII века и до вхождения в Россию абхазо-грузинские земли находились в условиях междоусобиц.

Бесплодность попыток создать устойчивое государство отражает этническую ситуацию, когда расовые особенности отделяют население одного ущелья от населения другого ущелья. В Восточной Грузии жили родственные по языку группы картлийцев, кахетинцев, мохевцев, мтиулов, пшавов, тушинов, хевсуров и др. Но в Западной Грузии сваны и мегрелы имеют язык, кардинально отличный от восточно-грузинских диалектов. Все это разнообразие было несколько гомогенизировано только в сталинский период, когда инородные этносы просто выселялись или переписывались в «грузинские» и насильно грузинизировались. С 90-х годов ХХ века политика грузинского национализма, лишенного какой-либо основы в этническом самосознании и расовой общности, развязала несколько войн — с Абхазией и Южной Осетией, а также экономическую блокаду и оккупацию Аджарии и политические репрессии против тбилисской оппозиции. В результате из 4 млн грузин покинули родные места и переехали преимущественно в Россию около 1,5 млн человек, а русские полностью покинули Грузию.

Не лучше ситуация и в Азербайджане — искусственном государстве, созданном усилиями большевиков и присвоившим себе имя одного из иранских племен, которое на этой земле никогда не жило. Искони население этих мест именовалось «татарами». Определение множества племен новым этнонимом мало что изменило — межплеменная вражда, клановость, деспотия власти не перевелись в этих местах до нашего времени. Современный Азербайджан, осуществив полное изгнание армян, русских и других народов превратился в периферийное исламское государство, где прежние фобии и варварские обычаи начинают вытеснять наслоения цивилизации, отложившиеся за время пребывания в составе России. Прямое пособничество высших чиновников Азербайджана чеченским бандитам демонстрирует переоценку русского влияние и восприятие русских теперь уже не как цивилизаторов, а как врагов. Ответная враждебность к азербайджанцам (особенно к ним) возникает и среди русских, возмущенных не только неблагодарностью кавказцев, но и переселением их в центральные районы России со своими замашками и гонором, не вяжущимся со статусом гостей.

Русские не смогут больше делить кавказцев в своем ближайшем окружении на различные культурные типы — укоренившуюся высокообразованную диаспору, приезжих малограмотных торговцев, кавказские преступные сообщества и, наконец, закавказскую государственность и северокавказский федерализм. Представители всех этих, еще недавно различаемых в русском самосознании элементов, постепенно сливаются в образ врага. И это крайне опасно не только для русских, у которых врагов становится слишком много, а друзей — слишком мало. Но и для кавказцев, образ которых в мире создается именно через призму русского взгляда.

Кавказцы, принимая на себя роль маргиналов исламского мира (или христианского мира — как в случае с Грузией и Арменией), лишаются роли исторических народов и пугают человечество манерой поведения, чем-то сходной с манерой поведения жителей Палестины — как палестинцев, так и израильтян.

Кавказ стоит перед выбором своей судьбы — вернуться в Империю, где их предки заслужили славу и честь, или стать вместе с врагами Империи, превратившись в дикую разноплеменную орду. В первом случае возвращение кавказцев в Россию создает им перспективы сохранения своих уникальных культурных и антропологических типов, во втором — смешение, деградация, внутренние распри с последующим одичанием и закатом. Кавказская орда, если она пожрет все достижения цивилизации и культуры на Кавказе, сохраненные при решающей роли России, потребит оставшиеся материальные ресурсы и разбредется по свету, не оставив после себя ничего.

Среди кавказцев есть редкие проблески дружелюбия к России. Они сегодня немодны, но именно в этих проблесках только и может быть какая-то перспектива для кавказских народов. Возможно, кавказская русофобия начнет изживаться вместе с изживанием русофобии в коридорах российской власти.

Малые народы

Лишение российской государственности русского государствообразующего стержня привело к тому, что малые народы получили возможность идентифицироваться как оппозиция государственности. Она удобна своей клановой замкнутостью, пригодной не только для политических, но и для криминальных целей — чужак в этой среде легко различается.

Для России характерно, что некоторые малые народы продолжают считать себя большими и даже государствообразующими. При этом расовая идентичность, а вслед за ней и культурная, оказываются сильно размытыми. Малые народы не объединяет даже язык. Остается этноним и только. Таким образом, этническая принадлежность превращается по большей части в клановую и даже политическую. Паразитические слои этнической гуманитарной интеллигенции, криминальные структуры, этнономенклатуры и пр. складываются в корпорацию, объединенную стремлением выбить из государства льготы и привилегии и обозначаемую этнонимом — без привязки к признакам этничности.

В целом неславянское население России образует пеструю и перепутанную палитру антропологических признаков, во многом облегчающую создание таких паразитических корпораций — особенно при отсутствии у властей разработанных этнополитических подходов.

Финские и тюркские народы европейской России

1 — карелы,

2 — вепсы,

3 — мордва-эрзя,

4 — мордва-мокша,

5 — мордва-терюхане,

6 — коми,

7 — коми-пермяки,

8 — удмурты,

9 — марийцы,

10 — бесмеряне,

11 — чуваши,

12 — татары,

13 — кряшены,

14 — мишари,

15 — башкиры.

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

Наиболее ясное разделение неславянских народов связано с общим комплексом нарастания монголоидности: широких скул, темной пигментации, ослабленным ростом бороды, уплощенностью горизонтальной профилировки лица и повышением встречаемости эпикантуса. В этой группе выделяются три кластера: достаточно разнообразный по типажам кластер ханты и манси (уральская раса, сочетающая черты европеоидов и монголоидов); кластер, объединяющий карагашей (часть астраханских татар), ногайцев, сибирских татар и казахов (приближение к южно-сибирской расе); кластер восточных и южных башкир (южно-сибирская раса с яркой выраженностью монголоидности).

Вторая группа народов представляет собой невнятную смесь идентичностей, перепутывающую антропологические признаки между разными народами, чья расовая принадлежность также является достаточно невнятной, сочетая европеоидные черты с приближением к южносибирской и уральской расам.

Финские и тюркские народы европейской России с включением групп уральской и южносибирской рас

1 — карелы,

2 — вепсы,

3 — мордва-эрзя,

4 — мордва-мокша,

5 — мордва-терюхане,

6 — коми,

7 — коми-пермяки,

8 — удмурты,

9 — марийцы,

10 — бесмеряне,

11 — чуваши,

12 — татары,

13 — кряшены,

14 — мишари,

15 — башкиры,

16 — манси,

17 — ханты,

18 — татары сибирские,

19 — ногайцы,

20 — казахи,

21 — карагаши.

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

Достаточно обособленное единство представляют карелы и вепсы. Компактную и обособленную по антропологическим признакам группу образуют коми и коми-пермяки, а также близкие к ним группы марийцев и чувашей. Но идентифицирующие себя как коми попадают также и к карелам, и к мордве. Мордва разделена на два близких, перекрывающихся, но четко различимых кластера мордвы-эрзя и мордвы-мокша. К последним близко примыкают чуваши и кряшены (последние по антропологическим параметрам тождественны именно чувашам, а не какой-либо из разнообразных групп татар). Кроме того, имеются два сильно неоднородных кластера. В первом присутствуют татары, удмурты, бесмеряне и отдельная группа чувашей, во второй — несколько иные татары, удмурты и чуваши, а также группа «европеизированных» западных башкир и некоторые марийцы.

Таким образом, мы видим группы с внятной идентификацией — карело-вепсы, коми (с несколькими группами ошибочной идентичности) и двусоставная группа мордвы. Что же касается татар, марийцев, башкир, чувашей и др., то они демонстрируют сильную расовую дифференциацию внутри каждой народности и не представляют антропологического единства. Можно условно считать, что «настоящие» чуваши входят в мордовскую общность вместе с кряшенами. «Настоящая» татарская общность включает западных башкир и «настоящих» марийцев. Группы «ненастоящих» (ошибочно идентифицирующих себя) особенно характерны для татар, мордвы, чувашей, отчасти — для коми. Башкиры разделены на две разнородные группы и не могут считаться единым народом. Сказать, какая из групп «настоящая», также не представляется возможным. То же относится и к татарам — сибирским, астраханским (близким к казахам) и поволжским, которые едины с западными башкирами.

Мы видим, что менее всего захвачены паразитическими проектами именно те этнические группы, которые достаточно четко дифференцированы антропологически. Такие смешанные группы, как татары, башкиры, чуваши, напротив, демонстрируют высокую политическую активность, инспирированную своими номенклатурами. Для них русские имеют черты такого «врага», который должен не погибнуть, но компенсировать некие «исторические несправедливости».

Особо следует рассмотреть ситуацию на Русском Севере. Здесь помимо русских живут финно-говорящие карелы, вепсы, коми, коми-пермяки, удмурты, бесмеряне. Они четко отделены от русских расовой вариацией — брахикефалией, низкорослостью, скуластостью, понижением носа и переносья, ослаблением роста бороды. Обособленный лапоноидный тип представляют собой саамы — малорослые брахикефалы с очень низким лицом, темной пигментацией и частой курносостью. Удмурты демонстрируют сильную расовую вариацию, не представляя собой единого типа — отражая то северорусские, то вепсо-карелские черты.

Анализ статистических данных дает пять кластеров, один из которых является промежуточным или смешанным для трех других. Первый кластер беломоро-балтийский — карелы и вепсы — брахикефалы с низким и узким лицом, невысоким лицом и очень частой курносостью (до 30 %), очень светлой пигментацией. В 1 % случаев встречается эпикантус. Два кластера четко отделены от первого и друг от друга — это русские ильмено-белозерского типа и русские Поволжья. Вместе с первым кластером их охватывает промежуточный — русские бассейна Северной Двины и Онеги. Считается, что это выходцы из новгородских земель XI–XII вв., а позднее — из Владимиро-Суздальского и Московского княжеств.

Народы северной зоны Восточной Европы

1 — русские ильмено-белозерского типа,

2 — русские Поволжья,

3 — русские вятско-камского типа,

4. — русские северной зоны,

5 — саамы,

6 — карелы,

7 — вепсы,

8 — коми,

9 — удмурты,

10 — бесмеряне,

11 — татары.

[Восточные славяне. Антропология и этническая история, М., 2002.]

Северные русские отличаются от русских ильмено-белозерского типа большей брахикефалией, расширением скул и более светлой пигментацией, понижением роста бороды и повышением случаев курносости. Это различие можно отнести как к метисации (скорее, приписыванием части аборигенов к русским), так и к периферийным изменениям популяции.

Вполне вероятно, что эта наиболее многочисленная группа сформирована ошибками самоидентификации — скорее всего, приписыванием части русских к аборигенному населению, а части карелов и вепсов — к русскому. На это указывает достаточно сильное смешение поволжских и северных русских. Скорее всего, это один и тот же тип, имеющий на территориальной периферии смутную идентификацию.

Обособленно размещен кластер русских вятско-камского типа. Ему приписывают «небольшую монголоидность», следуя привычному антропологическому штампу. В действительности следует вести речь о периферийном разнообразии популяции.

Таким образом, на Русском Севере мы имеем три русские группы — северные русские (выходцы из Поволжья), ильмено-белозерский и вятско-камский типы. Обособленно от них имеются кластеры карело-вепсов, бесмерян, татар-переселенцев (вероятно, пришедших сюда с русскими вятско-камской зоны). Удмурты представляют смесь разных расовых типов. Мы видим, что только русские обладают как достаточно внятной расовой идентификацией, так и этнотипическим единством. Остальные народы смутно идентифицированы и не способны создавать устойчивые сообщества без русских. Тем не менее, этнономенклатура малых народов претендует на особые привилегии и контроль над территорией, которой приписывается тот или иной «титульный» ярлык. Если бы правительство России имело здравую этнополитику, близкие русским антропологические группы Русского Севера не стремились бы отличить себя от русских, а, напротив, использовали бы имеющиеся возможности быстрой ассимиляции.

Понятно, почему этницисты не хотят признать для малых коренных народов России статус национальных меньшинств. Потому, что в этом случае в действие вступили бы достаточно хорошо разработанные в мировой практике нормы, регулирующие отношения между государствообразующей нацией и этими меньшинствами. Тогда паразитические этно-номенклатуры лишились бы своих привилегий, выбитых в момент слабости государственной власти и в обмен за пособничество в разрушении страны. Одновременно пришлось бы отказаться от уже сложившегося за полтора десятилетия негативного отношения к русским, насажденного СМИ и ставшего частью этнического самосознания малых народов, предпочитающих быть чем-то средним между «своими» и «чужими» в русской среде и капризно менять идентификацию в зависимости от ситуации.

Россиянство и инородческий пресс от Москвы до самих до окраин

«Все мы — россияне» — таково кредо российской власти, стремящейся, прежде всего, к уничтожению русского национального самосознания. Формула о «россиянстве» действует всюду и везде только против русских. Остальным народам России предоставлено право на национальное развитие. Вместе с тем нерусские политические элиты концепцией «россиянства» постоянно консолидируются вокруг власти — именно ради подавления русского национального самосознания.

Уравнительность «россиянства» действует очень избирательно. Например, к нашим зарубежным соотечественникам важный правительственный чиновник готов относить и африканца, полюбившего стихи Пушкина, и еврея, добровольно избравшего своим отечеством Израиль взамен России. Президент Путин не раз называл покинувших нашу страну евреев, переехавших на свою историческую родину «нашими соотечественниками». Зарубежных русских называть соотечественниками у чиновников не принято. Даже попытка перехватить у оппозиции лозунг защиты прав соотечественников не подвиг правящую бюрократию на внятное — по «крови и почве» — определение соотечественников.

Уравнительная концепция «россиянства», казалось бы, создает для граждан единые правила и дает им одинаковые права. Например, президент Ельцин своим указом в нарушение Конституции, которая гарантирует гражданину право указывать свою национальную принадлежность, отменил в российском паспорте соответствующую графу. Но при этом пошел на уступки удельным номенклатурам, позволив им ввести собственные страницы в паспортах на национальном языке. Его кремлевский преемник сделал все, чтобы практика ущемления русских продолжилась — как в общероссийском масштабе, так и в выделенных для этнономенклатур уделах. Кроме того, политическая конъюнктура подвигла Кремль на организацию «охоты на ведьм» — использование всей мощи правоохранительной системы не против преступности, а против русского освободительного движения и представляющих его организаций.

Насаждение «россиянства» происходит на фоне разнообразных программ «гармонизации межэтнических отношений». Русские из этой «гармонизации» автоматически исключаются, что позволяет говорить о нынешней национальной политике как о политике насаждения в России «инородчества». Русским предоставляется лишь такая форма лояльности к власти, которая предполагает отказ от русскости, а инородцам — лояльность, связанная с объединением в своеобразный антирусский интернационал. Власть пытается закрыть глаза на «русский вопрос», «кавказский вопрос» (русско-чеченские и русско-кавказские отношения), «еврейский вопрос» (русско-еврейские отношения), «татарский вопрос» (проблема ассимиляции татар) и т. д. При этом каждый из «вопросов» имеет свою сложную проблематику, без разрешения которой ни о каком будущем России говорить не приходится. Рано или поздно придется вернуться к формированию отношений не в рамках нынешней «политкорректности», а в форме общественного диалога, который ныне инородческие активисты стремятся сорвать, призывая на помощь правоохранительные органы. Особенно это характерно для еврейской интеллигенции и в целом для этноэкстремистов всех мастей, получивших поддержку кремлевской бюрократии.

И все же главным источником межэтнических конфликтов в России являются не инородческие диаспоры, состоящие из коренных народов, а инородческая иммиграция, которой дано право жить в нашей стане без всяких требований по части лояльности к коренным народам и традиционным диаспорам. Инородческая иммиграция становится формой расовой агрессии. Русофоб-инородец и бюрократ здесь действуют сообща.

По данным Федеральной пограничной службы, в 2001 г. в РФ въехали по служебным, частным, транзитным, туристским делам 15 млн чел. Выехали 11,5 млн Разница составляет 3,5 млн чел. Приблизительно 1,5–2 миллиона ежегодно остаются в России незаконно. За десятилетие общий миграционный поток составил около 30 млн человек. Правда, значительная часть въехавших и осевших в стране — славяне, русские соотечественники. Примерно их численность оценивается в 6-10 млн человек. В целом численность только нелегальных мигрантов в России в 2005 году оценивалась Федеральной миграционной службой от 5 до 10 млн человек. Но в действительности эта цифра может превышать 20 млн человек.

В 2002 году в России официально было зарегистрировано 300 тысяч трудовых мигрантов. Оценки экспертов давали численность в 4,5 миллионов человек. Из них действительно полезными для России трудовыми мигрантами эксперты считают не более трети — около 1,5 млн человек. Остальные пополняют криминальные круги и «теневые» схемы производства некачественной и вредной продукции. Эта масса «выживающих» мигрантов активно разрушает социальную среду и подрывает экономику России. Русские и сами еще далеко не всюду ощутили присутствие врага — сначала незаметного, затем скромного, но очень скоро становящегося наглым, циничным и готовым к любым формам унижения русских.

При советской власти численность национальных диаспор из союзных республик колебалось в столице в пределах 50-150 тысяч человек. Потоки мигрантов из этих республик, ставших независимыми государствами, теперь стали огромной проблемой для крупных городов России. В Московский регион переселилось до 1,5 миллионов граждан Азербайджана. В самой Москве выходцы из Азербайджана организовали разветвленную мафию, объединившую разнообразные преступные элементы от чиновников высшего звена до бандитов и мелких хулиганов, то и дело устраивающих на московских улицах поножовщину. На Ставрополье действуют почти открыто многочисленные банды кавказцев, устраивающие побоища с местными жителями. Центральные районы России терроризируются этнической кавказской преступностью, а выступления граждан против неё вызывают со стороны властей неадекватную реакцию и подавление гражданской активности милицейским произволом.

В проблеме инородческой миграции существует политическая составляющая. Миграция инородцев прямо стимулировалась и стимулируется либеральной бюрократией. Ею было систематически проведены следующие мероприятия:

— массовое принятие в российское гражданство без должных оснований, в основном за взятки и в основном инородцев. Ужесточение правил приема в гражданство было направлено, прежде всего, против русских. Последующие изменения в новый закон о гражданстве вновь открыли Россию для притока инородцев и принятия их в гражданство без всякого разбора. Новации в миграционном учете вообще снимают с гастарбайтеров все ограничения на место работы и проживания;

— отказ от принятия в гражданство лиц (преимущественно русских), чей незаконный статус пребывания в России позволят нещадно эксплуатировать рабочую силу. Блокированы все законодательные инициативы об особом статусе зарубежных соотечественников, какие-либо формы общинного переселения русских в Россию;

— блокирование законодательного регулирования миграционных процессов, противодействие нелиберальным концепциям народонаселения, отказ от каких-либо существенных действий и даже анализа демографической катастрофы. Оглашение мер против демографической катастрофы в Послании президента Федеральному Собранию в 2006 году было плагиатом — заимствованием идей у оппозиции без намерения воплотить их в жизнь.

По данным Института народнохозяйственного прогнозирования РАН при сохранении нынешней рождаемости и смертности и отсутствии миграционного притока население России в 2050 году составит 86,5 миллиона человек.

