antique_myths Елена Воробьева visocki32@yandex.ru Летописи Арванды. Легенды спящего города

В книге сменяются чередой волшебство и реальность, мистика и простые человеческие чувства, а неразгаданные со дня сотворения мира тайны вплетены в обыденность серых будней. За чарующими и романтическими образами внимательный читатель без труда найдет и увлекательный сюжет, и вечную борьбу противоречивых законов бытия.В книгу включены: легенда-поэма «Летописи Арванды», поэмы из цикла «городские легенды» – «Легенды спящего города». Помимо поэм в книгу вошла театральная пьеса «Сожженная дорога Никколо Паганини».

Елена ВоробьеваСанкт-Петербург, 2010

Летописи Арванды. Легенды спящего города

Издательство: «Скифия»

302 стр. Твердый переплет

ISBN 978-5-903463-44-2

Тираж: 500 экз.

При оформлении обложки использован фрагмент картины Джона

Вильяма Уотерхауса «Миранда и буря».

ru
Your Name FictionBook Editor Release 2.6 03 April 2011 CB0E2D24-7C6A-4E0F-8DDA-76B5419B2CAF 1.0 Летописи Арванды. Легенды спящего города СКИФИЯ Санкт-Петербург 2010 978-5-903-463-44-2

ЛЕТОПИСИ АРВАНДЫ (легенда)

1. ПРОЩАНИЕ

Касаясь западного края златых небесных облаков

Лежит земля… Над ней живая витает музыка ветров —

Колышет зелень изумрудов на кронах девственных лесов,

Вливаясь в песни трубадуров, как ожерелье грез и снов…

Средь радуги и бликов солнца под бесконечной синевой

Лежит страна — она зовется Арвандой, Западной звездой…

Столичный город — Арвадея, в рассветном пламени горя,

Как лебедь, гордо выгнув шею, плывет в живых лучах огня.

Высоки городские стены, глубоки крепостные рвы —

Обороняют от измены, от вражьих полчищ, зла и тьмы.

Дворец прекрасен королевский — редчайший мрамор и гранит,

В узор переплетаясь тесно, возносит к небу башен щит.

Орнамент золотою лентой летит по сводам потолка…

Роняют искры самоцветы в дыханье света-ручейка…

И вот, в обеденном покое вся королевская семья —

Родители и дети вскоре уедут в дальние края.

Притихли принцы и принцессы, печальна королева-мать,

Король-отец дурные вести сейчас им должен рассказать.

Отец вздохнул и тихо молвил: «Беда пришла — ночной порой

В Арванду вторгся враг наш — Морин, злобы и сумрака король.

Покинуть нужно Арвадею — на дне ущелья старых скал

Я спрячу вас… Тогда сумею идти на бой, под бури шквал.

Боюсь за вас, и сердце стонет… ведь Морин —Черный Чародей,

Он долго прятался за морем, тая опасность для людей.

Он много лет готовил снова погибель миру и вражду…

Но как он сбросил сна оковы?! Боюсь, ответ я не найду…

Мой прадед с помощью заклятья его заставил отступить,

Бежать и сдаться! Смог узнать я, что он поклялся отомстить…

В заклятье сна впадая, Морин взглянул в глаза своим врагам,

Из душ исторгнув призрак горя, что кровью, болью пал к ногам:

«Я возвращусь! Из сна забвенья восстану через сотню лет,

Вам не узнать того мгновенья — потомки мне дадут ответ!

Арванда покорится воле моей! Я черный властелин!

Я одолею времен поле и тьмой своей укрою мир.

Таргин! Потомок твой погибнет — его сожгу перед толпой —

Мне время памятник воздвигнет, меня запомнит род людской!...»

Мой прадед запечатал камень, что вход в пещеру закрывал,

Заклятьем… Слов его не знали ни люди, ни ветра тех скал…

Таргин оставил мне в наследство ту рукопись, что здесь лежит —

Но все сильнее бьется сердце о тьму сомнений, как гранит»…

Тут королева, прижимая к груди свою меньшую дочь,

Сказала: «Разве ты не знаешь, кто может нам в беде помочь?»

Король очнулся, что-то вспомнив: «Я знаю, только путь далек,

Нам не успеть туда… А Морин здесь будет в самый краткий срок…

Мой прадед все же попытался нас защитить от этих чар —

Он на вершину гор поднялся, где скрылся Белый Альбигар.

И Белый Чародей дал слово, что не оставит нас в беде —

Как больно сердце сжалось снова… он тьму предрёк моей судьбе!

Он, глядя на лиловый вереск, Таргину показал мой крест —

И имя дал — бессмертный Феникс* , чтоб я из пламени воскрес…

Мой крест… Тяжел он, но я верю, как верил прадед мой тогда,

Что Морина я одолею, расправившись с ним навсегда!

Ведь Альбигар — наследник света, у белых сил навек в долгу —

Убить не сможет человека! убить лишь я один смогу…

Я завершу войну Таргина, но слишком путь тяжел для вас»…

Вновь королева попросила, не пряча покрасневших глаз:

«Скажи нам все! Что с нами будет? Чем мы должны помочь тебе?»

Король ответил: «Ваши судьбы, как и моя, лежат во тьме —

Наш путь проходит чрез страданья, и смерть нас встретит за чертой…

Но мы воскреснем… Миг прощанья вернется к нам водой живой!

Здесь, в рукописи, так туманно описан будущий наш путь,

Но все же поздно или рано мы будем вместе… Не забудь —

Ваш путь лежит к горам, на север, на самом пике древних скал

Ветрами сонными овеян живет бессмертный Альбигар…

Феникс* — мифологическая птица, обладающая способностью сжигать себя и возрождаться из пепла

Но если по дороге темной беда настигнет, не теряй

Надежды! И в тоске бездонной погаснуть ей в душе не дай —

Лишь прошепчи в минуту горя: Спаси нас, Боже, сохрани!..

Возможно все Господней волей — минуют эти злые дни»…

Он замолчал… Четыре принца смотрели мрачно на отца —

И скорбью на их юных лицах лежала тень его венца…

Принцессы две молчали тоже, пытаясь слезы удержать,

Еще надеясь, что — быть может… заплакали, глядя на мать…

Она сидела с самой младшей, что прижималась в страхе к ней,

Молясь, чтоб миновала чаша беды и зла ее детей!

Потом сказала обреченно: «Мой друг, с детьми пойду одна —

Уйдем мы этой ночью темной, тебя же ждет теперь война»…

С улыбкой грустной королева взглянула снова на детей,

Как будто навсегда хотела запечатлеть в душе своей…

Вот двойня старших — брат с сестрою, принц Эдельвейс вмиг повзрослел.

Поникнув горько головою бледна Лелия, будто мел.

А Тамаринд и Алламанда, с рожденья «не разлей водой», —

Стоят теперь под сенью сада и на отца глядят с тоской…

Вот Дерен, как всегда задумчив, он среди братьев и сестер

Один всегда… Как первый лучик — вдали пылающий костер…

Мальчишка шумный и задорный, трехлетний Птерис вдруг затих —

Как будто свежий ветер горный смирил веселье в этот миг…

И годовалая малышка, Евгения, от слез устав,

Вздыхала жалобно, чуть слышно, впервые в жизни страх узнав…

Король, собой едва владея, сказал: «Лишь вами я живу —

Сейчас покиньте Арвадею — а я смертельный бой приму!

Я знаю, что нас ждет несчастье… Арванду — долгие года,

Столетье черной силы власти! Но эта боль не навсегда.

Вот в этой рукописи скрыта судьбы прерывистая нить…

Осколками стекла разбита, но ничего не изменить…

Мы все умрем… Через столетье вернемся к жизни, и тогда

Овеет раны новый ветер, под солнцем запоет вода…

Любимые мои, родные — покиньте же меня сейчас!

Пока вы здесь — теряю силы, страх гложет сердце из-за вас!

О, Эрика! Пора проститься — возьми детей и уходи!

Вот… Сердце бьется, словно птица… Не трать минут — сейчас беги!

Быть может, все же вы спасетесь, достигните предвечных гор…

И там, в туманах вы найдете надежду тьме наперекор…

Над нами властвует проклятье, но будет нас вести звезда —

Назло всем силам темной рати… Храни Господь вас навсегда!»

…В карету села королева, с собой взяв младших и принцесс,

Верхом три принца, справа, слева, пустились в путь чрез темный лес…

Но самый старший, принц-наследник, вновь оглянулся на дворец,

Где в зареве лучей последних стоял сейчас его отец —

А там, за ним, за гранью неба вздымалась черная заря!

Закат таких цветов не ведал — и мрак упал на короля…

2. ПОГОНЯ

Лес встретил путников молчаньем… Лишь шорох листьев, шепот трав

Своими тихими речами манили в сонный мир дубрав.

И королева задремала, Евгению прижав к груди,

От тяжких дум она устала, не зная, что ждет впереди…

Три юноши скакали рядом, но все тревожней и темней

Лес становился… Хмурым взглядом возница оглядел коней —

И подозвал к себе он принцев, сказав, что долог был их путь,

Необходимо дать напиться коням, немного отдохнуть.

И Эдельвейс, мать не тревожа, решил к реке спуститься вниз —

Коней вели, держа за вожжи, и вышли к берегу, под тис.

Там, под его могучей кроной, коней уставших распрягли,

На землю постелив попоны, костер поодаль разожгли…

Поужинав, все вместе сели вокруг костра… Средь тишины

Трещали сучья и алели — вокруг летали искры-сны…

Вдруг старый кучер, беспокойно на королеву глядя, встал,

Немного отойдя в сторонку, вернулся снова и сказал:

«Про этот лес дурная слава спокон веков идет вокруг»…

«Какая?!» — королева встала, в глазах ее застыл испуг —

И молвил ей старик печально: «Легенда старая гласит,

Что в этих дебрях изначально Лес неприкаянных стоит»...

«Но что же это? Расскажи нам, какая в нем беда для нас?»

«Подверженные разным винам там души мертвых ждут свой час —

О, королева, разрешите — легенду расскажу я вам…

Никто ведь правды не изведал, и можно ль верить чудесам:

В глухом лесу видны лишь тени, и спрятан там от глаз людских

В густой и непроглядной тени приют последний душ иных.

Здесь даже днем лишь отблеск солнца, клубясь, струится сквозь листву,

Здесь только эхо раздается, не нарушая тишину.

Иные души… неподвластны они ни свету дня, ни тьме,

Отвержены они, несчастны и слезы льют в немой тоске.

Их жизнь оборвалась внезапно, была бездумной и пустой,

И в день, когда лишились завтра, их принял мрачный лес густой.

Они привыкли жить без цели, напрасно тратя срок земной,

Понять свет мира не успели, но души запятнали тьмой.

Свершали зло, не замечая, беды причиной стали злой,

На душах их вина большая лежит, как камень над горой.

Теперь в непроходимых дебрях для покаянья души их

Заключены в стволах деревьев, чтоб вспомнить о грехах своих.

Лишь только раз один в столетье, в ночь полнолунья можно им

Покинуть заточенья сети, чтоб вознести молитвы гимн.

Душ неприкаянных молебен в серебряном тумане слез

Зашелестит над лесом древним и долетит до самых звезд.

И с тех, кто искренним признаньем своей вины замолит грех,

Впредь будет снято наказанье — но долгим будет путь наверх»…

Он замолчал… А королева сказала, посмотрев во тьму:

«О Боже, как бы я хотела помочь… Но как? Я не пойму…

Молиться только за их души»… Из чащи вдруг донесся стон —

«О мама! Они здесь! Вот, слушай!» Стал громче погребальный звон…

У кромки леса появились, одеты в сумрачный туман,

Фигуры, тени… Искры взвились и осветили караван…

Как бледны и печальны лица! Тоску им не дано излить —

Она навечно будет виться как прочная, тугая нить.

Живые у костра стояли, глядя на призрачных гостей —

Во тьме с трудом распознавая их лики средь ночных теней…

Достигнув той границы света, где тоньше становилась тьма,

Пришедшие слова привета сказали… Иль шумит листва?

Но снова долетело: «Люди… Не бойтесь тех, кто позабыт…

Тех, для кого вовек не будет ни тьмы, ни света… Здесь лежит

Страна бездомных душ… Живые сюда не ходят — но сейчас

С истоков времени впервые вы, люди, пожалели нас!

Лишь милосердие могло бы успокоенье нам принесть —

Прошли страданий злые годы, и мы благую слышим весть!

Ты, королева, проявила к нам состраданье в трудный час —

Так не коснется злая сила и мгла кого-нибудь из вас!

Мы не изменим зла проклятья… Но обещаем спрятать здесь

Твоих детей — готов принять их на целый век наш хмурый лес.

Ты, Эрика, из леса выйдешь и сможешь на гору взойти…

Но Альбигара не достигнешь — он должен сам тебя найти…

Ты можешь старших взять с собою, но в самый черный, страшный час

Не плачь — тверда будь пред судьбою, молись… И положись на нас.

Спустя столетье в час заветный ты снова возвратись сюда —

Сейчас клянемся клятвой верной и не нарушим никогда:

Мы явимся на бой последний, сразиться с полчищами тьмы —

Наступит искупленья время — паденье сумрачной страны»…

Все стихло… Королева, плача, к себе прижала малышей,

Но зная, что нельзя иначе, вслух им сказала поскорей:

«Мой Птерис, мой малыш веселый, Евгения, малютка, путь

Нам предстоит пройти тяжелый — сейчас вам нужно отдохнуть»…

И их обоих убаюкав, взглянула в темноту с тоской…

Но вздрогнула через минуту, почувствовав листву рукой —

К ней прижимались два побега — кудрявый папортник* и мирт** …

И сердце сжалось, боль изведав, стал ненавистен этот мир…

Но Алламанда и Лелия, целуя, утешали мать —

Что Морину вовек отныне детей средь леса не сыскать.

И королева понемногу пришла в себя, велев тотчас,

Немедля тронуться в дорогу, взглянув назад в последний раз…

Карета понеслась стрелою, три всадника за ней верхом —

В их душах горе вместе с болью сплетались в злой, колючий ком…

Без отдыха скакали, все же решили к ночи отдохнуть —

*Птерис, Pteris – семейство птерисовые, растение рода папоротников. Легенда гласит, что папоротник цветет раз в столетие, цветет всего один миг и исчезает, становясь бегущим огнем в ночи.

**Евгения, Eugenia – семейство миртовые, мирт, вечнозеленый кустарник.

Разбили лагерь осторожно, чтоб утром продолжать свой путь.

Поели молча и уснули… Вдруг Тамаринд услышал шум —

Вдали как будто грохот бури — как эхо его мрачных дум.

Во тьму вгляделся напряженно и уловил движенье, блик…

Иль лунный свет дрожит неровно?.. Тут звук его ушей достиг:

«Скорей бегите — то погоня! И мы не сможем помешать,

На крыльях бури мчится Морин, за ним — безликой злобы рать!»

Тень отступила в зыбкий сумрак…Принц разбудил своих родных,

И вдруг увидел в свете лунном — лес сдвинул плотные ряды!

Закрыл собою от погони! Надолго ли?.. Рванув в галоп,

Во тьме ночной летели кони, стремясь вперед, за горизонт…

А сзади нарастало эхо — шум битвы на границе тьмы…

Раскаты бешеного смеха все ближе, явственней слышны…

И Тамаринд не удержался — вглядевшись пристальней во тьму,

Он, повернув коня, помчался навстречу мраку и врагу…

От сгустка черной ночи мглистой вдруг, рассекая темноту,

Огромный Ворон отделился, нацелясь в принца на лету —

Сбив Тамаринда наземь, Ворон терзал свирепо его плоть…

И крик раздался, боли полон: «О брат мой! Брат! Спаси Господь!»

Покинув на ходу карету, к нему бежит его сестра —

И братья уже близко где-то…Но сзади! Мгла, как нож, остра!

Он понял — их затянет вместе, им не спастись от черноты!

И крикнул в страхе Эдельвейсу: «Бегите прочь! Спасайтесь! Ты…»

Пресекся голос… В то мгновенье с ним рядом появилась Тень —

И Ворон с громким злым шипеньем ослабил хватку… Принц теперь

Стоял… И только пятна крови виднелись на плечах, руках —

В бессильном крике дикой боли застыла пена на губах…

Себя не помня, Алламанда, схватив свой маленький кинжал,

Вонзила в Ворона… от раны он пал на землю, клюв разжав…

И снова Тень его накрыла — но Ворон в тот же миг исчез,

А вместе с ним и злая сила покинула на время лес…

Обвив руками шею брата, слезами омывая кровь,

Рыдала горько Алламанда, шепча молитву вновь и вновь…

Из лунных искр Тень появилась, и все услышали слова:

«Останьтесь здесь на нашу милость — принц жив, но лишь едва-едва…

Смогли мы задержать немного то зло, что чародей привел…

Но! Эрика, скорей в дорогу! Ты скоро встретишь ветер гор…»

Зашелестев летящим эхом, смолк голос, канув в тишину —

Прощальный взгляд несмелым ветром порвал в душе еще струну…

Вновь королева гладит, плача, тугую зелень и кору —

И лепестки, что солнца ярче, лиана распахнет к утру*…

На целый век в объятьях горьких брат и сестра переплелись —

И свет надежды слабый, тонкий им сохранит цветенье — жизнь…

Мрачнее тучи оба принца, в беспамятстве сестра и мать…

Но не дано им возвратиться — лишь боль потерь дано узнать.

*Тамаринд, Tamarindus indica L. – семейство бобовые, крупное вечнозеленое дерево с раскидистой

кроной, светло-зелеными листьями и розовыми или желтыми цветами с красными полосками.

Алламанда, Allamanda – семейство кутровые, лиана с блестящими зелеными листьями и желто-

золотыми цветами.

Лелия первая очнулась — мать обняла, приникнув к ней,

К щеке губами прикоснулась, отдав ей свет души своей…

И Эрика глаза открыла, дочь старшую прижав к груди,

И всю дорогу вновь молила: «О Боже Правый, помоги!»

…Весь день в пути без остановок провел печальный караван,

Пока луч света, тих и тонок, не скрылся среди серых скал —

Лес расступился… На равнине, что простиралась вдалеке

Вставали горы… Там поныне свет тонет в облачной реке…

Вновь путники разбили лагерь, коней уставших распрягли,

Их отпустив пастись в овраге, поужинали и легли.

Вокруг всю ночь спокойно было — шумел листвою рядом лес,

В горах далеких эхо выло, и слышался хрустальный плеск…

Перед рассветом в темной чаще послышался далекий вой…

Из мрака Тень шагнула к спящим в предчувствии напасти злой —

Проснулся Дерен и услышал: «Скорее, принц, седлай коней!

Колдун с минутой каждой ближе — в дорогу, в горы побыстрей!

Той ночью растерял он силы, и войско мы его смели —

Но не берет его могила, в нем память проклятой земли…

Спешите! Долго мы не сможем смирять его звериный бег…»

И Дерен вслушался тревожно как воет зверь — не человек…

Он брата разбудил, с оврага привел коней, готовясь в путь,

Проснулись все… А вой уж рядом — змеей вползает в душу жуть…

Вновь кони понеслись стрелою… Сомкнулся лес перед врагом —

Шум битвы нарастал волною…Но Морин рвался напролом —

И вот уже огромным Волком он настигает караван,

Коню вцепился прямо в глотку, и тот упал от страшных ран…

На землю пав, поднялся Дерен, Волк тут же бросился вперед —

Нацелившись на горло, верно, но принц клинком ударил влет…

Из раны капли черной крови по лезвию клинка текли,

Волк взвыл от злобы и от боли, в плечо вонзив свои клыки —

Кровь Дерена взвилась фонтаном, он зашатался… Тут же Волк

Поближе к горлу, рядом с раной вцепился… И упал на бок!

А Эдельвейс от черной крови свой меч обтер о шерсть врага,

На брата посмотрел с любовью — во взгляде пряталась тоска…

Раздался стон — и королева в глубоком горе замерла,

Глядя на зарево рассвета, принять потерю не могла…

Из тени леса долетело: «В дорогу! Время больше нет —

Колдун сейчас следы развеет, но вновь придет… Уже рассвет —

Мы спрячем Дерена — спешите!» Но сына своего обняв,

Стояла Эрика… Вдруг листья зашелестели, свет застлав —

Она почувствовала снова рукой шершавую кору,

Цветы, как бабочки, готовы расправить крылья на ветру…*

Под тенью леса, на равнине, как белый призрачный костер,

Остался Дерен здесь отныне — один, без братьев и сестер.

Лелия с Эдельвейсом вскоре в карету усадили мать

*Дерен, Cynoxylon fl orida — семейство дереновые, небольшое листопадное дерево с красивыми

белыми цветами, похожими на бабочек, обычно растет один.

И рядом сели, чтобы в горе им вместе счастье вспоминать…

Промчался день, но резвы кони неслись вперед во весь опор —

Закат погас на небосклоне, разлившись по вершинам гор…

И вот у самого подножья карета завершает путь,

Все вышли тихо, осторожно, чтобы немного отдохнуть.

Сказала Эрика вознице: «Ты здесь останься и жди нас…

А если что-нибудь случится, то к королю спеши тотчас…

Теперь — прощай, под лунным светом откроется тропа наверх,

Быть может, там найдем ответы, которые спасут нас всех…»

Как птица, в призрачном сиянье взлетела тонкая рука,

А принц с принцессой на прощанье поцеловали старика…

Заплакал кучер и промолвил: «Я больше не увижу вас,

Ступайте с миром… Пусть любовью Бог заслонит в смертельный час!»

Старик печально долгим взглядом смотрел во след им, скрыв укор

Судьбе… Но с путниками рядом вдруг вспыхнуло сиянье гор!..

И в этом сказочном сиянье возникли Дети этих скал —

Теней прекрасных изваянья, их род людской вовек не знал…

И кучер вспомнил лишь отрывки преданий старых — Духи гор…

Для глаз людских они сокрыты, в земной спускаясь с ветром дол.

Она не знают злобы, страсти — и древних истин красота

Хранит их ум от жажды власти, им чужда мира суета.

Но Духи гор среди живущих с истока мира ищут тех,

Кто смотрит вдаль времен грядущих и не пускает в душу грех…

Кто сохраняет непорочным свет неба, что с рожденья дан —

И только им, как звезды ночью, дается Вдохновенья дар…

Их лица Эрике казались прекрасными, как свет зари,

В их окружении терялись печаль и боль, тоска земли…

Их кавалькада поднималась всю ночь… В звенящей тишине

Лишь эхо ветра раздавалось, и лунный свет сиял во тьме.

Внезапно в предрассветный сумрак ворвался крыльев шум и рык,

Рев эхо подхватило гулко — и на тропинке Барс возник!

Не ирбис — черный и огромный, сверкает ненавистью взгляд!

А небо скрыто тучей черной — стервятники! Скорей назад!

Но тут же белыми орлами ввысь взмыли Духи серых скал,

Своими сильными крылами сметая вражьей силы шквал!

А черный Барс все ближе, ближе! И Эдельвейс схватил свой меч —

Враг пригибается пониже, чтоб силы для прыжка сберечь —

И прыгнул… Застонав, Лелия, упала скошенным цветком,

Из горла кровь фонтаном била…Казалось, это страшный сон!

Меч принца только поцарапал, слегка задел врага, и Барс

Опять припал в прыжке на лапы, с них не сводя горящих глаз.

Но Эдельвейс ударил первым — и Барс взревел, когда металл

Вонзился в сердце, метко, верно, и наземь в тот же миг упал…

Принц обернулся — мать сидела, прижав к груди его сестру,

Она от горя побелела, дрожала, словно на ветру…

Вдруг Эрика вскочила — крикнуть хотела сыну: «Берегись!..»

Но не успела… С воем диким Барс прыгнул, скинув его вниз!

Но Эдельвейс, собрав все силы, в скалу вцепился и повис

Над страшной пропастью — могилой! Как на ветру осенний лист…

И Эрика метнулась к сыну, еще не видя страшных ран,

Что жизнь его наполовину свели в заоблачный туман —

Она втащила Эдельвейса наверх… И он закрыл глаза,

Успев ей вместе с ветра песней последнее «прощай…» сказать.

Когда в беспамятстве от горя, она, шатаясь, поднялась —

В лицо смотрел ей злобно Морин, сказав: «Здесь всюду моя власть!

Ты думала в горах укрыться?! Но нет спасенья от меня —

Ты в Арвадею возвратишься, разделишь участь короля!

Сгорите вместе вы! Так славно мое правленье началось —

Мой враг повержен самый главный…» — «Он не увидит моих слез!» —

Сказала Эрика и встала на самый-самый край скалы…

В отчаянье не увидала, что возвращаются орлы —

Они увидели, как гордо она шагнула в никуда…

И тяжким эхом взвыли горы, скрывая тайну навсегда.

С досадой Морин огляделся, решив с собою унести

Тела Лелии с Эдельвейсом — но не нашел их… Лишь цветы*…

Звездою загорелся яркой прекрасный белый эдельвейс,

Лелия тут же, вместе с братом, цветет, как радостная весть.

*Эдельвейс, Leontopodium alpinum – греч. «стопа льва», горный, скальный цветок серебристо-белого цвета. Легенда гласит, что мужчина, сумевший дотянуться до эдельвейса, обретет мужество, а сердце девушки, которой он принесет цветок, будет принадлежать ему навеки.

Лелия, Laelia – семейство орхидные, горный, скальный цветок, нежно сиреневый или розовый с яркой сердцевиной.

А рядом Духи гор стояли — и Морин отступил назад,

На миг колдун в испуге замер, увидев их далекий взгляд:

«Последний раз ты торжествуешь, сто лет пройдет — и ты умрешь,

Судьбы своей ты не минуешь, предсказанную смерть найдешь!»

«Посмотрим!» — злобно крикнул Морин и Вороном он взвился ввысь —

В небесном призрачном просторе проклятья вдаль ветров неслись…

А у подножия, в предгорье, где Эрика упала вниз,

Разлился вереск дивным морем, лиловым отблеском зарниц**…

3. КОСТЕР

…Седой туман окутал горы, ущелье пеленой застлал —

Здесь, среди вольных ветров гордых живет волшебник Альбигар.

Он стар, как сумрачное время, устал от бед людских и зла,

Тяжелое, как камень, бремя всю жизнь душа его несла.

Он сохранил истоки света, и уходя в подлунный мир,

Словами древнего завета боль утешал по мере сил.

Сейчас стоял он на вершине, глядя на вереска ковер,

И слезы прятались в морщинах, обозначая лет узор…

Поодаль на огромном камне печально юноша сидел,

С благоговейным упованьем он на волшебника глядел —

**Эрика, Erica – вереск. Старинная шотландская легенда гласит, что скромный вереск был единственным, кто по просьбе Бога согласился расти на голых, продуваемых ветрами склонах холмов. За это Господь наградил его повышенной выносливовстью, непритязательностью и естественным очарованием, а также ароматом и качеством медоноса.

И робко произнес: «Учитель…Я виноват перед тобой —

Когда покинул ты обитель, я, увлечен своей мечтой,

Взял книгу заклинаний тайно…Но прочитал всего одно!

Но с Морина оно случайно заклятье сонное сняло…

Я виноват, и оправданья пред миром и людьми мне нет,

Но я увидел их страданья — и я готов держать ответ!»

Ответил Альбигар печально: «Ордэн, я рад, что ты скорбишь…

Судьба людская изначально известна… Ты не изменишь

Начертанного от рожденья, мы — лишь орудие ее…

Мы можем сгладить потрясенья и тьмы страданий острие…

Иди сюда, Ордэн, — увидишь тот мир, что напоен тоской…

Иди, не бойся — ближе, ближе…» И Альбигар повел рукой:

«Среди туманов горных пиков вниз только эхо звук уронит,

Я вижу среди древних ликов подлунный мир как на ладони!

Его глаза — озера света, глядят в даль синевы искристой,

Но в отблесках шальных рассветов бегут ручьи дорог тернистых…

Протягивают к солнцу руки деревья, листья осыпая,

В тоске по будущей разлуке, в осеннем пламени сгорая.

И расступаются невольно пред взглядом сонные равнины —

За ними, в тишине привольной лежат прошедших лет седины.

Беспечно убегают в вечность потоки вод и дней теченье —

Там, в легкой дымке бесконечность смывает прошлое значенье…

Но мне придется возвратиться, покинуть горные вершины

И в мир людей опять спуститься, в его печальные глубины.

Где люди любят, ненавидят в извечной суетной погоне —

И в слепоте своей не видят прекрасный мир в седом покое…»

…Ордэн молчал — очарованье владело юною душой,

Узнал он — человек лишь странник, влекомый жаждой и тоской…

И он взглянув на Альбигара с сомненьем, жалостью, спросил:

«Учитель… Им дано так мало…Им не узнать подлунный мир —

Им не увидеть грань земную, им не изведать все пути,

Они уходят в жизнь другую, не зная, что ждет впереди…

Тогда зачем же их страданья, терзанья выбора, тоска?

Вся жизнь их — только ожиданье, надежда тоньше волоска…»

Но Альбигар сказал: «Не в этом смысл пребыванья на земле:

Душа должна найти ответы, свет или тьму нести в себе —

Печали, радости, страданья минуют, растворятся — пусть!

Но память прошлого за гранью определит дальнейший путь…

С тяжелым бременем не сможет душа войти в предвечный сад

И оправдаться жалкой ложью — лишь тенью повернет назад…

Скитанья в вечности холодной без отдыха, забвенья, сна

Ей будут суждены… Бездомной обречена бродить она…»

«Учитель, в чем же их спасенье? Что людям в жизни их земной

Укажет истину прозренья?» — «Готовность жертвовать собой —

Пусть для спасенья чьей-то жизни или спасения души,

Спасенья веры и отчизны…И выбор их судьбу решит!»

Сказал Ордэн тогда: «Учитель! Я тоже путь земной приму —

Спуститься к людям разреши мне и искупить свою вину!»

Но Альбигар сказал: «Послушай, ты слишком молод и горяч —

Врачуй истерзанные души, земной юдоли горький плач…

Поговорим через столетье — когда закончится война,

Что Морин начал с миром света, уже заплачена цена…»

…Они спустились в вихре легком в предгорье… У подножья скал

Сидел старик в тоске глубокой, не видя света, и стонал…

Лишь Альбигар его коснулся, сказав: «Ты вновь увидишь их!» —

Старик ожил и встрепенулся, и успокоившись, затих…

Ордэн помог ему подняться, и молвил чародей тогда:

«В столицу нужно возвращаться, чтоб не случилась там беда —

Сейчас мы спустимся в Пещеру, где в лабиринтах темноты

Хранят заветы древней веры Пещеры Духи, их черты

Не различимы под покровом извечной тьмы глубинных скал…»

Пещера вдруг открылась… Словно ждала их… Альбигар сказал:

«Я расскажу одно преданье, чтоб вы смогли меня понять

И знали, у каких созданий мы будем помощи искать —

Сотни тысяч лет, а может, миллионы тайны древности хранили своды гор,

В камне выбиты извечные законы, скрывает их пещерных стен узор.