При энергичных мерах по стимулированию рождаемости и сокращению смертности — 111,7 миллиона. Некоторым политикам и ученым кажется, что надо непременно покрыть разницу между прогнозируемой цифрой и нынешней численностью населения за счет миграционного притока. Получается, что Россия должна принять в течение полувека никак не меньше 30 млн переселенцев и стать рекордсменом, позволившим сформировать свое население на четверть из иностранцев и почти наполовину — из инородцев. Это, безусловно, нелепая затея, которая не может быть реализована хотя бы в силу того, что такой миграционный поток просто неоткуда взять. Он возможен лишь в том случае, если обширные восточные территории России будут заполняться китайцами и фактически присоединяться к Китаю.

По мнению одного из самых активных разорителей русской земли, Егора Гайдара, «Россия как государство русских имеет мало перспектив в XXI веке». Считается, что она имеет будущее только как «страна российских граждан», то есть перемешавшихся инородцев, растворивших в себе русских. По словам Гайдара, специфика России связана с тем, что она является «огромной малонаселенной страной», которая имеет на юге и востоке соседей более бедных и плотнее населенных. Значит, объявил «отец либеральной бюрократии», необходимо выстроить «нормальную миграционную политику», «тем более что в условиях демократического режима остановить поток трудовой миграции не представляется возможным».

Примерно в том же духе высказался глава Совета муфтиев России Равиль Гайнутдин: мол, «русская нация» — концепция искусственная и надуманная, а понятие «русская земля» принадлежит отдаленному прошлому.

К чему приводит такая позиция, мы можем видеть по данным переписи населения, в которых уже угадываются будущие расовые войны. Образ врага для мигрантов (давних и недавних) будет представлять собой русский антропологический тип, русский тип мышления, русский культурный и политический выбор. Русским же, в силу физиогномического разнообразия враждебных им мигрантов, придется, прежде всего, научиться распознавать «своего».

Национальный состав России, по предварительным данным переписи 2002 г.

Общая инородческая «нагрузка» на Россию уже сегодня составляет не менее 35 млн человек — по официальным данным. Сбросить часть этой ноши можно за счет признания того, что часть коренных народов России живет в своих родовых землях и может затрагивать интересы русских только присвоением открытых и разработанных русскими месторождений и созданной русскими производственной инфраструктуры (как в Якутии, Татарии, Башкирии и т. п.). Отчасти инородцы также «нагружают» сами себя, вторгаясь в «титульные» земли друг друга. В то же время, и русские не живут компактно, составляя в «титульных» республиках распыленные меньшинства. Кроме того, сами «титульные» земли в значительной степени составляют захваченные этнобюрократией русские земли. Соответственно, и там осуществляется инородческий прессинг на русскую нацию.

В целом инородческая нагрузка в русских территориях грубо оценивается суммой нерусского населения в «нетитульных» для него территориях (с заведомыми иностранцами «по крови») плюс нелегальные нерусские мигранты (10–15 млн человек) — около 30–35 млн человек или «довесок» около 30 %. Это не тот вес, который русская нация не могла бы «взять» (ассимилировать культурно, а потом и биологически). Но эти 30 % составлены в замкнутые и агрессивные группировки, чья необъявленная цель — разрушение России, а вовсе не жизнь своими традициями в добровольных резервациях. Для ведущих слоев инородческого «довеска» русские являются врагами, которых необходимо вытеснить с их территории, либо обратить в рабов. Власть же, пропитанная либеральным равнодушием и даже ненавистью ко всему русскому, готова закрыть глаза на войну против русских, а при возможности — ударить русской нации в спину и поддержать инородческую агрессию. Лишь в 2007 году руководством правоохранительных органов было признано, что преступность среди иностранных переселенцев, легально или нелегально обосновавшихся в России, значительно превышает средний уровень преступности граждан.

Инородческий пресс, давящий Россию, представляет собой массу неассимилированного и повязанного с преступным миром населения, готового на расовую войну против русских и уже ведущего эту войну самыми разными методами — прежде всего, методами криминализации и наркотизации страны, вытеснения русских из системы власти и прибыльного бизнеса.

По данным социологических опросов, положение русского большинства сделалось крайне тяжелым в самом сердце России — в Москве. Русские оценивают отношение к ним представителей других национальностей как недружелюбные и враждебные. В значительной степени это связано с тем, что столичный мэр открыл двери выходцам с Кавказа — прежде всего, в сферу предпринимательства и управления. С 1990 по 2005 лет доля коренных москвичей сократилась в Москве почти на 10 % — с 90,5 % до 82,3 %. За этот же период численность китайцев в столице выросла в 35 раз, вьетнамцев — в 14, таджиков — в 12, азербайджанцев — в 5 раз. Увеличилась в 7 раз за эти годы диаспора чеченцев, в 6 раз — ингушей. В Москве численность этнических диаспор превысила 15 %-ный рубеж, который считается условной границей, за которой ассимиляционные процессы оказываются затрудненными или невозможными.

Даже по словам не очень склонных к оценкам официальных лиц, «гостей столицы» отличает вызывающе наглое поведение, презрение к нормам общежития, принятым в русской культуре. Их усилиями растет этническая организованная преступность, которая фактически подмяла под себя ряд секторов столичного хозяйства — например, московские рынки, образовав «плодоовощную мафию», взвинчивающую цены. Эта преступная сеть находит себе поддержку в этнических кланах, свивших гнезда в правоохранительных и административных органах Москвы. Большинство нерусских обитателей Москвы живут замкнутыми общинами, не участвуют в жизни города, в решении проблем москвичей и рассматривают русское большинство лишь как объект для наживы.

Отношения между русским большинством и инородческим населением Москвы во многом напоминают отношения между ограбленным и грабителем. Ведь русские в столице, как и во многих «внутренних республиках» России, вытесняются из прибыльных и престижных сфер деятельности и из управленческих структур. Городское населения расслоилось на бедное русское большинство, которое едва сводит концы с концами, и богатеющие инородческие «верхи». Если русские работают с все возрастающим напряжением, чтобы обеспечить себе минимум пропитания, то инородцы торопятся выжать максимальную прибыль, пока русские не взбунтовались.

Московская администрация, увы, не решает проблемы, грозящие взорвать город. Напротив, она увеличивает полицейские силы — число милиционеров в столице в пересчете на душу населения в несколько раз превышает нормы, принятые в городах такого размера, расположенных в других странах. Против кого направлены силы милиции? В некоторой части они задевают и инородцев-торговцев, выбивая из них мзду. Но прежде всего полицейские силы направлены против русских. Это обстоятельство отражено множеством событий, сложившихся в тенденцию: московская милиция стала из органа правопорядка репрессивной силой, руководимой и в значительной мере наполненной инородцами.

В 2001 году в Москве число зарегистрированных трудовых мигрантов-иностранцев составляло всего 82 тысячи, в 2002 году — 66 тысяч, в 2003 — 90 тысяч иностранцев. По официальным данным, в экономике города в 2004 году было занято 145,4 тысяч иностранных работников. В основном это граждане Вьетнама, Китая, Украины, Афганистана и Турции. Реальная численность трудовых мигрантов в десятки раз больше. Оценки реального положения дают цифру только по нелегальным мигрантам от 1 до 3 млн человек, пытающихся закрепиться в столице или ее ближайших окрестностях. То есть, «нелегалы» настолько густо представлены в московской толпе, что их и искать не надо — они повсюду.

По переписи 2002 года в городе проживало 10,4 млн человек, а зарегистрировано всего 8,5 млн. То есть, вместе с недавними поселенцами мигранты составляли не менее 5 млн человек.

При общей неблагоприятной ситуации с мигрантами столичные власти не раз давали добро на организацию массового привлечения иностранной рабочей силы. Еще более массивное вытеснение коренных москвичей с рабочих мест ведется нелегальными мигрантами, которые, например, в строительстве составили около 5 % от общего числа занятых. В 2007 году московские власти запросили у Федеральной миграционной службы квоту на ввоз иностранной рабочей силы в 700.000 человек. Целые отрасли городского хозяйства заполняются людьми, едва владеющими русским языком.

Нелегальные иммигранты оказались очень выгодны теневому и криминальному бизнесу, а потому все меры против нее разбиваются о манипуляции со стороны чиновничества. Так, Москва, где обретаются миллионы иностранцев, всегда крайне вяло действовала в направлении пресечения незаконной иммиграции, ограничиваясь лишь имитационными акциями по выдворению нескольких десятков случайно попавшихся под руку вьетнамцев или китайцев. Все меры по введению стопроцентной регистрации прибывающих в столицу иностранцев и граждан из других регионов приводили только к одному — к увеличению милицейских поборов с приезжих. Скажем, любая просрочка с регистрацией означает, что милицейский чиновник соберет с несчастного мзду в несколько сот рублей — в особенности, если дело происходит на вокзале, а поезд на родину уходит через минуты. По сути дела эта мзда идет прямо из карманов коренных москвичей, которые вынуждены конкурировать на рынке труда с непритязательными мигрантами и получать зарплату не выше, чем они. А скорее и ниже, поскольку нелегальное положение означает, что никаких официальных выплат в бюджет работодателю делать не нужно — достаточно откупиться от чиновника взяткой.

В течение полутора десятилетий Москва никак не защищала своих коренных жителей и не предоставила им никаких преимуществ на замещение той или иной вакантной должности в сравнении с иностранцами. Это позволило работодателям в целом провалить уровень зарплат в столице, поставив несколько миллионов горожан на грань выживания. При этом для иностранных наблюдателей создана благостная картинка, заполненная обслуживающим персоналом олигархии с присущими этой публике приметами праздного быта.

Особый разговор о московском жилье. Рапорты о введении миллионов квадратных метров ежегодно скрывают чудовищные преступления на рынке жилья, которое продается без всякого контроля. Это уже привело к переселению в столицу нескольких миллионов человек, чьи повадки крайне далеки от образа жизни коренных москвичей. Жилье предоставляется преимущественно иностранцам, сумевшим правдами и неправдами получить российское гражданство в последние годы и заработать грязные капиталы в условиях разворовывания национального достояния. Именно такого рода люди являются главными заказчиками московского строительного комплекса, который многие годы работает не на город, не на горожан, а на разрушение традиций столицы, превратившейся на наших глазах во второй Вавилон. В некоторых московских школах уже учатся преимущественно нерусские дети. Мигранты уклоняются от уплаты налогов, отчего московский и государственный бюджет теряют несколько миллиардов долларов в год.

Азербайджанская диаспора захватила все 174 рынка Москвы, получая поддержку не только от своей агентуры в столичном правительстве, но и от азербайджанского посольства в Москве. Распоясавшаяся азербайджанская мафия даже вознамерилась создать памятник своему кумиру — Гейдару Алиеву, одному из разрушителей нашей державы, успевшему за свою жизнь побывать и коммунистическим догматиком, и средневековым деспотом. Переселенцы из Чечни, создавшие криминальные сообщества, контролируют игорный и гостиничный бизнес, а также ряд банковских структур. Выходцы из Средней Азии вытеснили с рабочих мест дворников-славян, а также захватили контроль за производством дорожных работ. Инородческие группировки постепенно приобретают решающее значение и в строительном бизнесе столицы. Незаконные мигранты становятся рабами олигархических группировок Москвы, подрывая рынок рабочей силы. Строительные компании платят нелегалам втрое меньше, чем в среднем по отрасли.

Многолетней проблемой для Москвы стали 10 тысяч армян из Азербайджана, оказавшихся в Москве после погромов 1988–1992 гг. Эти люди так и не высланы на родину и больше десяти лет проживают в миграционном центре в Востряково, не имея российского гражданства и никакого официального статуса. Лишь с принятием в 2003 году поправок в закон о гражданстве эти люди получили право на российский паспорт. Но это для армянской общины не представляет особой ценности, поскольку, в соответствии с ультралиберальными законами Российской Федерации, более выгодным оказывается статус вынужденного переселенца. Не решая проблему, органы власти фактически создали в столице инородный анклав, претендующий на предоставление жилья именно в Москве и нигде более. Сюда же из Армении и из регионов России стекаются многочисленные родственники и приятели, которые также стремятся прижиться в перегруженном мигрантами мегаполисе.

До недавнего времени считалось, что русских в Москве не менее 80 %. Тем не менее, это всего лишь данные публичной самоидентификации. Заявляя себя русскими, многие нерусские по крови полагают, что им так будет проще пристроиться в столице. Исследования, проведенные после переписи 1989 года, показали, что расхождение между самоидентификацией и официальной регистрацией наблюдалось, по крайней мере, у 15 % населения Москвы, что связано, прежде всего, с утратой этнического языка.

Смешанные браки также дают преимущественно русскую идентификацию. По оценкам специалистов в результате переписи 1989 года до 15 % населения Москвы именно таким образом отнесло себя к русским. В том числе мордва — 40 %, евреи — 31 %, украинцы — 24 %, татары — 17 %, латыши — 5 %, азербайджанцы — 2 %. Если исключить из статистики украинцев, которые никак не могут создавать с великороссами «смешанные» браки — оба народы близки насколько, что никакой «смеси» просто не возникает, то общий уровень скрытой нерусскости составляло около 10 %, что вместе с явной нерусскостью образовало на период конца 80-х годов ХХ века иноэтнический компонент примерно в 20 % населения столицы.

Перспективы трансформации этнического состава москвичей отражают различия в группе, составленной из лиц репродуктивного возраста. Среди евреев таковых 15,8 %, среди русских — 29,3 %, а среди татар — 35,6 %. В перспективе столицу ждет замещение коренного населения пришлым и иноязычным. Число родившихся у немосквичей детей выросло почти в пять раз, а их доля среди всех новорожденных составила 13,5 %. Из 49 тысяч браков, официально заключённых в 2005 году в Москве, почти 40 % зарегистрированы между жителями столицы и немосквичами. Даже с учетом того, что большинство браков все еще заключается между славянами, пришлый элемент фактически убивает работу нескольких поколений, создавших в столице стабильную гражданскую общину. Число преступлений, совершённых в столице мигрантами, составило в 2004 году около 34 тысяч и выросло на 5,4 % по сравнению с предыдущим годом. 45 % всех преступлений в городе совершается трудовыми мигрантами-иностранцами.

Еще совсем недавно Москва была этнически однородным городом — столица была русской, что соответствовало исторической традиции, согласно которой Москва является центром русской цивилизации. Московская община была стабильной — 66 % москвичей были рождены в столице. Превращение Москвы в открытый город фактически разрушило московскую общину, разбавив ее мигрантами, и обратило русское большинство города в угнетаемый слой бедноты с перспективами не только превратиться в этническое меньшинство, но даже лишиться права на этноним — русскими называют себя уже нерусские люди.

Разнообразные эксперты-этнологи, обслуживающие западническую ориентацию московского чиновничества, все время успокаивают нас, говоря о достоинстве этнического разнообразия и безопасности заселения Москвы миллионами нерусских людей. Этот плюрализм дорого обходится коренным жителям столицы — даже традиционным иноэтническим общинам, теперь погибшим в потоке своих соплеменников, совершенно не смутившихся внести в столицу свой местечковый образ жизни с базарными скандалами, бескультурьем и криминальными замашками. Все это подается как этническое своеобразие, а любой протест против наплыва незаконных мигрантов расценивается чуть ли не как расизм. Образцом такой реакции стала бурная реакция разного рода общественных активистов-либералов во время выборов в Московскую городскую думу в 2005 году, когда предвыборный ролик партии «Родина», призвавшей убирать со столичных улиц мусор (включая мусор этнический — нелегальных мигрантов-инородцев), был интерпретирован как предложение насильственно выдворить из столицы всех нерусских людей.

Этнологи пытаются убедить нас, что мигранты принадлежат к общей для нас всех советской культуре и хорошо знают русский язык для органичного включения в городскую среду. Это наглая ложь, которую опровергает повседневная жизнь столицы. Мы имеем дело именно с «мусором» — нецивилизованным, неукорененным ни в какой культуре кочевым отребьем, намеренным паразитировать на русских цивилизационных достижениях, уничтожать русскую культуру и русский образ жизни, и русских же попрекать как нацистов и расистов.

То же касается и проблемы конкуренции инородческих общин с русскими, которым, якобы, не грозит ничего опасного только в силу численного превосходства. На самом деле превосходство на сегодняшний день как раз за инородцами, создающими замкнутые кланы, захватывающие территории и сектора хозяйственной жизни, где они получают решающие преимущества — как по части административных полномочий, так и численно. Эти кланы фиксируются, прежде всего, в торговле, в системе власти (московская мэрия представляет собой департаменты, контролируемые различными этническими кланами), в науке, образовании, медицине. В Москве уже сложилась дискриминация русского большинства на фоне активной пропаганды мнимого бесправия инородцев. Столичные власти даже выделили для незаконных и законных мигрантов места компактного проживания: для китайской общины — Очаково, Автозаводская, для выходцев из Юго-Восточной Азии — Савеловская, Домодедовская, Планерная, для азербайджанцев — Измайлово, для грузин — Солнцево и Марьина роща. Вокруг Черкизовского рынка предпочитают скупать квартиры азербайджанцы, в районе метро Войковская возникла грузинская община и численность грузинских детей в школах становится аномально большой.

«Отцы города» предпочитают не повышать зарплаты на транспорте, в строительстве, в розничной торговле, не улучшать условия труда и не внедрять новые технологии, а заполнять рабочие места непритязательными переселенцами. Они стремятся не замечать требований ужесточить миграционные правила и решительно выдворять из столицы их нарушителей. Московская власть — это власть, экономически, политические, этнически связанная с мигрантами. Поэтому она в штыки встретила ограничения для иностранцев, введенные в области торговли на рынках. Было даже объявлено, что столица этот закон исполнять не будет. Фактически так оно и получилось. Иностранцы получили от московской мэрии новые рабочие места.

Наплыв мигрантов создает в столице неблагоприятную этническую динамику. Данные показывают, что существенного этнического смешения, тем не менее, не происходит. Разные народы живут в Москве скорее замкнутыми общинами.

Этническая динамика населения Москвы (%):

Пересчет данных осуществлен автором по опубликованным данным Института общей генетики им. Вавилова.

Браки инородцев с русскими москвичами за четыре десятилетия увеличились более чем в 8 раз. Остальные изменения в структуре смешанных браков можно считать несущественными. Зато высоки темпы проникновения в Москву кавказцев, которые по данным переписи с 1989 по 2002 год увеличили свою долю в населении Москвы в пять раз, превысив 4,5 %, догнав по численности украинцев, белорусов, обогнав татар.

Особенность этнического смешения состоит в том, что русские женщины образуют смешанные браки почти втрое чаще, чем мужчины. В то же время приведенные выше данные опровергают измышления на счет того что Москву к 2050 будто бы заселят чеченцы с ингушами, а русские превратятся в меньшинство. То же можно сказать и по поводу мифа о высокой рождаемости кавказских народов. Уровень их рождаемости даже в местах традиционного проживания — лишь немногим выше, чем в среднем по стране. В Москве уровень рождаемости в семьях кавказцев соответствует среднемосковскому.

Совершенно нелепым является представление о доминантности генов кавказцев по отношению к русским генам. Иные ученые делают такие выводы лишь на основании того, что в смешанных семьях редко рождаются русые дети. Этот частный момент генетического смешения не может перевесить факта доминирования русского антропологического типа не только в Москве, где смешение с другими народами идет достаточно интенсивно, но и на всем пространстве традиционного расселения русских.

Более серьезную проблему составляют генетические нарушения, которые модифицируют русский генотип. Например, кавказцам принадлежит ген, вызывающий серповидноклеточную анемию, при которой происходит омертвление крови — распад эритроцитов. Другое нарушение русского генотипа чревато утратой генетической защитой русских от заражения СПИДом — мутированного гена CCR5, гарантирующего, что даже при сплошном заражении СПИДом 10–15 % русских не будут болеть.

Тем не менее, все это факторы вторичные или имеющие отдаленные последствия. Самое главное — нарушение этнического баланса, создание в гражданских общинах враждебности на этнической почве, распад этих общин и формирование враждебных кланов. Структуру этих кланов можно проследить по составу мигрантов. Среди оседающих в Москве русские составляют — 72,6 %, украинцы — 5,0 % и армяне — 4,4 %. На кавказцев приходится 15,1 %. В потоке из бывших союзных республик в Москву устремляются русские — 36,7 %, украинцы — 16,9 %, армяне — 15,5 %, азербайджанцы — 7,8 %, грузины — 7,1 %, белорусы — 2,6 %, евреи — 1,3 % и татары — 1,0 %. Мигранты из дальнего зарубежья составляют в Москве 7 %. Преобладают выходцы из Афганистана, Китая, Турции, Вьетнама, Ирана, Пакистана, Индии, Нигерии. При формальном доминировании русских среди новых московских жителей, в Москве русское антропологическое ядро, действительно, размывается, но все же еще не настолько размыто, чтобы считать процесс необратимым. Русская трагедия в другом — в разрушении традиционных основ жизни русских людей, перепрограммировании их сознания и снижении социального статуса русских. Русские в русской столице и в других российских городах оказываются беднейшим большинством, не знающим причин своих бедствий и средств их преодоления. Именно этим объясняется и рост смешанных браков, и победы инородцев на разного рода выборах во властных органы, а также их победы в экономической конкурентной борьбе.

Переполнение России мигрантами угрожает столице значительно больше, чем смешанные браки, подрывающие этническую идентичность. Численность лиц с невнятной этнической идентичностью определяется в большей мере не смешанными браками, а распадом самой этнической идентичности — не только у русских, но и у других народов России, забывающих традиционные основы своей культуры. Если страна окажется населенной людьми, считающими себя не представителями русской культуры и наследниками русской истории, а гражданами мира, «общечеловеками», «россиянцами», наши пространства окажутся открытыми для любых форм экспансии. В значительной мере «открытое общество» в России уже создано усилиями либералов и русофобов всех оттенков. Нам надлежит его поскорее «закрыть».

Глава 6. Внутренний враг

Либерал-расисты

Либеральный расизм стал главным аргументом тех, кому возрождение русского народа грозит пресечением паразитического образа жизни и крахом мировоззрения.

Догма либерального расизма состоит в том, что народов, наций, национальностей не существует. В этом антинаучном убеждении, ради которого пишутся порой объемнвые монографии, уверяются и политики. Они готовы насаждать среди русских детей «толерантность» — ненависть к «своему» и равнодушное приятельство к «чужому». Они выдумывают провокационное шоу с подписанием «Антифашистского пакта», который не по содержанию, а по политическому значению стал актом русофобии, актом ненависти к русскому общественному движению, которое отказывается признавать, что русским вообще может быть присуще нечто, напоминающее фашизм.

Изыскания ведущих «антропологов», прежде занятых рутиной марксистской пропаганды, а теперь — обоснованием толерантной русофобии, оформляют вполне профанное мировоззрение любого либерального расиста, постигшего те же истины из потемков собственного сознания и без обращения к теоретическим изыскам. Достаточно привести рассуждения адвоката, известного участника телевизионных шоу и полномочного представителя властных структур.

«В Царской России не было понятия “национальность”, а было понятие «вероисповедание»: православный, мусульманин, иудей. Ни в одной стране мира, ни в одном языке мира вы не найдёте понятия «национальность». То есть, если вы едете за границу и заполняете анкету, “national”, “nationality” — имеется в виду страна, из которой ты едешь, а не национальность в том смысле, в каком это было у нас.

Я перед нашей беседой поинтересовался, откуда, вообще, появилась национальность, и мне рассказали историки: поскольку советское государство, оно у нас было от Церкви резко отделено, то понятия «вероисповедание» в советском паспорте быть не могло. Но надо же было всех переписать. Ведь для тоталитарного режима, так сказать, невозможно не переписывать население. Поэтому появились графы в паспорте, значит, “происхождение” — из служащих или мещан, или, там, из рабочих, крестьян — и “национальность”. И записывать стали соответственно: нельзя же было в “национальность” записывать “иудей”. Появляется слово “еврей”, значит, которое выполняет очень странную функцию. И так получилось, что я вот написал одну книжку, правда, литературную, художественную, но полез в этот вопрос покопаться. Нашёл очень интересные вещи. Поделюсь своими выводами, а потом поймёте, почему они имеют отношение к сегодняшней беседе.

Если моими писателями, моим языком является русский, если моими писателями являются Толстой и Пушкин (правда, Искандер тоже), то кто я по национальности в том смысле, который вкладывается в это слово? Если я патриот России, а не Израиля, я кто по национальности? То же самое может спросить любой человек, у которого в паспорте раньше писали, например, “татарин”, “курд” и так далее.

Кто такие евреи и иудеи — вопрос тоже весьма интересный, потому что вы знаете, что и таты, которых мы называем “:лицами кавказской национальности”, являются иудеями, и караимы, которых Гитлер считал арийцами, тоже были иудеями. Поэтому прежде всего надо определиться с понятиями.

Среди людей самодостаточных, людей не комплексующих проблема не возникает. Вот нет такой проблемы! Я хорошо знаю взаимоотношения в бизнес-сообществе, в журналистском сообществе, в сообществе юристов. Ну, так получилось, что я общаюсь с людьми, которые среднего и выше среднего уровня. Ну, нет проблемы национальной, нету её!»

Замечательные высказывания адвоката на «круглом столе» говорят о том, что народов в либеральной «элите» не существует. Но «элите» того мало — она требует, чтобы народы «не комплексовали» и забыли свое родство, чтобы у них «не было проблемы национальности».

Народы, конечно же, не были изобретены тоталитарным государством и «комплексовать» будут — не то что либеральная элита «выше среднего уровня»! В Российской Империи прекрасно знали, что есть русские, татары, басурмане, латиняне и пр. Из русских летописей известны межплеменные различия и война племен. И сейчас среди простых и не очень простых людей немало тех, кто знает «своих» и «чужих» и знает о том, кто враг и кто друг. А также, кто ведет против нас идеологические, информационные, экономические войны. Или просто войны.

В сознании у нормально развитого человека этническое самоопределение всегда присутствует. Даже наш герой, получивший внезапный вопрос в лоб, самоопределился на том же «круглом столе»: мол, я еврей, но не иудей. Определился, несмотря на то, что требовал от других определения, что такое еврей, и что такое иудей. При этом не понадобилось учесть отношение к Пушкину и Толстому, а также понимания, какой страны г-н адвокат является патриотом — все это оказалось неважным. Это другим адвокат предлагает отбросить «проблему национальности». Для самого себя он ее решает мгновенно.

Запрет на национальное самосознание либерал-расисты стремятся ввести через отождествление этого самосознания с экстремистскими формами его пробуждения. Именно поэтому борьба с расизмом в России приобрела расистский характер — либерал-расисты стремятся к подавлению, прежде всего, политической формы национального самосознания русского народа. Для них русский в политике, знающий про себя, что он русский, должен претерпеть нападки как расист и фашист — лишь бы его самоопределение потеряло публичность и, соответственно, политический характер.

России сегодня навязывается тот же тип политкорректности, который имеет место на Западе и прямо ведет к ущемлению прав коренных народов — прежде всего, русского народа. При этом «преступления ненависти» (термин, означающий на Западе преступления на почве расовой ненависти или ненависти к сексуальным меньшинствам) считаются совершаемыми только в отношении иммигрантов и этнических меньшинств.

Как это обычно бывает, западную моду у нас принимают в гипертрофированных формах. Поэтому журналистами и этнофобами был выдуман «русский фашизм» — вероятно, чтобы как можно сильнее оскорбить народ, сыгравший самую весомую роль в разгроме гитлеризма. Любое проявление патриотизма, не освещенное благосклонностью власти, объявляется фашизмом. Любое проявление русского самосознания находится под угрозой доноса со стороны «общечеловеков» в правоохранительные органы, дискредитации в средствах массовой информации и преследования по специально для этого заготовленной статье Уголовного Кодекса. Пресловутая 282 статья УК нацелена только на русских. По ней никогда не проходят изуверы, совершающие преступления даже целыми этническими группами.

Коллективный портрет Чужого

Понятно, что безответственной власти проще управляться с униженным и оскорбленным народом. Такой народ не в силах потребовать достойного существования и готов прозябать наравне с нелегальными мигрантами из третьих стран — без социальных пособий, без образования и бесплатного здравоохранения, без культуры и даже без армии. Именно поэтому либеральная номенклатура взяла на вооружение принципы расизма — изничтожения русского антропологического типа.

Российские либеральные «верхи» сотрудничают с глобальной олигархией ради уничтожения наиболее жизнеспособных рас, имеющих силу строить свое государство, свою нацию и свою культуру. Дробление наций и рас на мелкие равнодушные меж собой группы — задание глобальной «элиты» на производство рабочей силы, у которой нет никаких иных интересов, кроме сугубо материальных. Именно поэтому либеральный расизм ведет человечество в тупик — его работники превращаются в скот. Правда, теперь с мобильными телефонами, компьютерными играми и развлекательным телевидением. Но его организация жизни и производства — форма рабства и скотство.

Отличительной чертой российской действительности является возведение антирусского расизма в ранг государственной политики. Власть очень дифференцированно относится к преступникам, явно различая среди них русских и нерусских. Милиция, все более напоминающая большую криминальную организацию, тоже делит граждан на русских и нерусских. Люди, которым законом предписано соблюдать принцип равенства граждан, демонстрируют лояльность по отношению к этнической преступности — особенно к наиболее жестоким ее формам. При этом нерусским простецам достается львиная доля полицейского произвола. Причина деградации милиции заложена расистским характером власти, для которой русский гражданин является самым опасным врагом, а кавказский или азиатский мигрант — лучшим источником наживы.

Либеральные расисты особенно чутки к проявлениям русского самосознания, поскольку именно русские являются владельцем всего в России. Русскому до всего может быть дело. Русский рано или поздно найдет в себе силы спросить у тех, кто стоял у власти, куда подевалась огромная собственность, принадлежащая русскому народу? Чтобы такой вопрос не возник, «верхи» усиленно угнетают все русское, добиваясь от народа беспамятства и слабоумия, зажимая его полицейским и чиновничьим произволом. Воспитывают слабоумие учителя «толерантности» — либеральные расисты.

Милиция, правоохранительная система в целом в России направлена против добропорядочного гражданина. Потому что гражданин пытается действовать законно, а бандиты могут разделаться с любым по своим «законам». Возникает цепочка последствий того, что власть бросила гражданина на произвол судьбы, а народ стремятся всячески разрушить нравственно и физически. Выпущенные на кормление милиционеры, прокуроры, судьи, сотрудники спецслужб теперь образуют что-то вроде феодальных отрядов, обслуживающих своих баронов, а не государство и нацию.

У малых народов России возникает естественная реакция на разложение государства — не чувствуя защиты со стороны власти, они сбиваются в кланы. Наиболее циничные из них создают банды на основе кровного родства и альянсы с милицейским начальством, запугивают граждан и коррумпируют чиновников. Этническая преступность формирует удобный власти механизм управления, как удобна армейским бюрократам казарменная дедовщина. Но это антирусский порядок. Нас такой порядок не устраивает.

Бесспорно, власть может только слабеть, разрушая русскую национальную основу государственности. Либо власть скончается раньше, чем умрет русский народ, либо умертвят русский народ. Не желая умирать, русские все-таки найдут в себе силы, чтобы заменить власть и установить для себя такое государство, в котором частный эгоистический интерес будет преследоваться самым жестким образом, а общегосударственный проводиться с идеократической последовательностью. Разумеется, в этом случае опорой власти станут не этнические кланы, а политическая активность русского народа, которому будет возвращена роль государствообразующего начала. Для этого русская власть должна будет провести настоящую кадровую революцию и фактически воссоздать всю систему управления заново.

Здравым людям должно быть ясно, что русское лидерство создало мировую культуру и мощнейшее государство. Как только русское лидерство было утрачено, мы лишились всех перспектив достойного существования и можем лишь мучительно оттягивать кончину нашей страны. Поэтому главнейшая задача власти после разгрома либерализма — возвращение русского лидерства. И в этом нет ровным счетом никакого расизма. Напротив, русское лидерство прекратит расизм. Ведь расизм для русских настолько нетипичен, что до сих пор под расизмом понимают угнетение чернокожих со стороны иностранных (нерусских) белых. Русские даже не заметили, что основные проявления расизма уже давно направлены против них. А либеральная публицистика и либеральная бюрократия поддерживают это неведение, добавляя к нему темы «русского фашизма» и «русского расизма».

В значительной мере русофобскую установку власти и СМИ подкрепляет традиция коммунистической пропаганды — большевистская ненависть ко всему русскому и левацкий интернационализм. Но главное в ней — интерес олигархии, стремящейся дискредитировать русскую общественную среду и спровоцировать репрессивные действия против России со стороны своих единомышленников из «мирового сообщества», а также организовать полицейские преследование всех проявлений русского самосознания и пробуждение русской общественной инициативы. При этом мифами о русском расизме камуфлируется русофобский расизм — политика лиц с разложившейся или тщательно скрываемой этно-расовой идентификацией.

Начало нового века дает богатый иллюстративный материал к стратегии либеральных расистов, активно насаждающих вражду между народами России. Они доказывают, что в нашей стране есть фашизм, что фашисты и прочие экстремисты (что, в общем, в этой риторике — одно и то же), не гнушаются даже подготовкой терактов: минирование плаката «Бей жидов!», взрыв близ бронированного авто Чубайса, взрыв железнодорожного полотна Московской железной дороги. Всему этому придается русофобский смысл — ради отведения глаз от плакатов иного содержания (скажем, в Чечне или Татарии), от терроризирования русского населения бандами мигрантов, от взрывов и убийств русских людей по всей территории России — от Кавказа до Москвы. Кампания против антисемитизма, превращенная в главный аргумент Кремля для проведения политических репрессий против оппозиции, прикрывает тему тотальной русофобии СМИ, да и самих кремлевских «технологов».

Показательна ориентация российских властей, привечающих в русских учебных заведениях огромное количество зарубежных студентов, прекрасно зная, что большинство из них (особенно африканцы) не собираются возвращаться на родину, а намерены осесть в России. Для доказательства добропорядочности чернокожих нам предлагают душещипательные сюжеты, где африканеры уродуют русский язык, распевая русские песни. Сами по себе эти лубочные картинки нас не могут волновать — это пока не столь типичные случаи. Но нас должна волновать расистская позиция власти и хозяев телевидения, предлагающих эти картинки как образцы «толерантности». При этом общество отсекается от информации о том, как ведут себя африканцы в местах скопления в студенческих общежитиях или на улицах московских городов, где они все чаще появляются гурьбой, а защиту своих прав понимают как право оскорблять русских и бродить с плакатами типа «Вы разбудили черную пантеру».

Идиотизм и вредоносность властей, доказывающих приемлемость «ласковых мерзавцев» как части нашего национального бытия, могут быть уравновешены только адекватной реакцией русского большинства, стремительно превратившегося сначала в дискриминируемый элемент, а в некоторых регионах — уже и в угнетаемое меньшинство, социальные низы. Реакция, которую предлагают провокаторы, внедренные в патриотическое движение, находится в полном соответствии с задачей русофобов — столкнуть русскую молодежь и русских политиков с вооруженным до зубов либеральным государством, легитимировать русофобию и перевести ее в «горячую» фазу с неизбежной победой человека в фуражке, стоящего на страже интересов олигархии и либеральных расистов.

Адекватной русской реакцией может быть только одно — системные действия по возвращению российской государственности ее русской идентичности. Для этого русским надо заниматься не столько протестами против инородцев, сколько политикой — организацией борьбы за власть на всех уровнях и самоорганизацией в дисциплинированные и готовые к разным формам борьбы движениям. Игра в «расистский пиар» совместно с русофобами, предлагаемая идиотизированной публикой, ведет к тяжким последствиям — для многих русских молодых людей грозит тюрьмой, безнадежным распадом личной судьбы, бесплодным озлоблением, которое направляется вовсе не в сторону расово чуждых, а в сторону расово идентичных, но не соответствующих иллюзорным целям новоявленных расистов. Это пока еще маргинальное явление своеобразной авторусофобии — крайне опасный симптом. Русские начинают ненавидеть русских уже потому, что те недостаточно ненавидят кого-то еще.

Нам не за что любить африканцев, китайцев и других инородцев. Но и ненавидеть тоже пока не за что. Зато у русских есть счеты с таджикскими наркоторговцами, чеченскими бандитами, татарскими сепаратистами, грузинскими милитаристами, азербайджанскими спекулянтами, еврейскими олигархами, украинскими бюрократами. А больше всего — с российской русофобской властью, в которой собран целый интернационал негодяев. Образ врага для русских имеет не столько антропологические, сколько политические характеристики. Физиогномика дает нам лишь предупредительный сигнал, но действительное обнаружение врага мы можем достоверно организовать только узнав его дела.

Русской задачей является доказательство русофобской политики властей, которая может и должна рассматриваться как одна из форм расизма. Именно об этом в ряде своих последних книг писал выдающийся политолог и философ А.С.Панарин, утверждавший, что расизм, направленный Западом против иных культур и цивилизаций, является основным содержанием мирового политического процесса. В России он отражается в «глобализации» евро-олигархов, посткоммунистической номенклатуры и прямых ненавистников всего русского, сконцентрированных, прежде всего, в средствах массовой информации и в имущественных олигархических «верхах».

Фактом геноцида русского населения является не только массовое уничтожение русских в «горячих точках» и их медленное изведение невозможными условиями жизни (демографическая катастрофа), но и форма государственного устройства Российской Федерации, создающая фундаментальные преимущества для нерусского населения и реализованная в этнократических режимах в так называемых «национальных республиках», где русофобия стала нормой жизни. Защитники федерализма — объективно становятся политическими врагами русских и проводят в этнических уделах расистскую политику.

Расистским является весь процесс экономических реформ, создавших этническое расслоение — наверху евро-олигархия, этно-бюрократия; внизу — нищенствующее русское большинство, между ними — едва сводящее концы с концами русское предпринимательское сословие. Требование пересмотра курса реформ уже встречает жесткий риторический отпор со стороны высшей государственной власти, а в некоторых деталях (в частности, в факте продолжающейся приватизации и последовательного ухода властей от выплаты внутренних долгов) носит прямо репрессивный характер против тех, кто стремится облегчить положение русского народа.