Так причудливо, как кружевоплетенье, бежит орнамент вдоль пещерных зал,

И цепь огней, как светлячков свеченье, зовет и манит на полночный бал.

В бездонной глубине озер пещерных движенье чье-то можно уловить,

И силуэт созданий самых первых, до нас пришедших в этом мире жить.

В сиянии серебряном кристаллов рассыпаны пещеры жемчуга,

И словно ожерелье из кораллов, вверх сталагмиты тянутся со дна…

Таинственна жизнь призрачной пещеры, в реальном времени ее не увидать,

У жителей пещер другая мера, другое время, не земная стать —

Для них мы только вихря колыханья, в потоке ветра бледный силуэт…

Мы видим лишь застывшие созданья, они же — ускользающий вдаль след…»

Идя по темным лабиринтам за цепью тоненьких огней,

Они вдруг замечали лики и взгляды… призраков, людей?...

Но неподвижны эти камни, величественны своды тьмы…

И словно бездна под ногами — живые здесь обречены!

… Старик был потрясен, подавлен…Ордэн, задумавшись, спросил:

«Учитель… Живы эти камни? Или вокруг загробный мир?

Как мы увидим этих Духов — ведь если мы для них лишь блик,

То мы ни зрением, ни слухом не совпадем в единый миг?

Промолвил чародей: «В глубинах есть зал одиннадцати свеч —

Я должен их огнем единым с молитвой древнею зажечь.

Сместится время, и сольются теченья скорости и дней,

И Духи в зале соберутся, пока живет огонь свечей…»

Они пришли — по центру зала стояли свечи на камнях…

Ордэн взглянул на Альбигара, увидев свет в его глазах —

Слова молитвы древней эхом струились по узорам стен:

«О Боже, между время бегом воздвигни мост! Извечный плен

Разрушь для этого мгновенья и дай мне получить ответ:

Как пламени прикосновенье остановить на сотню лет!»

В его протянутой ладони вдруг появился красный шар,

К нему всполохи ярких молний тянулись через темный зал —

Пылая ярче с каждым мигом, взорвался шар потоком искр —

В холодной тьме единым бликом одиннадцать свечей зажглись!

Пещеры стены озарились, и изваянья из камней

Вдруг медленно зашевелились, меняя контуры теней —

Все явственнее проступали сквозь камень очертанья лиц,

А блики пламени стирали остатки временных границ…

Одиннадцать Теней стояли в ряд у горящих ярко свеч,

Явившись из застывшей дали на место заповедных встреч.

Прекрасны черные созданья, рожденные в глубинах лет,

Печатью истинного знанья они отмечены навек.

Вперед шагнул их предводитель, промолвив: «Здравствуй, Альбигар!

Мы рады вам, но, друг, скажи мне — как вышло, что ты сед и стар?

Прошло всего одно столетье, как мы встречались здесь с тобой?»

«Нет, Корбин… там — тысячелетье…Я завершаю путь земной.

Я слишком много видел горя и слишком много сил отдал

На исцеленье душ от боли — с начала мира я устал…

Скажи мне, Корбин, на столетье как мне смирить костра огонь?»

«Я дам тебе с моим ответом земли из сердца этих гор —

Как только запылает пламя, брось горсть в него и прошепчи:

«Пусть камнем на столетье станет костер в седеющей ночи!» —

Замрет костер, окаменея… Через сто лет он вспыхнет вновь —

Но Феникса настанет время, и Морина прольется кровь…

Друг мой, с тобой я не прощаюсь, ты скоро вновь придешь сюда —

От вечности отречься… Знаю, тогда простимся навсегда…»

И через гаснущие свечи он Альбигару протянул

Шкатулку… Молвил: «Друг, до встречи…» — во тьму пещерную шагнул.

За ним ушли все остальные, сливаясь с камнями земли…

В неясном сумраке застыли свечей печальные огни…

… Снаружи, после темных сводов, в глаза ударил яркий свет,

Озерные сверкали воды, встречая солнечный рассвет.

На вереске роса блестела, цветов разлился аромат,

Как будто Эрика хотела вернуться к Фениксу назад.

Сорвав лиловых гроздьев ветку, промолвил чародей: «Теперь

Пора немедля в путь — карету оставим здесь до лучших дней…»

Старик вдруг перебил с тоскою: «Прошу тебя — до этих дней

Оставь меня ты в этом поле и жизнь продли душе моей!»

Ордэн привел коней к ущелью, и Альбигар тогда сказал:

«Из них пусть вырастет репейник…Кем будешь ты у этих скал?»

Смиренно молвил кучер старый: «Спасибо, добрый чародей,

Мне все равно, мне нужно мало — хоть подорожник, хоть шалфей…»

«Цвети! До радостного слова здесь первый луч зари встречай» —

Среди репейника густого взлетел стрелою Иван-чай.

В ту же секунду чародея с Ордэном вихрь подхватил,

И вот — пред ними Арвадея под властью сумеречных сил…

Горгульи морды вместо статуй оскалились с дворцовых стен,

А вместо серебра и злата повсюду блеск мечей и стрел.

В садах — поникшие деревья, чертополох и лебеда…

В домах закрыты ставни, двери, в фонтанах высохла вода…

Мелькнула тень на небосклоне — владенья колдуна храня,

Их облетает черный ворон под тенью ночи, светом дня.

В лохмотьях нищих Альбигара с Ордэном ворон не узнал —

Они прошли на площадь, к Храму, что заколоченным стоял.

Ордэн вдруг замер в изумленье, а Альбигар лишь помрачнел —

На фоне Храма зла творенье, гигантский эшафот чернел!

Врыт столб и сложены поленья — готов костер для короля,

Сюда на смерть и на глумленье взойдет он на закате дня.

Он принял бой последний смело, но были силы неравны —

Он пленник… Вот и солнце село на западе его страны…

Но память короля хранила лишь образы любимых лиц —

Все мысли его в прошлом были, среди счастливых дней страниц…

…Но вот, засовы заскрипели, в темницу стражники вошли,

Оковы королю одели и вверх, на площадь повели.

На троне, против эшафота, колдун сидел, и злобный взгляд

Скользил по головам народа, склоненным перед ним… Набат

Тяжелым стоном раздавался над городом полупустым,

Как будто с королем прощался, сказав последнее прости…

Поднялся Морин — смолкли звуки, сказал, глядя на короля:

«Ты предан будешь казни лютой, но прежде выслушай меня —

В живых твоей семьи уж нету, я сам убил их всех! Сейчас

Умрешь ты, Феникс, зная это — настанет твой последний час!»

Король от горя задохнулся, и сердце замерло в тоске —

Забывшись, к Морину рванулся в бессильном яростном броске…

Но цепи лязгнули металлом, колдун захохотал, велев:

«Зажечь костер!» — и тут же пламя взметнулось вихрем, заревев…

Тогда средь пламени и дыма явился старый Альбигар,

Сказав: «Не верь — они все живы! Вот Эрики последний дар…»

Король, в руке сжимая вереск, на чародея посмотрел —

От счастья плакал гордый Феникс, а взгляд надеждой просветлел.

Земли пещерной бросив в пламя, заклятье Альбигар сказал…

И тут же тяжким пленом камень костер горящий заковал!

Он на столетье под твердыней, непроницаемой для тьмы,

Скрыл короля… И он отныне ждет исполнения судьбы…

В великой злобе крикнул Морин: «Ты жив?! Но ведь я слышал — ты

Не вынес юдоль земной доли, решив уйти за край черты?

Ты стар и слишком слаб для битвы — не стой же на моем пути!

Теперь удел твой — лишь молитвы, а мой — власть тьмы живым нести!»

Но Альбигар ответил: «Морин, пусть сердце мне сожгла тоска,

Но в этом мире зла и горя оставлю я ученика!

Он не оставит без ответа, без состраданья и любви

Ни одного созданья света, рожденного в лучах земли.

Твое же время истекает — та власть, что здесь тебе дана,

С твоею жизнею растает, рассеется в тумане тьма.

Ты не увидишь пораженья — кровь колдовская упадет

До окончания сраженья, начнется время новый счет!

Прощай!» — и с этими словами исчез с Ордэном он в ночи,

На площади у глыбы камня остались только палачи.

Колдун взбешенный, размахнувшись, о камень бросил меч…

Но твердь застыла, не пошелохнувшись, храня надежно его смерть…

4. СТОЛЕТНИЕ СУМЕРКИ

Звезда на западе погасла — Арванда погрузилась в тьму…

Лишь отблеск прошлого неясно напомнит прежнюю страну.

Не освещает больше солнце ее леса и города —

Свет сумеречный тихо льется, как в темном омуте вода.

И птицы скрылись в дальних странах, одни лишь вороны кружат

Среди бескрайнего тумана, которым мир теперь объят.

Народ Арванды постепенно покинул родину свою,

Чтобы в печали неизменной отныне жить в чужом краю.

Всем дали кров и тень покоя соседи: на востоке — Брант,

На севере — Дарнидикоя, на юге — жаркий Ясинбард.

А там, на западе Арванды граница проклятой страны —

Из злой, холодной Тарзиланды явились сумрака сыны…

Второй столицей Морин сделал, назвав ее Моринегард,

Поруганную Арвадею, и мрак укрыл прекрасный сад…

Вдоль новой сумрачной границы поставил мудрый Альбигар

Дозорных… Каменные птицы заклятьем мир хранят от чар.

Сквозь сомкнутые плотно крылья не может войско колдуна

Проникнуть тенью или пылью — на камнях выбиты слова…

Слова заклятья и надежды, слова прощанья и мечты

Народа, изгнанного прежде — свет веры, правды, чистоты:

«Мы принимаем без роптанья свой горький и тяжелый путь,

Мы верим в правду мирозданья, что нам дала земную суть.

Когда минует злое время, Арванда сбросит тьму оков,

Звезда воскреснет — Арвадея из тяжких, сумеречных снов!

Мы возвратимся! В час заветный нас поведет предвечный свет —

Для сил же тьмы пусть под запретом останется ушедших след…»

Не раз, не два колдун пытался заклятый перейти рубеж —

Но только в бешенстве метался пред светом праведных надежд…

В отчаянье решился Морин тьму разрушения призвать,

Чтобы охранной силы волю сломила сумрачная рать —

Но в миг, когда слова проклятья упали комьями к ногам,

Огни взметнулись в высь в объятье, скользнувши к каменным орлам…

И зашумело пламя — крылья, взлетели стражники границ —

Исчезла, дрогнув, вражья сила, от огненных спасаясь птиц!

Колдун, как громом пораженный, издалека смотрел на них

И так стоял, завороженный, пока шум битвы не затих…

С тех пор он в сумрачных раздумьях в Моринегарде пребывал,

Лишь в помрачениях минутных кружа среди лесов и скал:

Он вновь и вновь безрезультатно, пытался отыскать следы

Их, ускользнувших безвозвратно от темной власти и беды —

Четыре принца, три принцессы… Лес неприкаянных хранит

Под сенью призрачной завесы их жизни крепче, чем гранит.

Разросся лес — и даже Дерен теперь укрыт его листвой…

Отверженные души верны своим словам в тиши ночной.

В обличье разном проникая под сень дубравы, вновь колдун

Вспять уходил, изнемогая от слабости и мрачных дум:

Лес проникал в его сознанье, душил, изматывал, давил!

И раз за разом истязанья все больше отнимали сил…

Тогда он устремился в горы — там, на вершине режет взгляд

Сиянье… А среди предгорья разлился вересковый сад.

Скрывают заросли густые от вражьих глаз и злобной тьмы

Надежды свет… В тоске пустые для Морина проходят дни…

В Пещеру он не смог проникнуть, казалось воздух напоен

Враждой, опасностью безликой — его раздавят своды гор!

Он знал, что Призракам Пещеры подвластны будущие дни,

Но свет их первозданной веры хранят застывшие огни —

Одиннадцать свечей вовеки не загорятся для того,

Кто тьмы и ненависти реки направил в мир, сгубив его…

И Морин понял: он бессилен! Он покорил страну… Теперь

Он пленник в покоренном мире — лишь загнанный в ловушку зверь!

И он метался по Арванде, ища в ней признаки живых —

Не находил… В Моринегарде лишь отдыхал средь масок злых.

Колдун решился в Тарзиланде искать совет своей беде —

Там, в омутах у Черной Пасти живут безликие Хэй-тэ…

Никто из проклятого царства, страны древнейших колдунов

Без наказанья их пространство не нарушал во тьме их снов…

Все, кто пришли тропой незримой и получили их ответ,

Ценою зла неисчислимой им заплатили за совет.

Но Морин был давно на грани — отчаянье, смертельный страх

Невыносимым грузом, камнем, лежали на его плечах.

Покинув новую столицу, скрываясь за туманной мглой,

Он в Тарзиланду возвратился в безлунный, мрачный час ночной.

Он миновал Леса Забвенья, Болота Призрачных Огней,

Где колдуны без сожаленья сгубили тысячи людей.

Он пролетел над черным сводом нависших над обрывом скал,

Где некогда пучины вод нес Мертвый Черный Океан…

И вот открылись Злые Горы — сначала сумрачной страны

Хранили Черные Озера безликих духов глубины.

В ночь трех стихий явился Морин на камень у озерных вод —

Ревела буря… Ветер вскоре, устав, в прибрежный сумрак лег…

Тогда в глубинах появились пятном в холодной темноте,

По камням тенями разлились, встав кругом, шестеро Хэй-тэ —

«Ты потревожил нас напрасно, расплаты ты не избежишь,

В твоих глазах мы видим ясно, как оборвется твоя жизнь!

Но... есть и для тебя надежда: пусть королевская семья

В разлуке пребывает, прежде угаснет луч последний дня

Того, что завершит столетье… И, знаменуя битвы час,

Взметнет огонь уснувший ветер... Колдун, вот твой последний шанс!

Когда объятьями, слезами они скрепят судьбу свою —

Взовьется Феникс ввысь, и пламя его отнимет жизнь твою!

Так не позволь соединиться им вновь, и каменный костер

Огнем не сможет возродиться, и канет в сумрачный простор…

За то, что ты ответ услышал, мы забираем навсегда

Твое бессмертие… И к жизни ты не вернешься никогда!

Из тела, праха или тени — ты не вернешься в этот мир,

Забыт и проклят будешь всеми, великий в прошлом властелин!»

Хэй-тэ вкруг Морина сомкнулись, и закружился темный смерч —

Из вод озерных улыбнулась, на колдуна взирая, Смерть…

Потом в беспамятстве три ночи он пролежал у тех озер,

Забыть стараясь, что пророчит ее холодный, властный взор…

Но наступил рассвет четвертый, и Морин поднялся с камней,

Покинув край живых и мертвых, жестоких призрачных теней.

Вернувшись, поседевший Морин повсюду выставил дозор,

Последовав веленью воли, что слышал он у Черных гор.

Впервые он боялся правды и дал немедленно приказ

Закрыть врата Моринегарда, подняв мосты в последний раз.

Он древним колдовским обрядом создал всевидящий кристалл —

И знал, что происходит рядом у города, дубравы, скал…

Из мрака проклятого мира он вызвал Воинов земли,

Чью жизнь вела заклятья сила лишь для убийства и войны.

Так Морин ждал конца начало, почти прошел столетний срок —

Теперь Арванды ему мало, он тьму направит на Восток!

5. СОЮЗНИКИ СВЕТА

Пока еще над Брантом солнце сияет в вышине небес,

И словно сердце пульсом бьется — шумит листвой бескрайний лес.

Здесь нету гор — луга и реки смешали пряный аромат,

С истока жизни и навеки цветеньем дивный край объят.

Под изумрудным сном дубравы на берегу реки Энрам

Стоит обитель Альбигара — из камня возведенный Храм.

Когда-то, в прошлые столетья он так любил речной простор,

Но его тихий, нежный ветер оставил ради древних гор.

Теперь он снова возвратился в покинутый когда-то дом,

И на столетье поселился здесь с избранным учеником.

Ордэн же постигал законы и тайны истинных идей,

С которых списаны каноны учений — правила людей…

Он изучал природы силы, магические письмена,

Свет первозданных истин мира, что сохранили времена.

Он научился своим словом смирять людские гнев и боль,

Быть каждый день и час готовым исполнить тягостную роль.

Он мог унять стихии крики, и видеть будущего свет,

Печальных дней больные лики отправить прочь, в забвенье лет.

Он управлял огнем и ветром, глубинами и бегом вод…

За утешеньем и советом к Ордэну приходил народ.

А Альбигар смотрел с надеждой на своего ученика,

В мир выходя теперь все реже — лишь на Энрама берега.

И вот столетье на излете, осталось несколько недель —

Так неспеша судьба подводит к границе сумрака людей.

Но Альбигар все эти годы готовил Морину отпор,

Собрав под знаменем народы равнин, лесов, морей и гор —

Дарнидикойские варгалы, солдаты северных равнин,

Снискали боевую славу: их каждый воин — исполин.

Дыханьем севера омыты, закалены в сиянье льда,

Ни разу не были разбиты, не отступая никогда.

Дружины Бранта на границе хранят покой с тех самых пор,

Что заклятые в камне птицы поставлены нести дозор.

Издревле брантские отряды прославились в лихих боях

С тенями мрачной Тарзиланды — в ее лесах сыны их спят…

В морских штормах, соленых бурях, среди бескрайней синевы

Немолчных волн и ветра шума все ясинбардцы рождены.

Их воины сильны, бесстрашны, и тайны вечной глубины

Открыты для сердец отважных — им ненавистно царство тьмы.

Теперь, когда собрались силы, что колдуну дадут отпор,

Проникнуть нужно в сумрак мира, где ждет их каменный костер…

Соединить в одном объятье всю королевскую семью,

Чтоб не сбылось Хэй-тэ проклятье, и жизнь вернулась к королю.

Собрались на совет военный все главы ближних королевств:

Из Бранта — королева Хейна, из Ясинбарда — царь Ноэрс.

Дарнидикоец, старый Уган, приехал с сыном на совет —

Он немощен и слабый слухом стал по причине многих лет.

Присутствовали здесь же главы Арвандских княжеских родов,

Чьи имена военной славы несли почет с седых веков.

Всех поприветствовав поклоном, промолвил первым Альбигар:

«Мы собрались здесь Божьей волей, и час назначенный настал!

Когда-то королю Арванды, Таргину, удалось смирить

Проклятый сумрак Тарзиланды — но прервалась заклятья нить…

И лишь теперь у нас есть силы зло колдовское навсегда

Свести в холодный мрак могилы — свершится Морина судьба!

Все вы принадлежите к древним и славным воинским родам,

Чьим предкам покорялась прежде, смирившись, страшная Война.

Открыты многим мира тайны, природы духи вам родня —

Сегодня звезды не случайно зажглись для будущего дня.

Сейчас решить необходимо и выбрать, кто пойдет со мной

В Арванду, где в лесной долине взовьется свет в тиши ночной —

То папортника цвет, как факел, осветит путь к вершине гор —

Он станет нам ведущим знаком, что ждал сто лет до этих пор.

И мы найдем принцесс и принцев, узнаем их среди листвы,

Пройдем подземным лабиринтом и выйдем в самом сердце тьмы!

Когда же лепестки коснутся скрывающих костер камней,

То Феникс с Эрикой вернутся для битвы с полчищем теней…

Итак, решайте: кто со мною пойдет в арвандские леса,

Где колдовскою пеленою сокрыты правды голоса»…

Ноэрс задумчиво промолвил: «Ты прав, великий чародей —

Теперь к войне мы все готовы, но разве Морин не сильней?

Ведь он колдун — ему известны дороги, замыслы, дела…

И к нам сейчас на это место проникнуть мгла его могла?»

Но Альбигар ответил: «Морин бессилен за границей тьмы —

Свет неподвластен его воле, и наши планы не видны.

Когда же будем мы в Арванде, от Морина нас скроет лес —

Он долго не узнает правды и не пойдет наперерез»…

Тут встала королева Хейна: «Ты поведешь в Моринегард

Тех, кто заклятье сна развеет — но как же ты вернешься в Брант?

Кто поведет войска на битву, умножит веру их сердец —

Прочтет напутствия молитву, как было сотни тысяч лет?»

«О, не тревожься, королева — теперь есть чародей… Взамен

Меня он в битву вступит смело — мой ученик и друг Ордэн!

Дойдем мы вместе до Пещеры, и там я совершу обряд

По правилам древнейшей веры…А он назад вернется в Брант.

Вместо меня на поле брани удар он примет темных сил —

И в новый день пойдет он с вами, а я покину этот мир»…

Тогда, на сына оперевшись, встал Угант старый и сказал:

«Я прожил век свой и я грешен — я знаю, как ты жить устал…

Сейчас тебе я предлагаю взять сына моего с собой —

Он смел, и устали не знает, он справится с любой бедой.

Мой Амидар — наследник рода, варгалов сила в нем жива —

Он, как и я в такие годы, готов к коварству колдуна».

Тогда сказала Хейна: «Пусть же пойдет в Арванду дочь моя,

Эмира. Ей, одной из лучших, гордится брантская земля!

Известны ей цветы и травы, в стрельбе из лука равных нет —

Под стать царевичу варгалов она во тьме отыщет след».

Ноэрс добавил: «С ними вместе пойдет племянница моя —

Моя наследница, Илеста, надежда будущего дня…

Она мудра — загадки, тайны подвластны гибкому уму —

Знахарством, даром врачеванья прославилась на всю страну».

Арвандский князь Дагир промолвил: «Прошу вас честь мне оказать —

Здесь все равны и все готовы за короля мы жизнь отдать!

Среди арвандских поселенцев уже сто лет одна мечта

Тоскующим владеет сердцем — вернуться в землю, где века

Текли, переливаясь златом, по небу реки-облака,

Вершины гор сребром богатым укрыты, даль зари легка…

И я молю, меня возьмите! Я помню: умирая, дед

Мне говорил, что он увидел арвандский розовый рассвет!

Мне с детских лет лишь об Арванде рассказывал мой дед всегда —

Пусть не по жребию — по правде позвольте мне пойти туда!»

И Альбигар сказал: «Так что же — я рад попутчикам таким.

Мы на закате выйти можем в долину к берегам речным…

Когда Ордэн назад вернется, войска на поле поведет —

И лишь зайдет за вами солнце, с границы двигайтесь вперед!

И если Феникс Божьей волей воскреснет птицей огневой —

Прольется черной крови море, и Смерть придет за колдуном»…

Он на прощанье поклонился собравшимся и, уходя,

На купола перекрестился, что золотились в свете дня…

Знаменованием начала похода в мрака цитадель

Для войск объединенных стала молебна служба в тот же день.

6. ВОЗРОЖДЕНИЕ

Вечерний свет равнины Бранта окрасил алой пеленой,

Над Храмом в этот час заката клубился ветер золотой…

Пред входом на ступеньках Храма стояли те, кто в темный мир,

В Арванду, вместе с Альбигаром отправиться теперь решил.

Царевич Амидар, принцесса Эмира, юный князь Дагир,

Царевна светлая Илеста собрались в даль лесных долин.

Ордэн дал знак для провожатых — все отошли, и в тот же миг

В лучах тревожного заката у Храма легкий вихрь возник.

Он, взяв в кольцо шестерку смелых, в ту же секунду перенес

Их в край лесных туманов серых, под небо черное, без звезд…

С тоскою Альбигар увидел как за прошедшие сто лет

Тлетворной паутины нити заполонили Божий свет.

И здесь луна не светом бледным дарила сумрачную даль —

Лишь серый призрак в темном небе оплакивал свою печаль.

Ордэн прервал его молчанье: «Учитель, полночь настает,

Лишь пять минут до тонкой грани — и папоротник зацветет…

Ведь мы должны сорвать тот час же его цветок, чтоб не погас

Предвечный свет во тьме ненастной, и скрыть от посторонних глаз…

Но я не вижу, где то место — вокруг нас папортника лес…

Эмира, может вы с Илестой найдете мирт? Иль он исчез…»

«Не мог исчезнуть мирт отсюда — вон древний тис, где был костер,

И рядом с ним искать мы будем меньших из братьев и сестер»… —

И Альбигар повел рукою — пред ними тис чернел в ночи,

А рядом над густой травою мелькали бледные лучи…

Эмира подбежала первой — среди разросшейся травы

Она увидела несмелый куст мирта в капельках росы:

«Они — Евгения и Птерис! Ведь мирт так медленно растет,

И за сто лет, что пролетели, рост папортника шел вперед»…

Вдруг замелькали ярко искры, по всей долине потекли,

Перемещаясь во тьме быстро, на Птерис облаком легли:

Затрепетав, он заискрился, отряхивая долгий сон —

Бутон, как пламя над ним взвился, и огненный цветок расцвел!

Все замерли, увидев чудо, забыв, что призрачный цветок

Огнем в ночи бегущим будет, исчезнув вмиг, так судит рок…

Но вдруг, стряхнув оцепененье, Ордэн рукой накрыл огонь —

Пожаром вспыхнув на мгновенье, цветок скользнул в его ладонь!

И тут же искра огневая на мирт упала в темноте,

Вниз потекла волна живая, сияя на его листве —

Переливаясь светом алым, огонь взгляд жарко обжигал,

Плащом прикрывшись от пожара, сорвал ветвь мирта Альбигар:

«Теперь Евгения и Птерис готовы к дальнему пути…

Нам нужно средь лесных деревьев дорогу старую найти —

Ордэн, направь цветок на север, и он покажет путь, куда

Ушла отсюда королева, и где нашла ее беда»…

На вытянутой вдаль ладони цветок огнем вновь полыхнул,

И облако летящих молний вдруг обозначило тропу!

Она вилась наверх по склону, и уходила дальше в лес —

Шум, что несли речные волны, стихал вдали, потом исчез…

Тропа, искрясь, среди деревьев скользила лентой огневой,

Потом взяла чуть-чуть левее и вышла вдруг на тракт большой…

Он так зарос за эти годы — везде трава и молодняк,

Пусть даже в сумраке природы лес род свой дальше сохранял.

Все дальше огоньки бежали, приостанавливаясь вмиг —

Как будто терпеливо ждали, когда догонят люди их.

Отряд прошел часа четыре, вдруг сильный ветер поднялся,

Слышны раскаты громовые, и ливень тут же начался.

При ярком блеске грозных молний все путеводные огни

Терялись… В хаосе бесплотном идти уж люди не могли…

Тогда решили чародеи поставить временный шатер,

Укрыв его среди деревьев, и развести внутри костер —

Все подошли к огню поближе, чтоб высохнуть и отдохнуть —

Как только буря станет тише, им снова отправляться в путь…

Но вдруг Дагиру показались в ночи прекрасные черты,

Что молниями озарялись, являя чудо красоты —

Там юношу обняв с тоскою, стояла девушка в слезах,

И желтые цветы волною сияли в черных волосах…

Илеста, подойдя к Дагиру, застыла, глядя в темноту,

Впервые в поднебесном мире найдя заветную мечту —

Тот юноша… Как он прекрасен…А взгляд непримиримо горд,

Решителен, отважен, ясен! Как князь морей, чье имя Норд…

Она вздохнула, вдруг услыша такой же вздох с той стороны,

Где был Дагир, но только тише — их посетили те же сны…

Но вдруг, опомнясь, князь с царевной, к себе в волненье подозвав

Друзей, что спали в это время, сказали, в темень указав:

«Они в ночи стоят обнявшись, мы видели их вот сейчас —

Как будто вечности заждавшись…И до сих пор глядят на нас!»

Как ни старались остальные, не разглядели ничего,

Лишь только молнии живые кололи воздух, как стекло…

Ордэн задумался, но все же достал цветок и на ладонь

Его поднял он осторожно — и полыхнул тотчас огонь,

Мелькнули искры, разлетаясь и осветили в тот же миг

Обвитый до корней лианой прекрасный, стройный Тамаринд:

Цветы лианы усыпали его листву, как огоньки —

Царевна с князем увидали четыре сцепленных руки…

Две пары глаз красноречиво с их взглядами пересеклись —

И обе девушки стыдливо зарделись, как рябины кисть…

Но остальные не узнали, что удалось им распознать

Свою любовь среди печали, ту, что всю вечность можно ждать…

Дагир смотрел, не отрываясь в ее глаза… Вдруг Альбигар

Ветвь отломил — но, улыбаясь, прекрасный призрак исчезал.

«Какое имя — Алламанда…Она прекрасна, как заря!

Цветок прелестнейший Арванды, теперь для нас одна земля»…

Взгляд Тамаринда жег Илесту, как пламя… Но внезапно он

Исчез с своей сестрою вместе — как самый дивный, сладкий сон:

«Он для меня воскреснет к жизни, и мне отдаст любовь свою!

Я помогу его отчизне — как сильно я его люблю!»

Ветвь, сорванную с Тамаринда, с той ветвью, что с лианы взял

И ветвью, сорванную с мирта, под плащ свой спрятал Альбигар.

Когда же стихла злая буря, цветок дорогу указал,

Но Альбигар остался хмурым и озабоченно сказал:

«Отсюда нам три дня дороги до той окраины лесной,

Где Дерен ждет… Но в эти сроки день предначертанный пройдет…

Я думаю, что мы минуем отрезок этот и пройдем

Лишь часть пути… А даль лесную по воздуху пересечем…

И после Дерена в предгорья мы тоже с ветром полетим,

Тогда нас не увидит Морин, а мы дорогу сократим»…

Исчез шатер, поднялся ветер и снова взял в кольцо друзей,

Он был так свеж и нежно-светел…Но вот они среди ветвей —

Почти граница лесной были, проглядывает поля край,

А дальше, в отдаленной сини, повисла сумрака вуаль…

Не видны горы за туманом…Но пробираясь сквозь листву

За шедшим первым Альбигаром, Ордэн увидел их канву…

Он всей душой туда стремился — не мог забыть минуты той,

Когда весь мир ему открылся с вершины вечности седой!

Он сотню лет мечтал вернуться, не мог он жить от гор вдали —

В ветра шальные окунуться, увидеть вновь покой земли…

От мыслей нехотя отвлекшись, Ордэн увидел впереди

Край поля, порослью заросший с кустами ягод посреди —

А дальше, словно парус белый среди бескрайних волн морских,

Стоял под сенью леса Дерен, как в ожидании застыв:

Цветы раскрыты, словно птицы, взлетающие в даль небес

Под алый свет зари-зарницы или луны печальный блеск…

Ордэн достал цветок, и снова рассыпался огонь над ним,

Укрывши Дерена волною, остался облаком живым.

И вдруг два ворона над лесом возникли из седой дали!

Но тут же Амидар с принцессой пустили в небо две стрелы —

С зловещим карканьем и криком дозорные упали вниз,

Не завершив и вполовину облет захваченных границ.