Репрессивно антирусской остается система образования, толкующая о «толерантности» к другим народам, насаждающая ксенофилию — мол, мы всегда с уважением относимся к представителям других народов и рас. Забывают только добавить, что условием такого уважения может быть только достойное существование русских в своей стране и скромное поведение гостей из зарубежья. Ни того, ни другого не наблюдается. Следовательно, нет никаких оснований требовать от русских дружелюбия к тем, кто их угнетает или пренебрегает русскими обычаями. Недоверие к инородцам в сегодняшних условиях является не просто обоснованным, но необходимым фактором русской самозащиты, русского выживания во враждебной среде. Доверившийся будет обманут, а насторожившийся спасет свою жизнь и жизнь близких ему людей. Конечно, если не помешают либералы-русофобы, годами мусолящие одни и те же душещипательные сюжеты о несчастных мигрантах, которых избивают и убивают «бритоголовые».

Проявлением расизма является фактическое соучастие официальных органов в продаже русских детей зарубежным усыновителям и создание препятствий для русских усыновителей. В 2003 году число иностранных усыновителей превысило число российских. Никакого контроля за судьбами вывезенных за границу детей не существует. И только после целого ряда случаев убийств в США усыновленных русских детей, этот вопрос оказался в сфере внимания Генеральной прокуратуры. Только ставшие известными факты истязаний усыновленных русских детей вынудили власть к некоторым мерам, ограничивающим усыновление иностранными родителями — как всегда, запоздалым и неэффективным.

Главным показателем расистской сущности власти является создание в стране условий, препятствующих деторождению, воспитанию подрастающего поколения и воспроизводству русского народа. Ежегодная потеря русскими в течение полутора десятков лет миллиона душ позволяет именно так оценить установившийся политический режим.

Конечно, большинство русских людей так и не могут толком понять источник бед, обрушившихся на них вместе с «демократией». В этих бедах винят власть, но забывают, что власть (даже при всех манипулятивных технологиях, применяемых оккупационным режимом) ничего не могла бы сделать без могучего потенциала глупости, который создан навязанными стереотипами телевидения, газет и «авторитетных суждений». Поэтому все, что имеет большой тираж и опирается на явную поддержку власти, должно быть поставлено русскими людьми под сомнение. Уже почти не скрываемый расизм власти и СМИ, опирающихся на мировую русофобию, должен быть расшифрован русскими.

Русофобскому расизму необходимо противопоставить не глухое озлобление и добровольную маргинализацию, а социальные практики личного профессионального и общенационального политического успеха, консолидацию «своих» и отторжение «чужих». Русские должны вернуться в политику, объединиться в ней и победить, вернув себе все — свое государство, свою культуру, свою честь.

Люди-коктейли

Современность связана с новыми формами извращений биополитического подхода к формированию власти, которые скрыто присутствуют в целом ряде общественных течений и околонаучных умствований. Каждое из них связано с разрушением традиционной иерархии и построением новой иерархической пирамиды, в которой на ее верхушку помещается некий выродок — физический и нравственный.

В начале ХХ века идея предательства предков, собственного родового корня в среде российской интеллигенции еще не была принята столь однозначно, как сегодня это принято сегодня в среде российской интеллигенции. В 1912 году такой либеральный мыслитель, как Е.Н.Трубецкой говорил: «Нас слишком долго держали в убеждении, что русский человек — не просто человек с определенными конкретными чертами расы и народности, а “всечеловек”, объемлющий черты всех национальностей, что неизбежно ведет к утрате собственной национальной физиономии. Мы привыкли видеть в России целый мир, и начинаем уже поговаривать о том, что нет в ней ничего местного, ибо она не запад и не восток, а “Востоко-запад”. Нам тщательно внушали мысль, что Россия или Мессия или ничто, что вселенское и истинно русское одно и то же». Теперь русский народ не признают мессией и всечеловеком, а значит, требуют от него признания собственной ничтожности и никчемности. Требуют как раз ничтожества и ублюдки, гордые тем, что возвысились над русскими (чаще всего мнимо или мимолетно) хоть в чем-то.

Основная масса либеральной интеллигенции уже во второй половине XIX века пыталась превратить русских в рабов «всечеловеческой» идеи, в народ, которому надо снести все гнусности иных цивилизаций, и в этом полагая свою особость. В ХХ веке социалистическая идея, «левая» интеллигенция повесили на шею русскому человеку ярмо интернационализма — еще одну унизительную «особость». В начале ХХI века явно выделилась новая смесительная идея, возводящая на пьедестал космополитическую персону, ставящую другим в пример отречение от собственного рода, расы, истории, культуры. Идея расового безразличия за полтораста лет переросла в идеологию русской жертвы ради достижения этой безразличности и, наконец, в постсоветской интеллигенции воплотилась в химеру антиэлитного отбора, создающего космополитические «верхи» — антипод аристократии.

Лжеаристократия имеет свое расовое лицо. Это не просто сборище жуликов, не пойми как собранное из этнографических отбросов. Хотя поначалу это именно отбросы — судя по анкетным данным активистов большевистского режима, именно людей без рода-племени или же отмеченных чудовищными фобиями и садистскими наклонностями приглашали в «верхи» коммунистической номенклатурной касты. Стесняясь своей неполноценности, они стремились к интернационализму, к утверждению безразличия в вопросе расы — то есть, к равенству с теми, кто своими способностями и душевными качествами был выше их. На этой базе впоследствии происходит формирование своего рода расового принципа. Преимущества в организации, отбросившей природную иерархию, получают люди, предельно оторванные от природы национального организма, предельно денационализированные, а значит — люди с предельно перемешанной кровью и воспитанные в ненависти к национальному телу и национальному духу.

Русским националистам все время ставят в вину, что они пытаются отделить в России русских от нерусских. «Вы что, черепа будете мерить?», — с гневом вопрошают поборники разнообразных прав и свобод. Между тем, эти вопрошатели именно и занимаются поисками нерусских корней и отделяют одних граждан России от других по расовым качествам, имея в виду свой собственный расовый стандарт, отклонение от которого становится поводом для далеко идущих выводов (чаще пока не публичных, но уже изредка заявляемых открыто). Когда мы говорим о русскости в политическом смысле, они опираются исключительно на расовые различия, передаваемые не в семейных традициях, а в сплетнях и анекдотах.

Либеральные расисты создали целое направление, ревизующее племенную принадлежность всех без исключения известных людей — артистов, писателей, политиков и т. д. Всем, кто приносил славу России, пытаются навязать нерусскость. Нерусскость русских — своего рода ритуальное убийство души нации, происходящее на страницах книг, в публицистике, во вздорной полемике в Интернете. Нам пытаются доказать, что все мы «коктейли» — невообразимая смесь кровей, которая никак не может считаться народом, спаянным родовой солидарностью. Все возражения объявляются расизмом, фашизмом, нацизмом и антисемитизмом. Антисемитизмом — в первую очередь. Потому что нам пытаются доказывать, что все русские знаменитости — хоть в чем-то евреи. Все, кто жил с любовью к России и русским, должен посмертно быть дискредитирован — либо, если чистокровен, представлен как садист, монстр, бездарь; либо, если имеет необычную фамилию или неясности в семейной истории, — непременно объявлен «коктейлем». Подлые «исследователи» перекапывают груды чужого грязного белья, чтобы доказать, что все мало-мальски известные в нашей стране люди — вовсе не русские. Будь у какого-нибудь артиста или писателя хоть малая толика иных кровей, его требуют признать его «коктейлем». Вся Россия представляется именно «коктейлем», от которого у нормального человека должна заболеть голова.

Возникла мода хвастаться нерусскостью, нечистокровньстью. Какой-нибудь выродок представляется публике как значимая персона только для того, чтобы выворотить на мостовую бабушкин комод и похвалиться своей нерусскостью. «Творческая интеллигенция», люди свободных профессий составляют теперь открыто русофобский легион «полукровок и четвертькровок», для которых чистокровность — как проклятие, как свидетельство «нетолерантнсти», за которую как минимум нужно ребра ломать и сажать за решетку. Эти легионеры уверены, что людей-коктейлей в России если не большинство, то активное и многочисленное меньшинство, которое всем остальным утрет нос. Чтоб не кричали, что «Россия для русских!»

Русские, говоря, что Россия — страна для них, вовсе не имеют в виду, что доказательство чьей-то «полукровности» или «четвертькровности» автоматически выводит человека из русской общности. Хотя вычисление своего «коктейля» очень часто (а то и повсеместно), действительно, лишает иного вполне благополучного человека русской общности. Потому что такое вычисление уже само по себе означает сомнение в своем праве наследовать русскую землю от своих русских предков. Вместо этого естественного наследования, вместо ответственной бережливости к Русской Земле, возникает глумливая борьба за свои права, за какую-нибудь половинку или четвертушку своего инородчества, которая дает основания вступать в некий явный или виртуальный интернационал, доказывающий русским, что Россия — не их земля, а всего лишь вместилище человеческого «коктейля».

«Коктейли» провозглашают: мы не боимся смотреть правде в глаза! нет в России ничего истинно русского, беспримесного, чистого! У русских и великие театральные деятели «иного замеса», никак не стопроцентно русские — не только Мейерхольд, но и Симонов, Товстоногов, Эфрос и другие. Русского театра, согласно домыслам либеральных расистов, просто не существует: в нем — сплошные дети Сиона. Сказать об этом, оказывается, вовсе не есть обнародование расистского бреда, а целый гражданский подвиг! Именно таким видится расистам судьба незабываемого Михоэлса, будто бы убитого Сталиным. Мы ничего не будем знать про Михоэлса, но об этом убийстве обязаны вспоминать с содроганием, почему-то выделяя его по воле либеральных расистов из чреды других убийств. Убили русского актера — пустяки, убили Михоэлса — и поток слов не прекращается десятилетиями. Даже у обожаемой многими до сих пор актрисы Раневской, оказывается, была несчастливая творческая судьба из-за «семитского разреза глаз». Будто бы у лиц иных национальностей или с другим разрезом глаз судьбы сплошь лучше, чем у Раневской!

Расправившись с театральными актерами и режиссерами, человек-коктейль изучает «крови» кинознаменитостей, где и вовсе трудно сыскать «чистого» русского человека — полукровки и прочие «замесы» просто кишмя кишат. Извольте: на киноэкране в качестве кумиров лицедействуют сплошные Шверубовичи и Вольфзоны, которых, разумеется, (как считает писатель-расист) нельзя причислить к русским. Особенно если автоним выпирает из-под русского псевдонима. Если же собственная фамилия актера звучит не так однозначно, расисты принимаются искать ее «корни» в каких-нибудь неславянских языках. По созвучиям они без труда доказывают, что среди актеров сплошь нерусские люди. Если вам за 60, и вы любите бесподобного Прудкина, знайте, что это был не русский актер, а еврей! Если вы без ума от экранизированных «Маленьких трагедий», то знайте, что Юрский — не русский актер, а еврей! Если вам по душе Раневская или Быстрицкая, то знайте, что обе — еврейки! Именно так их рекомендует нам либеральный расист — не по таланту, а «по крови».

Русский «разрез глаз» дает одно неоспоримое следствие — он никогда не становится причиной для объяснения тех или иных невзгод. Разговора о тяжелой судьбе того, кто таким разрезом обладает, от расистов-демократов не дождешься. Они просто поражены любовью ко всякого рода отклонениям от русского типа, превращая их в объект своего пристального внимания, требуя от других того же. А еще признания некоторой постоянной ущемленности носителей этих отклонений (непременно талантливых!) и необходимости каких-то особых компенсаций — хотя бы пророненной над их судьбой слезы.

Ирония над своими духовными метаниями приводит к тому, что замечательный актер вдруг публично называет себя «полужидком», к ощущению творческого человека «не вполне своим» в России. Любимец публики самоуничижается от сознания несформированной идентичности, а либерал-расист тут же толкает его в стан обиженных и оскорбленных только по причине своей «недорусскости», «полужидкости». Рассуждения другого актера, который «просто демократ» (без «жидкости») в пересказе писателя-расиста становятся просто омерзительными. Его представление о сталинских репрессиях и фашизме сводятся именно к антисеметизму. Будто не было миллионов жертв других народов! В устах этого актера мы сталкиваемся с самым чудовищным, самым наглым и беззастенчивым проявлением расизма. «Деление людей по расовым признакам — это паскудство», — заявляет артист. Мол, нельзя отличать негра от китайца, китайца от чукчи, чукчи от русского. Это утверждает обласканный властями всех эпох актер и режиссер, это насаждают либералы-расисты, сдабривая свои залихватские суждения любимыми темами об угнетенности евреев, о еврейских погромах, о Холокосте. И все тем или иным способом направляется против русских, от которых требуется беспрерывные покаяния и неисчерпаемые компенсации. Не получая этих покаяний, расисты звереют — сразу меняются в лице, как только услышат хотя бы сомнение в их праве навязывать русским ублюдочный стандарт поведения, внешности, судьбы… И даже очевидные компенсации, выбитые из государства, их не удовлетворяют. Забродивший «коктейль» кружит голову и убивает в человеке все человеческое — прежде всего, уважение к другому народу, народу вообще, типичному народному облику.

Мы видим злостный русофобский замысел, задумку уничтожить русских как народ, запретить русским называть себя именем своего народа, представить различение народов на «своих» и «чужих» делом подлым. Они за нравственную норму выдают «нечистокровность», которая будто бы хоть в чем-то может давать преимущества перед «чистокровностью». В одном из телешоу так и прозвучал от экзальтированной дамочки вопль: нас, смешанных здесь большинство! Злобно и напористо.

Приведем характерный диалог из другого телешоу, в которой поучаствовал автор этих строк:

— Считаете ли вы, Андрей Николаевич, что смешение кровей обогащает наш генофонд? А у нас с генофондом всегда в России, как известно, проблема. Патриотические СМИ всегда говорят об уменьшении населения, об уничтожении генофонда. Может, надо создать особые условия для иностранцев, для их привлечения в нашу страну?

— Для того чтобы обратиться к этому вопросу, нужно обратиться и к законам генетики. Законы генетики говорят, что природа проводит длительный и тонкий эксперимент для того, чтобы адаптировать генофонд того или иного народа к данным обстоятельствам, к данным формам жизни. А когда происходит смешение, мы ломаем результаты длительной, многовековой работы природы. Есть конкретные вещи, которые связаны со смешением кровей. Например, смешение кавказских и русских кровей…

Это все, что удалось сказать. Дальше ведущий и его помощники просто не дали вставить ни одной связной мысли, пытаясь криком смять обсуждение и не позволить высказаться против кровосмешения. Кровосмешение для них — богатство, чистокровность — страшный ужас!

За «нечистокровностью» нашим «коктейлям» видится сила большинства. Они то и дело начинают кричать, что «полукровок» больше, а разговоры о «чистокровности» неприличны. Один мерзостный околокремлевский политтехнолог так, было, разволновался, что объявил о проведении (вдумайтесь!) Конгресса полукровок. Правда почти сразу выяснилось, что это будет конгресс этнических меньшинств. Как им быть еще и полукровками, осталось непонятным, а инициатива осталась нереализованной. Все ограничилось широкой публикацией списка «ста неофашистов» — оскорбительного для множества достойных людей, которых «коктейли» теперь могут поливать грязью только потому, что органы прокуратуры в этом не видят ни оскорбления, ни клеветы.

Хочется спросить, а приличны ли разговоры о «нечистокровности», прилично ли выпячивание своей «недоделанности», невнятной этнической, расовой и национальной определенности? Прилично ли навязывать обществу представления, что быть евреем в России — это «круто», а быть русским — подлая судьба? Что быть полукровкой — норма, а быть русским — нечто постыдное?

Толкования приличий между русскими и расистами-демократами расходятся принципиально. Русские с удовольствием говорят, что они русские. И не видят никакого оскорбления в том, что еврей называет себя евреем, что также его именуют люди других кровей. Русские не требуют себе преимуществ только за то, что они называют себя русскими. Русские не высчитывали и не собираются высчитывать, сколько у кого инородческой крови, пока инородец не ведет себя как враг или чужак. И даже когда он становится врагом, насколько он «чист» никто не будет интересоваться — он заведомо «нечист», и если даже по происхождению числится русским, то все равно он испачкан, и его родословной никто не поверит.

Мы не станем интересоваться кровосмесью писателей или родовыми корнями актеров на том основании, что они выказывают явные признаки русофобии. Но мы точно знаем, что они к этому вопросу относятся с особым вниманием — их самих собственные кровные задатки еще как интересуют! Ибо именно это для них становится оправданием русофобии, которая под демократической маской протаскивает самый настоящий расизм. Точнее, ту его форму, которая дает основания не для раздельного существования (такая форма расизма была бы для русских вполне приемлемой), а для геноцида, в организации которого люди-коктейли принимают самое активное участие, действуя в союзе с компрадорской властью.

Смешанность кровей либералы все время выдают за идеал, выталкивая на политическую авансцену ублюдков и выдавая их взгляды и их поведение за цивилизованный стандарт. Люди-коктейли назойливо лезут нам в глаза, утверждая свой стиль поведения, диктующий молодежи не жалеть ничего — даже могилы героев. А под сурдинку пропаганды либеральных кровосмесей (в сочетании со свободной любовью и свободами для гомосексуалистов) шакалы-падальщики формируют свои альянсы во власти и экономике. Там чистота крови (лишь бы не была русской!), вероятно, проверяется очень тщательно. А вместе с ней — приверженность к идее уничтожения России.

Чтобы не состоялась либеральная мечта всесмешения — вавилонского блуда — граждане Росси должны помнить и чтить свои родовые корни. И требовать государственной регистрации своей родовой истории в паспорте, откуда либералами убрана графа «национальная принадлежность». Мы — русские, русская нация, состоящая из дружественных народов, традиционно проживавших на территории исторической России, мы — дети своих родителей и родители своих детей. Без признания властью этой стороны нашей идентичности, у нас не может быть полноценного гражданства — свободной лояльности к власти, которая сегодня намерена прервать нашу родовую историю и превратить нас в скотов.

Интеллигенты-космополиты

Космополитический нигилизм в России берет свое начало с самого образования российского общества — то есть, отдельного от государства коллективного мнения, сначала обособившегося в кружках аристократии, потом — в разночинной публике, не находящей себе применения в продуктивной деятельности, затем — в политической деятельности, подстрекавшей народ к бунту и разрушению собственного государства.

Герцен писал в своих воспоминаниях о настроениях публики во время польского мятежа: «Мы радовались каждому поражению Дибича, не верили неуспехам поляков». «Когда вспыхнула в Варшаве революция 1830 года, русский народ не обнаружил ни малейшей вражды против ослушников воли царской. Молодежь всем сердцем сочувствовала полякам. Я помню, с каким нетерпением ждали мы известия из Варшавы; мы плакали, как дети, при вести о поминках, справленных в столице Польши по нашим петербургским мученикам». Либералы всегда жили из принципа: «как сладостно Россию ненавидеть».

Страсти, бушевавшие среди нигилистов-космополитов, достаточно описаны в русской литературе. Но более всего выразил брожение, распространявшееся от интеллигенции, Ф.М.Достоевский в своем романе «Бесы». Достоевский, подбирая определения для бесов революции, назвал ее духовных лидеров «передовыми». Вокруг них обретается просто «сволочь», «дряннейшие людишки», «сор».

Открывают пути заговору и террору поначалу безобидные умники, склонные к бесплодным дискуссиям. Их словоблудье подхватывают заразившиеся зарубежным вольнодумством — надо все оспорить, все осудить и очернить. Наконец, «передовыми» становятся чиновники, играющие в «современность», а потом и просто уступающие инициативу «сволочи». Эти уже безо всякого признака мысли, но с одним только беспокойством и нетерпением. И вот «дряннейшие людишки получили вдруг перевес, стали громко критиковать все священное, тогда как прежде и рта не смели раскрыть, а первейшие люди, до тех пор так благополучно державшие верх, стали вдруг их слушать, а сами молчать; а иные так позорнейшим образом подхихикивать». И все эти «скорбно, но надменно улыбающиеся жидишки, хохотуны, заезжие путешественники, поэты с направлением из столицы, поэты взамен направления и таланта в поддевках и смазных сапогах, майоры и полковники, смеющиеся над бессмысленностию своего звания и за лишний рубль готовые тотчас же снять свою шпагу и улизнуть в писаря на железную дорогу; генералы, перебежавшие в адвокаты; развитые посредники, развивающиеся купчики, бесчисленные семинаристы, женщины, изображающие собою женский вопрос, — все это вдруг у нас взяло полный верх и над кем же? Над клубом, над почтенными сановниками, над генералами на деревянных ногах, над строжайшим и неприступнейшим нашим дамскими обществом».

Народоволец Николай Морозов в своих мемуарах припоминает, что в его кругу (а это и была самая настоящая «сволочь») только террор казался единственно действенным способом политической борьбы. «Всякое другое средство борьбы представлялось мне безнадежным среди окружавшего нас произвола и насилия и всякая другая цель нецелесообразной, так как уже в то время я пришел к убеждению в психической неподготовленности полуграмотных масс современного мне поколения к социалистическому строю, требующему от населения высшей психики, чем существующая теперь, и надеялся только на интеллигентскую, а не демократическую республику». Идеалом для народовольцев были и в те времена США, о которых почти ничего не знали, но любили больше своего Отечества.

Космополиты, ненавидящие свой народ за отсутствие «высшей психики», как показывает российская история, непременно переходят к террору. Чтобы понудить народ к «свободному выбору своего пути», народовольцы дошли до идеи цареубийства — обезглавить государство, полагали они, стоит именно для того, чтобы народ снова отказался от тех табу, которые делали Империю несокрушимой. Устоявшееся престолонаследие превращало самодержцев в бесспорных правителей, а потому в народном взгляде — в бесспорных же помазанников Божиих. Убийство царя означало, что «все позволено», что «Бога нет». И тогда вместо воли Божией, вместо богоданной власти народ должен был начать управляться сам собой — посредством интеллигенции и ее космополитичного разума образованных невежд.

Русский философ Г.П.Федотов видел истоки нигилизма в духовном строе русской интеллигенции, которая одновременно идейна и беспочвенна. Идейность в прежней русской интеллигенции (добавим, что и в теперешней — космополитической) — особый вид рационализма, который несет на себе этическую окраску. В идее сливается правда-истина и правда-справедливость. Интеллигент «берет готовую систему “истин” и на ней строит идеал личного и общественного (политического) поведения. Если идейность защищает религию, то она берет от нее лишь догмат и святость — этически, с изгнанием всех иррациональных, мистических или жизненных основ религии». Именно так, зачитывая до дыр советскую Конституцию (а позднее — Декларацию прав человека), сходили с ума от вируса чаадаевщины диссиденты-шестидесятники.

В ответ народникам всех времен, всегда и неизбежно скатывающимся к антигосударственным позициям, Федотов смеет заявить, что народ может быть «максимально беспочвенен и максимально безидеен». К этому мы можем добавить, что народ может быть явно и деятельно «почвенен и идеен» лишь в условиях отечественной войны. В спокойной ситуации, в бытовых обстоятельствах народ и почва Отечества — две вещи, трудно совместимые и редко совмещающиеся. Вот почему при отсутствии национальной элиты, способной понять смысл трудов и подвигов предков и преподнести этот смысл в системе образования и воспитания народу, этот народ становится носителем измены, питательной средой антигосударственных настроений — нигилизма и варварства, этнического мятежа и космополитизма. Поэтому же национально действующее правительство обязано беспрерывно вести «сублимированную гражданскую войну» с целью пробуждения патриотических, почвенных чувств в народе — только деятельная любовь к Отечеству, воспитанная национальной элитой и национальным государством, гарантируют нацию от мятежей и измен.

Судьба Римской Империи, да и история Российской Империи, должны напомнить нам, что вырождение и антинациональный характер власти, предательство и измена, упадок морали и духовная разруха ведут не просто к крушению институтов государственности. Вслед за ним с фатальной неизбежностью следует кровавый потоп. Цивилизация гибнет не бесследно, но ее язык становится лишь предметом изучения энтузиастов исторической науки. На месте одной цивилизации вырастают другие, но не стоит забывать про моря крови, которые мы призываем в свою судьбу, примиряясь с варварским самосознанием и умиляясь музейными образцами павших под напором варваров цивилизаций. В замысле космополита надо угадывать именно моря крови, которые он готовит для нашего народа.

Космополитизм исходит из убеждения в том, что политическое можно распространить на все человечество и все человечество считать обществом. Тем самым нации и государство попадают в подчиненное положение и становятся исторически преходящими сущностями, через которые рано или поздно придется переступить, чтобы перейти к общности более высокого порядка.

Русский мыслитель начала ХХ века Н.Г.Дебольский указывал на ошибку Н.Я.Данилевского, считавшего нацию видом в роду человечества, и потому пришедшего к затруднению — необходимости доказывать, что интерес частного может стать выше интереса общего. Дебольский предложил понимать нацию, как общество, а человечество, как неопределённую собирательную группу, что сразу делает интересы определенного предпочтительными в сравнении с неопределенным — служить человечеству можно лишь через служение какому-либо общественному союзу. При этом противоречие между национальным и общечеловеческим снимается, поскольку нация может рассматриваться только как форма, в которой человечество получает определенную организацию.

Дебольский указывает на действительный характер того противоречия, которое постоянно фиксируется вокруг вопроса о нации. Действительное противоречие — это противоречие между национальным, где общечеловеческое обретает свою форму, и космополитичным, где общечеловеческое политизируется — возникает представление о некотором общечеловеческом обществе, служение которому мыслится выше, чем служение своему народу. Доктрина космополитизма — это борьба за идеалы несуществующего высшей формы общества, под которым подразумевается человечество. Это борьба против наций, это либеральный расизм.

Когда какая-либо концепция пытается говорить от имени человечества и проповедует общечеловеческий универсализм, это отражает самые агрессивные намерения, о которых в свое время (несколько позднее Дебольского) писал Карл Шмитт в работе «Понятие политического». Действительно, представления о человечестве как о возможном политическом единстве означает, что границы должны быть устранены. Но кем? Разумеется, одним из государств — супердержавой, которая должна покорить весь мир. Но для этого война должна стать абсолютной, поскольку враг подлежит тотальному уничтожению, он приобретает черты абсолютного врага, несовместимого с сущностью грядущего гегемона. Такая перспектива тотальной деполитизации человечества означает исключительную политизацию войны «во имя человечества» и оккупацию и злоупотребление универсальными понятиями. Для этого врагу (то есть всем народам вне подчинения мировому жандарму) придется отказать в праве считаться человеком. Что и происходит на наших глазах. Русские для американских стратегов и их сообщников среди российских космополитов — просто не люди.

Космополитизм есть доведенный до абсурда и крайней ненависти нигилизм. Если нигилизм в частных случаях может ограничиться ненавистью к определенной нации и определенному государству (обычно своему собственному), то космополитизм при всех своих гуманистических декларациях, означает ненависть ко всему человечеству и любовь к иному человечеству, которое когда-то должно возникнуть и прийти в соответствие с общезначимыми этическими нормами, выдуманными по-разному самими же космополитами. С мечтой о земном устранении зла космополитизм порождает самую жестокую ненависть, поскольку для него в человечестве уже нет добра — по крайне мере в том, что называют государствами и нациями.

Умиротворение космополитизма не может не связывать его с интересами иных наций и государств, которые стремятся к проникновению на нашу национальную территорию с целью либо ее полной деполитизации и дальнейшего освоения собственным политическим проектом (а возможно — и новым населением), либо перестройкой национального сознания, которое должно быть ассимилировано иным национальным проектом. В любом случае космополитизм должен считаться открытым заявлением об измене и получать соответствующие характеристики со стороны государственных деятелей и соответствующие санкции правоохранительных органов.

Ксенофилы

Социальный переворот не может быть в каждом случае обусловлен только объективными историческими закономерностями. Многое в истории происходит за счет срабатывания скрытых пружин общественного механизма, постепенно накапливающих разрушительную энергию и в какой-то момент внезапно выплескивающих ее наружу. Общество, привыкшее к спокойной ситуации, оказывается не способным быстро мобилизовать свои силы и нейтрализовать опасные угрозы. Давно не воевавшая армия обречена на поражение. Народ, не сплотившийся против внешнего врага, обречен не заметить и внутреннего. Народ, не умеющий ненавидеть, не способен любить. Народ, любящий чужое больше своего — самоубийца, людоед, пожирающий собственных детей.

Советское общество, годами жившее иллюзией стабильности в условиях затяжной сверхмобилизации «холодной войны», утратило способность выдерживать мощные кратковременные нагрузки незнакомого типа. Незначительная на первый взгляд червоточина, зародившаяся в сознании советского человека, вступив во взаимодействие с надорванной психикой диссидентов «шестидесятников» и наездившейся по заграницам партноменклатуры, породила кратковременную эпидемию ксенофилии — всеобщей любви к чужому и ненависти к родному. Болезнь быстро прошла, но оставила после себя чудовищную картину разложения и гибели. Эта трагедия конца ХХ века, обрушившаяся на Россию, требует выявления на будущее причин, симптомов и средств лечения ксенофилии.

Речь идет о таком явлении, которое связанно с выверенным выбором целей и средств. Мы сталкиваемся со своеобразной трансформацией давно выношенной идеологии — с модификацией «классического» либерализма эпохи Просвещения, которая на российской почве дает совсем иные плоды, чем на Западе. Хотя и на Западе сладкая пленка-обманка с этих плодов постепенно облезает. Мы же, давясь слезами, пожираем отчаянную горечь. Подобно алкоголику, глотающему яд, и испытывающему от этого убийственное удовольствие.

Пораженные внешним блеском и изобилием бытовых вещиц в ведущих западных странах, наши ксенофилы решили, что имеют право на шанс в собственной стране, которая также должна предоставить им богатый набор подделанных под чужое тряпок, жратвы, фривольных журналов, желтой прессы и т. п. А чтобы этот шанс состоялся, надо разрушить все «свое» до основания — включая несущие опоры государственности. Потом оказалось, что шанс использовала узкая и сплоченная группировка, соблазненная не успешностью Запада, а картиной разложения собственного государства, которое они грызли с остервенением трупных червей. Сработала психология падальщика, доселе угнетенная и задвинутая силой государства на задворки общественной жизни.

Первыми в класс падальщиков-ксенофилов перешли журналисты, развязавшие массированную пропаганду ксенофилии и «хлевных интересов», об опасности которых предупреждал еще Салтыков-Щедрин. Он писал, что в случае торжества этих интересов мы будем «валить навоз во щи» и в итоге «нас вша заест». Так оно и получилось. Журналистика напрочь лишилась нравственных норм, задач исследования жизни и стала подобна проституции. Ксенофильская журналистика и теперь, после катастрофы хлопотливо опорочит все «свое» и принимает такое задание как профессиональный долг. Долгом теперь считается оправдывать свою зарплату самыми гнусными выдумками и издевательствами над всем, что еще служит России. Это поветрие добралось и до заразившихся либерализмом православных публицистов, которых профессия обязала больше, чем вера.

Вторыми поставщиками класса падальщиков стала советская интеллигенция, вдруг обнаружившая страстное желание быть признанной совокупностью личностей. Не имея для этого никаких оснований, слой вчерашних троечников, получавших более чем скромные зарплаты за свои более чем скромные трудовые подвиги и совсем никудышные способности, объявил теперь, что интерес каждого выше интересов всех вместе. Неучи, невежи и тунеядцы стали выбиваться в первые ряды, как только поняли, что тут можно брать голосом, нахрапом, наглостью. Ксенофилия двинула интеллигенцию на митинги, а после митинговых страстей в ней осталась одна только злоба на Россию.

Падальщики-ксенофилы и теперь суетятся не покладая рук, но уже хитрее — скрываясь за патриотической риторикой. Замечательный русский философ А.Ф.Лосев писал, что «спецификум либерального “противоречия” заключается в том, что либерализм весь живет на счет известного политически-экономического и культурно-социального режима и в то же время систематически разрушает его. Конечно, в нем есть нечто новое и самостоятельное, почему он и называется таким именем; но главная его роль — разрушительная, несмотря на то, что либерал весь с головы до ног, и культурно, и экономически, и политически, вскормлен тем самым режимом, который он разрушает, и весь целиком стоит на плоскости этого режима».

Главным врагом ксенофилов и падальщиков всегда является суверенное государство и самобытная нация. Страсть к разрушению поддерживается в них убеждением, что либерализм воплотил в себе мечту человечества о личной свободе и торжестве частного интереса над общественным. Им кажется, что они имеют от природы данное право крушить все, что чудится им как препятствие для свободного выражения своих эгоистических взглядов и преследования своих антиобщественных и антигосударственных целей. А коль скоро личного успеха эти неучи и бездари никогда не имеют, их враждебность становится патологической. Зато ксенофилия — это их «позитивная» программа. То есть, их «позитив» — полное уничтожение в России всего русского, включая русский менталитет и русский антропологический тип. Последнему предназначается рабская функция, работа на чужаков.

Либералы утверждают, что модель западной цивилизации — демократия, рынок и частная собственность — завоевывает мир. И эта чужая цивилизация становится для них родной и любимой. Поэтому с экстремистской безжалостностью отторгается, отбрасывается и дискредитируется все еще недавно «свое», народное, историческое, русское.

Бердяев писал: «Всякий раз, когда свергается иерархический строй, когда хотят освободить личность от всякой дисциплины государства и культуры, подымается звериный хаос, истребляется личность, убивается образ человека. Свобода личности всегда имеет своим коррелятивом тысячелетнюю дисциплину сложной культуры, претворяющей хаос в космос»

Озверевшие ксенофилы хотят вовсе не иной системы государства и общества. Для них именно хаос является формой жизни — в иной ситуации ксенофилия не распространяется. Именно поэтому подспудно этот человеческий тип всегда стремится сломать все формы стабильной жизни. «Хорошо там, где нас нет» — эта шутка у них переходит в кредо. Поэтому там, где они есть, им все нехорошо, а где их нет — все кажется привлекательным.

Дисциплина местного порядка, принципы местной традиции — все это ксенофилам кажется обременительным, противоестественным, абсурдным, а те, кто не хочет или не решается поднять руку на собственную страну, на собственный род, на культуру — какими-то недочеловеками, ксенофобами. Право на вражду, право на ненависть они признают только по отношению к собственному народу.

Им хочется все уравнять — сделать народы похожими на некий несуществующий образец, а для этого — все смешать и спутать. Причем степень одинаковости, степень приближенности к выдуманному антропологическому типу (при одновременной похожести на некоего усредненного «чужака», взятого за образец на Западе) предложено даже отождествить со степенью цивилизованности.

Ксенофилы, будучи самыми отъявленными живодерами и разрушителями (как образа «своего», так и образа врага), пытаются найти повод, чтобы врагами рода человеческого назначить кого-то другого. Вот они и ищут под каждой лавкой фашиста. Пафос «борьбы с экстремизмом» ксенофилы смогли протащить в парламент и кремлевские кабинеты. Все согласно китайской стратагеме: «Размахивая красным флагом бороться против красного флага». По русской «стратагеме» это выглядит как перекладывание с больной головы на здоровую — больные экстремизмом и антигосударственным нигилизмом ксенофилы перекладывают свою болезнь на государствообразующий народ, объявляя кучку хулиганов его типичными представителями.

Антифашизм стал для иных ксенофилов отдельной профессией, хорошо финансируемой из зарубежных фондов и правозащитных организаций, выполняющих в России подрывные функции. Понятно, что для ксенофила боевик становится любезным, социально близким уже по той причине, что желает вреда России. Поэтому правозащитный «патриарх» Сергей Ковалев и главарь бандитов Джохар Дудаев смотрели на российские войска из одной амбразуры.

Ксенофил пытается втолковать вменяемому человеку, что для него нет «чужих», а у России нет врагов — все, мол, для нас «свои», а извне нам ничто не угрожает. Значит, армия нам не нужна, внутренний рынок защищать от экономической экспансии не надо, культурные ценности ограждать от разорения и поругания — бессмысленно. Ксенофил хочет, чтобы мы все сошли с ума и сдались на милость международным шакалам, оплачивающим либеральных пропагандистов. Он хочет, чтобы мы все стали оппозицией самим себе, своему государству, своему народу — разделились бы на враждующие группы внутри страны, полагая, что друг другу мы «чужие», а вот за границей живут сплошь «свои» — милые и добрые.

Ксенофилия сама не проходит. От нее нужно лечиться укреплением духа и нравственным оздоровлением. В личном порядке это задача освоения представлений о «своем» и понимание, что у Отечества и родной веры есть враги. Враг наиболее явственно представлен адептами «демократических ценностей». Поэтому «свои» — те, кто с этими ценностями не хочет иметь ничего общего, отыскивая для себя ценности национальные и отвергая чуждые. Вместо либеральной, «общечеловеческой» демократии нам нужна традиционная форма демократии — национальная демократия, укорененная веками российской истории. В такой демократии нет и не может быть безбрежной свободы слова средств массовой информации, бесстыдной игры политических сил на выборах, имитирующих народную волю. В такой демократии никакого свободного рынка также быть не может, а любая коммерческая инициатива, приходящая в противоречие с национальными интересами пресекается на корню. В такой демократии чиновник служит, как солдат Отечества, а если не служит, а обслуживает — тут же выставляется за ворота власти с хорошим пинком под зад. В такой демократии все решают не партии и не выборы, а сила авторитета, моральные законы, традиция.

Если мы действительно хотим спасения России от ксенофилов, то должны спокойно и без всякого трепета обсуждать самые жестокие меры постлиберальной реанимации страны. При этом уничтожение врагов России, изъятие их имущества (уворованного у народа или полученного от зарубежных спонсоров) и преследование их пособников по всеми миру — дело достойное и честное.

В порядке выздоровления нашего национального самосознания мы должны понять, что нет никаких ценностей, которые были бы выше России. Со всем, что возносится над Россией, мы вправе поступать как с сорняками.

Предатели

Верность Родине содержит три типа солидарности: кровнородственную, политическую и культурно-религиозную. Отступление хотя бы от одного из типов солидарности означают измену.

Если предать кровнородственные связи, мы получаем мыслимую модель государственности, которой все равно кого иметь в подданных. Для России такой подход выражен, например, достаточно распространенным убеждением, что наши пространства следует заселить китайцами и таджиками, которые трудолюбивы и непритязательны. А русский народ, будто бы, не способен — глуп, ленив и безынициативен.