Ветвь Дерена сорвав, как прежде, под плащ свой спрятал Альбигар —

И весь отряд на крыльях ветра переместился вмиг к горам…

Заря сквозь сумрак пробивалась и алым цветом, словно мак,

В туманной мгле цвести осталась…Вздохнул печально юный маг —

Ордэн вдыхал всей грудью горы, но до конца не мог узнать —

Так изменила их узоры столетья сумрачного рать…

И все равно — здесь на вершине как будто время счет другой,

Как будто жизнь в подлунном мире проходит за иной чертой…

Но вновь прервались размышленья Ордэна… Тихий разговор

Друзей замолк в одно мгновенье — пред ними были Духи гор!

Окутаны сияньем лица, полны достоинства черты —

Вокруг них мир не изменился, не сгинул в царство темноты.

С поклоном встретив Альбигара, один из них спросил: «Когда

Придет сражения начало — мы ждем давно… Уже пора?»

«Сегодня на закате солнца вся королевская семья

Соединится… И взовьется в ночное небо столб огня —

Где б в это время ни был Морин, настигнет Феникс колдуна —

Тогда же вырвется на волю ужасный призрак тьмы — война»…

«Пусть Эрика с тобою вместе придет в долину поскорей —

И Души плачущего леса обет исполнят, данный ей.

Тогда мы атакуем с тыла, развеем Воинов Земли,

Чтоб порождения могилы в тьму материнскую ушли»…

Пока велась беседа эта, Эмира отошла к скале —

В лучах неясного рассвета туман стелился по земле,

Но там, у самого обрыва, высокий юноша стоял,

И ветер утренний игриво златые кудри развевал.

А рядом девушка стояла, смотрела вдаль, где темный лес

За горным диким перевалом в тумане сумрачном исчез…

С Эмирой рядом вдруг тихонько раздался вздох, и Амидар,

Глядя с тоской на призрак тонкий, на самый край с ней рядом встал…

Но девушка, его заметив, махнула в сторону рукой —

Они ушли от края вместе, сведенные навек судьбой!

В глаза Эмиры с восхищеньем прекрасный юноша взглянул,

И через малое мгновенье цветок с улыбкой протянул —

Звездой серебряной и гордой горит, переливаясь весь,

Знак мужества души свободной, любви навеки — Эдельвейс!

Эмира, замерев от счастья, взяла цветок, прижав к груди,

А принц, лишь взглядом попрощавшись, исчез в лучах седой зари…

Эмира робко огляделась — его сестра и Амидар

Стояли рядом, но царевич окрестный мир не замечал…

В эту минуту остальные пришли, закончив разговор,

И встали на краю обрыва, глядя на призрачный узор —

Ордэн и Альбигар молчали и вспоминали этот мир

Без злого сумрака печали, в благословенье светлых сил…

Ордэн, опомнившись, очнулся и папортника цвет достал,

К нему с улыбкой обернулся вдруг просветлевший Альбигар —

Сноп искр невероятной силы взлетел, упавши на цветок,

Что засверкал в руке Эмиры, и замер у Лелии ног…

Лелия радостно вздохнула, в глаза ей глянул Амидар —

Она вниз руку протянула, но нежный цвет сорвал он сам,

К губам поднес цветок прелестный и молча взглядом проводил

Тень исчезающей невесты — впервые в жизни он любил!

Погас цветок в руке Ордэна, и Альбигар забрал его —

Нашлись, кто был в спасенье плена, но время в путь идти пришло —

Спустившись к горному ущелью, что зацепило поля край,

Они увидели репейник, а в гуще алый Иван-чай.

Здесь Альбигар велел Дагиру сорвать репейник и цветок,

Дал Амидару половину репейника, сложив в мешок.

Ордэн вдруг старика припомнил, как тот любил своих господ —

Он будет рад ему… Но только пускай закончится поход…

И вот Пещера перед ними, померкли своды галерей,

Но камни взглядами живыми следят за тенями людей.

Дагир и Амидар, не дрогнув, шли с факелами впереди,

Ордэн и девушки — поодаль, и Альбигар шел позади…

…Вот зал свечей, обряд исполнив, встал впереди всех чародей —

Как только свет весь зал наполнил, пришли одиннадцать Теней:

Печален Корбин, и жалея потери друга с тьмы веков,

За плечи обнял чародея, спросив: «К обряду ты готов?»

Был Альбигар спокоен, светел, и твердо Корбину сказал:

«Я отрекаюсь от бессмертья, устало сердце, дух мой стар…

Сверши обряд и не печалься, мир на пороге перемен —

Пускай с тобою я прощаюсь, но здесь останется Ордэн!

Тебе таким же другом станет, в вас много общего, поверь,

Душа младая не устанет от боли, горя и потерь…

Вас будут ждать тысячелетья прекрасных, горьких… Но вовек

Цель Богом данного бессмертья — дитя страданий — человек»…

Взглянув в глаза ему, со вздохом, встал Корбин посреди свечей —

На сколько можно видеть оком, зажглись вкруг ниточки лучей

И потянулись к Альбигару, опутав строгий силуэт…

Вдруг горьким эхом прозвучало: «Для чародея смерти нет…

Так предначертано от Бога, что нам дает тернистый путь —

Но людям отдал ты так много, отдаст ли больше кто-нибудь…

Пусть тяжело мне, но я знаю — ты долг свой выполнил сполна,

С тебя бессмертие снимаю, земную жизнь допей до дна…

Пускай душа узнает отдых, и там, в заоблачной дали,

Лучей небесных яркий всполох дальнейший путь ей озарит…

Ты там найдешь, о чем мечтаешь — забвенье тишины, покой…

И там ты наконец, узнаешь отраду вечности седой»…

Вкруг Альбигара, словно кокон, переливался теплый свет,

И, устремясь одним потоком, под свод Пещеры взмыл наверх —

Вдруг брызги искр легли на стены, из них образовался шар,

Завис над головой Ордэна, что тут же на колени пал…

И Альбигар к нему склонился — на плечи руки положа,

С молитвой он перекрестился, благословляя, и сказал:

«Тебе передаю всю силу, всю мудрость, что мне дал Господь,

Пускай любовью светлой к миру наполнятся душа и плоть.

Все тайны тьмы и света знаешь — путь сострадания прими,

Проводником земным ты станешь здесь — между Богом и людьми»…

Вмиг шар распался и окутал Ордэна светом неземным,

И раздалось через минуту над чародеем молодым:

«Благословен твой путь, отныне ты призван, и твоя судьба

Огнем гореть в подлунном мире как путеводный свет должна…

Ты станешь мне навеки другом, среди пещерных темных стен

Я встрече новой счастлив буду — приветствую тебя, Ордэн!»

И Корбин ему руку подал, подняв с колен… И в тот же миг

Пещеры озарились своды — свет ярче вспыхнул и затих…

«Я принимаю Божью волю, благословляю тяжкий путь,

Чтоб облегчить земную долю и темным душам свет вернуть!

Благодарю за это право, пускай предвечные огни

Ведут меня не ради славы — но ради света и любви.

От всей души я благодарен за дружбу, Корбин, навсегда

Средь тягот жизни и печали согреет душу мне она.

…Теперь я ухожу… Учитель! Благослови меня на бой —

Ты мне отец и мой хранитель в беде, опасности любой,

Я передам благословенье тем, кто пойдет туда со мной

С надеждой в светлое спасенье — на битву с непроглядной тьмой!»

Ордэн вновь преклонил колени — молитву старец прошептал,

И осенив его знаменьем, с любовью юношу обнял…

Потом, простившись с остальными, Ордэн исчез среди теней,

Вслед свечи вспыхнули живыми кострами сказочных огней…

Тогда вздохнул печально Корбин, на Альбигара поглядев:

«Мой друг, я тяжкий долг исполнил, теперь же помогу тебе —

Здесь, по подземной галерее, немного время изменив,

Ты выйдешь в сердце Арвадеи, где каменный костер застыл.

Семь лучших воинов Пещеры сопроводят до места вас…

Чтоб мерить время одной мерой, они возьмут огонь сейчас —

Я защищу его… Но только погаснет этот светлый блик,

Прервется время нитью тонкой — они застынут в тот же миг!

Прощай, мой друг — теперь навечно! Я не забуду наших встреч,

Ни горьких, радостных, беспечных — все буду в памяти беречь.

Быть может, чрез тысячелетье твоя душа вернется в мир,

Где средь тяжелого бессмертья ты светом истин счастлив был»…

По слову Корбина из мрака явились воины… Пройдя

Вперед к свечам, они по знаку остановились у огня —

Как будто цвет с куста живого слетели искры-огоньки

И закружились в пляске, словно опаленные мотыльки…

Под взглядом Корбина покрылись они вдруг плавленым стеклом

И под броней своей искрились…На шею каждому кулон

С таким огнем повесил Корбин — благословляя их на бой,

Беречь огонь он им напомнил в любой беде и в миг любой…

Последний взгляд на Альбигара он бросил, уходя во тьму,

А старый маг в момент прощанья печально вслед смотрел ему…

За Корбином, сливаясь с камнем, ушли и десять остальных,

Оставив в полутемном зале лишь лучших воинов своих.

Склонившись перед Альбигаром, один из них сказал: «Пора

Нам в путь идти… За перевалом откроется еще гора,

И там начнется галерея, что приведет на место нас,

Преодолеть лишь нужно время, чтобы успеть в закатный час…

Меня зовут Ярлэн, а это мои друзья: Акир, Торин,

Зарина, Агнера, Корведа, Ирдан»… — маг поклонился им:

«Мы рады спутникам достойным, со мной же рядом — Амидар,

Царевича Дарнидикои ждет слава северных варгал…

Принцесса Брантская — Эмира, наследница восточных звезд…

Царевна Ясинбарда — имя Илесты знает весь народ…

И вот Дагир — он князь Арванды, наследник славы родовой,

Весь род его лишь в авангарде сражался, на передовой…

Сейчас же встаньте поплотнее…» — и Альбигар взмахнул рукой,

Вокруг них ветер вдруг завеял, и вихрь замкнулся за спиной…

…Когда рассеялись немного следы его волшебных чар,

Они стояли на дороге, что под землей вела во Храм…

7. ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

7.1. Призраки тьмы

Там, в поле, где ветер от ужаса воет,

В лесу, сплошь покрытом холмами могил,

В крови по колена гуляет на воле

Война, набирая размах черных крыл…

Она над землей полетит, словно коршун,

И кровь будет капать с железных когтей.

Безжалостный жребий давно уже брошен

И тьма накрывает дороги людей.

Никто не спасется от ярости, злобы,

От взгляда, горящего адским огнем.

И жадность больной ненасытной утробы

Ничем не смирится ни ночью ни днем.

Питаясь попутно телами и смрадом,

И вдаль продвигаясь к кровавым ветрам,

На землю уронит чернеющим ядом

Смерть, угли и пепел с тоской пополам.

Над полем сраженья кружить будет дико,

И, крики предсмертные жадно ловя,

Она не скрывает ужасного лика…

И мертвым огнем пламенеет заря.

Когда же затихнут последние звуки,

Трава прорастет из истлевших костей —

Война испытает смертельные муки

И, крылья сложив, сгинет в мире теней…

В Моринегарде неспокойно — вокруг него стоят стеной

Все силы тьмы, что вызвал Морин, готовясь к битве роковой.

На главной площади, пред Храмом, вкруг эшафота караул

Стоит, как пес четырехглавый — бояться смерти стал колдун…

Часами он перед кристаллом, своим предвестником, сидел,

Что мутным, треснувшим опалом в неясном сумраке бледнел:

Дороги все в тумане темном — лишь на закате дня вчера

В долине папортников Морин заметил всполохи огня —

Они возникли и пропали, потом за страшным лесом вновь

Возникли… И перед горами исчезли… Взволновалась кровь,

И застучало его сердце — он вспомнил, что вчера дозор

С гор не вернулся… Злые вести? Кристалл не весь дает обзор…

Проклятый лес под сень деревьев не пропускает никого,

А скалы… Их чертог овеян сияньем вечным Духов гор…

Как мучит эта неизвестность! Как угнетает пустота…

Предсказанная неизбежность придет… Надежда так тонка…

Он стиснул зубы и решился — сейчас он выступит в поход!

И до заката на границе войска он поведет вперед!

Как бы там ни было, но битва начнется — ведь его враги

Наверняка стянули силы, чтобы вернуть ему долги…

А здесь он караул утроит, чтобы никто не подошел

И не проник в запретный город — пусть сгинет каменный костер!

Спустя немного тучей черной накрыв пол неба и земли,

Взлетела армия воронья и скрылась в сумрачной дали,

За нею тени заскользили, но Черных Призраков черты

В гримасах смерти недвижимы — исчезли в чреве темноты…

Вновь черной тучей накрывая застывшие края небес,

Стервятников взлетела стая — свист крыльев в темноте исчез…

И вот земля заколебалась: тяжелой конницы галоп,

Раскатом диким раздаваясь, за гранью сумеречной смолк…

Последним покидал столицу огромный Ворон — крылья тьмы

На битву к сумрачной границе, как буря, Морина несли…

7.2. Граница

… Ордэн вернулся ровно в полдень, и в тот же час собрал войска,

Чтоб помолиться всем народом в успехе смертного броска:

«Мы защищаем жизнь и правду, не ради власти! Злата тлен

Нас не манит, и долг наш ратный чист от корысти и измен.

Господь, спаси нас и помилуй! И злую тьму остановить

Даруй нам праведную силу, пошли нам милость — победить!

…Теперь запомните: — те силы, что Морин за сто лет собрал,

Пришли из мрачной мглы могилы, он смерть саму на бой призвал…

Но Черных Призраков погибель в тех масках, что на лицах их:

Ведь тьма, что управляет ими, — бесплотный сгусток слов пустых.

Лишь маска упадет на землю, навек уйдет безвольный дух,

И ветер злую тень развеет, как эхо отдаленный звук…

Над Воином Земли заклятье — неуязвим идет он в бой,

Его лишь можно обезглавить — он станет вновь сырой землей…

У Оборотней, что извечно служили злому колдуну

Кровь злая раны быстро лечит — нить жизни убегает в тьму:

Но если над смертельной раной молитву Господу прочесть —

Прервется нить, что жизнь давала, придет за Оборотнем смерть:

«О Господи, Святые силы пошли за грешною душой —

Пусть прах навек сойдет в могилу, его забвением укрой»…

Ну что же, братья, час назначен — я вижу всполохи огня —

Враг наступление уж начал, границы стражи ждут меня…

Их сил не хватит на атаку, пусть Морин этого не знал,

Но с темным войском в тяжкой схватке погаснет скоро их пожар»…

Во весь опор помчались кони, дружины строгой чередой,

Едва достигнув края поля, немедленно вступали в бой —

В единый рев смешались крики, метала скрежет, стоны, вой…

Мелькали Черных масок лики среди зарницы огневой.

Переплетались люди, тени, из-под копыт летела грязь,

В кроваво-огненной метели улыбка Смерти родилась…

…Лишь солнце перешло к закату, колдун заметно помрачнел

И в сторону Моринегарда с тревогой и тоской смотрел —

Уже он понял, что противник его войскам не уступал,

И Морин в исступленье диком последнего заката ждал…

7.3. Возвращение

Моринегард спит в ожиданье…Властитель темный, наконец,

Ища решенье предсказанья, оставил сумрачный дворец.

На площади у эшафота сомкнулись темные ряды —

Как три витка круговорота к нему закрыли все ходы…

… Но вот и отблески заката пробились чрез седую мглу —

И отдаленные раскаты, как нож, вспороли тишину:

То камень треснул, содрогаясь и рассыпаясь…Через твердь

Сочилось пламя, извергаясь — костер воскрес, чтоб догореть!

И в то мгновенье, когда лава взметнулась и огонь запел,

Из заколоченного Храма возникли воины Пещер —

Врезаясь в кольца тьмы и злобы, они сметали в прах врагов,

Лишь стоны дьявольской утробы следами пали их шагов…

За ними — Амидар с Дагиром, тесня противника, круша,

Немедля в страшный бой вступили, к костру продвинуться спеша.

Сильнее разгоралось пламя, уже ревел и выл пожар —

У Храма, Богу уповая, молился старый Альбигар…

Вдруг Черный Призрак, размахнувшись, ударил Агнеры кулон —

Огонь запрыгал, встрепенувшись, раздался треск и тихий звон…

И Призрак черною рукою коснулся этого стекла:

Огонь погас, исчезла воин — жизнь камня твердь заволокла…

И тут же, словно с новой силой, рванулись в бой ее друзья,

Врагов сметая в пыль и мимо ударов вражеских скользя —

И скоро Призрак пал последний, окончен бой и путь открыт —

На эшафоте сном забвенья в огне Король Арванды спит!

У ног его — лиловый вереск, как будто только что с куста —

«Проснись для битвы, грозный Феникс, тебя ждет неба высота!» —

И бросил с этими словами четыре ветви Альбигар

И три цветка… Вдруг стихло пламя, исчез бушующий пожар!

Остался только дым, летящий в ночную сумрачную высь,

Вот он рассеялся… И счастья вдруг крики рядом раздались —

Король стоял, смеясь и плача, и Королеву обнимал,

Приникнув к ним, кудрявый мальчик сестренку за руку держал…

И Эдельвейс, Лелия, Дерен, и Алламанда, Тамаринд

Стояли, в счастье едва веря, благословляя этот миг…

Лишь через малую минуту они взглянули на друзей,

Кто их вернул ценою трудной, опасных не боясь путей —

Взгляд Эдельвейса и Эмиры вновь замер, пересекшись вдруг…

А Алламанде и Дагиру все солнце виделось вокруг…

По радуге одной гуляя, стоят Илеста, Тамаринд…

Лелия с Амидаром взглядом о чем-то нежно говорит…

Но вновь их счастье — лишь мгновенье…Чтоб дать глоток любви и сил:

Огнем взметнулись крылья — Феникс в ночное небо птицей взмыл!

Он покружил, роняя искры, словно остаться здесь хотел —

Но в тот же миг стрелою быстрой на поле битвы полетел…

Тогда же Альбигар на землю репейник бросил из мешка —

И встали кони, ровно девять, хрипя, прерывисто дыша:

Из той шестерки, что в карету запряжена была, теперь

Оставили лишь пару серых со звездочками лошадей —

Всех остальных под верховые перепрягли, и Альбигар

Из-под плаща к счастливой были цветок Ивана-чай достал…

Старик не мог глазам поверить — он плакал, обнимая тех,

Кого любил на этом свете и ждал в теченье сотни лет…

Пришла пора опять расстаться — лес темных Душ сигнала ждал…

На бой решили отправляться Дагир, Эмира, Амидар…

Вот Алламанда с Тамариндом сидят в седле… И Дерен здесь…

Глядя украдкой на Эмиру, в главе отряда — Эдельвейс.

На бой благословляя храбрых, волшебник Эрике сказал:

«За них не бойся — долг их ратный венчает радостный финал…

И нам пора, садись в карету, долина папортников ждет,

Сейчас с тобою я поеду, и время побыстрей пройдет»…

Потом он в Храм отвел Лелию и с ней обоих малышей,

Пошла Илеста вместе с ними…Но где же воины Пещер?...

Они стояли полукругом у Агнеры,… Скорбя по ней —

Друзья и верные подруги…Их слезы, словно блик свечей…

Но Альбигар сказал Ярлэну: «Вы жизнь ей сможете вернуть,

Когда благие перемены отпустят вас в обратный путь —

Ордэн вернет ее в Пещеры, зажжет одиннадцать свечей,

И Корбин заклинаньем веры сотрет заклятие огней…

Вы вновь сольетесь с темным камнем, лишь в памяти своей храня,

Все то, что на земле узнали — друзей любимых и меня…»

Тогда все шестеро с поклоном на Агнеру в последний раз

Взглянули — и в молчанье полном звезда надежды родилась…

Потом в почетном карауле остались двое их — Ирдан

С Зариной… Четверо вернулись в открытый, освещенный Храм —

Внутри горели ярко свечи, и слышались слова молитв,

Грехи смывая человечьи, моля об окончанье битв…

7.4. Плачущий лес

…Летели кони, но карета путь одолела небольшой —

И четверти, наверно, нету…Заросший тракт в тиши ночной

Едва заметен… То и дело хлестали по бокам кусты,

Ее бросало вправо-влево, в сплетенье темное листвы…

И старый кучер в удивленье смотрел вокруг: еще вчера

Он ехал здесь… За это время дорога лесом заросла?

Потом он вспомнил про столетье, что над землею пронеслось,

И загрустил, что миром этим все годы управляла злость…

«О королева, до рассвета нам не успеть к реке никак…

Три четверти осталось где-то, проехали — всего пустяк…»

Вздохнула Эрика: как мало…Да, этот лес заросшим стал —

И разбудила Альбигара, что по дороге задремал:

Он согласился с их тревогой и заклинанье прошептал —

В ту же секунду на дороге возник сияющий туман…

…С обратной стороны тумана их ропот вод бегущих ждал —

Река их радостно встречала и старый тис главой качал…

Костер, что ярко разгорелся, вдруг выхватил из темноты

Полоску Плачущего леса, его печальные черты —

Оплакивая, как и раньше, судьбу забытых всеми душ,

Лес ожидал, что будет дальше, от света скрыт и миру чужд…

Встав у границы тьмы и света, как в бледном отблеске свечи,

Слова забытого привета сказала Эрика в ночи:

«Мою примите благодарность за сохраненную нам жизнь —

Что верными словам остались, что воле тьмы не поддались…

Теперь прошу исполнить клятву — явиться на последний бой,

Чтобы с людьми сражаться рядом и с ними стать одной судьбой!»

Едва она договорила, в лесу мелькнули огоньки —

Возникла бликов паутина на расстоянии руки…

«Мы здесь… И к битве мы готовы, до встречи, Эрика… Когда

Исполним мы завета слово, тогда простимся навсегда…

Мы просим отслужить молебен, прощенье вымолить для нас,

Живых людей услышит небо…Мы долг свой выполним сейчас —

Но ты всей силой состраданья и бед, испытанных тобой,

Проси спасти нас от изгнанья и душам обрести покой!

Проси, молись — тебя услышат! Мы верим — будет дан ответ,

Прощенье есть для тех, кто ищет — ведь мы давно избрали свет!»

В ночи мелькали тени, лица…И бесконечной чередой

Отряды понеслись к границе, мечтая обрести покой…

7.5. Поединок

На поле битвы рев и скрежет, уходит в ночь багровый дым,

Лишь дуновеньем ветер свежий снесет чад облаком больным…

В злобе и страхе видел Морин, что даже Воины земли,

Рожденные на смерть и горе, верх одержать здесь не могли —

То тут, то там он слышал стоны, то обезглавленные вмиг

Землею становились снова, рок многих Воинов настиг…

Конечно, и врагов немало в тяжелой битве полегло —

Но войско уязвленным стало, а значит — проиграть могло.

И он в отчаянье и гневе почти рассудок потерял —

Увидев пред собой Ордэна, колдун в безумье закричал:

«Ты здесь! Щенок! Что, твой наставник уже почил среди теней?

Давно ли он тебя оставил вместо себя — спасать людей?

И что ты делаешь на поле, издревле, чтоб не осквернить

Себя, по рока высшей воле — не можешь никого убить!

Но я могу! И ты ответишь за поруганье и позор,

Что принесли мне силы света с начала мира до сих пор!»

…Удары отражая смело, вступил в бой юный чародей —

Колдун, решив убить Ордэна, его теснил еще сильней…

Но вдруг в ночи мелькнуло пламя — колдун в отчаянье застыл,

Еще не видя его — зная! И в исступлении завыл:

«Будь проклят, Феникс, невозможно! Я сделал все, чтоб сгинул ты —

Но ты воскрес по воле Божьей! Минуя сети темноты…

Так что ж, я обойду проклятье и смерть, что предрекли Хэй-тэ,

Глубин безликих злые братья, — и отомщу сполна тебе!»

Над колдуном кружа, как факел, удары Феникс обходил,

И крыльев огненные взмахи лишили Морина всех сил —

Меч уронил на землю Морин, в смертельном страхе задрожал —

Огонь накрыл его и вскоре он наземь замертво упал…

…В туманной дымке предрассветной над колдуном Король стоял,

В руке своей, как клад заветный, он сердце черное сжимал!

Когда же, прочитав молитву, он к небу протянул ладонь —

Стрелою молний перевитых на злое сердце пал огонь…

Через минуту только пепел в руке остался Короля…

И тут же просветлело небо, и сумрак сбросила земля!

Но бой кипел! Его раскаты гремели среди первых звезд,

Мелькали маски, шлемы, латы, и запах крови ветер нес…

Но вот в ночи мелькнули крылья — врезаясь в тучу злобной мглы,

В тяжелый бой с бесовской силой вступили Белые орлы!

И Души плачущего леса схватились с Призраками тьмы…

Больного марева завеса накрыла страшный лик Войны…

…И вот рассвет окрасил землю — впервые за столетний срок

И злое сумрачное время — луч солнца небо пересек!

Разлился золотистым бликом по розоватым облакам…

Под ярким светом поле битвы предстало выживших глазам:

Окочен бой… Телами павших усеяна земля полей,

И раненых — еще дышавших, не перешедших в мир теней.

В огромном госпитале рядом борьба кипела за их жизнь —

Все врачеватели в Арванду из стран соседних собрались.

Ордэн руководил работой, с ним рядом были Духи гор —

Любовью светлой и заботой здесь каждый воин окружен.

Тяжелораненых Илеста под попечительство брала,

Целительствуя с магом вместе, являя чудо мастерства…

Лелия, Алламанда с ними приняли милосердный крест…

В полубреду лежит Эмира и брат любимый — Эдельвейс:

В бою они сражались вместе, их Призрак тьмы атаковал —

И принц закрыл собой невесту, принявши яростный удар…

Царь Ясинбарда рядом с ними — сражался до конца Ноэрс,

Почти сойдя за край могилы, не слышал радостную весть…

Дагир… В беспамятстве глубоком лежит который день подряд,

Бродя во тьме, тиши холодной, не видя Алламанды взгляд…

Он с Дереном и Тамариндом сражался, не жалея сил,

Его нашли среди убитых — под грудой тех, что он убил…

Он не пустил на бой принцессу, и братья согласились с ним,

Оставив на холме у леса…«Господь, верни его живым!»

Едва избегнув смерти лютой, со страшной раной на груди,

Лежит Король Арванды, будто душа далеко от земли —

В бой Феникс ринулся, как только за колдуном шагнула Смерть,

Сражаясь в самом пекле бойни, он не боялся умереть…

И словно изваянье горя, без слез на день и ночь глядит,

Взывая сердцем к Божьей воле, печально Эрика сидит…

8. ЖИЗНЬ

На горизонте в светлых искрах вдруг возникает силуэт,

Он приближается так быстро, что обгоняет Солнца свет.

И алый конь с пурпурной гривой проносится, звеня уздой,

Свою улыбку дарит миру веселый всадник молодой.

Его одежда алым блеском сверкает в темной пелене,

И поднимается над лесом лик Солнца, глядя вслед Заре!

Спустя немного всадник белый спускается с холмов седых,

И снежный конь, прекрасный, смелый летит вдаль ветров золотых.

И яркий свет неотвратимо на клочья разрывает тень —

Уверенно, невозмутимо глядит вдаль неба Белый День.

Но вот тумана звездной выси плащом окуталась земля,

И серый всадник появился в закатном пламени огня.

Конь серый мчится, словно ветер, попона блещет серебром —

Седой и величавый Вечер несет с собой покой и сон…

Он скрылся в потемневшей дали, росой разлилась тишина —

Но среди сумрака вуали тень черная теперь видна…

Конь вороной летит стрелою, заката блики гонит прочь —

И гриву черную рукою переплетает всадник Ночь…

Минула боль… Вернулись к жизни все те, кто отдал столько сил

Своей или чужой отчизне — за светлый и счастливый мир.

Вернулись жители в Арванду, и снова ожили дома —

Теперь за гранью Тарзиланды осталась сумрачная тьма.

По старой сумрачной границе Ордэн расставил часовых,

И снова каменные птицы оберегают сон живых…

Звезда зажглась на небосклоне — вновь Арвадея зацвела,

Она воскресла к жизни новой еще прекрасней, чем была!

На главной площади у Храма, где был зловещий эшафот,

Сегодня будет праздник славы, и соберется весь народ.

Уже в столицу возвратилась вся королевская семья,

Два чародея вместе с ними и все их новые друзья.

Вчера они прощались долго с отрядом воинов Пещер —

Ордэн их проводил в дорогу, вернуться лишь к утру успел…

Теперь готовится молебен — всем миром решено молить

О Неприкаянных, и небо об их прощении просить.

И вот закат — багряным блеском взлетают в небо купола,

В преддверье благодатной вести, что им обещана была.

Они стоят в тоске глубокой и молча ждут судьбы своей —

Покой, покой! Седой, без срока…Видны и лица их теперь —

Мужчины, женщины, их возраст уже нельзя определить…

А взгляд тоской бездонной полон, и в нем надежды тонкой нить…

Вот Феникс с Эрикой пред всеми вошли под благодатный свод

И опустились на колени, за ними следом — весь народ…

И королева Бранта — Хейна, и Ясинбарда царь — Ноэрс

В молитве искренней со всеми сейчас присутствовали здесь.

И старый царь Дарнидикои на маленькой сидел скамье,

Молился о седом покое…И о покое на земле…

Вот Эдельвейс с Эмирой рядом, Илеста, с нею Тамаринд,

Лелия вместе с Амидаром, и Алламанда здесь стоит…

А вот за ней Дагир и Дерен, она же держит малышей,

Что норовят в любые щели залезть, как парочка мышей…

Но вот она сдала их няне, к Дагиру тихо подошла —

И вместе на колени встали…Вдруг ожили колокола!

Не плач, а светлое спасенье несла их золотая песнь,

Надежду, жизни воскресенье — благую, радостную весть!

Тотчас в руках у Душ несчастных зажглись, как звезды, огоньки,

И проступили слезы счастья, как свет, сияющее легки…

Исчезли лица… К небосводу они ушли огнями звезд,

Их долгожданному восходу вслед эхо радости неслось…

…Наутро, чествуя героев, Король опять созвал народ…

Царевича Дарнидикои прославил сумрачный поход —

Варгалов кровь его на битву безжалостную, до конца,

Вела среди живых, убитых и до смертельного венца…

Но Амидар не сдался смерти — он триста Воинов земли

Среди кровавой круговерти отправил в лоно черной тьмы!

Он спас от гибели немало, их закрывал собой в бою —

Венец героя он по праву возложит на главу свою.

Еще он заслужил награду отвагой, доблестью лихой —

Принцессу золотой Арванды он скоро увезет с собой.

Как счастлива была Лелия! И Уган любовался ей —

Ее красой, улыбкой милой, что озарит снега полей…

Он объявил, что после свадьбы оставит нового царя —

И молодые будут править с рассвета будущего дня!

…Еще венец геройской славы на голову Дагира лег —

Ценою жизни витязь храбрый победу оплатить бы мог…

Древнейший, знатный род Арванды он вновь прославил на века,

Его же тоже ждет награда — принцессы молодой рука…

Как радовалась Алламанда и трепетала от любви —

Она останется в Арванде, с родными, близкими людьми!