Отказ от политической солидарности означает отступление на обочину современной жизни Родины — что произошло с белоэмиграцией, которая была нелояльна к Советам, но продолжала любить Россию, которую потеряла, а точнее — убила своими республиканскими чаяниями, вылившимися в мятеж февраля 1917 года. Некоторые деятели эмиграции стремились найти союзников в борьбе с Советами среди врагов России. Они перешли грань именно здесь, не заметив, как нелояльность к текущему политическому режиму превратилась в измену протяженной в веках национальной традиции. Они не предали присяги, они не стали врагами своего народа, в большинстве своем — не совершили никаких преступлений. Но они, в результате трагического заблуждение, на заметили, что традиция русской государственности уже не за ними. Большинство же эмигрантов первой волны было солидарным со своим народом во время тяжких испытаний войны, но уже не нужным ему — это была расплата за измену Государю, за либеральные бредни, за западничество.

Наконец, измена традиционному культурному выбору, делает несущественными другие грани национальной солидарности. Антихристианские группировки — среда для вербовки антирусских сил. Здесь мы можем фиксировать не только богоотступничество, но и пренебрежение к собственным предкам — православным христианам во многих поколениях.

Богоотступничество дает пример измены, через который можно понять другие типы предательств. Имя Каина связано с предательством не потому что Каин стал первым в человеческом роде убийцей, а потому, что в этом убийстве сконцентрировано все — забвение Бога, измена родству, зависть, гордыня… Альтернатива предательству — вера и верность. Вероотступничество означает, что один тип солидарности будет противопоставлен другим, а предательство высших смыслов бытия оправдано утверждением низших смыслов. Так, измену вере могут оправдывать солидарностью с нацией, а измену нации — солидарностью с государством, государству — солидарностью с классом или партией (не важно, партия ли это большевиков или партия «общечеловеческих ценностей»).

Измена вере ныне стала не всем понятной, но остается ясным смысл измены Родине. Такая измена не прощается и не имеет срока давности. Потому что в образе Родины сливаются все типы солидарности — Родина одновременно и семья (кровное родство), и нация (культурно-историческая и политическая общность), и государство (политическая общность, устройство жизни нации).

Только Смута и революция могут поколебать представление о Родине, когда нация раскалывается и каждая из частей нации пытается создать свое государство — восстановить, прежде всего, политическую солидарность. При этом возможна гражданская война, в которой брат идет на брата, и на народ ложится каинова печать. Следствием становится возмездие во всенародных муках и муки перед необходимостью искупления.

Измена февраля 1917 года, совершенная группой думских лидеров, поощряемых разложившейся элитой, сменилась всенародной изменой Родине со стороны большинства народа в октябре 1917 и «триумфальным шествием Советской власти». Февраль 1917 года последний российский Государь отметил в своем дневнике скорбными строками: «кругом измена и трусость и обман». Возмездием была гражданская война и тяжкое бремя политических репрессий.

В современной русской истории мы имеем другой пример всенародного предательства, последовавшего за длительным периодом смутного состояния национального самосознания. Это двухактная драма 1991 и 1993 годов. Разрушение государства стало возмездием за измену Родине — страна раскололась на множество государств с собственными внутренними «солидарностями», унижена гордость народа, привыкшего считать себя великим, навалилась гнетущая бедность, муки позора и нищеты, муки бессилия, муки бесплодных поисков виновных и смутное мазохистское сознание, соучаствующее в издевательстве русского народа над самим собой и уповающее на садистскую власть.

Предательство представляет собой расчетливый или случайный срыв социальной связи с нанесением внезапного ущерба стороне, которая считала себя защищенной. Обязательства, ранее казавшиеся незыблемыми, внезапно обрываются, и наносится «удар в спину». Это может быть разрыв отношений между отдельными людьми (личная измена) или самопредательство (измена как внутреннее разрушение личности). В политике это разрыв отношений между человеком и обществом (группой, партией, корпорацией, нацией) либо, опять же, самопредательство народа — предательство предков и потомков, исторической миссии.

Личное предательство в отдельных случаях становится образцовым и символически включается в самосознание нации как краткий сюжет. Это предательство богоотступничества, связанное с эксцессом зависти (Каин) или соблазном выгоды (Иуда), измена народу и государю (гетман Мазепа), измена другу и покровителю (Брут), измена под страхом смерти (генерал Власов). Нигилистические круги, подрывающие нацию, иногда берут эти символические сюжеты, придавая им позитивные оценки, очаровывая таким образом своей новизной. Так, фигура Брута оказывается символом борьбы за свободу против тирана — некогда она была очень популярна в либеральных кругах Европы и пользовалась популярностью у российских мятежников-декабристов. Имя Мазепы, ставшее ругательным среди малороссов («клятая мазепа»), в современной элите Украины превращается чуть ли не в имя национального героя. А фигура генерала Власова среди нынешних российских либералов оказывается «неоднозначной» только потому, что он декларировал свою борьбу со сталинизмом.

В каждом случае нигилизм находит оправдание. Для Брута свобода оказывается оправданием вероломного убийства, заговора и мятежа. Мол, для свободы все средства хороши, а по отношению к тирану не может быть никаких моральных запретов. Про Мазепу позабывается его участие в работорговле, и крепостное закабаление 100 тысяч украинских душ и народная война против нового хозяина мятежного гетмана — шведского короля. Зато возносится будто бы имевшая место борьба за свободную Украину против «москалей» и «имперских амбиций» России. Власов рисуется мужественным человеком, решившимся бросить вызов Сталину, но обманутым немецким командованием. Из отвратительного примера измены пытаются сделать пример трагический.

Предательство возникает в момент выбора — скрытая структура личности выходит на передний план. Генерал Власов, не попади он в плен, мог окончить войну прославленным героем. Ведь он был успешным профессионалом — командовал дивизией, осенью 41-го — армией, оборонявшей Киев, потом — армией в контрнаступлении под Москвой. В ситуации выбора между жизнью и смертью он оказался в результате стратегической ошибки военного руководства страны, переоценившего значимость победы под Москвой и бросившего армию в неподготовленное наступление, — ударная армия Власова должна была играть основную роль в снятии блокады Ленинграда в марте 1942, но попала в окружение и три месяца методично уничтожалась противником. В плен Власов сдался, возможно, вспоминая о расстрелах верхушки Западного особого округа Красной Армии, на которую Сталин свалил вину за катастрофические неудачи первых дней войны. Измена стала для Власова альтернативой неминуемой смерти — либо в сталинских застенках, либо в болотах, где погибла его армия. Самооправданием он выбрал борьбу со Сталиным и подготовку Русской освободительной армии (РОА) для «нового русского порядка», который, будто бы, придет на смену коммунистическому режиму вместе с победой немцев.

Попытка создать РОА из пленных красноармейцев так и не состоялась — была сформирована одна дивизия, которая приняла участие в боях только в апреле 1945 года под Франкфуртом-на-Одере, а позднее власовцы сыграли заметную роль в освобождении Праги от гитлеровцев. Последний эпизод указывает на расщепленность сознания предателей, выраженную в непоследовательности службы и непонимании задач служения. Смутное представление о Родине у советских людей (достойным существования признавалось только социалистическое Отечество) создавало такое состояние, в котором плен в первые дни войны был следствием растерянности, а служба во власовской армии в последние дни войны — неверной и вялой. Расщепленность сознания предателей осознавалась гитлеровцами, которые продержали Власова под домашним арестом до 1944 года, опасаясь, что его деятельность выйдет из-под контроля или будет иметь свои скрытые цели.

Этот пример объясняет, но не оправдывает предательство. Потому что в плену русские люди в массовом порядке отказывались от сотрудничества с врагом. В том числе и крупные военачальники, которые могли быть обласканными фашистским командованием. Генерал Карбышев, подвергнутый жестокой пытке на морозе, предпочел превратиться в ледяную глыбу, а генерал Понеделин плюнул в лицо Власову, пришедшему к нему в камеру агитировать за РОА. История Понеделина показывает в какой ситуации испытывалась верность Родине — в 1945 генерала освободили союзники, после передачи советским властям он был арестован, в 1950 году расстрелян за измену Родине и только в 1956 реабилитирован.

Смутное состояние сознания среди советских людей проявлялась не только на войне. Ярчайшим примером массовой измены военных вождей СССР было предательство в 1991 году со стороны командующих военных округов, которые все как один присягнули власти сепаратистских режимов в бывших союзных республиках. В дальнейшем череда предательств отмечена такими фигурами, как генерал КГБ Калугин, сдавший американцам своих товарищей из агентурной сети, как последний шеф КГБ Бакатин, раскрывший американцам систему «прослушек» в посольстве США в Москве. Предательство пронизало спецслужбы, поскольку они мотивировались не долгом и верностью, а хитростью, изворотливостью, двуличием. Западный образ жизни соблазнил не только номенклатурную «золотую молодежь». И сегодня спецслужбы продолжают измену 1991–1993, питаясь от захваченного в этот период имущества и контролируя государственную и частную собственность. Из спецслужб выросла целая генерация олигархов — на государственных постах и в частном секторе, где они являются держателями капиталов, закрепленных за корпорацией.

Постсоветская вестернизация управленческой и научной элиты так трансформировала всю систему управления, что новые административные структуры превратились в аппарат по обслуживанию внешнего долга, возникшего в порядке подкупа этой самой элиты и удержания ею политических высот. Роль компрадоров автоматически возникла, как только распался советский интернационалистский проект, обнаживший мировоззренческую пустоту — отсутствие национального проекта.

Собственная номенклатура, чтобы удержать разграбленное достояние России, вынуждена становиться глобальной — то есть, изменнической. Измена управленцев оказалась самовоспроизводящимся состоянием — чем больше в народе осознавался антагонизм с компрадорской властью, тем больше эта власть требовала внешней поддержки и тем больше готова была расплачиваться за эту поддержку национальными интересами. Эта зацикленность на измене приводит страну к определенному пределу: изменники постепенно лишаются всего, на что они рассчитывали в качестве «бонуса» за предательство национальных интересов, а народ — средств физического выживания. Компрадорство — явление саморазвивающееся вплоть до крайних форм измены национальным интересам, вплоть до пацифистской утопии. Особенно остро она проявилась в российской внешней политике в начале 90-х годов ХХ века, а затем — в 2004–2005 гг.

Эдипов комплекс, поразивший компрадоров, не является их исключительным достоянием. Это общая болезнь глобализированного американистами мира. Сами американцы еще не готовы совершить грех отцеубийства по отношению к собственному государству-Отцу, но со сладострастием стремятся убивать чужие государства. При этом государство-Отец США вовсе не становится Отцом для завоеванных наций. Югославия, Афганистан, Ирак, Грузия дают очевидные свидетельства уничтожения всякого властного порядка, любых перспектив национального возрождения и государственного строительства. То же самое наблюдается и по отношению к Украине, где государственный переворот был щедро спонсирован бюджетом США. Миллионеры победили миллиардеров, привлекая для этого деньги заокеанских мультимиллиардеров. Итог — фактически развязанная (пока еще «холодная») гражданская война между востоком и западом страны, бесконечная борьба вокруг власти, украденной у народа.

Финансовый грабеж России компрадорская номенклатура готова переуступить западным «технологам», признав себя менее эффективной в этом деле. Пока ей не предложена доля в этом грабеже, она пытается торговаться, имитируя патриотизм. Но западные юноши-Эдипы слишком ревнивы и алчны, чтобы торговаться с теми, кого считают достойными только роли временной прислуги. Поэтому на Западе ведется широкомасштабная пропагандистская кампания против России, вокруг России создается пояс враждебности из постсоветских протогосударств, стягиваются военные базы, а Госдеп США прямо объявляет, что в ближайшие годы поставит под свой контроль ядерные объекты на территории России.

Антигосударственный Эдипов комплекс, ставший в социалистических странах массовым явлением, оказался тем мостиком, по которому фарисеи коммунистической идеологии перешли в лагерь неолиберального нигилизма и обезболили свою совесть, совершая измену своим принципам и собственной стране. Удавленная разнообразными запретами и табу воля гражданина, изжитый ницшеанский комплекс «сверхчеловека» оставили в душах безволие и тягостное чувство по отношению ко всякому напоминанию о долге и ответственности. «Юноша Эдип» позднесоветского периода был рад обнаружить в американской пропаганде тайного соучастника в его отцеубийских помыслах по поводу государства. Он мечтал не об эффективных правах на реализацию скованных коммунистическими догматами инициатив, а о правах уклоняться от ответственности и инициативы.

Задача политики состоит в том, чтобы беречь нацию от измены — по возможности исключать ситуации, в которых измена возможна как выбор, сделанный перед лицом тяжких испытаний или перед манящими соблазнами. Но главное — воспитывать веру и верность. Скрытую способность к верности и вере имеет большинство русских людей — это доказывает история. Но большинство же имеет и противоположные устремления. Следовательно, многое зависит от государства, которое может быть предательским по отношению к своему народу, а может создавать из народа нацию и превращать героев в образцы национальной славы.

Предательство захватывает общество в условиях смутного времени, когда многие попадают в ситуацию выбора. Человек слаб, а жизнь полна соблазнов и ужасов. Перед выбором между смертью и предательством, устоять крайне трудно. Это под силу только героям. Но нация не может простить предателей, чем бы предательство ни объяснялось — даже опасностью смерти. В то же время, гибельным для нации было постоянное испытание граждан на верность у последней черты. Чем тяжелее испытания для нации, тем больше в ней предательства. Хотя, с другой стороны, и героизма тоже. Судьба нации определяется тем, что перевесит.

Этнопаразиты

Наряду с ультра-либеральной расовой иерархией в современной России проповедуется еще одна доктрина расового неравенства, которая ставит на вершину социальной пирамиды альянс этнических меньшинств. Лишение российской государственности русского государствообразующего стержня привело к тому, что малые народы получили возможность идентифицироваться как оппозиция государственности и добиваться от разложившейся бюрократии привилегий в сравнении с русским большинством.

После разрушения СССР ряд «титульных» республик предприняли успешную атаку на центральное правительство с целью выбить для себя привилегированное положение. В качестве платы за присоединение к Федеративному договору Башкортостан (проживает 22 % башкир) потребовал подписания специального приложения о дополнительных полномочиях республики в области внешней торговли; республика Саха-Якутия (проживает лишь 33 % якутов), волей обстоятельств получившая в пользование огромные пространства Сибири, добилась права оставлять в своем распоряжении значительную долю доходов от разработки месторождений золота и алмазов. При этом 90 % федеральных субсидий направлялись в республики Саха-Якутия, Татарстан, Башкортостан и другие, где доход на душу населения был выше, чем в среднем по стране и лишь 10 % — в регионы со сложными климатическими и природными условиями. В результате 10 территорий с доходами ниже среднего уровня стали донорами бюджетных поступлений, 8 территорий, в которых доходы выше среднего, — получателями федеральных субсидий. Точно так же Россию обложили налогом в пользу Чечни, где производительный труд после Второй чеченской войны был полностью прекращен, а на 1 млрд долл. ежегодных бюджетных субвенций создана целая армия бандитов, вооруженных также официальным статусом правоохранительных служб.

Кремль, пользуясь обстановкой переворота 1993 года, попытался вынудить регионы и республики к уплате федеральных налогов. Но даже угрозы прекращения всех форм федерального финансирования, установления эмбарго и конфискации счетов в Центробанке испугала далеко не всех. Чечня и Татарстан налоги платить не стали. Ельцину удалось лишь распустить Совет глав республик. В 1994 г. 20 этнических республик уже действовали коалиционно. Выбив себе привилегии в распределении федеральных финансов, выплате налогов и режиме формирования органов власти, этнономерклатуры приобрели поддержку узкого, но сверхактивного слоя этносепаратистской интеллигенции и нацистов «титульных» национальностей. Именно с их стороны все попытки выравнивания прав регионов встречали самый жесткий отпор. От имени антироссийских группировок выступали президенты внутренних республик, ставших паразитическими анклавами для этнономенклатур. Они открыто объявляли себя вправе решать, продолжать ли российскую государственность или отменить ее, выйдя из Федеративного договора. Они раздумывали, служить ли их подданным в российской армии. Они подминали под себя суд и прокуратуру, лишая страну централизованного и единообразного применения закона. До 2000 года они свободно декларировали первенство собственных законов над российскими, а после — фактически сохранили прежнее положение дел, поправив лишь некоторые пункты в самопровозглашенных конституциях.

В середине 90-х годов ХХ века вклад внутрироссийских республик в общероссийское производство был ничтожен — все двадцать национальных образований дали стране лишь 12 % ВВП. И забрали из бюджета, распродали из недр, приватизировали и разорили многократно больше. Они не выполняли даже тех льготных условий выплаты налогов в российский бюджет, которые им были дарованы Ельциным. Пионером в грабеже России был Татарстан. Особым покровительством татарского президента и правительства пользовались спирто-вино-водочные и нефтяные короли. Первые получали незаконные льготы по акцизам, вторые — налоговые льготы за счет федерального бюджета. И те, и другие работали чаще всего без соответствующих федеральных лицензий или с грубыми нарушениями порядка их выдачи. Подобная практика не была остановлена и при смене власти в Кремле. Напротив, Татарстан превратился в Клондайк, где федеральные чиновники «осваивали» огромные средства, а этническая мафия использовала их в своих целях.

Формальная ликвидация вопиющих нарушений федерального законодательства состоялась лишь в 2000 году, но фактическое самовластие удельных ханов сохранилось, дискриминация прав русского населения во внутренних республиках продолжалась. Паразитический интернационал этносепаратистов продолжал выжимать соки из русского народа. Демонстративной акцией антироссийского характера можно считать празднование фальшивого, выдуманного тысячелетия Казани в 2005 году. Это был праздник татар и только татар. При этом государственный бюджет оплатил беснование этносепаратистов. Особый статус Татарстана позволил придать Казанскому кремлю совершенно неожиданный вид — посреди традиционно-русских крепостных стен и башен, вблизи русского храма возведен уродливый монстр мечети Кул-Шариф — крупнейшей в Европе. Санкт-Петербург подарил Казани улицу — уменьшенную копию Невского проспекта. Предполагалось, что там будет и скульптура Петра Великого. Но политкорректность потребовала иного решения. На петровский постамент водрузили бюст евразийца Льва Гумилева, чьи эксперименты с историей казались татарским этнопаразитам очень полезными. Таким образом за государственный счет Татарстан украшался разнообразными символами отделения от России и создавал для русских образ врага — татарина, который хочет отомстить за Куликово поле, за штурм Казани и просто за то, что русские существуют. Соответственно, Россия и русские тем же манером превращались во врага всех татар.

Идеология этнопаразитизма не раз озвучивалась с самых высоких трибун, но в системном виде излагалась общественными активистами. На парламентских слушаниях летом 2001 года было объявлено о «развитии национального самосознания», которое привело к самоопределению 48 новых этнических групп (со времени переписи 1989 года). Вполне открыто и официально была дана особая интерпретация положений Конституции РФ, согласно которой федеративное устройство в сочетании с декларацией равноправия и самоопределения народов трактуются в совокупности как принцип этнической природы государственности и первичности принципа самоопределения народов по отношению к принципу федеративного устройства. Притом что российская политика и законодательство очевидным образом создали для некоторых народов статус «титульных», это обстоятельство отрицалось. Зато не отрицалось, что привилегии даны также малым народам, чье размножение как раз и состоялось с целью освоения этих привилегий.