Принцессы сан без сожаленья на гордый княжеский венец

Она заменит в то мгновенье, когда благословит отец.

…Лишь Тамаринд грустил немного, и даже почести сейчас

Его не трогали…. Тревога сочилась из холодных глаз…

Его терзало, что Илеста — наследница, а он лишь принц…

И ей не быть его невестой — в печали он не видел лиц…

Илеста тоже сомневалась в судьбе, что ждет любовь ее,

Но рядом с ним стоять осталась, чтоб насмотреться на него…

Король и Королева вместе просили в жены сыну их

Царевну светлую — Илесту, благословляя молодых —

Они им вотчину и земли хотели во владенье дать…

Но царь Ноэрс сказал пред всеми: «Мне в Ясинбарде нужен зять —

Вы что же, дети, приуныли? Я рад тебе, принц Тамаринд —

Отважен ты, умен, и сила твоя любого впечатлит…

Я лишь тебе отдам Илесту, но жить вы будете со мной —

И Ясинбардом править вместе ты будешь со своей женой!»

От счастья Тамаринд ни слова в ответ Ноэрсу не сказал —

И чувства выразил поклоном…Илесту же к груди прижал.

А вот наследника Арванды, ликуя, чествует народ —

И лег венец геройской славы на золото его волос…

Но лишь в глазах своей Эмиры он видит радости огонь —

Черпая в нем любовь и силу, целует нежную ладонь…

Два королевских дома долго оспаривали, кто из них

Имеет право в эти годы взять под опеку молодых:

И в Бранте, и в Арванде равно до восхождения на трон

У них есть лишь второе право — таков наследия закон…

Но дети правящих монархов вдруг озадачили родных —

Они решили в дальних странах попутешествовать одни.

Оказывается, их манили края, куда заря летит…

И в даль ветров влекла их сила, что все сметает на пути…

И океанские просторы, бескрайние моря песка

Их звали… И седые горы, что задевают облака…

Так Эдельвейс красоты мира расписывал перед родней —

И вторила ему Эмира, сжимая крепкую ладонь.

Тут Феникс, Эрика и Хейна назад решили отступить —

По собственному разуменью пускай свою построят жизнь…

…Всеобщий праздник завершался, погасли яркие огни —

Народ к заботам возвращался, забыв про горестные дни.

Арванда радостно встречала надежды будущего дня —

На горизонте нитью алой вставала новая заря…

9. НАЧАЛО

Вершина озарилась солнцем, и камни, золотом горя,

Смотрели, как рассвет смеется, раскатом по горам звеня..

У края золотой вершины стоял в молчанье Альбигар,

Глядя, как сонные долины рассвета озарил пожар…

Ордэн никак не мог решиться его оставить и уйти —

Теперь навечно с ним проститься, не встретить больше на пути…

Он плакал, слезы сожаленья катились по его щекам…

Взгляд Альбигара в восхищенье стремился к белым облакам…

«Ордэн… Прислушайся к безмолвью — проходит здесь земная грань,

В подлунном мире только горы могли б вместить Святой Грааль…

Смотри мой сын, вот эти скалы изрезали морщины лет —

И все же, это слишком мало, чтобы впитать небесный свет…

Ордэн, хочу стать частью неба — частицей каждой ощутить

Тот мир, где я свободным не был, хочу мгновеньем каждым жить…

Не плачь — я на дороге к счастью, я скоро обрету покой

И вырвусь из-под долга власти в объятья вечности седой…

Тысячелетья пролетели, а я не видел мир земной —

Лишь блики, отраженья, тени… Мне нужно ощутить покой!

Тогда смогу услышать шелест от крыльев нежных мотылька,

Что опускается на вереск в дыханье томном ветерка…

И радугу в просторе неба увижу истинных цветов —

Таких, что человек не ведал, быть может, тысячи тонов…

Увижу в дымке предрассветной, как распускается цветок,

Как просыпается для света и жизни каждый лепесток…

Услышу тихий, нежный шепот цветочных ароматных трав,

Листвы заветный первый шорох едва проснувшихся дубрав…

Ордэн… Твое начало жизни берет исток с седых вершин,

Из бури ветра, танца листьев, из горных пропастей глубин…

Ты счастлив будешь в мире этом, но также счастье ты найдешь

В предназначенье, что осветит тот путь, которым ты пойдешь»…

В последний раз обняв Ордэна, улыбкой слезы осушил,

И сняв с него печали бремя, поцеловав, благословил.

Потом, смотря, как он уходит, слезу украдкою смахнул,

И снова в сторону восхода с надеждой светлою взглянул —

Переведя свой взгляд на землю, с последним вздохом Альбигар,

Благодаря за жизни время, молитву миру прошептал:

«Ты жил и будешь жить без нас, когда уже не сможем видеть,

Не сможем плакать, ненавидеть, не сможем больше открыть глаз.

К тебе приходим мы однажды, не зная цели и пути,

Не зная, сколько боль нести — но умереть не можем дважды.

Лишь ты способен возродиться, как Феникс из горнил огня,

И ты увидишь радость дня — а мы уже не возвратимся.

Ты удивительно прекрасен, таким тебя задумал Бог,

Лишь человек испортить смог твой лик, что был так чист и ясен.

Мне будет жаль с тобой прощаться, когда настанет мой черед,

Когда в туманный гололед уйду я, чтоб не возвращаться…

Но верю я и представляю: когда переступлю черту,

То мир прекрасней обрету, чем тот, который оставляю…»

2008 г.

ЛОВЕЦ ДУШ

Древняя легенда о Крысолове гласит, что однажды богатый город

был наказан за жадность — наказан самим Дьяволом… Когда город

заполнили крысы и горожане не знали, как избавиться от них, явился

Крысолов и, наигрывая на флейте, увел всех крыс, утопив их в море.

Но горожане, избежав напасти, решили не платить ему, и, насмехаясь,

изгнали за ворота — никто не обратил внимания на его насмешливую

улыбку, которая говорила, что он знал, как именно они поступят. Вече-

ром флейта запела снова — и за городские ворота потянулись дети…

Он увел их всех, увел навсегда, никогда и никто не слышал о них вестей.

Город, где остались со временем одни старики, умирал…

В легенде старой боль и свет, и жадности людской наука…

Истории печальней нет, но так ее печаль светла…

Источник радости и бед — людского разума услуга,

Что обернется злом и мукой и жизни нить сожжет дотла…

Часть первая: ВСТРЕЧА

Старик шел медленно, устало, он заплутал уже давно —

Еще вчера у переправы свернул неверно, надо б прямо…

Но уж теперь-то все равно…

Он оглянулся — потемнело, вокруг зеленые холмы,

А впереди, немного влево, тянулось горное ущелье,

И горы высились вдали.

Старик не знал дороги этой, паломник, Божий человек,

Года он странствовал по свету, в лохмотья старые одетый,

В жару, дожди, мороз и снег…

Но здесь он не был… Это странно — ведь в отдаленный монастырь

Ведет дорога за холмами, вон та, что убегает прямо,

Там должен быть старинный шпиль.

Кряхтя, старик на холм взобрался, и замер удивленно взгляд —

Дорога убегала прямо… Но дальше — горы огибала,

И не было монастыря…

Он призадумался: что делать? В какую сторону пойти…

Как вдруг по горному ущелью, мелькая, искры пролетели,

И скрылись в сумрачной дали.

Туман сгустился над горами, закат по небу запылал,

Прикрывшись нежным покрывалом. Взмахнув над долами крылами,

Незримо сон пронесся вдаль…

Дорога, что вела в долины, укрылась темной пеленой —

Но всполохами огневыми горела та, что на вершины

Вела извилистой тропой!

Старик, решившись, помолился, спустился с темного холма —

Под ноги огневые листья летели путеводной нитью

Стелился розовый туман…

Спустилась ночь, укутав горы, ущелье тьмой заволокла —

Но путеводных искр узоры, вздымающих тумана полы,

Вели все дальше старика.

Но он устал, и все сильнее саднило ноги, путал сон —

Быть может, здесь, на дне ущелья, найдется близкая пещера,

Где мог ночлег найти бы он?

Но только тьма вокруг стеною — видны лишь искры впереди,

Но позади… там, за спиною, закрывшись темной пеленою,

За ним взгляд сумрачный следит…

Старик не мог идти быстрее, он спотыкался и стонал

И, призывая в помощь веру, среди дороги на колени,

В изнеможении упал…

Вдруг искры, что вперед бежали, взлетели пеленою вверх —

Старик поник… А за плечами возник из темного тумана

В одежде странной человек —

Циркач как будто балаганный, штаны и куртка двух цветов:

Цвет черный — половина справа, а слева половина — алый…

Но глаз таких нет у шутов…

Они так ярко в тьме горели, и в бледных сумрачных чертах

Не видно было даже тени добра, участья иль волненья…

И старика окутал страх!

Но вдруг исчез Циркач в тумане, из темноты раздался смех,

А следом — музыка… И вправо звала свернуть, и за горами

Зовущий слышался напев…

Старик не знал, что с ним случилось — во тьму ночную побежал

Туда, где музыка струилась… Его несла безвольно сила,

Что флейты голос пробуждал…

Старик увидел, что к обрыву мелодия его ведет,

Не мог противиться он силе — ведь к близкой сумрачной могиле

Чудесной флейты звук зовет…

Мелодия сковала мысли, запутала молитв слова…

Обрыв виднелся слишком близко — но вдруг, огнем взлетели искры,

И воссияли два крыла!

У пропасти в сиянье Ангел стоял пред Темным Циркачом —

Взгляд полон гнева и печали, в простертой к человеку длани

Небесный свет сверкнул мечом:

«Его ты тоже не получишь — он помощь Господа призвал!

Напрасно искушеньем мучишь, открыв могилу среди скал…

Он избран для свершенья воли, не можешь ты предотвратить —

Срок наказанья минет вскоре, и город снова будет жить!»

«Я выполнил за вас работу — людскую жадность покарал!

Ты в лицемерии и злобе меня напрасно обвинял —

Я не нарушил справедливость, когда привел их всех сюда…

Я оказать хотел им милость — помочь взойти на небеса…»

И Темный, усмехнувшись злобно, опять взглянул на старика —

Но, светлому щиту подобно, от взгляда сумрака и скорби

Закрыла Ангела рука:

«Ты насмехаешься напрасно — ты властен над грехом людским,

Но покаянье светом ясным очистит всех, растает дым…

И ты иметь не будешь власти и права увести с собой

Того, кто новое причастье избрал, в душе простившись с тьмой…»

Циркач же мрачно улыбнулся — вновь вздрогнул в ужасе старик,

И кровь забилась диким пульсом, когда к нему он повернулся…

Во тьме раздался смех и крик:

«Что ж, ухожу, но мы посмотрим, ведь покаянье — тот же крест,

Что по плечу, увы, немногим… И чтоб услышать неба весть,

Им нужно отворить ворота и нищего к себе впустить —

Хотя поблекла позолота, людскую жадность не изжить…

Я буду там… Мне интересно, насколько кара долгих лет

Излечит души их от спеси и даст им покаянья свет…»

Все стихло… В сумрачном тумане сиял небесным светом нимб…

Под распростертыми крылами упал старик, забывшись снами —

Склонился лик святой над ним…

Часть вторая: ЮНЫЙ ГОРОД

Сияло солнце над горами — еще во власти темных снов,

Старик был обогрет лучами, обласкан нежными словами

Веселых юных голосов…

Открыв глаза, он удивился — так солнечно и хорошо…

Вокруг лишь молодые лица, веселый смех потоком лился,

Так радостно, легко, свежо…

Он огляделся, ужас вспомнив, что у обрыва пережил —

Но светом мир вокруг наполнен, и эти солнечные волны

Бальзамом стали для души.

Он сел, и дети загалдели, зовя его наперебой —

В глаза заботливо глядели и с мягкой, ласковой постели

Его тянули за собой.

Он шел за ними, и повсюду встречал лишь юные черты,

Не понимая, что за чудо, и чувствовал тревогу смутно

Среди добра и красоты.

И вот обеденная зала, накрыт для гостя сытный стол.

Здесь молодежь его встречала — подростки, девушки и парни.

Затеяли с ним разговор:

«Скажи нам, дедушка, откуда пришел ты? И каких вестей

Принес? Сюда добраться трудно — здесь раньше не было гостей…»

«Вы, милые мои, скажите — где я? И с кем живете вы?

Я взрослых между вас не видел… А сам я с южной стороны —

Я странник, пилигрим: по свету ищу я Господа следы,

И, дав священные обеты, не стриг волос и бороды.

Я повидал другие страны, диковинные города,

Богатые дворцы и замки, отшельнические острова…»

«Ты путешествовал! Ты знаешь то, что доверено лишь снам…

Мы ничего не знали раньше — так расскажи немного нам…»

Старик задумался, вгляделся в блестящие глаза детей,

Что с неподдельным интересом внимали всей душой и сердцем

Рассказам дальних новостей…

«Что ж, милые мои ребята, историю вам расскажу,

Что приключилась в старом замке, где я заночевал в грозу —

…С холста, подернутого тленьем, лицо прекрасное глядит,

Но взгляд, как луч преображенья, живым огнем меня пронзит.

Я подхожу поближе к раме и разглядеть хочу портрет,

А он следит за мной глазами сквозь паутину сотен лет.

Возможно, то игранье света, воображенье, вспышка, блик —

Но губы, словно для ответа, вдруг приоткрылись в этот миг!

Я замираю, цепенею, мне очень хочется уйти —

Но взгляда отвести не смею и с места не могу сойти…

Портрет же в раме оживает — из кресла женщина встает,

Свой черный локон поправляет — и вдруг по имени зовет!

Она подходит близко к краю, коснуться хочет, увести!

Из сил последних отступаю, шепчу — о Господи, спаси…

И вдруг, под мрачным пыльным сводом шум белых крыльев узнаю —

То птица неземной породы садится на руку мою!

Под светлым взглядом отступает, дряхлеет, превращаясь в тлен,

И в черном пламени сгорает та, что взяла меня в свой плен!

И я спешу за птицей к двери, но, обернувшись вдруг назад,

Ловлю в неистовом смятенье ее живой, зовущий взгляд…»

«Ой, дедушка, ведь это страшно! Но кто та женщина была?

И, если она так прекрасна, то многих погубить могла…»

«Да, милые мои, графиня была прекраснее всех дев,

И имя нежное — Эллина, носила, словно солнца свет…

Но зла, завистлива, гневлива, жестока, мстительна, черства

Была, как вишня с черной гнилью, прекрасной девушки душа…

Она любила сеять злобу, вражду среди своей семьи,

Соседей, своего народа — любила распри на крови…

Портрет нашел я в галерее, хозяин замка рассказал,

Что жгут огнем сквозь пыль и тленье ее прекрасные глаза —

Эллина умерла от оспы, портрет же писан до того,

Как пятен сизая короста обезобразила лицо…

Но триста лет уже — доныне тлен черной воли не смирил —

Ее душа живет в картине, завидуя и мстя живым…

Чтобы разрушить злые силы, мы с графом вынесли портрет —

И на могиле у графини сожгли, молясь, чтоб чистый свет

Омыл озлобленную душу, очистил в памяти людей,

Чтоб сон живущих не нарушил зловещий мир живых теней…

«Ах, дедушка… Какой ты храбрый, ты пережил такой кошмар —

Но не поддался чувству страха, а ведь ты слаб и слишком стар…»

«Нет, дети, было очень страшно, я вовсе не храбрец, увы…

Но знаю я, все в Божьей власти — жизнь или смерть, и чары, сны…

Я верю, что Господь не бросит того, кто искренней душой

В молитве о спасенье просит — я в вере нахожу покой…

Но вы мне так и не сказали, где я сейчас… и почему

Я лишь детей вокруг встречаю — где взрослые, я не пойму?..»

«Но мы одни здесь — только Ангел приходит каждый день сюда,

Он ласков… и играет с нами… он с нами был в тот день, когда…

Но… мы не помним, мы забыли… Нет, помним — музыка звала…

В каком-то городе мы жили, но музыка нас увела…

И мы бежали по долинам на звук мелодии ее,

Она игрою нас манила, она сказала — можно все…

Нам разрешат играть и бегать, есть сладости, когда хотим —

Не будет никаких запретов, мы даже к птицам полетим…

Да! Мы стояли у обрыва — мелодия все вдаль звала,

Но нас от пропасти закрыли два светлых ангельских крыла…

И вот мы здесь, но мы не знаем, что это — небо иль земля…

Мы счастливы, поем, играем — здесь дом, любимые друзья…

Нам, самым старшим, восемнадцать, мы подсчитали — сорок лет

Живем здесь, но не поменялись мы ни на день, здесь время нет…

И мы не помним жизни прежней, родителей, семью и дом,

Имен, названий — безмятежно мы в светлом городе живем…»

Старик молчал в оцепененье, недавний вспоминая страх,

И Циркача в ночном ущелье, когда в безволии смятенья

Увидел тьму в его глазах…

Он вспомнил дивный голос флейты, что обещал покой и сон,

Ночлег и ужин, капли света… Камин, заботливо согретый

Участья дружеским теплом…

И вспомнил сцену у обрыва, зловещий шепот, страшный взор…

Слова, что тайный смысл хранили, неясный, но непримиримый

Противников извечных спор…

Вокруг него светило солнце, играли малыши в саду,

А старшие в заречных плесах ловили рыб сине-белесых,

В воде затеяв чехарду…

Они в неведенье счастливом живут который год подряд…

Но где-то город их родимый, в грехе перед людьми повинный,

Детей любимых ждет назад…

…Три дня минуло незаметно, закат вечерний заалел —

Вдруг в искрах золотого света, благословя детей приветно,

Пресветлый Ангел к ним слетел:

«Приветствую тебя, Григорий, мне ведом путь твой и дела —

Отринув грех, Господней воле открыл ты душу и уста…

И все, что совершил ты ране, тебя терзает каждый час —

Раскаянье твое слезами сочится из уставших глаз…

Ты искупаешь покаяньем по воле собственной своей

Свои грехи… Ты утешаешь участьем страждущих людей —

И внял Господь твоим молитвам, отныне прощена душа,

Что милосердию открыта, истоку света и добра.

Не сокрушайся сердцем боле, Господь очистил грех и чад,

Что ты избрал когда-то долей, и все, в чем был ты виноват…

Иди же с миром — там в долине тебя ждет дом, цветущий сад,

Они навек твои отныне — я проведу тебя назад.

Но если все, что ты здесь видел, тревожит состраданьем грудь,

Решишь помочь их горькой жизни — то ступишь на теринстый путь!

Я расскажу тебе, как Город за тяжкий грех наказан был,

Наказан дьявольскою волей — за жадность и обман над ним…

Часть третья: КРЫСОЛОВ

Как много серебра и злата лежит в хранилищах Фарго,

Оружия, одежд богатых, в амбарах — специи, зерно.

Портовый город вел торговлю и пошлину с судов взимал,

Что занимались рыбной ловлей иль проплывали мимо скал.

Как крепость город неприступен, и тяжелы его врата —

Но никогда воротин срубы не открывались тем, кто стар…

Да, старый, нищий и убогий не мог войти в врата Фарго,

И им, уставшим от дороги, лишь горе было суждено —

Ни хлеба, ни воды, ни денег вовек никто из горожан

Не дал тому, кто стар и беден, кто к милосердию взывал…

Фарго берег свои богатства, благополучие и сон —

Сверкало города убранство, и несся вдаль оружья звон.

Ни раз, ни два у врат закрытых поутру мертвые тела

Страж находил — в глазах открытых застыла горькая мольба…

Господь терпел, давая время одуматься и грех понять…

Но Город ни во что не верил, о бедах не желая знать.

Я был у них… К душе взывая, напомнил им о том пути,

Что в вечный сумрак или к раю всем людям предстоит пройти…

В пустой, немыслимой гордыне отринули господний щит —

Так люди бедные решили, что золото их защитит.

Там, где гордыня, там и дьявол… Он сам решил их испытать —

Заранее, как видно, зная, что нечего иного ждать…

Однажды утром горожане увидели, что закрома

Заметно опустели за ночь — убавилось на треть зерна.

Они не знали, что подумать, но вдруг поднялся дикий визг —

По улице полз серый сумрак, в Фарго вошли отряды крыс!

Без полководца они знали, куда направиться и где

Зерно хранили горожане, и находили путь к еде.

Почти за день зерно в амбарах исчезло, и крысиный взгляд

Остановился на припасах других, что даже наугад

Во тьме отыскивали крысы — одежда, дерево, сукно…

И никогда подобной прыти им в мире не было дано.

Ничто их не брало — ни яды, ни крысоловок механизм,

Как угольки горели взгляды — Фарго тонул в потоке крыс…

Однажды у ворот тяжелых явился странный человек,

Как шут одетый: в красно-черном, не шутовским был только смех…

Назвался страже Крысоловом — и к мэру славного Фарго

Был проведен без разговоров, с почетом принят у него…

Он обязался уничтожить всех крыс до утренней звезды,

Спросив награду, что положат ему за тяжкие труды —

Мэр города был так любезен, что обещал ему мешок

Насыпать золота, сколь влезет, пусть только сам его несет…

И Крысолов за дело взялся — лишь начал полыхать закат,

Мелодия взлетела, ясно зовя с собой. Особый лад,

Наверно, был у этой флейты: все крысы двинулись на зов,

Подчинены ее напеву, их звал хозяин — Крысолов!

Поток скользил туманом серым, а люди прятались в домах.

И так за городские стены их вывел Черный патриарх…

Потом сел в челн, в глубины моря направился под светом звезд —

И крыс поток, подвластный воле, за ним змеею серой полз…

Наутро он явился снова. Все лица знати городской

Благодарили Крысолова, в награду дали золотой —

Он усмехнулся и напомнил про заключенный договор

И попросил мешок наполнить, что он сюда принес с собой…

Но тут посыпались насмешки: «Он, что, с ума сошел совсем?

Считать мы, что ли, не умеем? Да нету в мире этих цен —

За незатейливый мотивчик он просит золота мешок,

Наверно, наглостью счастливчик привык дурачить лежебок…

Но мы-то грамотные люди и понимаем, что почем —

Тебе и так довольно будет, иди, мы стражу позовем…»

Но Крысолов себя вел странно — смеясь, откинулся назад,

Шутовски поклонился рьяно, потом попятился назад…

Он так и шел, и бил поклоны, пока не скрылся от их глаз,

А дальше — за крутые склоны холмов, что окружают нас…

Но через час запела флейта — и городская детвора,

Во что бы ни была одета, вдруг побежала со двора!

И малыши, и те, что старше, ушли за тяжкие врата —

Они бежали дальше, дальше… К Флейтисту в образе шута.

Он вел их по долинам в горы — к обрыву проведя сквозь лес,

Открыл им облаков узоры, и там, у пропасти, исчез…

Но музыка его осталась! И в небо синее звала,

Как птица вольная взлетала — вперед шагнула детвора…

Господь не допустил злодейства — и в этот город золотой

Вознес их, чтобы в мире детства они могли найти покой.

А там, в Фарго, детей искали — три дня и ночи по холмам

Родители в тоске, печали бродили, кланяясь ветрам…

Все слезы выплакали болью, сорвали голоса, крича…

Надежда обернулась кровью, истаяла в огне свеча.

Они вернулись в мертвый город, купили новое зерно,

Припасы — и замкнулись в горе, врата захлопнулись Фарго…

Теперь уж сорок лет минуло, и лишь седые старики

Оплакивают жизнь иную — и помнят детские черты…

Но и сейчас сердца жестоки, больные старики живут

Убиты горем, одиноки — но мертвый город стерегут:

По стенам дряхлый страж проходит, но ржавого оружья лязг

Уже страх прежний не наводит, а город поглощает мрак —

Он обнищал, и стены рушит всесущий ядовитый плющ,

А костенеющие души мертвит безжалостная сушь —

Они не стали милосердней, и люди гибнут у их врат…

Они ж впадают в грех усердней — весь мир пред ними виноват!

Они и небо обвинили в немыслимой беде своей —

И лишь свои грехи забыли, озлобливаясь все сильней…

Фарго погибнет вскоре… Дьявол их души ждет уже давно —

Отравленым безверья ядом во тьме погибнуть суждено…

Ты знаешь все об их несчастье, ты им сочувствуешь душой —

Но свет над Городом не властен, они избрали путь другой…»

Часть четвертая: ДОРОГА СРЕДИ ТЕНЕЙ

Старик молчал и горько плакал, всем сердцем сострадая тем,

Кто лишь богатства в жизни алкал, кто ради гордости и злата

На путь встал горестных потерь:

«Как им помочь? Что можно сделать?! Ведь я не обрету покой,

Пока родители и дети разделены такой судьбой —

Пока одни живут, не помня тех, кто любил их и растил…

А день других лишь тьмой наполнен и ненавистен божий мир…»

Но Ангел слезными очами смотрел в заоблачную высь —

Он плакал, и его слезами светлела даль за облаками,

Что радугой земной лились...

«Я не могу тебе ответить — да, Город должен быть спасен…

Но как спасти мне тех, кто к свету ни разу не был обращен?!

Ни словом, взглядом или мыслью… А смерть других — по их вине?

Судьба их — добровольный выбор, и страшно, больно, душно мне…

Я ждал напрасно эти годы, надеялся, что их сердца

Смягчатся перед страшным горем, но… Нет — до страшного конца!

Они не обратились к небу, и права Господа здесь нет —

Им Дьявол расставляет сети, им перед ним держать ответ…

Тебя же ждут покой и радость, ты заслужил их и теперь

Достойная, благая старость венчает жизнь твою, поверь…»

«Нет! Их страданья я увидел и не смогу про них забыть…

И там, я слышал у обрыва — их грех возможно искупить…»

«Возможно, да — закон извечный, что на нетлеющих камнях

Сияет правдой бесконечной средь сумрака в туманных днях,

Гласит, что дьяволу подвластны пороки и грехи земли,

И души те, что безучастны к взыванью страждущей мольбы…

Но если светом покаянья их озарится грешный путь,

И зла свершенного признанье сорвется с уст когда-нибудь,

И Господа святое имя больную душу осветит —

Господь спасет их и поднимет, от тьмы холодной защитит…

Ты знаешь сам, все это было с тобой… Но Город не таков —

Над ним простерлась злая сила, ему не скинуть сих оков…»

«Я попытаюсь! Может статься, теперь, когда прошли года

Сердца жестокие смягчатся — Фарго откроет мне врата…»

«Григорий, если ты решишься, то знай — твой дом в долине ждет,

В любой момент ты возвратиться обратно можешь… А вперед

Пойдешь — там будет дьявол, он не отступит ни на шаг —

Фарго его трофей по праву… А ты избранник света — враг!

Я тоже буду там с тобою и ни на миг не отступлю —

Иди же с верою святою, я путь твой светом окроплю!»

***

Дорога снова меж холмами вела в изгиб речных долин.

С утра среди лесов петляла, теперь — цветущими полями,

Где веет пряный травный дым…

Река журчанием прохладным в путь проводила старика,

А дальше ароматом сладким, дыханьем легким и туманным

Встречали странника ветра…

Но вот в долины синий вечер спустился облаком росы,

Мелькнул над полем сизый кречет, покрылся путь туманом млечным,

Закрыли чашечки цветы…

И вот вдали огни мелькнули, окрест разнесся лай собак —

Домов ряд и косые курни средь леса и полей приткнулись,

Старик направился туда —

Он постучался в самый крайний, неброский, но добротный дом,

На стук его открыл хозяин и пригласил с дороги дальней

Передохнуть перед огнем.

За ужином хозяин дома спросил с почтеньем старика —

Откуда странник будет родом, куда он держит путь, знакомы ль

Ему окрестные места?

Старик назвался — кто, откуда — и о скитаниях своих

Немного рассказал — как чудно устроен этот мир, как мудро

Свет Господа горит над ним.

Рассказ закончив и за ужин хозяина благодаря,

Старик спросил его, как лучше идти до моря — здесь все чуждо,

Ему неведом этот край.

«Почтенный старец, здесь до моря дорога трудная пойдет —

И так пути-то суток двое среди лесов, долин, болот…

Мы там давно уже не ходим, хотя там был богатый порт,

Он обветшал и сгинул, вроде — никто торговли не ведет.

Хоть неудобно — караваны проходят северней, но там

Нет гавани, и капитаны идут к далеким берегам…

А мы остались без торговли — на ярмарку, бывает, так

Неделю едешь, неудобно, а прибыли — всего пятак…

И то сказать — как порт нам нужен. Там город был, кажись, Фарго —

Мне дед мой сказывал… Но хуже порядков тех быть не могло —

Коль засветло ты не добрался и не закончил договор —

В ворота можно не стучаться, никто не пустит на подвор…

А хуже всех больным и нищим, что милость по миру берут, —

В лесах ночных ведь волки рыщут, и ураган бывает крут…

Фарго же никого не впустит, частенько у закрытых врат,

Как животина, мерли люди — частенько, люди говорят…

Ты, отче, не ходи в те дали — давно уж глухи те места,

Давно Фарго мы не слыхали, небось, и заросла тропа…»

Старик, вздохнув, пошел к постели… Наутро встал, благословясь,

И только небо просветлело, рассвета нити заалели —

Он в путь отправился опять.

***

Дорога старая травою и мхом зеленым заросла,

Покрылась павшею листвою, присыпалась слегка землею,

Но видна все еще была.

День минул, и в лесной сторожке старик остался на ночлег —

Свечу поставил на окошко, перекрестил углы, порожек,

Достал из сумки квас и хлеб…

Он спал спокойно — но снаружи всю ночь мелькала чья-то тень,

И шорохи вокруг избушки вились, роились, словно мушки

В ленивый, жаркий летний день…

Сквозь гул и шорох смех негромкий касался слуха старика…

Корявый, неприятно-ломкий, он полз, но обходил сторонкой —

Кругом сторожки лесника…

…Старик проснулся, помолился и путь продолжил на заре —

В лесу еще туман клубился, но в небе всполохи зарницы

Ночную разгоняли тень.

К полудню солнечные блики пробились радужной волной,

Стал слышен рокот — море близко, лес поредел и расступился,

Запахло хвоей и смолой.

И снова вечер, звезды низко склонились к пологу земли,

Верхушки сосен в темной выси тонули… А внизу струились

И вдаль летели огоньки…

И вскоре к брошенной избушке огни с дороги привели —

Она стояла на опушке, за нею темным полукружьем

Виднелось поле и холмы…

Той ночью звуки не стихали — зловещий шепот за окном

Сулил погибель… Между снами чудные образы мелькали,

И …флейта пела за холмом!

К утру исчезли звуки. Солнце укрылось сонно в облаках,

И сон его вот-вот прольется дождем, что ливнем обернется

В вечерних сумрачных лесах…

Старик отправился в дорогу, с надеждою благословясь,

С молитвой обращаясь к Богу, прося защиту и подмогу —

Чтоб путь он совершил не зря…

Да, к вечеру сгустилась буря — на поле ветер бушевал,

Холодные хлестали струи, и молнии, как взгляды фурий,

Метались, падая в провал.

Ревела буря, а над морем мешались ветер и огонь,

И диким, самым страшным штормом, взрывались сумрачные волны —

Вдали часов раздался бой…

Старик средь бури растерялся и сбился с темного пути —

Но снова всполохи огнями взлетели пред его ногами

И дальше смело повели…

Часть пятая: ПРОТИВОСТОЯНИЕ

…Вот стены, и врата чернеют, и бой часов летит окрест…

Тлен одиночества и время, и старость в стенах каменеют

И в людях, что остались здесь…

Старик не стал стучать в ворота — в молитве на колени сел,

Вокруг не обращая взора, терпя безумства непогоды,

Застыв, он лишь вперед глядел…

А буря громче завывала, деревья гнула до земли,

Бросая ливня покрывала на старца, что сидел упрямо

У врат и Господа молил…

Но вот средь бури флейта взвыла, и от Фарго прочь позвала,

Со всею ненависти силой приказывала и молила —

Старик же Бога призывал!

Над ним огни, что ярче молний, взлетели огненной волной

И скрыли старика от воя… Изнемогла и буря вскоре —

Старик один был пред стеной.

Минула ночь. Старик молился… А за стеною старый страж

Следил за ним из-за бойницы, надеясь, что тот отвратится

И утром повернет назад…

Но утром, увидав, что странник стоит, как ночью, у ворот

И бьет поклоны неустанно, решил, что это все же странно —

Не просит, помощь не зовет…

Кряхтя, он поспешил на площадь, пройдя по сбитой мостовой —

На стену встал его помощник, что также видел этой ночью,

Как странник выстоял живой.

А первый страж уже добрался до городского головы,

С трудом сглотнул и отдышался, потом несмело постучался

И дверь со скрипом отворил:

«Там, ваша честь, старик явился — всю ночь под стенами стоял

Он на коленях и молился… Не звал, в ворота не стучал…

Мы слышали и звуки флейты… Как и тогда, в тот страшный день —

Вкруг старика ее напевы бросали сумрачную тень.

А он… молился на коленях — и искры огненным кольцом

Кружили, разгоняя тени, он говорил с самим Творцом…»

« Не говори мне этой чуши! Все померещилось тебе —

Нам в Городе их Бог не нужен, мы сами господа себе!

Старик живой? Вот так везунчик — наверно, крепкий организм…

А сколько их здесь ныло… Случай! А утром их бросали вниз…

Иди себе… о нем не думай — он или сгинет, иль уйдет…

Меня не трогают их судьбы, пускай мир вовсе пропадет…»

И старый мэр вновь у камина уселся, кашляя, кряхтя,

Вдыхая вкус смолы и дыма — и чудилась ему Марина,

Его любимое дитя…

Светилось личико малышки, а взгляд стремился к небесам…

Там, в комнате, и ныне книжки лежат, и плюшевые мишки,

И ленты к светлым волосам…

А страж, кряхтя, побрел обратно, слезу сгоняя по пути —

Он вспомнил маленького брата, проделки, шутки Алехандро,

И смех, что лучиком светил…

***

…Сменилась стража этой ночью. Молился у стены старик…

И стражи слышали: «Мой отче…» И думали — что им пророчит

Его печальный светлый лик…

Вот буря с силой загудела, бичом холодным дождь хлестнул,

И тут же музыка взлетела — о скорой смерти флейта пела!

Ей вторил шторма вой и гул…

Старик взял в руки крест нательный, в слезах его поцеловал —

И тут же искорки взлетели и скрыли в огненной метели

Молящегося старика…

С тревогой стражи ждали утра — всю ночь бесился ураган!

Но вот высокая фигура, не сломленная злою бурей,

В молитве скорбной склонена…

О чем он плачет здесь? О детях? Но что он мог о них узнать…

О тех счастливых днях и летах, что промелькнули, как комета,

Оставив гнить и умирать?...

Кто помнит о Фарго несчастном? Кому есть дело до людей,

Чья жизнь была, как вечный праздник и чьей все покорялись власти —

Теперь они среди теней…

А, может, он о жертвах плачет, что сгинули у этих врат?

Откуда этот странный старче?... Могло ли это быть иначе?

Но разве… Город виноват?

И первый страж пошел с докладом к достопочтимому судье,

Что средь покинутого сада под диким старым виноградом

Сидел на треснувшей скамье:

«Там, ваша честь, перед вратами уж день второй старик сидит…

Молитвы шепчет… Может, сами посмотрите… Он не глядит

По сторонам, не просит денег, впустить не просит на порог —

Его от бурь ночных и ветра огней скрывает хоровод…

Он молится весь день и плачет… Лишь на коленях он сидит…

Одно все это может значить — в душе он с Богом говорит…»

«Не смей мне глупости пустые рассказывать… Ну, что — старик?

Здесь было много их… Такие, что только могут, что просить…

Я не пойду — что, я не видел тех попрошаек и рванье,

Что у ворот тяжелых сидя, могли издать лишь плачь нытье?

Иди себе… Я очень занят… Не обижайся, старина —

Меня знобило утром рано, и целый день болит спина…»

Судья, усевшись поудобней, вернулся к памятным годам,

Когда его сыночек Робин носился, лепеча, по дому

И лазал по его плечам —

Любил он на отцовской шее смотреть в заоблачную даль…

Он так отцу и не поверил, что там, где небо пламенеет,

Нет Господа… а так ведь жаль…

Он часто спрашивал о Боге… Отец смеялся и шутил —

Но, покраснев, с обидой Робин, ладошкой рот зажав в тревоге,

Серьезным быть его просил…

Теперь все в прошлом… Не вернется счастливых весен череда —

Малыш любил смотреть на солнце, любил раскрашивать оконца

И складывать кусочки льда…

…В смятенье стражник возвращался — не шел из головы старик…

Он… не бедняк, не попрошайка. А в мыслях образ воскрешался

Любимой дочери — Арлит…

Она любила на поляне, перед воротами Фарго,

Играть беспечно вечерами, когда туман под облаками

Течет, как в крынку молоко…

Цветы вечерние так сладко свой отдавали аромат…

Весь Город знал ее повадки — и после яркого заката

Страж приводил Арлит назад…

***

Он бред в раздумьях, как в тумане, на площадь вышел, где кружком

Уже стояли горожане, решившие, что могут сами

Взглянуть на старика тайком.

Старик молился… Как и прежде, лишь к Богу обращен был взгляд

С тоской и призрачной надеждой… А ветер колыхал одежды…

Народ попятился назад —

Там, за спиной его склоненной, из хмурых серых облаков

Фигура встала в красно-черном… Застыли люди изумленно —

Им улыбался Крысолов!

«Чего вы ждете, горожане? Уж третий день у ваших врат

Скулит и ноет нищий старый… Я вам верну детей назад,

А вы — убейте попрошайку! Что вам еще одна душа?

Ведь сколько их больных и слабых ваш Город живота лишал?

У этих стен мольбы и слезы сливалися в последний крик!

А утром — скрюченные позы и жалкой смерти жалкий лик…

А этот… Ну, немного крепче, раз выдержал уже два дня…

Но старичок ведь не бессмертен, а вы — порадуйте меня!»

Вздох ужаса со стен донесся, старухи, старики в тоске

Словам внимали… Злобный голос будил воспоминанья, слезы…

Сквозь старости жестокий тлен.

Старик молился. Он ни словом, ни взглядом не вострепетал,

Перед коварством Крысолова ни сердцем, ни душой не дрогнул —

Но лишь молиться продолжал…

В сердцах же горожан сомненья посеяли его слова —

И злые в смерти обвиненья тяжелым молотом давлели,

И воспротивилась душа!

«Не может быть! Так мы повинны?! Мы погубили тех людей,

Что нас о помощи молили в ненастном реве злых ночей…

Мы так гордились, что богатством наш Город превзошел других —

Фарго был равен малым царствам, сияло золото над ним!

Мы думали, что всех сильнее! Сиянье золотых монет

Не замутнит стареньем время — мы процветали много лет…

Но час пришел… И наши дети безвременно ушли от нас —

И золото уже не светит, не радует умерших глаз…

Что нам богатство?! Если старость и бремя одиноких лет,

И тлена дряхлая усталость заставили держать ответ!

Да, мы повинны! Но убийством не отягчим своей вины!

И дети нам бы не простили — их души чистыми ушли…»

Вдруг флейта гневно и протяжно завыла в дьявольских руках —

Зов прозвучал сигналом дважды, ее приказ услышал каждый:

Убей! Убей же старика!...

А он молился и слезами оплакивал невинных кровь —

Душой витал за облаками, вдруг встретился с людьми глазами —

И со стены раздался вопль:

«Молись за нас! Мы слишком слабы — и крепкой веры у нас нет,

Во многих бедах виноваты, но не дали за них ответ…

Мы не хотим еще убийства! На нас и так уж грех большой,

Нам нечем больше расплатиться — лишь только собственной душой!

Теперь, когда болезнь и время, и боль тоски вошли в судьбу —

Мы сомневаемся, но верим! Мы не хотим уйти во тьму!

Хотим с детьми соединиться, увидеть свет любимых глаз…

Они не могут в ад сокрыться — они ведь были лучше нас!»

Завился вихрь, взревела флейта, и тучи черной пеленой

Закрыли в то мгновенье небо — напевы ярости и гнева

Обрушились на них стеной…

Руками зажимая уши, метались люди по стене —

Невмоготу им было слушать, и кровью обливались души,

В пылающей скитаясь тьме…

Старик молился — затихала мелодия, и вздох людской

Ответом был… Но снова дьявол обрушил силу урагана

Над головой его седой —

Посыпались удары молний, и дрогнул белый силуэт,

Вопль ужаса сердца наполнил — старик упал! А флейта воем

Хлестнула с силой по земле…

***

Старик лежал, а кровь хлестала из носа, рта, и из ушей…

Над ним стоял с улыбкой дьявол, в раздумье сумрачном решая,

Чем бы еще смутить людей…

Но распахнулись вдруг ворота! Бежала к старику толпа,

Его схватил под руки кто-то — с любовью, искренней заботой

Его внесли в Фарго врата!

Когда ворота затворились, омыли кровь с его лица,

Водою чистой напоили и стали истово молиться —

Просить за жизнь его Творца!

Старик сказал, теряя силы, знаменье крестное творя,

Что перед собственной кончиной с них хочет снять былые вины,

Чтоб смерть его была не зря —

Он им расскажет, как однажды почувствовал земную грань,

Что ад его навеки свяжет, и будет боль минуты каждой

Терзать и жечь его гортань:

«Не знаю, как смог бы я выжить в аду,

Как смог бы дышать ядовитым туманом…

Я думал, что дверь никогда не найду,

И скроюсь навек в дымном пепле без края...

Не помню, как начался этот кошмар,

И как я попал в эти мрачные стены…

Повсюду был дым и колючий угар,

С губ капали хлопья кровавые пены.

Я бился о камни и ногти ломал,

Пытаясь пробить каменистые своды,

Но лишь понапрасну я силы терял,

Не смог я найти потаенного хода…

А дым все колол мне глаза и гортань

И внутрь проникал ядовитой змеею…

Казалось, что я перешел уже грань,

И час мой настал, что назначен судьбою.

Я задыхался, и кашель саднил,

Я тыкался в стены, их пачкая кровью…

Внезапно дорогу огонь преградил,

Меня опалив и пронзив острой болью.

А там, за задымленным пламенем вдруг

Услышал, как имя мое выкликают –

Как будто прошел я назначенный круг,

И дальше меня с нетерпеньем встречают!

Я пал на колени, но вспомнить не мог

Слова, что спасли бы меня от расправы,

И вдруг увидал на горящий порог

Ступил кто-то с взглядом дымящейся лавы…

И я до креста обгоревшей рукой

Дотронулся, вспомнив начало молитвы

Два светлых крыла распростерлись над мной,

И я стал свидетелем яростной битвы…

Всех слов я не понял, но помню сейчас

Речь шла о законе, извечной твердыне:

Кто Господа имя призвал в страшный час

Тот силам иным не подвластен отныне!

Я видел, как скрылся за вихрем огня

Кто душу мою уже видел сгоревшей

Спаситель мой вынес на волю меня,

Омыв в каплях света и водах чистейших…

Боялся смотреть я на ангельский лик,

Не в силах стерпеть всеблагого сиянья.

Он молвил мне в краткий прощания миг:

Дорога к спасенью одна – покаянье...» —

Вдруг флейта взвыла ураганом! Бесясь и воя в вышине

Безумным холодом и шквалом, приказ отдал с проклятьем дьявол:

«Отдайте! Дайте его мне!»

И люди пали на колени, от боли, ужаса, крича —

В отчаянье и исступленье они взгляд обратили к небу,

Открылась Господу душа:

«Спаси его и нас, Всевышний! И если суждена нам смерть —

Не дай забрать нас темной силе, позволь душе увидеть свет!»

Огонь забрезжил в тьме, и крылья простерлись белой пеленой —

И флейта сгинула за ними, исчезли ураган и ливень —

Встал Ангел божий над стеной!

«Ты больше не имеешь власти! И выбор сделан! Тот закон,

Которому мир подчинялся до дня сего и испокон

Гласит, что даже страшный грешник, призвавший Господа в мольбе,

Забывший путь греховный прежний — он не принадлежит тебе!

Оставь Фарго! Грехи людские очищены слезами тех,

Кто состраданьем искупили гордыни и бездушья грех…»

В бессилье злобном вскрикнул Дьявол, ударив в землю кулаком —

Столбы огня с ним рядом встали! Но тут он в ужасе отпрянул

Перед сияющим мечом:

«Ну, что ж! Закон я чту издревле — я проиграл и подчинюсь…

Раз им угодно выбрать веру, оставлю Город и смирюсь…

На этот раз не подфартило — вернее повезет в другой —

До встречи, вечный мой противник! До скорой встречи, Ангел мой…»

Часть шестая: РАССВЕТ

Вздохнул печально светлый Ангел, скатилась по щеке слеза…

Людскую боль он, как на плахе, оплакал кровью, и веками

Стояла скорбь в его глазах.

Вокруг с земли вставали люди, и благодарности слова

За совершившееся чудо чрез пересохшиеся губы

Слетали к чистым небесам!

Но снова болью и печалью наполнились сердца людей —

Старик с открытыми глазами лежал и взглядом чужедальним

Смотрел за грань страны теней…

«Я ухожу… Но я так счастлив — к вам радость скорая придет…

Не только жизнь от темной власти спасли вы… Близится рассвет —

Те, по кому вы столь страдали, на крыльях белых прилетят,

До самой смерти будут с вами, и время повернется вспять…»

Рыдали люди и молились за душу светлую его —

Вдруг белым светом заструились лучи и облаком разлились —

Взметнулось Ангела крыло:

«Григорий! Жертва, что ты ныне принес к спасению других

Оплачена с лихвой… Иные тебя ждут светлые труды —

Смерть суждена тебе не скоро, теперь же радостно живи

Среди людей, ради которых готов был душу положить…

Отец Григорий! К жизни новой тебе воскреснуть суждено —

Ты настоятелем собора отныне будешь здесь, в Фарго!

Но, коль душа твоя устала, то дом в долине ждет тебя —

Ты алкал и страдал немало, и мирно отдохнуть пора…»

И люди в радостном смятенье благословляли этот миг —

Просили с ними в поселенье остаться, чтобы свет ученья

И веры им открыл старик…

***

…На горизонте развиднелось, и показалась стая птиц —

Они от дальних гор летели, их крылья в облаках белели

И отражали свет зарниц…

Они приблизились, и Ангел приветствовал улыбкой их,

А птицы, будто Город знали — над ним теперь кружилась стая,

Взлетая, опускалась вниз…

И вдруг сиянием чудесным над птицами упал рассвет,

Омыл знамением их крестным — мир огласился смехом детским,

Как воздаянье долгих лет —

Перед закрытыми вратами наследники и жизнь Фарго

В недоумении стояли: родители их не встречали —

Они вернулись в отчий дом!

Ворота настежь распахнулись — родители, забыв года,

По стертым камням старых улиц бежали к детям, и сомкнулись

Их руки раз и навсегда…

И вдруг их лица изменились — исчезли старости следы!

Границы стерлись временные, назад вернулись годы ныне —

И люди снова молоды!

А Город! Золотым сияньем искрятся крыши и дома —

Таким Фарго был утром ранним, и не было на свете равных

Его величью никогда…

Теперь вернулась слава снова! А разрушение и тлен

Исчезли по едину слову: прекрасный город-порт торговый

Вознесся ввысь величьем стен!

***

…На площади перед народом стояли бывший мэр с судьей…

Сломили души их невзгоды: живя в неверье злые годы

Они ценили лишь покой —

Теперь, обняв детей любимых и вслушиваясь в их рассказ —

Свое неверие винили, что много лет в душе хранили,

Не замечая скорбных глаз…

А дети нежно лепетали, прильнув к родительской груди,

Что птицами они летали! А ведь о том давно мечтали,

Когда рассвет горел вдали…

И слезы искренней печали из глаз родительских лились,

Теперь, когда они узнали, как спас Господь за облаками

Детей от злобствующей тьмы —

Как сохранял их эти годы, берег от горя и обид,

Надеясь, что умерший Город не скроется за темный полог

И веру в душах воскресит…

И мэр с судьей решили сами оставить должности свои —

За именитыми постами они черствели и теряли

Связь душ с любимыми детьми.

Над Фарго радуга разлилась — последний раз сиянье крыл

В злаченых крышах отразилось, улыбкой лица осветились —

И Ангел в небо воспарил…

Часть седьмая: ФЛЕЙТИСТ

Год минул, и былая слава к Фарго вернулась — снова порт

Суда морские принимает, и восстановленная гавань

Торговлю бойкую ведет.

А в Городе Собор построен, и золотые купола

Сияют гордой красотою, и мудростью гласит святою

О нем народная молва.

Теперь и бедный и убогий найдет в Фарго покой и кров —

Приют для сирот здесь построен и дом паломников — с дороги

Для каждого ночлег готов.

Отец Григорий, настоятель, за год здесь многое успел —

Детей и взрослых воспитатель, духовник, о других старатель,

Наставник милосердных дел.

Его любовью и заботой окружены и млад, и стар —

За сострадание и кротость он уважаем всем народом,

В иных известен землях стал.

За утешением в печали, благословением в трудах

Презрев леса и расстоянья, народ идет к Соборным Храмам,

Что высятся в Фарго стенах.

Молва людская не стихает, свет новой жизни над Фарго,

Что скинул пелены печали — звездою северного края

Сияет гордо и светло!

***

…В ущелье вечер опустился, дорогу звездную открыв…

Туман дорогой расстелился… Вратами в темный сумрак выси

Зияет среди гор обрыв!

На самом крае у обрыва фигура странная сидит —

В костюме, что наполовину поделен красно-черным клином,

И флейта на ремне висит…

Флейтист… Он с сумрачной усмешкой глядит на пелену земли,

Где в суете, тревоге вечной, в смятении души беспечной

Проводят люди дни свои.

Он выбирает свои жертвы из тех, что в череде страстей

Забыли о душе бессмертной и служат только лжи и тлену,

Не слыша крик других людей —

Кто лишь богатство выбрал богом и возомнил, что его блеск

Их вознесет перед народом. Кто в самомнении убогом

Забыл, что смертен человек…

И слаб… а есть иная воля — дается людям злата власть,

Пока взять Бог ее позволит, и дьявол до поры не спорит —

Натешиться давая всласть…

Любая ложь и ухищренья — людей лишь могут обмануть.

Когда-нибудь приходит время остановиться и измерить

Другою мерой жизни путь…

Ничто не дастся безответно — за все приходится платить,

И лишь вопрос какой монетой —до время будет незаметен,

Но оборвется эта нить…

***

…Как безмятежен взгляд Флейтиста… Подолгу жертвы он не ждет —

Бездушье, жадность эгоизма, самовеличие, бесчинство

В растленном разуме живет.

И флейта заиграет снова, приказывая и маня —

Обрыв открыт, и тьма готова по дьявола бесспорной воле

Попавших в сеть его принять.

…Извечно — где Флейтиста сети расставлены душе людской,

Там Ангела улыбка светит, что в темной пелене столетий

Роняет слезы над землей…

2009 г.

ВРЕМЕНА ЖИЗНИ

О, память сердца! Ты сильней печальной памяти рассудка;

все образы минувших дней храня внимательно и чутко,

ведешь потерянному счет. Зачем? Не призрачно ли в хоре

стихий природы наше горе иль радости? Пускай идет,

вершит свой подвиг бесполезный за часом — час, за ночью — день…

Всепоглощающею бездной земли губительная тень

на грани бытия нас встретит. Зачем же сердце счет ведет

утратам и упрямо ждет любви, которой уж не верит?

Нас случай свел. Не правда ль, друг, он влек непобедимой силой —

той, что вершит природы круг и движет в вечности светила!

Теперь, когда вокруг меня вновь осени печаль разлита,

над всем утерянным, разбитым, задумываюсь горько я.

И в сумраке ночей бессонных придумываю сны себе

живыми образами полных — все для тебя, все о тебе.

В.Ф. Даувальдер «Память сердца»

Часть первая: ВОСПОМИНАНИЯ

Несмелый луч скользит в окно, слепые оставляя блики

На фото, что уже давно почти всем миром позабыты…

Да … лишь она одна теперь живет в воспоминаньях боли,

И одинокая постель, как саван, жизнь ее укроет.

Теперь ей шестьдесят… А там, на фото, Петре восемнадцать:

Цыганский взгляд, цветная шаль и губы манят целоваться…

А рядом — те, что для нее дороже целой жизни были —

Сестренка Лития и… он, ее Михай, ее любимый…

Вновь сердце старое зашлось, и дрогнули слезами веки…

Да, счастье мимолетный гость, а одиночество — навеки.

Она любила… И Михай не мог ни дня прожить без Петры —

Огонь любви их вел за край, вдогонку за весенним ветром!

И майский ливень сквозь сирень их влажным накрывал туманом,

А звездочек цветочных тень душистый полог окаймляла….

Михай во тьме ее очей не мог найти пути на волю,

И тяжесть шелковых кудрей любил перебирать рукою —

Всей жизнью он был для нее! И светлым днем и звездной ночью!

Был воздухом, водой, огнем! Век рана эта кровоточит…

… С рожденья Лития была зеркальным отраженьем Петры —

Не импульсивна, но мила, не ярко-жгуча — нежно-светла…

Два года разделяло их, навек беда соединила —

Смерть в катастрофе всех родных и их родителей любимых.

И Петра в свои восемь лет для Литии опорой стала,

Любя в ней матери портрет, во всем сестренке потакала.

Ее обиды, как свои, воспринимала со слезами —

Летели месяцы и дни, и сестры девушками стали:

Прекрасна, словно ночь, одна — загадочна и ярко-томна,

Другая — нежная заря, задумчива, немногословна…

Но вот расстаться им пришлось — уехала учиться Петра,

Остался в детство тонкий мост, письмо сестренкино в конверте…

И вот Михай… Своей женой хотел назвать он Петру вскоре…

За счастья миг такой ценой заплачено — тоска и горе…

Цыганка старая тогда остановила Петру в парке,

Где дикий темный виноград свисал с ветвей плакучих аркой….

Она сказала — не судьба… Никто из вас не будет счастлив,

Никто — ни он, ни ты, она… И блики на ветвях погасли.

Но не поверила тогда ей Петра, чья душа горела

И счастьем радости цвела, огнем охватывая тело —

Михай смеялся вместе с ней, губами смахивая листья,

Что с черных волн ее кудрей слетали в облаке лучистом…

…И вот вокзал, перрон, вагон — и Лития в ее объятьях,

Последних дней счастливый сон: они купили Петре платье…

А вот… знакомство с женихом… И мир разбился на осколки,

А в горле не проходит ком — он полюбил ее сестренку!

А Лития, себя виня, в слезах просила о прощенье…

И как смотрел тогда Михай в глаза невесты… с сожаленьем?

Она не помнила… Сейчас лишь боль стучится в ее венах —

Безжалостность любимых глаз, предательство и боль — измена!

Она уехала в тот час, чтоб никогда не возвратиться —

Но пламень сердца не угас, не стерлись дорогие лица…

И фото… ей прислал его фотограф, ничего не зная —

Там надпись лентой золотой: «На память Петре от Михая…»

Она средь призраков живет, не зная о судьбе любимых,

За годом пролетает год в воспоминаниях хранимых….

Она жила… она жила… она не помнит — лишь то время,

Ей память сохранить смогла, когда их май венчал сиренью…

И вспоминается подчас отчаянье сестры… и счастье

Ее любимых синих глаз, что нашей воле неподвластно.

Да… а Михай не горевал — он даже не жалел о Петре,

О горе, что ей причинял… и снимок с дружеским приветом…

А иногда в неясных снах ей Лития родная снилась —

С слезами боли на глазах… Но прочь виденье уносилось…

И Петра не хотела знать и думать сестре с Михаем…

Но память сердца не унять — мы любим, помним, умираем…

Часть вторая: АЛЬВЫ

Осенний парк уже не спал, роняя призрачные листья

Во влажный утренний туман, что теребил рябины кисти —

Срывая капельки росы с оранжево-багряных ягод,

Тянули ветры на басы мелодию над диким садом…

Любила Петра утра сон — загадочно окутав ветви,

Росы туманной перезвон встречал преддверие рассвета…

Клубилась дымка над листвой, устлавшей золотом аллеи —

И поднимались ввысь главой неувядающие ели…

Там, где заканчивался ряд чернеющих густых деревьев,

Бесстыдно сбросивших наряд, виднелись призрачные тени —

И Петре показалось вдруг, что в хороводе легком ветра

Неясных силуэтов круг мелькнул, роняя капли света…

Чем ближе Петра — тем ясней видны ей легкие фигуры

Прекрасных призрачных людей, скользящих в сонной дымке утра.

Они приблизились еще… Вперед шагнул черноволосый

Мужчина…отрок? Словно сон неясный прозвучал вопросом:

«Зачем ты надрываешь сердце воспоминанием любви?

Ты не даешь душе согреться — в ночь канут будущие дни…

Ты без остатка отдавалась порыву страсти юных лет —

И вот перед тобою старость… А в сердце только черный след…

Ты не жила! Переживала так дни, недели и года,

Но времени земного мало — и ты исчезнешь навсегда…

Ты, Петра, не смогла увидеть всю красоту и свет земли,

Но мы покажем радость мира — и дверь в пространстве отворим…»

Наверно, это смутный сон… И блики солнечного света

Слетают с поседевших крон, кружась в порывах нежных ветра…

А голоса… То шелест трав — в осенней дымке засыпая,

Они рассказывают нам, что их зовет весна другая…

Но, нет… Вот абрисы людей приобрели земную плотность —

Среди мерцающих огней вновь прозвучал зовущий голос:

«Напрасно ты не веришь, Петра… Ты слишком рано умерла

Для света и мечтаний сердца — а ты б счастливой быть могла…

Тебе не снимся мы… Ах, Петра… Как недоверчива душа —

Мой голос не дыханье ветра, и здесь не призраки кружат.

Мы — альвы… И живем за гранью привычного лица земли,

Мы ведаем… вернее, знаем природы тайны и храним…

Тот свет, что был излит на землю, людьми забыт уже давно…

Но мы его храним и верим, что людям многое дано —

Дано им вспомнить по-иному, дано увидеть свет вдали,

Дано средь сумрака и грома пройти к лучам младой зари!

Ты много время потеряла, и жизнь мелькнула стороной,

Любви и света слишком мало тебе отмерено судьбой —

Но с нами, Петра, ты увидишь тот мир, что много лет назад

Отвергла в час печальный жизни, любви чужой покинув сад…»

Часть третья: ЮНАЯ ВЕСНА

Вкруг Петры листьев хоровод взлетел, кружась и опадая,

Багряно-розовый восход зажегся в томно-синей дали —

Он прокатился в небесах, исчезнув в зыбком горизонте,

И вот — вокруг уже весна встречает Петру эхом звонким!

Она узнала этот май… Сирень, осыпавшая звезды

К ее ногам… А вот… Михай — над страхами ее смеется…

Все поплыло, и Петры крик сорвался резким криком птицы —

Она подумала в тот миг, что боль стократно повторится…

Она смотрела… Вот тот день, что отнял жизнь ее навечно —

Еще цвела в саду сирень, блестели лепестки беспечно…

Вот Лития… Ее сестра в глаза Михая смотрит нежно,

И майский дождь идет с утра, роняя капли безмятежно.

Но Петры в этой жизни нет — она исчезла… И для мира

На много весен, зим и лет дверь в настоящее закрыла…

Исчезли лица, голоса — теперь лишь заросли сирени

К прозрачным синим небесам возносят хлопья пены белой.

И Петре захотелось вдруг впитать лучи, сирень и небо —

Взлететь, покинув стылый круг, увидеть даль, тумана небыль…

Она шагнула… И вперед вдруг полетела, словно птица —

Так лишь во сне душа зовет, когда в чудесных снах кружится…

Вот неба розовая даль, и крылья ветра распахнулись,

Срывая тонкую вуаль с заоблачных бескрайних улиц:

Невиданные города взлетели, распадаясь светом,

Что проливался, как вода, окрашивая златом небо!

А там, внизу как изумруд переливаются дубравы,

Там птицы на ветвях поют и шепчутся украдкой травы…

А эти краски! То — цветы головки протянули к солнцу…

За горизонтом, у черты, туман искристый тихо вьется…

Впервые боль души своей забыла Петра — на просторе

Ей виделись картины дней, что неподвластны плену горя.

В объятьях нежной синевы она увидела счастливых

Прекрасных альвов той весны, что возрождается над миром —

Они летели рядом с ней, ее поддерживая руки…

Забыла Петра боль потерь, предательства, обиды, муки —

Так много было доброты, любви, участия и … счастья!

И альвы были так светлы, над их душой мир зла не властен…

Они так юны, так чисты! Во взглядах затаилось солнце —

Любовь их, счастье и мечты на землю радугой прольется…

…Но снова Петра на земле, и альв черноволосый рядом —

А там, в далекой синеве весенних альвов тают взгляды:

«Ты можешь быть счастливой, Петра, — любовь живет вокруг тебя!

В цветенье трав и бликах света, в дыханье ночи, жажде дня…»

Они исчезли… Неба высь подернулась игрою бликов,

Что радужной волной лились над этим миром многоликим…

И Петра поглядела в май со вздохом радости и света —

Сирени буйной дивный край к ней звезды осыпал приветно…

Улыбкою за все года впервые сердце озарилось —

Протягивал ей ландыш альв, а ей подумалось — впервые…

«Ты можешь быть счастливой, Петра, и дальше мы с тобой пойдем —

Туда, где жаркие рассветы сменяются грибным дождем!

Зови меня Альданом… Альвы свои черпают имена

Из ветра, шепота дубравы, из серебра, что вьет луна….

Теперь же мы покинем, Петра, звенящую в веках весну —

Нас ждет за поворотом лето, ты встретишь молодость саму!»