Этницисты постоянно выступают со своими требованиями к Российскому государству:

1. Территориальная реабилитация для категории народов, признанных репрессированными или подверженных «насилию и моральному ущербу». Такие требования звучали от общественных активистов Ингушетии, Калмыкии и Бурятии.

2. Создание новых административных структур поддерживающих статус этно-номенклатур и содержащих этнографические резервации для малых и вымирающих народов.

3. Введение этнического представительства (квоты) на всех уровнях власти и в местном самоуправлении.

4. Разрушение единой общенациональной системы воспитания и образования, введение национальных воспитательных учреждений, национальных школ, насильственное обучение русских детей местным языкам в общеобразовательных школах.

5. Превращение России в «подлинную Федерацию» — ассоциацию этнических объединений.

6. Переписывание истории России в пользу народов, некогда участвовавших в походах на Русь, утверждение о добровольном вхождении в Россию народов, которые не были субъектами истории, а теперь используются для создания особых прав лидерам этнономенклатур.

7. Превратная трактовка религиозной ситуации в России, объявление страны поликонфессиональной, фантастическое завышение оценки численности мусульман (до 25 млн. при фактической численности не более 5–7 млн.)

8. Закрепление репрессивной практики в области языка, требование к управленческим кадрам знать местный язык, что фактически отсевает русских от управления в национальных республиках.

9. Абсолютизация этничности в ущерб общегосударственным и национальным интересам России.

Этнопаразиты подхватывают крошки со стола, где пиршествуют олигархи. Они — суть младшие братья глобалистов, вместе с которыми составляют отряд самых злостных русофобов, врагов России.

Мятежники

Донос — всегда обращение к власти или обществу с целью привлечь внимание к некоему персонажу, которого иным путем «достать» доносчик не может. В отличие от обращения к властям и обществу ради самозащиты, восстановления справедливости и т. п., доносчик если и решает свой собственный вопрос, то не напрямую. Ожидаемые им санкции общества и государства могут доставлять ему просто удовольствие. Донос — чаще всего «асимметричный» ответ: ты мне так, а я тебе вот так-то, как ты и не ждешь, ты мне грубость, а я про тебя в «органы» — что ты шпион. Причина доноса скрывается. Действительная причина — личные счеты или холопье стремление «приласкать ближнего» из страсти к пакостям. В современной России особую популярность получили два вида доносов: правозащитная «аналитика» и нравоучительные разоблачения, чтобы «открыть глаза на истинное лицо».

В первом случае на деньги, полученные от европейских и американских спонсоров, организуется писание неких «докладов», коллекционирующих и интерпретирующих разного рода высказывание известных или малоизвестных лиц. В дальнейшем «доклады» становятся отправной точкой для антироссийской пропаганды на Западе. При этом правовая эффективность правозащитных доносов чрезвычайно низка. Так, из 35 доносов, написанных одной из лидирующих в этом вопросе организаций в течение двух лет, прокуратура приняла к производству только 4, а реальную перспективу судебного решения получил лишь один. За несколько лет немыслимой истерии в СМИ по поводу расизма, судебные решения по такого рода делам крайне незначительны — не более двух десятков в год, среди которых и явно заказные, инспирированные властью приговоры.

Во втором случае некие «нравоучители» берут на себя смелость навязчиво интерпретировать совершенно невинные высказывания политиков и общественных деятелей (преимущественно оппозиционеров) и делать глубокомысленные выводы вразрез с контекстом данных высказываний и элементарной логикой. Правоохранительная система при всех попытках оклеветанных привлечь клеветников к ответственности предпочитает отклонять требования о возбуждении уголовных дел. Обращение в суд в России по поводам, связанным с защитой чести и достоинства патриотов, заведомо бесполезно.

Обобщение и анализ этой деятельности не входит в наши задачи. Для понимания того, как формируется политический образ врага, удобнее более откровенные сочинения, в которых авторы не следят за стилем, имея в виду возможные судебные иски. Речь идет о письмах некоего ученого еврея, который взялся судить высказывания патриотов и смело сообщил автору свое мнение по разным поводам. Это коллекция русофобской ненависти, общая для всех русофобов, включая «правозащитников» и «нравоучителей».

Невозможно не заметить, что эта общность имеет отчетливо расовый характер: она составлена исключительно из евро-журналистов. Общим для этой группы является также расистский подход: представители иных народов считаются порочными именно по принадлежности к ним (чем прочнее эта связь, тем жестче оценки), русский народ и его политические представители всегда оцениваются только как фашисты, никакие опровергающие доводы не принимаются, как будто они исходят от неспособного к суждениям субъекта. Соответственно, евро-русофобы никогда не отвечают на опровержения и никогда их не публикуют, не вступают в дискуссию или ведут ее так, чтобы не слышать собеседника. Свое мнение они практически всегда формулируют как донос — донос в правоохранительные органы, донос мировой общественности в виде всякого рода «докладов» с разоблачениями России, донос на русских как разного рода подборки цитат, долженствующие показать исконное уродство русской жизни и русского расового типа.

Судя по письмам ученого еврея, в отношении врага русофобами всегда выдвигаются требования разоружиться: то есть, принять заведомо слабую позицию и принять позу подчинения. Некоторые требования к русским патриотам таковы: не судите о евреях по Гусинскому, да не судимы будете по Ежову; не ведите антропологических исследований, потому что с этого начинали нацисты (а кончили Майданеком и Освенцимом); не иронизируйте над холокостом, ибо это демонстрация идеи расового превосходства; не напоминайте чеченцам о геноциде русского населения Чечни, потому что это грозит для чеченцев новым холокостом; обязательно читайте серьезные труды по истории евреев и т. д. В общем, оппоненту предлагается просто стать русофобом и евреем — принять все, что евро-русофобы думают о русских и о самих себе за истину, принять их образ поведения. Требования выдвигаются под угрозой обвинить оппонента либо во всех смертных грехах, либо в невежестве. Сами обвинители себя определяют безгрешными и всесторонне образованными.

Особенно симптоматично, что русским предлагают судить о евреях только вообще, но никогда в частности. То есть, евреи в целом, по мнению русофобов, не должны получать никаких негативных суждений со стороны русских — даже если отдельные евреи, широко известные именно как еврейские общественные активисты, замешаны в нечистых делах. Причем в качестве угрозы предполагается использовать принцип «око за око»: как вы с нами, так и мы с вами. Но «вы против нас» оценивается негативно, а «мы против вас» — нейтрально, как очевидная и оправданная ответная мера.

Разумеется, в данном случае русским патриотам приписывается то, чего они не утверждают. Русские не судят о евреях по одному Гусинскому. Они судят по десяткам «гусинских» — в бизнесе, в правительстве, в СМИ, в политике. Но даже это не определяет для русских евреев как врагов. Социология подтверждает, что юдофобия в России — удел скорее маргиналов. Негатив же относится не к евреям, а к еврейству — ничтожному меньшинству, которое заполняет информационное пространство России своими фобиями, а в хозяйственной жизни видит исключительно свои клановые интересы, попирая общенациональные.

Евро-фобии более всего выражаются в русофобских трактовках и оценках русской истории, где русофобы не находят ни одного светлого пятна. Пушкин для них — либо вовсе не русский человек, либо поэт, которому можно предъявлять нравственные претензии за «шинельные» (то есть, патриотические) стихи. Кавказская война для них — вовсе не борьба русских против зверских разбойничьих банд, а сплошной геноцид, растянувшийся на весь XIX век. Погромы в России — это массовые убийства женщин и детей русскими православными людьми «в сознание которых православная церковь веками вносила ненависть к евреям». Сюда приписывается также в качестве исторического аналога нееврейская «ересь жидовствующих», которая к погромам и к самим евреям не имела никакого отношения. Погромы оцениваются ученым евреем не как пароксизм в ответ на оскорбление религиозных и верноподданнических чувств (о чем подробно писал в начале ХХ века М.О.Меньшиков), а как целенаправленная политика русской Церкви и русского государства.

Агрессивности русских в представлениях ученого еврея противопоставляется страдательность евреев: в нацистских лагерях уничтожения, якобы, подавляющее число заключенных были евреями, а значительное число охранников — украинцы. Русские же, в отличие от этой страдательной роли, обязаны в истории быть заклеймены как варвары: якобы, русские солдаты в 1945 году изнасиловали два миллиона немок.

Откуда берется подобная пакость? А вот откуда. Некий западный «мемуарист» Э. Бивор опубликовал в 2002 году книгу «Берлин», в которой выдвинул обвинения в якобы имевшем место массовом изнасиловании немок советскими солдатами в 1945 году. В этом сочинении проявилась неизбывная враждебность к русским: «Выпивка, включая опасные химикаты, украденные из лабораторий, играла значительную роль в этом насилии. Похоже, что советские солдаты могли напасть на женщину, только предварительно напившись для храбрости. Но при этом они слишком часто напивались до такого состояния, что не могли завершить половой акт и пользовались бутылками — часть жертв была изуродована таким образом». Эти измышления были многократно повторены в десятках самых респектабельных западных газет. Следом возникли фальшивые мемуары «пострадавших» и даже исторические «исследования» на этот счет. С каким же сладострастием эти бредни были подхвачены доносчиками, готовыми на всех европейских углах клеветать на страну, некогда бывшую им родиной!

Особенно ненавистен русофобам сталинский период, практически все сюжеты которого преподносятся в форме доноса на русский народ и русскую историю. Даже Великая Отечественная война, в результате которой евреи были спасены от истребления и мук, считается ужасной: лучше было не иметь «имперских амбиций», сохраняя миллионы жизней. Что Гитлер имел такого рода амбиции — уже не важно. Русская Победа — самое неприятное для русофобов, и она должна быть ими всячески опорочена. Русофобы занимаются этим увлеченно, прикладывая всю силу таланта. Вся русская история должна быть представлена русофобами как «вакханалия убийств и посадок, депортации целых народов, средневековое мракобесие в печати и образовании, повальное холуйство» и т. д. А раз так, то современное униженное положение России может вызывать у русофобов только злорадство: не выйдет у вас ничего, «все империи распадались», о русских на Западе всегда будут судить по сталинским репрессиям и КГБ и т. д.

Русофобия формируется также идеологическими установками: любая формула русского самосознания должна быть представлена в качестве причины исторических катастроф. Так, формула «православие-самодержавие-народность» становится в идеологии русофобов источником революций, тоталитаризма и краха государственности. Любые представления об Империи русофобы определяют как желание развязать войну, любой проект воссоединения разорванной на части страны — как требование подготовки военных операций. Почвеннические идеалы русских для русофоба всегда представляют собой страшные признаки гражданской войны. Наконец, любое исследование расовых различий, выявление политического измерения антропологии тут же объявляется нацизмом, а представления о жизненном пространстве (путь даже духовном), русских школах в естественных науках, русском антропологическом облике тут же трактуется как симпатии к Гитлеру. Раз все это «гитлеризм», то донос продолжает умопостроение ученого еврея просто автоматически.

Для русофоба русской науки быть не может, но может быть еврейская (евреи — создатели атомной бомбы); для русских не должно быть права судить о евреях, а у евреев — полное право осуждать русских; русские обязаны склонять голову перед еврейскими жертвами нацизма и сталинизма, но для евреев подобное в отношении русских не может рассматриваться как нечто обязательное. Еврейство требует всеобъемлющей монополии евреев на страдание — любое представление о том, что холокост стал масштабным коммерческим проектом, любое представление о больших, чем еврейские, страданиях других народов оценивается еврейством как антисемитизм. Вслед за этим — вопли либеральной общественности и доносы в правоохранительные органы, доклады в адрес мировой общественности. Все это показывает, что расовая чуткость, доведенная до расизма, присутствует именно в еврействе, а вовсе не в русском политическом движении. Как это ни парадоксально, Гитлер снабдил еврейство убеждением в своем праве ненавидеть другие народы.

Русофобии нужны, разумеется, не доводы и доказательства, а общее впечатление. Любое слово воспринимается с идеологической нагрузкой: услышат «раса» — скажут «расизм», услышат «нация» — скажут «нацизм», услышат «империя» — скажут «война», услышат «русские» — скажут «антисемиты». Свои фобии русофобы выдают за объективные суждения, а фобии по отношению к себе — за крайнюю форму агрессивности, возбуждение ненависти. Даже любому личному суждению приписывают общественно значимый характер, чем оппонент лишается права на личное мнение, на личную неприязнь и личную ненависть. Любое личное негативное чувство в ответ получает донос о подстрекательстве к расовой распре.

Фобия является естественным проявлением человеческой натуры — это недоверие к чужаку и опасения на его счет. Недоверие к еврейству (а не к евреям) со стороны русских вполне оправдано. Евро-русофобы заполняют в России органы власти, СМИ, бизнес. Евреев-русофобов очень много вокруг русского человека не потому, что их много численно, а потому, что с ними приходится постоянно сталкиваться. Эти столкновения особенно неприятны русским в силу очевидной асимметрии в статусе: Россия — русское государство, где избыток евреев на общественно значимых местах ощущается русским человеком как оккупация.

Русофобы требуют, чтобы русские отказались вовсе от естественной реакции, сберегающей самость нашего народа. Они хотят нашу настороженность представить расизмом: будто мы заведомо считаем себя в расовом отношении выше чужака. Это совершено не так. Просто своя семья, свой народ, своя раса ближе, чем чужие — это закон человеческого общежития. Проблема современности — смутность границы «свой-чужой». От этого возникает избыточный контакт разнородных элементов человечества и обострение конфликтов, а с ними — опасность гибели народа. Соответственно, охранительное чувство становится более бдительным. Реакция на опасность — сопротивление избыточному смешению с другими народами и экспансии усредненных образцов поведения, отличающихся от традиционно принятых. Все это касается не только русского народа.

Донос изобличает нашего врага — в подписях под русофобскими статьями, жалобами в прокуратуру на русских общественных активистов фиксируется общность, противостоящая русским и готовая сжить наш народ со свету. Соответственно, русским придется выбрать — либо покончить с собой, либо покончить со своими врагами.

Геростраты

В 356 г до н. э. некто Герострат сжег храм Артемиды в городе Эфесе — одно из 7 чудес света, святилище, которое, вероятно, было создано греками за несколько веков до того. Легендарная история приписывает Герострату невероятное честолюбие, которое эфесяне решили отметить постановлением: «Забыть Герострата!» Но поскольку весть о сгоревшем святилище распространилась по всей Греции и греки повсюду собирали пожертвования на восстановление, утаить имя Герострата не представлялось возможным. Древнегреческий историк Феопомп помянул Герострата в трудах, которые до нашего времени не дошли. Дошло только легендарное предание — мол, бывают такие честолюбцы, готовые на все. Из истории их не вычеркнуть, поскольку забыть их злодеяния нет никакой возможности.

Легенда о Герострате не так проста, как кажется. Прежде всего, потому что личность самого Герострата никого не заинтересовала. Это говорит о самих греках очень многое: прежде всего, что кара для Герострата была настолько неизбежной и предопределенной, что о ней просто умалчивается. Кроме того, злодейство в глазах греков настолько стирало личность злодея, что его биография также не вызывала никакого интереса. Интерес греков был иной — восстановление храма, который через несколько лет бы выстроен еще более великолепным. По легенде греки нашли на пепелище почти не поврежденную статую Артемиды. Они восприняли это как чудо, как волю богов, требующих возродить храм. И храм восстал из пепла, обретя каменную крышу — чтобы поджигателям не было так просто реализовать свои замыслы. Только по прошествии шести веков в 263 году храм Артемиды разграбили готы. Окончательно сравняли храм с землей землетрясения.

Есть еще одна легендарная деталь — все, что осталось от Герострата помимо его честолюбия. Свои намерения Герострат открыл под пыткой. То есть, его честолюбие было скрытым. Герострат, вероятно, страдал пироманией и не мог толком объяснить мотивов своего поступка. Какой-либо корысти или ненависти к святыне у него не было. Каков же мог быть ясный грекам мотив? Честолюбие! Греки это могли понять — как народ политический они знали цену честолюбию. И поверили, что честолюбие может заходить так далеко. Перед их глазами были, по всей видимости, и другие, пусть менее масштабные, примеры неуемного порока честолюбцев.

Скрытый смысл легенды о Герострате соединяет честолюбие и некрофильские импульсы, подобные пиромании.

Торопливая мысль часто объединяет некрофилов и тиранов (как это делает, например, популярный европейский мыслитель Эрих Фромм). Действительно, желание быть значимым и страсть к славе в иной персоне могут реализоваться только разрушением. Но геростратический комплекс, в отличие от тиранического, не вызывает по отношению к себе страха или благоговения — только презрение. Некрофилу единственный способ быть значимым среди людей — что-нибудь разрушить. Тиран же может быть и созидателем, чем подтверждает неоднозначность своей личности и создает себе оправдание в истории. Герострат же — только некрофил, любитель мертвечины и руин. Вместе с тем, геростратия может маскироваться под реформаторство и революционизм — политик приобретает значимость в своей решимости утверждать новое. Пожар, пожирающий старый мир, возбуждает его, а болезненное увлечение общества пироманией в отношении собственной традиции возвеличивает революционера.

В период стабильности геростратам живется невесело. И тогда революции и потрясения выдумываются. Они становятся повседневным развлечением публики. Фиктивный героизм веселит и возбуждает ее безопасным «бенгальским огнем» газетных скандалов и сенсацией. Возникает театр геростратов — ярмарка тщеславия, на которой образы фальшивых героев мастерятся, продаются и покупаются. Но рано или поздно фиктивные герои становятся реальными преступниками — они развращаются вниманием толпы и сами развращают толпу, чтобы потом возглавить ее поход против традиционных национальных устоев.

И даже если Герострат остается только паяцем, которого для смеха считают исполняющим роль дьявола, в нем таится страшный разрушитель — действительный дьявол. Он помнит, что только пылающие ценности создадут ему такую славу, которую никто не сможет забыть, а его театральную роль — не смогут считать несерьезной. Детская пиромания превращается во «взрослый» замысел о преступлении: вы меня не любите, так я заставлю меня ненавидеть, потом бояться, трепетать, и, наконец, почитать.

Возможно, геростраты достойны забвения, но история не дает нам запамятовать их деяния. Это «опыт зла», пример для людей, порой позабывающих, что святыни надо охранять даже от ничтожеств. Или, прежде всего, от ничтожеств. Ничтожества становятся исполинами, когда нация утрачивает «опыт зла» и позволяет злу разрастаться сначала в театральном действии, а потом и в реальной жизни. Опошление национальных святынь в мимолетной усмешке, легковесной сатире превращается потом в общие места досужих разговоров и, наконец, становится «истиной», которую остается воплотить, обратившись к услугам тех, кого еще совсем недавно считали клоунами политических подмостков.

Видимое бессилие геростратов грозит нации катастрофой: в мире сложных отношений и сложной организации духовной и материальной жизни примитивный «вирус» может разрушить все. Поэтому цивилизация должна помнить, что плохое, как и хорошее, не происходит само собой: разрушению нужен разрушитель, пожару — поджигатель. Если поджигатель есть, то пожару не миновать. Даже если в руках поджигателя всего лишь ничтожный фитилек. Никакой гуманист не остановит пиромана. Чем более гуманист уступчив, тем более герострат напорист. И храм пылает, оповещая всех о победе герострата над гуманистом.