Часть четвертая: МОЛОДОЕ ЛЕТО

Альдана с Петрой взяли в круг, взлетевши, звездочки сирени,

Смешался с ароматом звук далекой солнечной свирели…

Их вихрь сиреневый унес к неведомым еще просторам,

И лепестки душистых звезд сменились роскоши узором!

Везде, куда ни падал взгляд, в зеленых листьях изумрудов

Пестрел цветами дивный сад над серебристой гладью пруда —

Летела песня соловья из-под тенистых кущ дубравы,

А небо, синевой горя, над миром солнце рассыпало!

Потом ленивый летний зной сменился радостной прохладой,

Запахло близкою грозой над прудом и тенистым садом —

Взметнулся альвов хоровод, что в отблесках летящих молний

Играли средь бурлящих вод под музыку и песни грома!

Гроза, утихнув, унеслась. Как яхонты горели капли,

Что изумрудная листва и нежные цветы впитали…

Вот альвы облетают сад, и волосы червонна злата

Под солнцем молодым горят, а небо их улыбкам радо…

Но вдруг у пруда горький вздох раздался — и слеза упала

На изумрудных трав покров, на водных лилий покрывало —

И Петра вздрогнула, узнав сестры любимой тихий голос,

Мелькнула средь цветочных трав копна волос, как спелый колос…

Глаза печальной синевой сквозь дымку слезную блестели —

Поникла Лития главой над светлой солнечной купелью…

Вдруг голос грубый и чужой ворвался в сад красы и света —

Михай за Литией пришел, и в воздухе пахнуло снегом…

За руку Литию схватив, не слушал он ее упреков…

Он так бессовестно красив и так безжалостен жестоко.

Они исчезли… Дивный сад опять дышал миротворенно,

Но Петры беспокойный взгляд искал несчастную сестренку…

Альдан ей ласково кивнул, с жестокой болью примиряя,

И дивный лотос протянул, где свет зари играл, блистая…

Вкруг Петры альвы собрались и поманили за собою —

Их встретила златая высь и закружила над землею!

В разгаре лета мир звенит под музыку искристых красок,

В густых лесах прохлада спит, а ветер нежно тих и ясен.

Земля сверкает и живет, и каждый вздох напоен светом,

Багряно-розовый восход огнем мечты укроет небо…

И вот уж манит и томит ярчайший полдень знойной ленью,

А пряных трав альковный вид зовет забыть тоску и время —

И Петра погрузилась в сон среди цветочных ароматов,

Ей словно дивный перезвон звучали песни летних альвов…

Перебирая серебро седых волос у изголовья

Сидел Альдан… Заволокло альвийский взор туманом боли…

Проснулась Петра — аромат кружился в воздухе вечернем,

И сочный дивный виноград ей сыпал гроздья на колени.

Его тягуче-пряный сок проник живительным нектаром —

И в сердце радости росток вдруг распустился цветом алым!

Ей захотелось мир обнять и раствориться в синем небе,

Беспечным облаком летать, купаясь в лучезарной неге!

В глаза ее смотрел Альдан, свет мира сохранить стараясь,

Он Петре ласково сказал, благословляя эту радость:

«Ты видишь, видишь сердцем, Петра!

Прекрасный мир — он пред тобой,

Его любовь даст все ответы на боль, посланную судьбой.

Ты — часть его! Ты — искра неба! Дыханье ночи, зыбь морей,

Закатный всполох, луч рассвета — все это часть души твоей!

Пойдем же — золотые ветры зовут в осенний хоровод,

Прекрасна осень! В час рассвета земля в багряном сне живет…»

Червонным золотом блеснув, взлетели волосы — и альвы

В беспечном танце взяли в круг их с Петрой… Летний сон растаял…

Часть пятая: ЛЕГЕНДЫ ОСЕНИ

Где ветер шелестит листвою еще зеленой, но уставшей,

Несмелый лучик опоздавший пробьется лентой золотою…

Еще пока чуть-чуть заметной змеею подкрадется осень,

И небо станет серым в просинь, и соберутся в круг все ветры.

Но час за часом, постепенно, ступая по листве смелее,

Рисуя краски все живее, укроет мир парчой осенней...

***

Огонь разлился по лесам, и с золотом переплетаясь,

Готовит землю к дивным снам и провожает птичьи стаи.

Здесь листопадов хоровод, взлетая, опадает вихрем,

Прозрачно-серый небосвод клубится ветром, ложно-тихим…

И через дымчатый полог искристо-ледяной стрелою

Ворвется в осени чертог бродяга Севера! — И взвоет

Все поднебесье, и земля поклонится лихому ветру —

Взметнутся в танце октября огнем пылающие ветви!

…Альдан смотрел на этот вальс, и по немому повеленью

Его прозрачно-серых глаз листва по кругу полетела —

Вкруг Петры лентой золотой кружились листья, опадая,

И в вышине, над головой, они вились, как птичья стая…

Они шептали ей… неслись слова по парковой аллее —

А листья поднимались ввысь — прощались? Плакали? Жалели?...

Но вот Альдан, осенний альв, волшебник, мир ей показавший, —

Не чувствует листвы печаль, что кружится в последнем вальсе?

Альдан, тревогу уловив во взгляде Петры, улыбнулся,

И листья взвились в этот миг, сливаясь с ветром в поцелуе —

Они не тосковали, нет! Сияли радостно, как искры!

А ветер Петре дал ответ на сотканные грустью мысли:

«Что может осень дать природе! Кружится, золотом горя,

В последнем ярком хороводе листва, в преддверье ноября —

За этим танцем предзабвенным не смерть… Но новая заря!

Она вернется с юным ветром, лишь сгинет полог февраля.

Но это будут уж не листья — сверкая в предтуманном сне,

Прольются водопадом чистым в искристо-лунном серебре…

Тех, кто ушел, жалеть не надо — они, последуя судьбе,

Прольются над цветущим садом, в ночной воскреснув тишине —

Открыт им будет мир подлунный, недосягаемая даль!

Так не жалей! Твои пусть думы оставит ложная печаль…»

Все стихло… Золото-багрян, нарядом роскоши одетый,

Осенний парк безмолвно ждал велений северного ветра…

Но вот послышались шаги — и женщина, вздохнув устало,

Остановилась у рябин, любуясь платьем рыже-алым.

Стареющая красота ее лица необъяснимо

Внушила Петре смутный страх, в воспоминаниях хранимый…

Она узнала взгляд сестры! Но было в нем так много боли,

Отчаянной, немой тоски, в бессильном слившихся укоре…

Судьбе? Любви? Осенних стай она не слышала прощанье —

Лишь шепот-вздох один: «Михай…» —

И пальцы в соке горько-алом…

И вновь шаги, среди листвы кудряшки черные мелькали —

Девчушка лет восьми-десьти бежала по аллее — к маме.

И Литии печальный взгляд вдруг озарился дивным светом,

Она, навстречу сделав шаг, отозвалась ей нежно: «Петра!»

Они обнялись, листопад на мать и дочь просыпал злато,

Но старый, поредевший парк, глядел вослед им виновато —

В другой аллее, вдалеке, где ветерок кружил устало,

Гоняя тени на песке, гуляла трепетная пара…

Прекрасна девушка... и май в очах агатовых бушует —

Любуясь и смеясь… Михай волну кудрей ее целует…

Все поплыло… Печально парк вздохнул, в даль полетели листья,

И затуманил ветра взгляд осенний лед слезою чистой…

От горя Петра замерла, от нежности, тоски бессильной —

Все годы Лития жила печалью о сестре любимой!

Она рыдала… А вокруг летали образы и блики —

Прозрачных взглядов, крыльев, рук из ветра абрисы возникли —

Осенних альвов череда кружилась в танце по аллее,

Взлетала, падая, листва, застыли сонные деревья…

Черноволосы и легки, прекрасны, но не беззаботны —

Так древней царственной реки текут, переливаясь, воды.

И вот уж хоровод над ней — вокруг нее сомкнулись руки,

Мелодия, что нет светлей, запела о любви, разлуке —

О встрече! Пусть через года, но те кто дороги друг другу,

Простят… Ведь весен череда ушла, сменившись стылой вьюгой…

И лишь любовь согреет нас, утешит, утолит печали,

Прощенье исцеленье даст, с прошедшими примирит днями…

Вокруг разлилась синева и ледяным всплакнула златом,

Возникли тучи-острова — к ним увлекали Петру альвы…

Ступив под золотой полог, пройдя туманные пределы,

Они… в пустыне? Нет… исток берет здесь жизнь, узнав забвенье —

Альдан взял за руку ее, предупреждая удивленье,

И на краю Песков Времен открыл ей вечности значенье:

«Здесь свет перетекает в тень, проходит лентой бесконечной,

Походкой легкой и беспечной уходит в вечность прошлый день.

Его следы погаснут завтра, лишь память может сохранить

Любимых лиц, мгновений нить, ушедших как вода, внезапно.

Здесь время сыплет как песок свои бесценные минуты,

Здесь ночь и вечер, день и утро лишь вечности седой кусок…

Здесь остается только пепел живущих прежде душ людских,

Воспоминанием о них взовьется ввысь песчаный ветер…

Здесь листья прежних листопадов лохмотьями истлевших ран

Исчезнут, чтоб пройдя туман, воскреснуть в песне водопадов.

И здесь потоки бурных вод, по капле в вечности теряя,

Исчезнут за златистым краем, возобновляя время ход.

Лишь только смоет листопад земную тщетность всех желаний

Багряно-розовый закат откроет занавес над гранью —

Там растворится наша жизнь, вольется звездною волною

В небесно-золотую высь, что вечно светит над землею…

Здесь нет конца и нет границы, но может оборваться след,

Дороги радости и бед летят отсюда, словно птицы…

В седых песках извечной были нельзя ни вспомнить, ни забыть,

Ни ненавидеть, ни любить — лишь видеть искры звездной пыли…

Пойми же, Петра — ты лишь блик, лишь искра, но твое дыханье

Вольется в бесконечный мир, ты на пороге мирозданья!

Обида, ненависть и гнев — ничто! И в вечности чертогах

Они растают, словно снег, но не любовь! Твоя дорога

Еще не пройдена, и круг еще не завершился… Старость

Вернет надежду — среди вьюг ты сердцем, наконец, оттаешь…»

Пески Времен, застыв, легли, и звуки смолкли над пустыней,

Исчезли звездные огни, погасли тучи золотые…

И вот уже осенний парк встречает шепотом печальным,

Но Петры посветлевший взгляд блуждает за чертогом дальним…

Осенних альвов хоровод блуждал среди парчи багряной,

Неся вечерних звезд восход — холодных, сумеречно-ранних.

Вливаясь в золото листвы, свет серебристый растворялся

В дыханье призрачном зимы и звуках ледяного вальса…

Часть шестая: ПРЕДВЕЧНАЯ ЗИМА

Хрусталь, алмазы, серебро… Среди зимы великолепья

Слепящее-белым все цвело и отражалось в светлом небе —

Кружились белые цветы, ложась чарующим узором

На бриллиантовые льды, соткав зиме ее покровы!

…И Петре в жаркую ладонь упал цветок невероятный —

Сияньем ледяным огонь скользил по граням бриллианта…

Она смотрела — в глубине мерцали… отраженья, тени?

В холодно-снежном серебре по кругу лепестки летели…

Сирень ли, звезды? Белый вихрь, сверкая, опадал — но снова

Взлетал, кружа… И вдруг затих, под гранями кристалла скован —

Цветок вспорхнул с ее руки. И зачарованная Петра

Следила, как его огни, переливаясь, гаснут в небе…

Альдан ей указал на лес, великолепная картина

Открылась Петре — свет небес сверкал на ветвях исполинов!

Иссиня-белый легкий пух, кружась, ложился на деревья,

Сковав запястья тонких рук кольцом браслетов индевелых…

Слегка качались ветру в такт украшенные снегом кроны,

С зеленых осыпая лап смолою пахнущую хвою…

На поле вспыхнула метель, взлетела дымом бело-алым,

Сверкнула, распадаясь тень — и зимние возникли альвы!

Во взглядах вечная печаль и вечный свет зари грядущей…

Волос искрящихся вуаль сливалась с небом бело-жгучим…

Прекрасны альвы зимних снов — привратники чертогов Смерти,

Что среди снежных облаков ушедших на пороге встретят…

Мелодия взлетела ввысь — звеняще-нежным переливом

В ней быль и сон переплелись, альвийским сотканы мотивом…

В очарованье замерев, смотрела Петра восхищенно,

Как кружится искристый снег, взлетая, падая покорно —

Причудных образов, теней, трагикомичных лиц и масок

Явилась череда… и ей открылся мир граничных красок!

Вот ледяной сверкает трон, увитый искрами кристаллов,

Что свет струят со всех сторон, громаду освещая зала…

За троном справа тихий свет играет на листве зеленой,

Уводит взгляд искристый след в даль дивной чащи незнакомой.

За троном прямо — зной пустынь, Пески Времен звенят, меняясь,

Над ними золотая синь простерлась без конца и края.

От трона слева — только тьма, без тени, блика. Очертанья…

Слышны лишь шепот да мольба и приглушенное стенанье…

Взметнулись образы — на трон взошла сама Царица судеб!

И под тревожный перезвон несмело в зал шагнули люди…

Альдан, что рядом с ней стоял, вздохнул задумчиво-печально,

На призрачный взирая зал и ветер слушая хрустальный…

«Ты видишь три дороги, Петра… И то — последние пути,

Что люди высшей волей Смерти должны в даль вечности идти…

Там, справа — радости чертоги для тех, кто слишком трудный путь

Прошел средь горя и тревоги, не дав другим в них утонуть —

Кто волей, словом или делом к спасению привел людей,

Забыв себя, добру был верным, и нес Любовь в пучину дней…

А слева, видишь? Мрак без края — для тех, кто жил среди страстей,

В жестоком пламени сгорая, и сеял боль среди людей.

Кто для себя сбирая блага, губил и души и тела —

Для них у Смерти нет пощады, их примет безвозвратно тьма.

А там, скитальцами в глубинах, им предстоит бродить без сна —

Среди огня, клыков звериных — таит бессчетно тварей тьма.

Лишь иногда они на землю вернуться могут — краткий срок

Покоя есть у приведений и шанс исправить темный рок…

А там, за троном, видишь. Петра? Горят, звеня, Пески Времен —

За медным заревом рассвета вздымает крылья вечный сон…

Ты видела сама — ты вспомни как мимолетны и легки

Там чувства? Разуму и воле несут забвение Пески…

Что ж, Петра,.. ты узнала много, круг Жизни весь перед тобой

Открылся, и его дороги легли туманной пеленой —

Ты выберешь свою, и звезды тебе прочертят путь Зимы,

Для света не бывает поздно, и люди не обречены…

Я вижу средь седой зимы, как удивительно и ясно

Горит рассвет на грани тьмы, рассыпав искры бликов красных.

И как холодный серый мрак окрашен золотистым светом,

Так нереален странный знак — как встреча зимней мглы и лета…

Среди морозной тишины искрится снег в холодной дымке —

А среди звездной вышины огнем цветок пылает зыбкий.

И распускается бутон, и гаснут звезды ледяные —

Горит заря… И лишь потом взойдут туманы снеговые.

Погаснет жар рассветных грез, и снова серебро струится

Среди ветвей седых берез, но утро скоро возвратится…»

Погасли блики. Вновь кружась метель взлетела, словно пламя,

Мелодия, звеня, взвилась — и Петру окружили альвы:

Любовь, страдание, печаль проникли в душу, и над миром

Сквозь снега легкую вуаль сиянье звезд Зимы разлилось!

Здесь, в вышине, вокруг нее, во взглядах отражаясь альвов,

Текло, струилось серебро на грани времени и яви —

Пред взором Петры Млечный путь мерцал, и звездные пылинки

Сквозь лунного тумана грусть вдаль бесконечности скользили.

Она вгляделась — тени лиц, улыбки еле различимы,

В поток мерцающий вплелись, звезд провожая переливы:

Вот Литии печальный взгляд, веселый смех малышки Петры…

А вот она сама… И сад волшебных снов Царицы Смерти…

Ни боль, ни страх, ни горький вздох души свободной не коснулись —

Она запомнила урок, скользя по искрам в свете лунном…

Часть седьмая: ЛИСТЬЯ

Осенний парк давно не спал, окутан терпким ароматом,

Что нес расползшийся туман по дальним закоулкам сада.

Ошеломленно замерев, до боли вслушиваясь в ветер

И ощущая каждый нерв, стояла на опушке Петра…

Одна… Она опять одна… Но…нет! Мелькнули силуэты —

И улыбнулся ей Альдан, скрываясь за границей света…

Так то не сон! Не сон пустой — непостижимая возможность

Дана была лишь ей одной, ей, что жила в терзаньях ложных…

Она вздохнула, но светло: воспоминания о чуде

В душе искрились, и легко о будущем явились думы…

Осенний парк горел листвой, любуясь в отраженьях лужиц

Нарядом роскоши златой, сияньем красных изумрудов —

Следя за яркостью тонов последних предвечерних красок,

Взгляд Литии скользил назад, сквозь время и судьбы гримасы:

Она увидела тот день, осенний день туманов детства,

Когда багряная метель кружила, обгоняя ветер —

Их с Петрой к дому привели чужие люди, и соседи

Сказали сестрам, что они теперь совсем одни на свете…

Ей Петра заменила всех, дала любовь, заботу, нежность,

Дала ей все… Какой же грех на Литии лежит — безбрежный…

Предательство… Тяжелый крест давил на плечи год за годом —

Покой души навек исчез, несчастья ждали за порогом:

Исчезла Петра навсегда, Михай бездушным стал, жестоким.

Меж ними пропасть пролегла, и он ушел к той, черноокой…

Он не любил! Он никогда не мог любить — ее иль Петру.

Он лишь играл… Ее беда в наряд ее греха одета…

Как колокольчик прозвенел: «Ах, мама! Где ты? Мама? Мама!»

Как дочка выросла, теперь она одна ее отрада…

Она красавица, и взгляд цыганских глаз лишит покоя —

Десятилетия назад ее сестра была такою…

Но. рядом с ней… Кто рядом с ней?! Такой же взгляд… улыбка… Кто же?

Волна теперь седых кудрей… Сестра, что ей всего дороже!

Все слезы, что за столько лет роняла Лития украдкой

Потоком смыли тяжкий след, затягивая злую рану —

А Петра гладила лицо, седые волосы и руки,

Теперь простив ее за все, за годы боли и разлуки.

Она смотрела на сестру, а дальше взгляд переводила

На золоченую листву, но вспоминала звезды мира…

Как счастлива теперь она — она простила и простилась,

Пускай поймет ее сестра, но ей пора за край незримый…

Три дня она была с сестрой, рассказывая ей о мире.

О счастье, о любви, о том, что альвы ей самой открыли —

Смирилась Лития, поняв, надежду обретя, поверив,

И, отогнав тоску и страх, с сестрой решила встретить Время…

Светлела хладная заря, две женщины в саду осеннем,

Как у златого алтаря, стояли, вслушиваясь в ветер —

Хрустальный иней на листве, подрагивая, падал в вечность,

Звеня, сверкая в тишине… Напев донес далекий ветер:

Все громче и светлей напев, вот листья взвились в хороводе,

Сверкающий вбирая снег и отражаясь в небосводе —

Золото-снежный хоровод распался льдинками кристалла,

Искрясь лучами зимних звезд, являя миру Белых альвов…

Вздохнула Лития в слезах, к сестре любимой обратилась —

Блуждал взгляд Петры в дивных снах, улыбкою лицо светилось:

Среди Привратников Зимы она увидела Альдана!

Цветок невиданной красы сверкал в руке Златого альва —

В нем было все! Сирень весны, благоуханье роз и лета,

Наряд осенних грез листвы и иней зимнего рассвета…

Альдан ей протянул цветок — коснувшись лепестков, как чаши,

Испила Петра Жизни срок, шагнув за облаком летящим:

Пред ней возник роскошный зал. Хрустальный трон Царицы Смерти,

Бесстрастный взгляд… отрезок мал, и вот… звенит песчаный ветер!

Пески Времен пред ней текут, меняя очертанья, тени —

Сверкая, гаснет Жизни круг, окутан нитями забвенья…

Исчезло Время — тихий свет струится в золотом просторе,

Искрящийся роняя след в Пески, как солнце в синем море…

Вот отдаленный тихий плеск доносит аромат прохлады,

Где призрачно-туманный лес скрывает искры водопада…

Песок струится и течет, стирая тонкие границы,

И прерывая скорбный счет годам, минутам, судьбам, лицам…

Но вот пред Петрой водопад — она скользит по тонким нитям

И видит… Золотой наряд и вальс, кружась, танцуют листья!

Вот ветер Петру подхватил и вместе с листьями златыми

Среди деревьев закружил, искристый обрывая иней…

Она увидела — вокруг осенние кружились альвы,

Взлетел напева тихий звук и протянулся к синей дали…

Она смотрела… значит, ей, когда исчезла Жизни рана,

В альвийский лес открылась дверь?! И вот пред ней глаза

Альдана…

«Ты с нами, Петра… навсегда! Одна из нас, ты — дух природы,

И без остатка, без следа земные растворились годы.

Ты помни… и пока живут те, кто любил тебя когда-то,

Воспоминанья не умрут в душе родившегося альва…»

…Стояла Лития в слезах, не в силах справиться с собою,

Кленовый лист дрожал в руках — что сделалось с ее сестрою?

Она была, исчезла вдруг, неясные мелькали тени,

Дохнуло холодом и вкруг златые листья полетели.

И ветер… Это же мотив — мелодия светло-небесна…

А снежно-светлый перелив кружит за золотой завесой…

Вдруг абрис, тонкий силуэт пред Литией возник в тумане —

И глаз родных далекий свет сердечную утешил рану:

То Петра… Да, ее глаза, лицо… Но смотрит по-иному,

Извечной мудрости полна душа, что сбросила оковы.

«Сестренка, Лития, родная! Не плачь по мне и не жалей —

Я счастлива теперь, за краем я дома! Средь листвы, полей —

Везде мой дом, и Звезды мира сияют, ласково маня…

Я — голос ветра, света сила, забвенье ночи, радость дня!

Но ты… Твой путь еще не скоро придет к Привратникам Зимы.

С тобой я буду — в ветра хоре, в сирени молодой весны…

Теперь твоя душа свободна от прошлого, и впереди

Покой и радостные годы, не плачь! Легко вперед иди…»

В очарованье замерев, смотрела Лития, как рядом

С сестрой возник златистый свет — в тумане закружились альвы!

Ни до, ни после — никогда не знала Лития такого

Ни восхищенья, неги, сна, ни упоенного восторга…

Она стояла, замерев, глядя, как исчезают тени,

Прощальный слушая напев, что ветер над листвой развеял:

«Мир подлунный так изменчив, жизни время скоротечно.

В лунном свете скрыты тайны вечных истин мирозданья.

Здесь мы гости — жизнь земная лишь отрезок… Там, за краем

Серебрятся в дымке лунной блики, звуки, слезы, думы…

Мы узнаем час печальный, что Луны согрет лучами…

Уходя, жалеть не будем, память оставляя людям…»

Все стихло, Лития ушла, храня воспоминанье чуда,

Что средь земных дорог и зла ей вечным утешеньем будет…

2010 г.

ЭЛЬФЫ МЕГАПОЛИСА

Здесь только серые дома, не видно, как заходит солнце,

И в день, когда придет зима, с ней вместе серый мрак вернется.

Здесь суета и толкотня и шум безумных ритмов бьется,

Здесь в каждый час любого дня лишь эхом ветер отзовется.

Здесь даже неба синева закутана туманом серым,

Здесь даже снега пелена не может быть молочно-белой.

И только ночью цепь огней немного оживит картину —

Дома, машины и людей заменит праздничной витриной.

Под взмахом ночи серый плен сменяется красивой сказкой,

И тягостный, тоскливый тлен здесь скрыт под глянцем полумаски.

Седой, задымленный рассвет вновь оголит всю серость будней —

Среди домов лишь полусвет клубится облаком простудным.

Закрыв глаза, увижу я вершины гор, где ветер молод,

Открою их — тоска моя — передо мной любимый город…

Часть первая: ДОРОГА ЭЛЬФОВ

Давным-давно в лучах сиянье, омытые росой зари,

Родились чудные созданья — то эльфы в мир земной пришли.

Неповторимы и прекрасны… Хранители незримых тайн —

Все перворожденным подвластно, открыт грядущего туман.

Тысячелетия летели, менялся постепенно мир —

Времен песчаные метели не затуманили Эльнир.

Эльнир… Звезда надежды эльфов — в любом краю, в любой земле

Она их озаряет светом, ведет в туманной пелене.

Где б ни были они, повсюду для них горят лучи Эльнир

Приветно, ласково и чудно — она ведет в родной их мир…

Нэльдэриэн…Лишь раз в столетье чудесный свет откроет дверь —

И могут возвратиться эльфы, чтоб вновь уйти в туман потерь…

Они рассеются по свету, уйдут в далекие края —

Им лишь Эльнир дает надежду, их негасимая звезда.

Века последние сменили незыблемый для них закон —

Они отшельниками жили с начала мира, испокон.

Теперь же люди расселились, и задрожала вся земля

Под тяжестью их исполинов — так вырастали города…

И эльфы вынуждены были принять как данность новый мир,

Одни ушли в леса — на север, их провожала в путь Эльнир…

Другие в городе остались, но изменили облик свой —

И люди эльфов не узнали, влекомы вечной суетой.

И только городские парки пристанищем для встреч ночных

С тех пор доныне эльфам стали — свидетелями снов живых…

Под сень листвы в полночной дымке приходит разномастный люд,

И лишь луны холодной блики осветят лица и замрут —

Старухи, старики, как тени, в полночной тишине стоят,

Над ними сонный ветер веет и треплет странный их наряд.

Среди людей — они изгои, чудаковатые на вид,

Живут по собственным законам, как кровь эльфийская велит.

Но вот средь звезд лучи блеснули, и яркий свет, набравшись сил,

Пробился в темноту ночную — взошла на небеса Эльнир!

И в этот миг людские лица исчезли, словно дым-туман —

И вечно юные эльфийцы личины сбросили к ногам…

Прекрасны… Неземной красою озарены они навек —

То эльфы под своей звездою вбирают благодатный свет…

Эльнир уйдет… И эльфы снова вернутся в суетливый плен,

В потоки шума городского, под сень бетонных голых стен.

И там, в толпе безликой серой средь лжи и средь сердец пустых

Им суждено с надеждой, верой, искать избранников своих.

И только им — с душою чистой, открытой истины словам,

Даруют эльфы свет искристый — и вдохновения талант!

Им, избранным, открыто будет течение грядущих лет —

И в паутине дней и судеб их поведет предвечный свет…

Когда оставят дни земные — их будет ждать Нэльдэриэн…

Шедевры, созданные ими, жить будут в памяти людей.

Их — музыкантов и поэтов, художников, запомнит мир —

В их души первозданным светом вошла эльфийская Эльнир!

И только им из всех живущих был приоткрыт Нэльдэриэн —

Страна зари и трав цветущих, не знавшая смертельный тлен.

Легенды призрачного мира останутся среди людей —

В словах ли, музыке, картинах… Свет эльфов времени сильней!

…Теперь же утро наступает, Эльнир погасла в небесах —

К рассвету город оживает, уснувший в серых облаках…

Часть вторая: ГОРОДСКИЕ ЭТЮДЫ

Застыли луга под росою вечерней, горя под луною ковром серебра,

Из чащи лесной, самой темной и древней, выходит ведунья, как время стара.

Подвластны ей тайные силы природы, все всплески воды и все блики огня —

Известны ей все имена и породы любого создания ночи и дня.

И к ней на поляну слетаются птицы, их хлопанье крыльев звучит в тишине —

Их перья горят в бликах темной зарницы и серебрятся при яркой луне.

Ведунья их спросит о мире подлунном, и птицы расскажут ей тайны людей —

И в гомоне птичьем, крикливом и шумном, все страшные беды откроются ей.

И птиц отпустив, Ведунья печально посмотрит вдаль звездную, чтоб разгадать

Загадку души… Почему изначально природу людей не дано ей понять?...

Она покачает седой головою, по тайной тропе снова в чащу уйдет —

Все тайные знания древних с собою из мира людей навсегда унесет…

Обычный день, в метро так людно, поток скользит в подземный мир,

Где тусклый свет и воздух скудный едва текут, лишаясь сил…

Подземный ветер навевает сонливую тугую лень

И люстры на цепях качает, гоня причудливую тень.

В толпе спешащей серо-пестрой не разобрать ни лиц, ни глаз —

То поглотил подземный остров их жизни на ближайший час.

Здесь нету времени, нет солнца, таят тоннели блики лиц..

На крик не эхо отзовется… И мрак пугает тьмой глазниц…

Пред самым входом, возле двери, стоит с букетами цветов

В нелепом бархатном берете старушка, как из детских снов —

В шотландской шали поверх кофты и в синей юбке шерстяной,

Какие в сказках носят гномы, когда играют под луной…

Чулки с полоской бело-синей, и туфли, словно башмаки…

На волосах сребристый иней, а руки… быстры и легки.

Цветы живут в ее ладонях, благоухают и манят…

С ней рядом каждый хочет вспомнить то, что когда-то потерял…

И лица хмурые и злые вдруг озаряются теплом —

То искорки незримой силой развеяли печальный сон.

Толпа в метро течет, меняясь, вдыхая радугу… Как вдруг,

Какой-то пьяница, толкаясь, букетик выхватил из рук —

И на пол кинул, смяв от злости… Старушка ахнула, а он

Ее ведерко тоже бросил топча цветы… Раздался стон —

Старушка, стоя на коленях, пыталась грязные цветы

Собрать, но нету сожаленья в потоке общей суеты.

Исчезло обаянье чуда, исчез волшебный аромат —

И снова сумрачные люди к делам бесчисленным спешат.

Старушка плакала от горя, и пьяный хулиган ушел —

Вдруг девушка толпу народа покинула, услышав стон:

«Нет, не могу я к ним привыкнуть… Какие черствые сердца…

Пусть суждено столетьям минуть, но тьме в их душах нет конца…

Для них, для них… но все напрасно — ведь даже свет лучей Эльнир

Не смог согреть сердец несчастных… Напрасно…

Гибнет этот мир!»

Из стонов горестных и вздохов с трудом лишь было разобрать

Суть жалоб горько-непритворных — и девушке пришлось сказать:

«О чем вы, бабушка? Не плачьте, цветы сейчас я соберу…

Вы успокойтесь и вставайте… Как жаль… Ведь будто на ветру

Трепещут бархатные листья, а шелковые лепестки

Вздыхают ароматом чистым… Они так ласковы, легки…

Как вас зовут? И вы откуда? Ведь прежде не было вас здесь,

Но вот цветы — какое чудо… Как будто радостная весть…»

Старушка молча изучала лицо, серьезные глаза —

Потом задумчиво сказала, решая, можно, иль нельзя:

«Я расскажу тебе, но позже… Ты можешь звать меня, Лоэль…

Чудное имя? Но быть может, привыкнешь… Странно, но поверь —

Ведь я давно тебя искала, но встречи этой не ждала,

Надеяться уж перестала, но вот… ты все-таки пришла….»

«Лоэль… Немного непривычно, но так красиво… А меня

Зовут совсем уже обычно — Мария… Я не поняла,

Но разве вы меня искали? Ведь вы стоите просто так —

Букеты только продавали, когда явился тот дурак…»

Старушка горько улыбнулась, в глаза Марии поглядев,

И липкий сон подземных улиц дыханьем свежим просветлел:

«Мария… Ты еще не знаешь, как незаметно тень и свет

В сердцах людей переплетаясь, ведут их… Словно звездный след

Начертит им пути земные, что паутиной без конца

К себе манят сердца людские — и каждый выбирает сам…

А мне дано увидеть больше — мне души ведомы людей,

Я вижу, кто погибнуть может, идя на лживый свет огней…

Я вижу тех, в ком светом чистым пылает истины костер,

И тьма не может бликом быстрым затмить божественный узор…

А ты чиста, и добрым сердцем вселяешь радость в души тех,

Кому так тяжело согреться среди холодных, горьких лет.

Ты видишь то, что неподвластно иным, и чувствуешь душой

Тончайший мир, не видный глазу, укрытый дымкой золотой…

Пойдем, я покажу картины, где вечно юный свет зари

И сцены призрачного мира веками полотно хранит…

Мария пристально вгляделась в ее лицо — неясный блик

Вдруг озарил глаза Лоэли и в сердце девушки проник —

Она увидела долину, где золотые облака

Под небом розовато-синим клубились… Пенная река

Несла их свет к заре далекой, а легкий, тихий перезвон

Летел и вился лентой тонкой над зеленью высоких крон…

И словно полог приоткрылся — средь облаков в тумане сна

Чудесный свет огнем пролился: взошла эльфийская звезда!

…Мария не могла очнуться, стояла молча и ждала,

Что те волшебные минуты вернутся… Серая толпа

Все прибывала и теснила — обрывки криков, наконец,

Развеяли мечты Марии, прекрасный мир вдали исчез…

«Что это было? Невозможно… Щемящее-сладкий, дивный плен,

Что душу так светло тревожит?» — «Ты видела Нэльдэриэн…

Пойдем, ты вновь его увидишь и призрачный узнаешь мир,

Обитель вечно юной жизни — и для тебя взойдет Эльнир!»

…Спустя года Мария Варли открыла людям свет Эльнир —

Ее картины всюду знали, в них вечный отблеск тайны жил…

Ее полотна вдохновляли, влекли в заоблачную даль —

Земные беды и печали скрывались за мечты вуаль…

Дыханье призрачного мира дарило людям красоту,

И юный ветер приносило, роняя искры налету…

Текли года, но те картины не тронул техногенный плен —

Нэльдэриэна свет и сила вросли в нутро бетонных вен.

Полотна жили! С ними рядом звенела юная заря —

Цветущим благодатным садом мир эльфов средь людей сиял…

Часть третья: СРЕДИ МЕРТВЫХ КАМНЕЙ

Летит, танцует и кружится мелодия забытых дней,

И сорванным листом ложится в тумане памяти моей.

Я помню, как она ласкала и обвевала ветром грез,

Как средь беды меня искала, чтоб осушить потоки слез.

И как она сквозь годы странствий вела меня среди камней,

И даже в сумрачном пространстве я путь угадывал по ней.

И вот среди толпы безликой я слышу скрипки плач и смех,

И снова солнечной улыбкой мир засиял — но не для всех…

Слепой скрипач выводит нежно мелодию, что душу рвет,

Она так ясно, безмятежно над серым городом плывет.

Скажи, отец, в каких бескрайних краях живет душа твоя?

Ты мир туманный и печальный раскрасил снова для меня…

…Поток полз медленно и вяло — из тысяч загнанных машин

Средь автострады пробка встала, и шлейф свой распустил бензин.

Дома стеной вросли вдоль улиц, их окна в темной пелене

На чадный смрад ежесекундно взирают в дымном сером сне.

Им не уйти и глаз уставших за ставнями теперь не скрыть —

Здесь город… он не тот, что раньше, столетних дум прервалась нить.

Здесь мертвым камнем скрыто время, и пыль бетонных мостовых

Под толщей ржавчины белеет, не слыша зов ветров живых…

Здесь город… Только яркой ночью, расцвеченной огнем витрин,

Фальшивый блеск, так милый прочим, вольется в томный гул машин.

Улыбкой пестрой полумаски ночь поприветствует гостей —

Пустые расточая ласки тем, кто пришел на бал теней…

…Старик стоял на тротуаре, его потрепанный пиджак

С холщовыми штанами в паре внушали проходящим страх —

Брезгливый страх…презренье правых… непонимание, испуг…

Их сторонясь, больных и старых, не замечаем старых рук…

И только старая шарманка, тоскуя, жалуясь судьбе,

Поет, вздыхает горько, жарко — о дальней, молодой весне…

И Ворон с синим опереньем на старческом плече сидит,

Прикрытым взглядом, как в забвенье, за серым сумраком следит…

Шарманки плач теперь светлее — в мелодии звучат ветра,

Что в золотом тумане веют, среди летящих искр костра…

И ярким светом среди будней зажглась мелодия души —

И власти сумрак беспробудный на время яркий свет лишил.

В сердцах людей сквозь паутину ввысь потянулись лепестки —

Те, что в бетонном сне застыли, в плену тягучей суеты.

Улыбкой озарялись лица, светлели взгляды синевой,

Надеждой заставляя биться сердца под коркой ледяной…

Но вдруг из серого тумана огромной глыбой черный джип,

Фантом и тень зловещей тайны, над бедным стариком возник —

Мелодия, взлетев, замолкла… Скорбя, упала в тишину —

И синим вихрем взвился Ворон, кружа над тем, кто был ему

Так дорог, близок… Но напрасно он звал и бился — не дыша

Лежал старик… Народ бесстрастно сновал и мимо шел, спеша…

А джип, подав назад, уехал, в густом тумане растворяясь,

Его хозяин только смехом ответил Ворону… И грязь

Покрыла старые одежды, взбираясь по волне седин…

Вновь Ворон поглядел в надежде — среди людей… хотя б один…

Тут парень молодой в тревоге склонился возле старика,

Подняв и оттащив с дороги — взлетела слабая рука,

Глаза открылись, и улыбка вдруг задрожала на губах —

Как тонкий свет надежды зыбкой, и отблеском застыл в слезах…

«Вам лучше, дедушка?! Вы живы! Я видел издали, как джип

Всей мощью, с дьявольскою силой — с разгона, вас на землю сшиб…»

Старик поднялся… Грязь исчезла — спустился Ворон на плечо,

Вернувшись из бескрайней бездны, сверкнули перья горячо…

«Я ждал тебя… к тебе вернулся — я верил, что когда-нибудь

Орбиты звезд пересекутся — ты избран на чудесный путь…

Меня зовут Дэльвэр… и ныне я покажу тебе страну,

Что эльфы издревле хранили, но потеряли наяву…

Там родина, наш дом и радость. Там свет души, и юных зорь

Не тронет сумрачная старость и не проникнет тенью боль…

И ты увидишь… И в грядущем раздвинешь грань бетонных стен —

Живых камней талант и душу тебе отдаст Нэльдэриэн…»

Парнишка слушал с недоверьем, и половины не поняв,

Спросил Дэльвэра со смущеньем: «Искали много лет меня?!

О чем вы? Я ведь вас не знаю… Где эльфы прячутся теперь?

И что за мир вы описали, назвав его Нэльдэриэн?..

И имя ваше необычно, хотя красиво и легко…

А Ворон этот — друг отличный, я видел… Да, а я — Ванко…»

В глазах Дэльвэра появился летящий тихий огонек,

На перья Ворона спустился… и загорелся, как цветок…

Ванко вгляделся — оперенье горело радугой, внутри

Явились облики и тени эльфийской радостной страны:

Летящим золотом объятый, цветущий край речных долин

Открылся Фениксом крылатым, что вдаль небес летел над ним…

Взгляд птицы был зарею полон, и в сердце радость пробуждал…

Ванко вдруг понял — это Ворон, что здесь земною птицей стал…

А там — за розовым рассветом, прекрасный город вознесен,

Объятый золотистым светом, в огне которого рожден…

Дома и башни, словно птицы, стремились в розовую высь —

Так в камне может воплотиться мечтою радостною жизнь…

Ванко увидел душу камня, узнал живое мастерство…

Когда же город скрылся далью, к Дэльвэру обратил лицо:

«Я не смогу теперь, как раньше… Я не хочу — я видел! Жизнь

Моя должна пройти иначе, ты… путь мне верный покажи…»

…Ванко Гридери, архитектор, склонился мир к его ногам —

Им воплощенные проекты послужат будущим векам.

Дома, больницы и соборы, дворцы, гостиницы, мосты —

В бетонных кружевах узоры, как в камне светлы и живы!

Не мертвой глыбой исполина его творения стоят —

На всем предвечный свет Эльнира живым истоком просиял…

Запомнит мир, запомнят люди — в стенах творений бьется пульс…

Быть может, в будущем не будет тех, кто увидит этот путь —

Но там приходит озаренье, нисходит благодатный свет:

Душа эльфийская в твореньях живет, оставив людям след…

Часть четвертая: МУЗЫКА НЕБОСКРЕБОВ

Пыль автострад, мешаясь с смогом, летит в тумане грязном в высь…

Здесь серых облаков дороги со взвесью мглы пересеклись…

Среди бескрайней серой дымки простерлась благостная тишь —

То воздух продымлено-липкий прорезали квадраты крыш.

Как усеченные колоссы, не достигая облаков,

Бетонных исполинов поросль сокрыла свет долин ветров…

И лишь на крышах есть пространство свободы, буйства, тишины —

Подвластное всем ветрам царство, кусочек отнятой страны…

Здесь жизнь своя — среди безмолвья зашелестит размахом крыл,

Далекий крик и близкий гомон всегда пустынным крышам мил.

У них ведь нет воспоминаний — о счастье, радости, любви…

О днях забытых, горьких, ранних… у них есть нынешние дни.

Бетонный сонный муравейник закопошится суетой —

Но крыши… Каждое мгновенье живут за облачной чертой…

Их не волнуют боль и горе, что властвуют среди людей —

Здесь, в тихом пасмурном просторе лишь птицы… вереница дней…

Григ снова торопился к дому, и, выйдя наверх из метро,

Сюжет отметил незнакомый — над крышей белое пятно…

Он миновал свой переулок, пройдя сквозь ароматный дым

От свежевыпеченных булок и мимо красочных витрин —

Подъезд обдал его прохладой, и в полусумраке пустом

Григ различал немые взгляды — его встречал огромный дом.

Лифт распахнул навстречу двери, обнял безмолвной темнотой —

С урчаньем ласкового зверя понес на встречу с высотой…

Чердак открылся, как родному, улыбкой тусклый свет явил —

Пятном по лестнице знакомой на крышу Грига проводил.

И вот простор… туман и небо… Григ в восхищении вздохнул —

Он вновь за буйным ветром следом в бескрайнем море утонул.

Он слушал… Здесь среди безмолвья все звуки обретали смысл —

И музыкой бесплотной воли над миром суетным неслись…

И Григ, вбирая свет мелодий, здесь слушал музыку ветров…

Был частью света, небосвода… средь мира, где не нужно слов…

Сегодня же над серой крышей кружила стая белых птиц —

Взлетая, опускаясь ниже… И крики в вышине неслись…

Не голуби, не чайки… Прежде Григ не видал их никогда —

Цвет крыл искристо-белоснежный, сиял, как горные снега.

Они кружили над домами, но возвращались каждый раз

На крышу Грига… Словно звали — он видел свет зовущих глаз…

Вдруг камень, выпущенный метко, прервал полет одной из них —

Мелькая отблесками света, она стремглав упала вниз…

Григ вздрогнул в ужасе и замер, увидев тени за спиной —

Стояли двое… Тот, что камень пустил, готов к удару вновь…

Григ кинулся к нему, и в гневе нанес удар — тот застонал,

Тоскливый птичий крик, как эхо, ему ответил — он упал…

Второй уже хотел вступиться, но, глянув в Григовы глаза,

Почуял страх… За Григом птицы спустились, понизу кружа…

Как страшный сон парнишке снится — стрелами крылья по лицу…

И крик тоскующий: «Убийца!» как жалоба души Творцу…

И он не выдержал — закрылся, через чердак рванулся вниз.

Его приятель следом — быстро, спасаясь от чудесных птиц.

С печалью Григ оборотился, готовясь встретить мертвый взгляд…

Но отступил… над павшей птицей ее сородичи кружат…

Они взлетели… Он увидел — в летящем облаке волос

Седая женщина на Грига глядит… и вырвался вопрос:

«Откуда?! Кто вы?! Умоляю — с чем мне столкнуться довелось?

Ответьте мне пред небесами — вас светлый дух сюда принес?»

Старуха улыбнулась — птицы взвились теперь под облака

И в млечном небе растворились, как искро-пенная река…

«Я — эльф… Из призрачного мира приходим мы на этот свет,

Чтоб люди истину хранили, и не исчез в столетьях след…

Я — Риэдана… Эти птицы мне сестры, братья — мы одно…

Один из нас лишь мог спуститься сюда, так было суждено.

И выбор пал… пускай жестокий — зато тебя мне повстречать

Пришлось без поисков бесплодных… Твоя душа могла б летать…

Когда-нибудь, в Нэльдэриэне, ты сможешь… Не теперь, пускай —

Ты сможешь! Но оставь сомненья, перед тобой эльфийский край…»

Взлетели руки Риэданы — вмиг разлетелись облака,

Открыв искристый клок тумана, а дальше — золота река…

И птицы, сестры Риэданы, летели над долиной рек,

Где дивные цветы и травы любовно целовал рассвет…

Минуя чудный город, птицы путь продолжали сквозь туман,

Туда, где снег зарей искрился, к вершинам солнечным — к горам.

Да, эти горы были вечны, но не седые облака

Хранили свет туманов млечных: заря и юность — сквозь века…

Сверкали, падая, каскады прозрачных вод с камней златых,

Почти незримые наяды играли в водах огневых…

И вот — вершина перед ними… свет разливается, струясь —

Горят над ней лучи Эльнира, встает эльфийская заря!

Мелодия летит и вьется, переливается, зовет —

Ветра поют… и блики солнца вплетаются в ее полет…

Она летит, роняя искры, свиваясь, падает к ногам,

Взвиваясь, кружит в синей выси по розоватым облакам…

Сливаясь с песней водопадов, немолчных звуков пеленой,

Она срывается каскадом… и вновь струится над землей…

Звон колокольчиков так нежно вплетает в песни ветров нить —

Как трепет счастья безмятежный окрашивает ярко жизнь…

…Григ посмотрел на Риэдану — струился свет в ее глазах…

Вокруг же облака тумана в молочно-серых небесах…

И музыка уже затихла, исчезло звуков волшебство,

Лишь тихий шепот, как молитва, звучал вдали, среди ветров…

«Тот мир… мелодия… — где это? Я не смогу без них… Зачем

Вы показали мне мир света? Как жить мне без него теперь?»

«Нет, ты не понял — не приманка мой мир, не сон души, не плен —

В земле эльфийской нет обмана, тебя избрал Нэльдэриэн…»

…Века пройдут… но Композитор не будет миром позабыт —

Его творенья, как молитвы, спасали жизни… им открыт

Закон и правда мирозданья — Григ Брэфилд свет души своей

Оставил миру… свет созданий, извечно живших средь людей…

О них, потерянных веками, мечтавших о далеком дне,

Когда Эльнир за облаками откроет путь к родной земле —

О них мелодии и память оставил композитор Григ —

О тех, кого они искали, покинув свой цветущий мир…

Часть пятая: ЛАБИРИНТЫ СЛОВ И СУДЕБ

Гудит поток, урчат машины, и люди в суете спешат —

Здесь мегаполис, центр мира, в бетоне спит его душа.

Здесь жизнь бежит ежесекундно, и время движется быстрей.

В потоке дней заметить трудно все тайны помыслов людей.

Их ежедневные заботы съедают судьбы и года —

Дань времени, пустая мода… Уходит юность навсегда.

Подхватит зрелость эстафету: хозяйство, хлопоты, семья…

Ничто другое в мире этом их не волнует… Так стезя

Не даст забыть и на минуту о суете текущих дней…

Как в мегаполисе жить трудно, соблазнов много для людей.

Соблазн, желания… Как сладко все испытать и все успеть —

Блеск мишуры шальной и яркой влечет огнем пустых побед…

Всем тело может насладиться, но все прискучит — словно дым

Растают ощущенья, лица… И мир покажется иным:

Все серо, пусто, неприглядно… Людей ненужных череда…

Чужая жизнь проходит рядом — течет, как мутная вода…

Все ощущенья пережиты, не загорится сердце вновь —

Желанья тела ненасытны, души источник пересох…

Больные души не наполнить, терзает жажда их всегда…

Но день придти однажды может — их пустоту заполнит мгла…

Здесь мегаполис, люди — точки в его огромной тесноте,

Но кто увидеть свет захочет в души бескрайней пустоте…

В аллеях парка даже в полдень прохладно, дышится легко…

В сравненье с парком город молод, хотя разросся далеко.

Он потеснил и сжал в размере старинный парк, загнав в тиски

Но, хоть уменьшились пределы, парк жив, соседу вопреки.

Качаются на ветках звезды, и серебрится свет луны,

Листвой зеленой блещут грозы — здесь свет загадочной страны…

А днем дубы, платаны, липы с ветрами шепчутся в тени,

Ветвей изящные изгибы скрывают блики и огни…

Здесь в созерцании застыли деревья, что с седых времен

И до людей, и после жили, на время лишь впадая в сон…

Они — свидетели и судьи всех человеческих судеб,

Что были и что после будут — им дан природой долгий век.

…Илена повернула к парку, торговые ряды пройдя,

Где крики и галдеж товарок во все концы окрест летят.

А за решетчатой оградой листвою шелестят дубы

И серебристые платаны хранят секрет чужой судьбы —

Под сень их молодые пары приходят много лет подряд,

Спустя года, он им же, старым, прощальный посылает взгляд…

Березы, липы и каштаны Илене кланялись, едва

Она под сень дерев ступала, оставив скучные дела.

Она всегда дивилась тиши, спокойствию зеленых кущ —

Но там, вдали, виднелись крыши, где изредка веселый луч

Летал средь вязкого тумана… как будто боязно — тайком…

А в парке в серебре платана дышалось радостно, легко.

У пруда в старенькой беседке в раздумьях тихих вечера

Осенних слез, печали летней любила проводить она.

Илена в этой глади водной искала отраженье лет,

Что прожила в бездарной гонке за жизнью, потерявши след…

Там, в глубине таились лики, теней неясных череда,

Что рябью трепетной размыты в зеркальных бликах серебра…

Одни печально улыбались — то призраки прошедших дней,

Другие от нее скрывались в холодной синей глубине —

То будущее… Только маски, злорадный блеск в глазах тая,

Играли в прятки среди ряски — то лики нынешнего дня.

Но среди них Илена ныне не может отыскать ответ

Тому, что так неумолимо тревожит душу много лет —

Она одна… В толпе народа, в семье или среди подруг,

Одна под серым небосводом, и давит повседневный круг…

Ее давно зовет и манит неясный свет и шепот трав,

Картины золотого края, волнует душу аромат…

Ей пусто в городе огромном, ей тесно, душно средь людей —

Илена в сумрачном безмолвье встречает вереницы дней…

Сегодня в старенькой беседке сидел потерянно старик,

Подрагивали горько веки, но видно было — он не спит.

Он слушал… Ветерок летящий седые волосы трепал…

Открыл глаза — и взгляд незрячий застыл, ушедши в никуда…

Илена осторожно, тихо прошла на самый край скамьи.

Взгляд старика недвижно-мимо тонул в заоблачной дали.

Илена погрузилась в мысли, смотря на ряски карнавал,

На отраженье серой выси… Старик задумчиво сказал:

«Вы часто здесь сидите, верно? Хоть и слепой, но я узнал —

Вас ждали здесь. И эта верба и тот загадочный платан…

Как вы пришли, они листвою перешепнулись, а сейчас

Трепещут радостно, игрою желая позабавить вас.

Они о вас мне рассказали — вы рождены с душой иной,

Чем суетные горожане, вам слишком мало лжи земной…

И вы не верите, что люди приходят в этот мир лишь с тем,

Чтобы любить… иль словоблудить, кровь веселить до взрыва вен…

Или за тем, чтобы удобно устроиться среди других…

Есть вкусно, одеваться модно и свысока смотреть на мир…

Все преходяще, мимолетно — душа тоскует, устает…

И смысла нет в пустых заботах, когда вдаль ветер позовет —

Среди людей вы одиноки, но здесь вас любят… Может быть,

Вы не осудите так строго, что я посмел заговорить?...»

Илена вглядывалась молча в лицо слепого старика —

Ее душа давно уж хочет иные видеть берега:

За ветром вслед лететь, как птица, за край тоскующей земли,

Ведь ей давно все это снится — там облака горят вдали…

Она задумалась — откуда он столько знает про мечты,

И даже те, что только смутно в душе ее отражены?

«Не удивляйтесь, я — провидец… мне ведомы людские сны,

Поступки, помыслы… Иные бывают тусклы и просты,

Другие — страшны и жестоки, глупы, бездарны и слепы…

Разврат, убийства, травля, склоки, где слабые обречены.

Забыли люди справедливость, и сострадания ростки

Забиты праздностью… Где милость, которой правые сильны?

А вы страдаете и ждете, когда откроется вам путь

Неведомой для вас природы, где обретете жизни суть —

Я расскажу одну вам притчу, вы лишь послушайте, она

Когда-нибудь к вам возвратится, как отголосок были-сна:

Белым снегом окутано время, и в туманной тиши седины

Наша память как тяжкое бремя воскрешает забытые сны.

В этих снах золотистым рассветом тают юности нашей мечты.

И кружатся, носимые ветром, ожидания счастья цветы.

В ярких солнечных бликах цветенья не встречали мы хмурых теней,

Но теперь, перед бездной забвенья, видим мы череду прошлых дней.

Все проходит… И цвет золотистый отцветет в листопадных кострах,

Нам сейчас лунный свет серебристый освещает дорогу в горах.

Через пропасти прошлых ошибок, через камни обид и потерь

Мы идем в лунный край средь улыбок нас давно обогнавших друзей.

Поднимаясь к вершине все выше, у подножья оставим печаль,

Среди звездного ветра грусть тише — жизнь земная уносится вдаль!

За серебряным горным каскадом золотой нас встречает рассвет,

И на солнце, искрясь водопадом, нас омоет небес чистый свет!

Здесь наш дом! На земле мы лишь временно, но не странники, гости в тиши —

Наша жизнь на земле станет бременем или памятью вечной души…

…Старик поднялся, но Илена смотрела в темные круги,

Что оставляли водомерки, не слышала его шаги.

Он тихо вышел из беседки, нащупывая палкой путь

И отводя с дороги ветки, что тыкались в лицо и грудь…

Илена все еще сидела, вновь слышала его слова —

Но вдруг до слуха долетели глумленья, слышные едва:

«Слепой! Ну, как тебе без палки?! Что приуныл, чудной старик?

Молчишь еще? Давайте, парни, нажмем, чтоб выбить его крик…»

Илена в темноту бежала, хлестали ветки по щекам —

Споткнулась больно и упала, рукой царапнув по кустам…

Не думая, она схватила корявый сук и поднялась,

В аллею дальше поспешила, где темным лесом вырос парк —

Старик стоял в толпе подростков, без палки, в рваном пиджаке,

Без паники держался, просто, но кровь алела на виске…

…Илена сыпала удары по головам, рукам, плечам —

Махая палкой влево, вправо, и плакала, в тоске крича:

«Как вы могли, побойтесь Бога! Забавы ради… Кто же вы?!

Не люди — изверги! Вас много, а он слепой, и он один…

Ну, так насколько вы бесстрашны? Я позвала сюда людей,

Сама лишь поспешила раньше — теперь посмотрим, кто смелей…»

Из темной сумрачной аллеи донесся топот ног и крик:

«Держите их!» — себе не веря, Илена замерла на миг —

Но парни кинулись из парка, не разбирая, кто куда,

И кованых узоров сварка не рухнула едва-едва…

Илена все еще стояла и вглядывалась в темноту —

Аллею слабо озаряла луна, что вышла из-за туч…

И было тихо! Тихо, пусто… Но как же… Слышала она

И шум и топот — массу звуков, спасительные те слова…

Но… никого! Старик был рядом, но больше никого кругом…

Но вот в невидящем мир взгляде сверкнули искорки огнем:

— «Простите… объяснить я должен, ведь вы пришли на помощь мне —

Я не хотел бы вас тревожить, но я… не человек, я — эльф…

Еще в беседке я пытался на откровенный разговор

Вас вызвать — но не отозвался моим словам ваш чуждый взор…

И я решил немного время вам дать, и в следущий приход

Продолжить трепетную тему, но… видно, наступил черед…

Меня зовут Кордэй… Средь эльфов живут легенды и стихи,

Прошедшие седое время — они мне свыше суждены.

С рожденья не был я поэтом, был воином и мудрецом…

Как дар небес дано мне это, и я в долгу перед Творцом —

Я счастлив, выражая в строках все помыслы своей души

И проповеди истин строгих, что в откровеньях мне даны…

Одни зовут меня Провидец, другие — Истины Поэт…

Я — перворожденный, для мира мне первому дан правды свет.

Но мы среди людей живущих веками ищем близких нам,

Открытые для света души — добру, надежде и мечтам.

Вы недоверчивы, Илена, но милосердны и чисты —

Извечный свет Нэльдэриэна в душе и снах с рожденья жил.

Вам суждено пройти сквозь время, в веках остаться на земле —

Легенды, песни и поэмы полюбит мир… Поверьте мне!

Оставьте ложные сомненья, вы слышали далекий зов

Сквозь сумрак суеты и время — средь образов туманных снов…»

Старик умолк… Вокруг Илены упала света пелена —

Под нимбом золотого неба открылась дивная страна:

В цветенье пряных ароматов неслись потоки пенных рек,

Сверкая искрами, а рядом вставали горы… Яркий снег,

Как отражение рассвета на горных склонах розовел.

Шумели песнями приветно ветра в небесной вышине.

От гор над розовым туманом летела стая белых птиц,

Под белоснежными крылами искрились всполохи зарниц…

Туман распался, словно хлопья, перед Иленой город встал —

Необразимо дивный, гордый, правленью юных пьедестал…

Еще приблизилась картина — стал виден городской дворец,

Смешенье кружев зорь, эфира, творений сказочных венец.

Все ближе, ближе — на террасе, плющом увитой золотым

Возникли люди… нет — прекрасней, на свете нету равных им…

В их лицах благородство, вечность… И мудрость истинных времен —

То перворожденные, эльфы… Им мир доверен испокон.

Терраса ближе — среди эльфов сидит Сказительница, с ней

Провидец, переживший время, философ и поэт — Кордэй…

Он молод, светел, благороден, воитель прошлого… Теперь —

Легенда своего народа, учитель юной Алирэй.

Она — Поэт эпохи новой, пройдя свой путь среди людей,

В туман прекрасный, незнакомый, ушла, взойдя в Нэльдэриэн.

Илена вздрогнула, вглядевшись в ее лицо — и Алирэй

К ней обратила взгляд безбрежный, как в зеркале грядущих дней…

…Исчезли образы и звуки — старинный парк шумел листвой,

Илена в затаенной муке спросила старика с тоской:

«Скажи мне… Разве так возможно? Сказительница… Кто она?

Она красивей и моложе — но так похожа на меня…»

«Да, Алирэй должна быть с нами, так предначертано судьбой —

И я искал ее веками, но вот и встретился с тобой…

Талант твой, что дремал годами, взовьется песнями ветров,

Огнем небесным, водопадом — он потрясет мир серых снов!

Останется среди народов — и через долгие века

Твое земное имя вспомнят в легендах, сказках и стихах.

Когда твой путь пойдет к закату и взгляд крылом укроет тень,

Эльнир лучи надежды явит — и ты придешь к нам, Алирэй…»

Давно уже Илена Кронвэл исчезла в серебристой мгле,

Но мир земной ее запомнил — прекраснее ее легенд,

Сказаний, песен нет на свете… Слова сливаются в поток,

Что вдаль несет искристый ветер — через серебряный песок

Под золотыми облаками, где отблеск розовых зарниц

Разорван белыми крылами невиданных чудесных птиц…

Часть шестая: НЭЛЬДЭРИЭН

В полночном городе так ярко горят витрины и огни —

И россыпью на звездной карте во мгле мелькают фонари.

Не затихает шум и гомон, туманной дымкой чад повис…

Подземный ветер в переходах средь темной пустоты скользит.

Не затихает мегаполис — загадочной ночной порой

Он, подчиняясь глупой моде, увешан праздной мишурой.

Как мухи, копошатся люди — манит к себе дешевый блеск,

Пустейшей роскоши причуды, притворство, раболепство, лесть.

Тот из людей, кто до вершины добрался, обогнав других,

Себя великим властелином смог ощутить всего на миг —

Ему откроется подножье иных высот, и перед ним

Он все достигнутое сложит — так пожелает Исполин…

И раб, дорвавшийся до власти, познавший роскоши фантом,

Не обретет и тени счастья — он вновь окажется рабом…

В плену желаний и иллюзий, в плену условностей чужих —

Сильнейшим подневольный людям, в замкнутом круге будет жить…

…Платана листья серебрятся, подрагивая на ветру,

На водной глади пятна ряски встречают сонную луну…

Старинный парк тих и спокоен, торжественно благословен —

Столетний срок минул сегодня, и эльфов ждет Нэльдэриэн!

В аллеях парка караваном скользит процессия теней —

Их путь лежит к пустой поляне, что скрыта в чаще от людей.

Там посредине кругом камни поставлены с седых веков,

Они хранят безмолвно тайну эльфийских зорь и звон ветров.

Платаны кланяются низко, березы сыплют серьги вслед,

Душистым ароматом липы в путь провожают древних вед —

В подлунном мире равных нету, они встречали этот мир,

Когда из облака рассвета на землю луч упал Эльнир…

И в этот час благословенный из абсолютной вечной тьмы

Возник, как призрак, мир наш бренный среди предвечной тишины.

Был чист и непорочно юный — он был прекрасен, как рассвет,

Но, веселясь, летал бездумно, и тень накрыла сонный свет…

Вплеталась мгла в его узоры, наш мир стал наполняться тьмой —

Скрывая светлых истин взоры, повисла сетью, бахромой…

Но мир наш лишь наполовину подвластен черной силе тьмы,

Под мглистый ком ее лавины попасть лишь слабые должны.

Вторая половина мира под властью света рождена,

Хранит ее благая сила — ей роль иная суждена.