Слабое общество не выявляет геростратов, разлагающееся общество не казнит их. Более того, в эпоху тяжкого кризиса нации геростраты делаются популярными и даже начинают соревноваться между собой. «Подпустить красного петуха» — извечная мечта русских сельских геростратов. Но это детская забава в сравнении с некрофильским «Долой самодержавие!» С этим жили целые поколения «верхов» имперского общества, для которых требования свободы и конституции стали разрешенным развратом, правом лгать на Государя и его семейство. Политические свободы давали новые ритуалы славы (Государственная Дума), новую харизму — выборный авторитет вместо традиционного. Пироманы начали конкуренцию за славу, объединившись сначала против монархии. Табу были сняты. Переворот возглавили парламентарии. Им на смену пришли такие «мечтатели», как цареубийца Яков Юровский — отвратительный типаж патентованного морального урода, который только так, обагрив руки святой кровью, смог остаться в истории. Легендарный эфесский Герострат бледнеет перед реальным историческим персонажем, его торжествующей гнусностью, продолженной современными россказнями о Государе. Юровский торжествует в баснях эстрадных «историков» и подлых публицистов.

ХХ век поставил производство геростратов на поток. Несколько поколений впитывали в себя тлетворные миазмы журналистики, паразитирующей на историческом наследии. Сладострастное развенчание всего, что считалось святыней, что создавалось веками и было скрепой государства, приобрело характер современного геройства. Происходило и происходит систематическое разрушение нравственности целым легионом геростратов, рыщущих по стране, — где бы еще чего-нибудь опошлить и опорочить. И тем сделать себе имя.

Новое массовое порождение политических геростратов в 1989–1991 выплеснуло в жизнь страны всю гниль некрофилии, подспудно копившуюся десятилетиями и воспитанную ложью компропаганды. Объявленная свобода дала геростратам уверенность в своем праве крушить все, что попадется под руку. Страсть к славе, раскрепощенная ельцинизмом, опоила людей ненавистью к своему народу. А народ, не узнавший врага, позволил разорить и разграбить собственный дом. Тяжелые времена превратились в несносные, геростратия — в геростратегию. Расчленение страны и растаскивание национального достояния — вот результат серийного производства геростратов, врагов нации и национальных святынь. Даже экономика стала поводом для удовлетворения тщеславия: создадим рынок, частное предпринимательство, средний класс; разрушим государственный сектор, расчленим «естественные монополии», избавимся от убыточных производств. Так трансформировалось прежнее «догоним и перегоним», но уже не в материальном производстве, а в порядках, которые будто бы имеют универсальный характер, а потому дают их учредителю всемирную славу. Однако вместо всемирной славы геростраты обеспечили России и самим себе только всемирный позор.

Лидером современных геростратов мог быть только титанический герострат, который даже в глубине души задавил свою совесть — чтобы стать символической фигурой, превосходящей легендарного Герострата и исторического Юровского, взятых вместе со всеми своими аналогами и прототипами. Над первым он возвысился сладострастным уничтожением своего оппонента Горбачева, для чего пришлось ликвидировать единое государство. Над вторым — второй казнью Государя и его семьи в фальшивом захоронении «екатеринбургских останков».

Начиналось все с пустяка — с требования «партийного товарищества», кончилось заменой государственных дел хмельными застольями. Как если бы Герострата вместо умерщвления назначили бы тут же правителем всея Греции и повезли бы по миру от триумфа к триумфу, от угощенья к угощенью. Такой прием и такое возвышение обеспечили Ельцину — этому ничтожеству и образцу для всех современных геростратов — самые отчаянные ненавистники России.

Геростратический синдром в иных масштабах, но в более злых формах проявился в Чечне, лидеры которой решили бросить свой собственный народ под военный каток. И все ради надежды прослыть государствоустроителями, оторвавшими еще один кусок от живого тела России. «Убивайте русских, сколько сможете», — вот что было консолидирующей идеологией для Дудаева, Масхадова, Яндарбиева, Удугова, Басаева, Кадырова. Взорванные русские дома, трупы русских людей — это создавало им славу, возглашало всему миру, что они существуют. Разнузданные пороки и невинные жертвы — слава бандитов. Одни ничтожества радовались мучениям своих жертв, другие видели свою славу, чтобы их покрывать. От славы бандитов питались «правозащитники». Теоретики уничтожения России поддерживали практиков, работая «пятой колонной» и продолжая развращать уже и без того развращенную власть.

Геростратегия — это неуемная и неадекватная тяга к новизне там, где ее не может быть — в области священного. Повергая истинную святость, вместо воспроизводства традиции, совершают революционные перевороты, переписывающие историю и ломающие цивилизации, предлагая взамен фальшивые ценности.

Легенда входит в жизнь актуальным символом. Причем негативный символ, имеющий в себе нравственный пример отрицательного значения, живет до тех пор, пока этот пример тиражируется в жизни. В современном обществе «тираж» Герострата невероятно вырос, концентрация геростратов в политике особенно высока. Потому что политика особо нагружена тщеславием. В ней ритуалы славы возбуждают невиданные амбиции и ломают нестойкие психики. Если этому не противостоит выбраковка геростратов из власти и значимых для нации сфер жизни, то пожара не миновать — национальным ценностям гореть ясным пламенем.

Россию, Европу, весь мир геростраты хотят превратить в общечеловеческое пространство — выжечь из памяти людей знание о своих родовых корнях, об истории своего народа. Они не остановятся, пока их не остановят. Если же их не остановят, от мировой культуры останется только пепелище.

Евронигилисты

Антропологи и генетики давно пришли к выводу, что евреи не представляют собой единого расового типа и, напротив, демонстрируют фантастическое разнообразие в сравнении с носителями других этнонимов. Но и изначально евреи были сообществом различных рас. Исследователи отмечают, что с библейских времен к «народу Израиля» примыкали имеющие с ними тесные отношения и родство светловолосые, высокие, долихоцефалы амореи, смуглые и темноволосые кавказоиды хетты, негроиды кушиты и др. Ветхий Завет свидетельствует о сожительстве еврейских патриархов и царей с египтянами, моавитянами, аммонитянами, идуменянами и т. д. Глубокие расовые изменения, надо полагать, произошли у евреев во время Вавилонского плена. В греко-римскую эпоху иудаизм был открытой религией, обращая в свою веру огромное количество неевреев, что вело к множеству смешанных браков. О масштабности этого процесса говорят запреты на браки с иудеями в европейских государствах второй половины II тыс. н. э. Только утверждение христианства остановило это кровосмешение, а с XVI в. появились гетто. Именно с этого момента начинает формироваться определенный антропологический тип, разнообразный в разных странах, но объединенный психотипически и культурно — люди гетто. Ослабление ограничений, связанных с гетто, вновь усилили процесс смешения. Так, в Германии 20-х годов число смешанных браков у евреев достигало 42 %. В СССР смешанные браки у евреев превышали 50 %. В результате евреи более сходны с населением, в среде которого существуют, чем между группами, проживающими в разных странах. Общий расовый признак выделить не удается.

Попытки физиономического распознания евреев оказываются эффективными в редких случаях, когда у евреев проявляется некий необычный «библейский» признак — своеобразный орлиный нос в сочетании с такими чертами физиономии, которые с таким носом у других народов не встречаются: чувственные губы, темные волнистые волосы, меланхоличные глаза навыкате или раскосые как у монголоидов. В прочих случаях дело доходит до курьезов. Так, известно, что нацисты часто публиковали фотографию идеального немецкого солдата, которым оказался сын еврея. Физиономическая мимикрия позволила служить в гитлеровской армии 150 тысячам евреев, получать высокие звания и награды. Полукровки и квартероны «мишлинге» командовали полками, дивизиями и армиями — вопреки мифу о масштабных расовых преследованиях в Германии, который придумали ради консолидации немцев сами гитлеровские нацисты. Шутники предлагают снабдить любую физиономию пейсами и широкополой шляпой, чтобы сделать из нее правдоподобное изображение ортодоксального еврея. Тип ортодоксального еврея явно не описывает евреев-сефарди, центрально-европейских евреев, евреев-эфиопов, евреев-китайцев и т. д.

Кто же такие евреи? Этим вопросом задаются не только историки, культурологи и антропологи, но и еврейские мыслители.

Историческая правда говорит о том, что евреи в современной Европе появились в результате двух волн переселения, которые разными путями катились с востока и подхватывали еврейское население — арабские завоевания, позволившие евреям-сефарди из Палестины добраться до Испании, и причерноморские миграции, переправившие евреев из разгромленной князем Святославом Хазарии в Речь Посполитую.

В Испании и Португалии евреи-выкресты (часто тайно исповедавшие иудаизм) стали частью аристократии, но позднее были изгнаны, преследовались инквизицией (конец XV века) и эмигрировали в страны Средиземноморья, на Балканы, в Голландию, Англию и Францию, где образовали сефардские общины и снова были приняты в аристократические круги. Еврейство в этих странах в значительной мере стало частью аристократии или растворилось в ней. Это были не «люди гетто», а «граждане мира» с имперскими, а позднее глобалистскими амбициями. Численность этой «генерации» евреев, в большей мере сохранивших связь с библейским типом, составляет не более сотен тысяч человек.

Совершенно иная судьба у евреев Хазарии, евреев-ашкенази («германские» евреи). После разгрома, учиненного Святославом, миграционная волна смешала евреев и хазар, прокатила их через Северный Кавказ, где, безусловно, остался их след, а на самих мигрантах — след кавказоидов, и успокоилась на новой родине — в Польше. С тех пор судьба евреев тесно связана с судьбой немцев, которые составляли подавляющее большинство в польских городах. Евреи как мигранты-пришельцы не имели ни возможности, ни желания селиться в сельской местности и с большей охотой становились горожанами.

Путь миграции в Европу был протоптан хазарами и евреями достаточно рано — с кочевыми племенами мадьяр-угров обосновавшимися на Дунае еще в Х веке. Византийские хроники поминают еврейские отряды в венгерском войске, которое своими набегами терроризировало всю Центральную Европу. Покровительство польским евреям оказывал Казимир Великий, активно созывавший под свое управление мигрантов с запада и востока.

В конце XVI века Польша последовала за остальными католическими странами, подчинившимися булле папы об ужесточении правил проживания евреев и размещении их в гетто. Антипольские настроения на Украине в XVII веке в значительной мере коснулись и евреев — вместе с потоками беженцев они расселились на Балканы, в Германию и Палестину. Удивительно, что страдальцами «украинских погромов» считаются сегодня только евреи. Польская же злоба на Россию, происходящая из тех же времен, считается какой-то иррациональной. Пожалуй, можно считать, что польская и еврейская русофобия имеет один корень и связана с прежними жестокостями на Украине.

Численность евреев-ашкенази сегодня оценивается в несколько миллионов человек (возможно, полтора десятка миллионов).

При всем антропологическом разнообразии евреи консолидируются сложившимся у них «образом врага», связанным с двумя актами геноцида — католического и украинского. При этом первый, скорее, носит религиозный характер, а второй связан с польским геноцидом русских жителей Украины. Третьим актом геноцида, которому, как и первым двум пытаются придать иррациональный характер, является преследование евреев фашистами и называемое ныне Холокост. Холокост с большой буквы относится именно к евреям. Другие жертвы фашизма и геноцида времен Второй мировой войны, порой многократно превосходящие еврейские, основательно забыты, а еврейством чаще всего вообще не берутся в расчет. Разумеется, у Холокоста есть и определенные причины, которые были созданы не только врагами евреев, но и ими самими, а также мифология, позволившая превратить Холокост в гешефт. Об этом порой достаточно откровенно пишут наиболее честные еврейские публицисты.

Евреи прекрасно понимают, что их объединяет не общая культура, вера или антропологический тип. Культура разнообразна, как и расовая типология евреев, вера давно ослабла. Остается единственное — определенный тип социального поведения. Таковой сформировался у человека гетто. В гетто собирались все отверженные, получая помощь, понимание и сочувствие соседей. Болезненное чувство ущемленности, разнообразные исторические мифы отверженных, якобы имеющие продолжение в современности, — общий признак еврейства, наиболее активного меньшинства евреев. Мифология отверженных — это история кочевья еврейского народа и его религиозной надменности, сулящей всем притеснителям страшную кару, а иудеям — праздник мести. Родина еврея — не Израиль, а история еврейства и практика иудаизма. Иудаизм, как пишут сами иудеи, является специальной религией для евреев. Еврейство — тип почти семейных отношений: прав он или не прав, но он еврей. Так складывается образ «своего», лояльность к которому всегда превыше лояльности к любому «вмещающему» народу или государству. Именно поэтому сионизм можно было бы расценивать как позитивную для других народов политическую идеологию — собирание всех евреев в Израиле. Но сионизмом внутриеврейская лояльность радикализируется, а те, кто не переезжает на свою «историческую родину», оказываются (становятся, считаются) самыми нелояльными гражданами своих государств. Причем, научившимися скрывать эту нелояльность или же не замечать ее, считая свои взгляды, например, лишь следствием вольнолюбия и общечеловеческого стремления к свободе.

Галахические евреи менее опасны для национального единства, в сравнении с теми, кто воспринимает от еврейства нелояльность к «стране пребывания», но не обязанности «людей субботы». Еврей, преисполненный решимости следовать своей традиции, различим в толпе и заметен своим этическим принципом: зло есть подножие добра, зло служит добру, зло — оружие грядущего блага и т. д. Еврей вне иудаизма и традиции опасен своим нигилизмом. Этот страшный для русского человека своим тайным присутствием среди своих тип создает у нашего народа фобию — в том числе и автофобию, тревожное переживание присутствия неузнанного врага.

При том что в памяти жителей южной России, Украины остались следы расовой ненависти, связанной с польско-еврейским геноцидом, они никогда не приобретали в Российской Империи столь жестоких форм, как в Европе. В России ограничивались екатерининскими высылками, исполненными весьма гуманно и далеко не полно, а затем — чертой оседлости, где евреи получали впервые в своей кочевой истории широкие права и защиту государства. Рецидив ненависти к евреям возник в XIX веке как реакция на польские восстания, а позднее — на нигилизм еврейских «образованцев». Погромы, заметим, произошли лишь там, где добродушное великорусское население было в меньшинстве, а бытовая культура в силу исторических причин несла в себе вечную неприязнь к «инородцам» и «пришлым». Что же касается страшных тайн еврейства — кровавых ритуалов, то они также стали фактором общественного сознания, особенно после дела Бейлиса, в котором ритуальное убийство было доказано. Подсудимый Бейлис был освобожден в силу равного разделения голосов присяжных, достигнутого под давлением общественного мнения, возбужденного нигилизмом по отношению к собственному государству, и уже наметившегося революционного движения.

В России, как отмечается в глубоком исследовании В.Топорова «Юдофобия. Обратная связь», более органической и глубокой автономии, чем имели евреи в черте оседлости, трудно было себе представить: «Несколько миллионов евреев, живущих на одной территории, говорящие на одном языке (идиш), придерживающиеся одной религии в двух ее разновидностях (традиционный иудаизм и хасидизм), обладающие единым самоуправлением (раввинат) и системой образования, передающие от отца к сыну наследственные профессии и ремесла (раввин, учитель, торговец, ростовщик, резчик, портной, мельник и т. п.), строго соблюдающие национально-религиозную “чистоту рядов”, — никогда и нигде со времен разрушения второго Храма евреи не обладали такой, выражаясь современным языком, национально-культурной автономией, никогда и нигде не подходили так близко к национальной целостности, — на правах не “особого” или “избранного”, но рядового народа».

Беда в том, что евреи не смогли удержать этой целостности, развить местную форму своей светской культуры. В результате наиболее активные и способные представители местечкового еврейства отрывались от своих корней и осваивали русскую культуру, которую не могли принять, в силу настороженности самих русских по отношению к явно отличающимся от них и образом поведения, и внешним видом субъектов, остригшим пейсы и скинувшим ламбсердаки, но не изменившим некоторых родовых повадок. Еврейские «образованцы» — вот явление, вызвавшее ксенофобию, быстро распространившуюся на всех евреев.

Салтыков-Щедрин писал, что российское общество имело «совершенно произвольное представление об еврейском типе на основании образцов, взятых не в трудящихся массах еврейского племени, а в сферах более или менее досужих и эксплуатирующих». «Имеем ли мы хотя приблизительное понятие о той бесчисленной массе евреев-мастеровых и евреев-мелких торговцев, которая кишит в грязи жидовских местечек и неистово плодится, несмотря на печать проклятия и вечно присущую угрозу голодной смерти? Испуганные, доведшие свои потребности до минимума, эти злосчастные существа молят только забвения и безвестности, и получают в ответ поругание…».

Такое обстоятельство побуждало евреев прятать свои родовые черты, становиться «общечеловеками», относящимися нигилистически ко всем прочим культурным основаниям, равно как и к своим собственным. Ограничив еврейское предпринимательство, Россия получила целый слой предельно амбициозных, и в то же время дьявольски осторожных и пронырливых субъектов, формирующих (может быть даже вполне безотчетно) некий клан, столь многочисленный, что его можно было принять за «малый народ», оснащенный университетским знанием и нигилистическим мировоззрением. Именно поэтому евреи-образованцы стали одним из самых решительных и сплоченных отрядов революционного движения в России.

Председатель Комитета министров при Александре III и Николае II Н.Х.Бунге в записке для самодержцев писал: «Еврейство обособляется не столько национальностью, расовыми особенностями и религией (все это может представляться парадоксом, но это так) сколько талмудом, т. е. совокупностью гражданских и житейских правил, которые делают евреев государством в государстве». «…ни у одного народа поклонение золотому тельцу не доходит до такого обожания, как у евреев. Еврей на богатого еврея смотрит, как на высшее существо; на богатого христианина, как на золотую россыпь, из которой следует извлечь богатство искусными способами, не затрачивая физического труда. Вот источник ненависти, которую повсеместно возбуждали евреи. Напрасно евреи полагают, что эта ненависть имеет религиозную основу, что христиане евреев не терпят за то, что они замучили Христа». «Нет, причина этой ненависти и мер, ограничивающих права евреев, другая: это самозащита, это охранение своих единоплеменников и единоверцев от еврейского гнета». «Ограничение прав вызывало со стороны евреев более усиленную борьбу, а расширение прав — более обширное поприще для эксплоатации населения. Евреям открыли доступ к некоторым профессиями к службе государственной, — они немедленно переполнили эти профессии — медиков, присяжных поверенных. Им открыли доступ в школы, — оказался процент учащихся евреев далеко не соответственным их числу, как составной части населения».

Еврейские социал-демократы внешне утратили свои этнические признаки, влив Бунд в РСДРП, но это не означало, что связь с «корневой системой», питаемой ненавистью исторических мифов, была оборвана. Впрочем, об этом подробно, доходчиво и, кстати, предельно корректно, писал в свое время Василий Шульгин в книге «Что нам в них не нравится?» С 1905 года к 1917 интеллигенция в рядах большевистской партии замещалась с русской-народнической на еврейскую. Русские чурались нигилизма. От