В миру людей на светлом поле лишь сильный духом может жить —

За право сохранить свет воли придется чашу бед испить.

Хранители добра и света, гармонии и красоты —

В подлунном мире только эльфы воюют на границе тьмы.

В той бесконечной битве силы противников всегда равны —

Но эльфы держат судьбы мира на светлой стороне земли…

…Туман сгустился над поляной и камни кольцами оплел,

Смешался с ветром запах пряный, встречая долгожданный сон…

Но вот в тумане вереница теней возникла — старики,

Старухи… В взорах свет струится, движенья плавны и легки.

Седые камни засветились, туман окрасился зарей,

Приветствуя восход Эльнира, что скрыта лунной пеленой…

Пришедшие с слезами счастья встречали долгожданный миг,

Что век лишений их украсит и радость жизни воскресит.

Среди эльфийцев были люди, избранники, ученики,

Чей путь земной закончен будет рожденьем эльфов — старики

Исчезнут в розовом тумане, пройдя под золотом Эльнир,

Ведущему к чудесной яви — в эльфийский вечно юный мир.

Ванко, Мария, Григ, Илена… Весь свет и боль своей души

Они оставили в твореньях, что мир подлунный потрясли.

Теперь же с трепетной надеждой в иную жизнь идут они —

В мир, что их звал к себе и прежде мечтою, гаснущей вдали.

…Но вот из лунного тумана Эльнир взошла на небосвод,

Лучами, словно покрывалом, накрыла камней хоровод —

Предвечный свет с земным смешался сияньем миллиарда звезд,

И нитью тонкой меж мирами переметнулся дивный мост…

Возможно, это белый мрамор, а может, золотой гранит,

Но, нет… Подлунный мир не знает таких камней — нэльбадэит…

Он прочен, легок и сияет, вбирая первозданный свет

Эльфийцев радостного края, хранимого от зла и бед…

Звон колокольчиков так нежно перелетал с той стороны,

Куда с тоскою и надеждой из мира скорби эльфы шли…

А под мостом туман клубился, искрился лентой золотой,

Вплетаясь в облака зарницы, плывущих розовой рекой.

Эльфийцы первыми ступили на мост, и лики стариков

Исчезли… Молодые лица обращены в туман ветров…

Легки шаги, счастливы взгляды — они уже в конце пути,

Возникли птицы с ними рядом. И Феникс в вышине летит —

Он снизился и осторожно приблизился к тем четырем,

Что робко, с радостью тревожной, стоят за призрачным мостом.

Им заглянув в глаза с любовью, взлетел и вдаль их поманил —

И стариков омыл зарею свет их встречающей Эльнир…

Преобразившись в то мгновенье, исчезли образы людей —

И юно-рожденные эльфы взошли в свой дом — Нэльдэриэн…

***

Струится свет, мелькают блики, трепещет золотой туман —

Картины призрачного мира доверятся полночным снам…

Но, затерявшись в буднях серых, надеждой заболит душа —

И люди старую легенду передают из уст в уста:

Где ветра шум и шелест листьев порою переходят в стон —

Там может полог приоткрыться, вливая сумрак в полутон…

За ним туман клубится черный, дрожит без ветра в мгле густой,

За темной гранью мир огромный скрыт этой мрачной пустотой.

За ней, вдали, как призрак света, прекрасный город вознесен

К лучам горящего рассвета, в огне которого рожден.

А дальше, сколько хватит взгляда, лежат златые облака,

И даже тьма им не преграда — над ней их свет течет в века…

Прекрасный мир, незримый, зыбкий, в завесе тайной из теней,

Лишь мыслью можно тонкой, гибкой, увидеть сон его огней.

Никто из смертных не проникнет за полог сумрака и тьмы,

Стон ветра постепенно стихнет за гранью призрачной страны…

2009 г.

СЕРЫЙ КРЕСТ

1.ПРОЛОГ

Серебряный поток скользит, переливаясь

По кронам тихим молодых дубов…

И здесь, у звонко-сумрачной границы рая

Открылась завеса последних снов…

Печален их покой забвения и тлена —

Но светлым золотом укрыта грань,

Где отблеск вереска и аромат вербены

Проводят спящих в незнакомый край…

Их лунный караван, почти незрим живущим,

Уходит по ковру туманных трав…

Не вниз, но и не вверх… к искристо-серым кущам —

Забыться… вспомнить… в сумрачных садах…

2. САД СПЯЩИХ

Аллеи, залитые солнцем, пустели, вечер наступал,

В саду, что кладбищем зовется, последний шепот отзвучал —

Печально поклонились кроны, махнули листьями вослед…

У спящих здесь свои законы, но дорог любящих привет…

Свет уходил рекой туманной, скрываясь в сумрачной тени,

Вечерней дымки покрывало легло на тихие огни…

По гулким сумрачным аллеям, лишь стихли сторожа шаги,

Вдруг силуэты забледнели, перебираясь средь могил…

Мужчины, женщины и дети… Среди деревьев и листвы

Они скользили в пятнах света, не приминая вниз травы…

Стекаясь к черному фонтану, они несли к нему цветы,

Как будто здесь их переправа в мир светлый будущей мечты…

Лишь в праздники, когда молитвы звучали у надгробий их,

Вновь двери были приоткрыты им вечной памятью живых…

И здесь печальный Ангел Смерти тоску и жажду утешал —

Для спящих золотистый ветер картины мира воскрешал.

В такие дни усопших тени могли судьбу переменить —

Уйти за золотой метелью, за грань небес, заката нить…

Печальный Ангел кротко слушал упреки, жалобы, мольбы…

Но только просветленных души могли войти в купель судьбы.

Но дети… Души их невинны, не осененные крестом,

Они ушли в тоску могилы за сумеречным серебром…

Они останутся навечно в тенистых плачущих садах,

Тоскуя светло и беспечно о золотых прекрасных снах.

Но у фонтана в лунном свете плескаются в тумане брызг —

Они в смерти просто дети, но не для жизни родились…

Печальный Ангел их ласкает, баюкая среди цветов —

Они иной судьбы не знают, душа свободна от оков.

Но если кто по ним украдкой молитву в сердце сотворит,

Пред образом зажжет лампадку — им тоже будет путь открыт.

Быть может, не к небесным высям, но в мир потерянный — к живым…

Им снова суждено родиться, пройдя по золоту земли…

Сейчас ничто не нарушает торжественный печальный сбор —

Малютки средь цветов играют, а лунный сказочный узор

Прощаньем осеняет лики тех, кто готов покинуть сад,

Роняя радужные блики на струи… Словно водопад

Они спадают, осыпаясь, и переливчатой волной

Уносят к невесомой дали их души — к жизни неземной…

3. ПОТЕРЯ

Арина вышла из больницы, почти не видя мир вокруг —

Кошмар, что лишь во сне приснится навечно сжал смертельный круг…

Иван… вздохнула, цепенея, вчера он был еще живым…

Авария… и тьма за нею… Она виновна перед ним…

Она жива… а он за гранью, и сумрак наполняет дом…

Там пустота, а в черной раме — напоминание о нем…

В цветущем сквере у больницы Арина в мерзлой темноте

Искала выход… возвратиться… назад… немного… хоть на день…

Всего на день — она смогла бы исправить, силой удержать…

Сквозь тьму пробился лучик слабый, но, промелькнув, исчез опять.

Они поссорились с Иваном перед поездкой роковой —

Жестокая больная рана… А он ушел с усмешкой злой…

Арина вспоминала горько, что ради гаснувшей любви,

Она убила их ребенка… в раскаянье тянулись дни.

Вчера же боль и сожаленья она доверила ему —

Но только легкое презренье ответом было… Их вину

Он не признал! Ему не нужен ребенок — лишь она сама…

И снова дуновенье стужи сорвалось в мир, ушла весна…

Она пыталась вспомнить снова его глаза, его любовь —

Но жжет сильнее злое слово, в усмешке злой взмывает бровь…

Теперь он стал недосягаем ее упрекам и мольбам —

Нашел ли он за темной гранью прощенье… или… Ах, Иван…

Ее вина была не меньше — она любила и жила

Упорной призрачной надеждой… Но плод любви не сберегла.

Поддавшись нежным уговорам, она решилась на аборт —

Теперь же в их последней ссоре наткнулась на колючий лед…

…Так на скамейке до заката она сидела в тишине,

Когда прохожие ребята нашли ее в глубоком сне…

Она на зов не отвечала, не шевелилась, но спала

С распахнутыми вдаль глазами… во взгляде же застыла мгла…

4. БОЛЕЗНЬ

Арина вышла из больницы, когда июльская жара

Ложилась влагой на ресницы… Арину только боль ждала.

Врачи вернули к жизни тело, но умерла ее душа —

Надежда тенью улетела и кровь струилась не спеша…

Ничто ее не занимало, не волновало ее взгляд,

Арина часто замирала и шла вслепую, наугад…

Покоя ночь не приносила: в тревожном, липко-ясном сне

Арина видела картины печальных кладбищ при луне…

Она так ясно различала аллеи, контуры могил…

Кошмар без края и начала, смотреть ей не хватало сил…

Холодный пот слепил ресницы, и подступала тошнота,

Ужасный крик… ее иль птицы? Но вот пред ней журчит фонтан…

Прекрасный темный Ангел Смерти печально улыбнулся ей…

Холодный сумеречный ветер открыл скорбящий сонм теней.

Они с надеждою смотрели на лунный отблеск серебра,

Неистово, упорно веря, что унесет их прочь вода…

И только дети с грустью нежной перебирали лепестки…

Их лица были безмятежны… Арина взвыла от тоски.

Она металась по постели, во сне спеша на зов детей —

Кошмары по утру бледнели, стирая контуры теней…

И снова ночь… И снова Ангел, кивнув Арине, как своей,

Среди сребристо-лунной влаги выслушивает стон теней…

Один малыш, оставив игры, к ней подошел не торопясь,

И цветик белой маргаритки вложил в ладонь ее, смеясь…

Он потянулся к ней руками, невнятно что-то лопоча —

Арине показалось : «Мама»… и вспомнила слова врача:

«Мне очень жаль, но слишком часто аборт ломает людям жизнь…

Пускай, сейчас вы безучастны, но… матерью уж вам не быть»…

Во сне она взяла ребенка, прижав его к своей груди —

Он обнимал ее так робко, прося защиты и любви.

Арина оглянулась — духи к рассвету покидали сад,

Она плотнее сжала руки, но встретила печальный взгляд:

«Тебе сегодня приоткрылось, то, что живым узнать нельзя —

Душа страданием убита… То некрещеное дитя!

Ты можешь дать ему рожденье, печальный сад и темный лес

Покинет он… Но в искупленье поставь ему в изножье крест!»...

Арина проследила взглядом за взмахом серого крыла —

По левому от центра ряду дорожка лунная легла…

Она увидела могилу, надгробье белое в тени,

Склоненные цветы жасмина и клена локоны над ним…

Малыш вздохнул, разжав ручонки… Исчез и призрачный фонтан.

Арина увидала только, как к ней приблизился Иван…

Она проснулась слишком рано, запомнилась лишь боль, тоска —

Мольба в глазах ее Ивана… протянутая к ней рука…

Арина, обхватив колени, сидела в полузабытьи…

В окно июльский ветер веял, и бились первые лучи…

Часам к дести она очнулась, знакомый номер набрала —

И в телефонной трубке гулко отозвались ее слова…

Отец Ивана осторожно, боясь усугубить болезнь,

Пытался, если то возможно, отговорить ее…. Бог весть

Как отзовется ей в дальнейшем ее желанье посетить

Обитель мертвых… К сожаленью, нельзя былое изменить.

Но лучше подождать с полгода, пока оправится совсем —

Над горем верх возьмет природа в надежде светлых перемен…

Она не слушала — просила сказать, где кладбище и как

Ей отыскать его могилу… И есть ли там тенистый парк,

Фонтан из мрамора, где Ангел скорбит над спящими в слезах…

Отец Ивана был подавлен — да… кладбище «На трех ветрах»…

«Арина, милая, послушай — ты выздровеешь и тогда

Поедем… А пока что лучше тебе не приходить туда…

Я отвезу тебя к Ивану, и ты последнее «прощай» ему прошепчешь…

Только рано…. Договорились? Обещай…»

Арина кротко попрощалась, застыла, поглядев в окно…

На полке глянцевым оскалом мелькнуло фото за стеклом…

Иван… Арина застонала, прижала карточку к губам —

В висках набатом застучало, и дрожь передалась рукам.

Скользнуло фото… И осколки разлились брызгами у ног,

Всплакнув лишь на мгновенье звонко… Арину охватил озноб —

Иван смотрел так отрешенно и улыбался свысока,

И взгляд чужой и отдаленный… Но сон! Просящая рука…

По справочной она узнала, что кладбище «На трех ветрах»

Вдали за городом стояло… Двенадцать было на часах.

Арина вышла и к вокзалу приехала лишь через час,

До «Трех ветров» не так уж мало — но вот ворот скрипучий бас…

5. НА ТРЕХ ВЕТРАХ

Старинный парк открылся взору — цветы, аллеи без конца,

Решетки кованых узоров, шпиль усыпальницы-дворца…

Скульптуры мрамора, гранита немыслимых причудных поз,

Лианами плюща увиты, задушены кустами роз…

Она бродила по аллеям, дивясь скорбящей красоте,

Шиповник падал на колени, и ветер шелестел в листве.

Но вот надгробие пред нею — жасмин склонился до земли,

И гроздья клена зеленеют, бросая тень среди могил…

На белом мраморе беспечно смеялся солнечный малыш,

Без страха глядя в бесконечность: «Любимый наш, ты просто спишь…»

Арина снова прочитала на камне вбитые слова

И даты жизни подсчитала — он на земле был года два.

Она смотрела и смотрела в веселые глаза дитя —

Не видя, как завечерело, склонились кроны, шелестя…

Спускались сумерки безмолвно, волной окутывая сад,

Услышав шепот за спиною, Арина глянула назад…

Уже стемнело, по алее мелькнул неясный силуэт —

А рядом, прямо перед нею, искрился странный тихий свет…

Шагнула к камню, отступая, руками обхватив жасмин —

И снова шепот: «Здесь живая…» она на миг лишилась сил…

Когда очнулась, увидала черты склонившихся над ней —

Старушка в белом покрывале и девушка с волной кудрей.

Они участливо смотрели, боясь коснуться до руки,

И ветвь жасмина, словно веер, взлетала облаком тоски…

А рядом солнечный малютка доверчиво тянулся к ней,

Как к влаге жизни незабудка в саду безвременных потерь…

«Не бойся, милая, послушай, никто не хочет зла тебе —

Здесь только брошенные души сегодня плачут о судьбе…»

Опять взлетела ветвь жасмина, и лепестки, как белый снег,

Упали на лицо Арине… Та улыбнулась им в ответ:

«Но кто их бросил? Души плачут о прошлой, будущей судьбе?

Или об этой, настоящей? А будущее ваше… где?»

Старушка села поудобней, взяв на колени малыша,

Плечом опершись на надгробье, рассказ свой грустный начала:

«Здесь не конец, а лишь начало — для многих смерть всего лишь сон,

Для многих шок… им слишком мало всей жизни их до похорон…

Как в жизни, так и после смерти по-разному мы видим мир,

Кому — покой, кому — Безлетье, кому и этот садик мил…

Мятущимся гораздо хуже — они цепляются за жизнь,

Но свет для них уже не нужен и сами свету не нужны…

Они не верят… и страдают — хотят вернуться, но… куда?

Они себя не понимают, чудят ночами иногда…

Кто уходил не с чистым сердцем, кто проклят был и проклинал —

Не может памятью согреться, и душу мраку он предал…

Но здесь им нет упокоенья, надежды, жалости, любви…

Лишь жажда света и прощенья — веками алкают они…

Тому ж, кто искренней молитвой признал прошедшие грехи —

Ворота будут приоткрыты у берегов святой реки…

Но в них войдет лишь просветленный, пречистым водам не солгать…

Небесных кущ далеких звона душе погибшей не слыхать.

Нет оправданий… нет виновных — лишь ты и боль твоей вины…

А сколько кровью обагренных — детей придуманной войны…

При жизни не боятся люди греха над равными себе,

А здесь… Прощенья им не будет, пока не вспомнят о судьбе…

Века проходят в ожиданье, пока в отчаянном бреду,

Они, взмолясь о покаянье, к фонтану светлому придут…

Не сразу очищают воды больные души, каждый раз

Как комья бросовой породы, сдирают наносную грязь…

Так многократно… это больно, но каждый выбирает сам.

Есть те, кому и здесь привольно, а есть и те, кто по ночам

К живым пытается пробраться, за ними наблюдают, но…

Бывает всякое, признаться, ведь мир живых для нас — кино…

Да, здесь и там полно жестоких, но наши знают наперед

Расплату… Омутов глубоких Безлетья здесь наперечет —

Их всем известно нахожденье, а там… Лишь тьма и пустота,

И не бывает снисхожденья, представь: сплошная чернота,

И ты идешь, как будто в поле, не видя — чувствуя врага…

Чернее тьмы Безлетья Гори, я знаю… видела сама…»

Старушка чинно замолчала, рукой оправила платок…

Дитя по щечке потрепала, кленовый сорвала листок…

«Да, Гори…ужас и проклятье… когда из самой черноты

Безлетья огневые братья ожгут — кричишь до немоты…

И умираешь снова, снова! А там охота на тебя

В любой момент опять готова — ни жить, ни умереть нельзя…»

Она задумалась печально, поправив серебро волос

И прочь гоня воспоминанья… Арина задала вопрос:

«Но. как же это…вы ... за что же? Вы так добры, не может быть…

Ведь ошибиться каждый может, но так жестоко вас судить?!»

Вздохнула девушка тревожно, поймав старушки тихий взгляд…

А та сказала, осторожно откинувшись чуть-чуть назад:

«Зачем тебе грехи чужие? Здесь нет неправды… и поверь —

Я кару эту заслужила… сама открыла эту дверь…

Здесь Темный Ангел беспристрастен, и обмануть его нельзя —

А души тех, кто был опасен, обратно рвутся, людям мстя…

Я изменилась, слава Богу, и на ближайшие века

Избрала для души дорогу — в саду Ветров останусь я…

Здесь много тех, кто не смирился, испуган, плачет от тоски —

Я помогу им измениться и выйти к берегам реки…

Сама нашла я искупленье и счастлива, что за чертой

Могу исполнить назначенье, вину избыть перед душой…

Я здесь нужна, ведь есть такие, кому отсюда хода нет —

Самоубийцы… В этом мире останутся они вовек.

Кому жалеть их? Вы, живые, поплачете, уйдя на свет,

Молитв не примут… И иные забудут совершивших грех.

Они же в сумерках печальных обречены бродить тайком…

Я буду с ними… Что ты, Аня, — привыкнешь, милая, потом…»

Но девушка уже рыдала, и кудри темные лились,

Как сумрачное покрывало, и плач пронзал ночную высь…

Арина съежилась, не зная, что сделать или что сказать,

Чтобы облегчить душу Ани… И стала малыша ласкать —

Он снова протянул ручонки ее нательный крестик взял…

Тут голос жалобный и тонкий среди рыданий прошептал:

«Я не хотела, я не знала… Мне было… мне невмоготу…

Я думала, мне легче станет, им — горше, если я уйду…»

Старушка тут же встрепенулась, и как наседка над птенцом,

Над Аней веточкой взмахнула, чтоб освежить от слез лицо:

«Малышка, глупая малышка… Но бесполезно горевать —

Теперь одно уж, поздно слишком, но… худшего уже не ждать.

И здесь неплохо — вот увидишь, ведь здесь везде цветущий сад,

А ночью голубые блики его украсят, как наряд…

Ты с нами с месяц, может, более, еще не видишь красоты,

Поплачь немного и довольно — покой здесь обретешь и ты…

Ведь не одна и ты такая, в компании все веселей,

А есть еще судьба другая — помочь тому, кому больней…

Ты обретешь покой и радость, и в прошлое уйдет тоска,

Узнаешь сумрачную сладость, где горя нет, печаль легка…»

Анюта стихла постепенно, забывшись в горестных мечтах,

Цветочек теребила нервно с улыбкой грусти на губах.

Они немного помолчали. Арина потянула крест,

Что теребил малыш, играя… Старушка вдруг сказала : «Нет —

Не отдавай креста малютке… Ты среди мертвых… Только Бог

Защитник от видений жутких… Крест береги, чтоб Он помог…

Скажи теперь, зачем ты с нами осталась в неурочный час,

Когда открылись двери Нави и солнца свет давно погас?»

«Я… задержалась… Не сумела найти могилу жениха…

Я слишком долго проболела, на похоронах не была…»

Тут встрепенулась сразу Аня, к Арине ближе подойдя:

«Ивана твоего я знаю… Он ждал тебя, боялся — зря…

Прошло три месяца, наверное… Ты не идешь к нему, а он

Проститься хочет и прощенья просить за то, что был так зол…»

Она немного покраснела, в глаза Арине поглядев,

И рядом тихонько присела, старушка улыбнулась ей:

«Ну вот, тебе я говорила, что радость может быть и здесь…

И ты не плачь по нем, Арина, жива ты — дней еще не счесть…

И не ревнуй его напрасно — под сенью сумерек Иван…

В тебя же Жизнь вцепилась страстно, не ставит Смерть тебе капкан…

Ты попрощайся с ним с любовью, его уход в небытие

Откроет двери жизни новой — и каждый заберет свое…»

Была задумчива Анюта, печально глядя на луну,

Прошла в молчании минута, Арина выдохнула в тьму:

«Как я могу… Я не ревную. Я рада, что и за чертой

Надежда есть на жизнь другую… И … Аня… Пусть Иван с тобой

Найдет покой миротворенья… И ты будь счастлива, люби

Всю вечность, каждое мгновенье — забудь тоску своей души…

Меня лишь гложет сожаленье, тоска и горе — я сама

В минуту страсти помутненья жизнь у ребенка отняла…

Я заплачу за то по полной, и нечего мне в жизни ждать,

Любое счастье станет болью — мне больше матерью не стать…»

Старушка глянула на Аню, и помянула от души

Совсем не ласково Ивана, что так легко, бездумно жил:

«Арина, милая, что ж делать, он непутевый в жизни был,

Теперь совсем другое дело — всех изменяет этот мир…

Ты зла не держишь… А в печали сумеем мы помочь тебе —

Пойдем к фонтану, там начало для многих… Может и беде

Твоей поможет Ангел Смерти, ведь смерть для жизни не конец —

Рожденья, воскрешенья ветер дает нам любящий Творец…

Вот Василечек наш любимый, бедняжка, Господи прости —

Дитенка так и не крестили, ему закрыты все пути…

А он тебя, как будто выбрал… Не плачь, Арина, подожди…

А свет луны сегодня сильный — еще и тени не легли…»

Они прошли вперед немного — в скрещенье четырех аллей

Возник фонтан, где Ангел строго взирал на призраки людей…

Гранит, а может, черный мрамор, облитый лунным серебром —

Благоговение печали, вокруг же вздохи, плач и стон…

…Вот вздрогнул Ангел, с черных крыльев стряхнул оцепененье сна,

А над челом печальным нимбом сияла полная луна…

Живой слезой блеснули очи, склонилась скорбно голова,

Благословеньем духам ночи слетели с губ молитв слова…

В благоговении минуты Арина замерла, малыш

Взглянул на Ангела… Анюта ушла под затемненья тишь…

Арина, преклонив колени, молилась… Василек смотрел,

Как крестится она в волненье — и рядом на коленки сел…

Пытаясь маленькой ручонкой знаменье сотворить за ней,

Склонял смиренно головенку под блики ласковых лучей…

Старушка горестно вздыхала, и жалость вязкою волной

Ее, как саван, накрывала… Но прерван был молитв покой:

«Живая! Среди нас живая!» — безумный взгляд ожег лицо,

А руки плечи ей сжимали, словно железное кольцо.

Малыш заплакал, а старушка пыталась словом вразумить

Убитую смятеньем душу — но тот твердил: «Мне б только жить!»

Арина уж теряла силы, не видя неба и луны —

Взгляд лишь выхватывал могилы из парка темной глубины…

Она не слышала ни звука, луна мелькала, как опал —

Вдруг сцепленный крепко руки разжались… С ней стоял Иван…

А бедный дух завыл и скрылся, стеная, проклиная миг,

Когда он дней земных лишился, в аллеях дальних замер крик…

Иван поднял с земли Арину, провел ладонью по щеке…

Теперь потерянный, любимый… И сердце замерло в тоске…

«Арина… что сказать… не смею… Но лишь теперь, когда я мертв,

Я наши осознал потери… Прости меня, моя любовь!

Преступна, холодна, надменна была моя любовь к тебе,

Тогда была… И я не верил, что жить смогу в простой семье —

Я лишь с тобой хотел по свету бродить, летать, искать чудес…

Но если б появились дети, то мир бы для меня исчез,

Остались бы лишь распашонки, визг, плач, капризы, детский сад…

Прости, Арина, за ребенка! Я всю бы жизнь вернул назад…

Тебя, его... О, если б можно, как я любил бы вас тогда!

Прости! Как за тебя тревожно — как будешь жить ты без меня…

Я не защитником — убийцей, родной невинной плоти стал,

А ты… Пришла со мной проститься, чтоб я томиться перестал…

Прости! Люблю тебя, родная — в недосягаемой дали

Ты помни! Но не проклиная… Молитвами благослови…»

Арина плакала, прижавшись в последний раз к его груди —

Осколком острой боли счастье воздвигло памятник любви…

Потом в глаза его взглянула, перекрестила, отошла…

За ручку Васю потянула, поцеловала малыша…

Тот снова улыбнулся светло, приник к ней, на руки залез,

Потом перекрестился мелко и взял в свои ручонки крест…

…Глубокий голос, словно ветер пустынь песчаных, зазвучал —

К ним обернулся Ангел Смерти, покинув темный пьедестал…

Оплакивая судьбы мира, он душу обагрил тоской —

Средь лунных сумерек могильных служил он вечности седой.

Теперь же он смотрел печально в глаза Арине… Взгляд скользнул

На побледневшего Ивана и малыша… Раздался гул:

«Она… живая… как же можно… А мы… а нам туда нельзя…»

На мертвых глянул Ангел строже, Арине ласково сказал:

«Тебе сегодня приоткрылось, то, что живым узнать нельзя —

Душа страданием убита… То некрещеное дитя!

Ты можешь дать ему рожденье, печальный сад и темный лес

Покинет он… Но в искупленье, поставь ему в изножье крест!...

Теперь же ты своей рукою дитя в купели окрести —

Соединив одной судьбою свои грядущие пути…»

Под распростертыми крылами в священных водах лунный свет

Своими окропил лучами дитя, что отпускала Смерть…

Арина крестик свой нательный в слезах надела на него,

Малыш, молитве тихой внемля, смотрел на Ангела чело…

Вокруг чудесным ореолом струились нити серебра —

Надежда будущего снова в Арины сердце расцвела.

Затихли звуки, темный Ангел вновь устремил печальный взор

В лицо Арины — та стояла и слушала неясный хор…

«То ветры… кладбище зовется «На трех ветрах» — они сюда

Слетают пред восходом солнца и остаются до утра…

Один по Прошлому тоскует, и память пройденных времен

В Священного фонтана струи приносит… Слышишь перезвон?

То ветер Будущего юный — загадочен, непостижим…

Он в душах свет надежды будит, сама Судьба идет за ним…

И Настоящего привратник удел свой облететь спешит —

Он скошенных смертельной жатвой приводит к берегам реки…

Ты не должна встречаться с ними — ты не готова… Ты — жива…

Лишь тем, кто за чертой могильной, несут забвение ветра…

Дитя, крещеное за гробом, твое теперь — его душа

В плоти своей единородной воскреснет к жизни ото сна…

Не повтори ошибки снова — благослови ее восход

Крещеньем, таинством Христовым… Недолго ждать — один лишь год.

Что хочешь ты сказать, Арина? Уж близко ветры… И рассвет

Готов взойти — уже могилы накрыл прозрачно-серый свет…»

«Я… благодарна! Жизнь и душу вернул мне твой печальный лик —

Одно… быть может, я нарушу законы… но… всего лишь миг:

Скажи мне, а самоубийцы… Ведь есть прощенье и для них?

Душа поймет, простит, простится… и сожалением болит…

Что делать им, есть искупленье? Надежда в сумраке ночном?

Наказанным за преступленье погибнуть в вечности должно?..»

Блеснули слезы в очах темных, и крылья дрогнули, взлетев…

До боли, скрежета, знакомы слова Завета — смертный грех…

«Живые не имеют права решать, когда выходит срок,

У Смерти забирая славу… И кара — выжившим урок!

Их имена забыты будут и помощь любящих людей

Для них запретна… душам трудно мир обрести в стране теней…

Но… Здесь они найдут прощенье… Не сразу — многие века

Пройдут в печальном искупленье, но ждет и их судьбы река…

Когда-нибудь печальной ночью я позову их… И тогда

Сиянием луны проточным омоет души их вода…

Теперь иди, уж близко ветры — через десятки лет земных

Услышишь ты мои ответы… И вновь увидишь Смерти лик…»

И Ангел темными крылами закрыл Арину от ветров,

Что в этот самый миг к фонтану спустились в хороводе снов…

Почувствовав ладонь Ивана, Арина отступила в тень —

Навстречу им шагнула Аня, была старушка рядом с ней.

Иван кивнул им, с сожаленьем Арины руку отпустил —

Он здесь под сводами аллеи от счастья в вечность уходил…

Вновь на него взглянула Аня, как на последнюю мечту,

Арине, робко замирая, сказала, глядя в темноту:

«Спасибо… Ты не представляешь, как страшно, холодно мне здесь…

Как пусто… И ведь я не знала, что я смогу покинуть лес…

Ты смелая… Нельзя молиться о тех, кто предал свою плоть

И душу — о самоубийцах… Благослови тебя Господь!

Теперь мне легче, буду помнить, что есть надежда для меня,

И буду ждать Святые волны, воспоминания храня…»

Они вернулись на могилу, где гроздьями белел жасмин,

Смеялся маленький Василий… Она подумала: «Мой сын…»

Старушка улыбалась грустно, вдыхая нежный аромат,

Сказала с лаской безыскусной, оглядывая спящий сад:

«Арина… Ты забудешь горе… Мы будем помнить о тебе —

Ты встретишь свое счастье вскоре и станешь матерью к весне…

Ты приходи к нам… Там, за кленом могила Ани, а моя —

Под дикой порослью зеленой, где поглотила крест земля…

Теперь же спи, душа устала, ей много выпало тревог…

А скоро уж и солнце встанет, вон, отсвет на небе пролег…»

Арина засыпала — тихо старушки голос шелестел,

Как ветви старой черной пихты, что помнит пыль былых времен…

И нежно маленькие руки Арины шею обвили…

Она спала… И стихли звуки перед пришествием зари…

6. ПРЕДСКАЗАННОЕ

Матвей прошел в ворота парка, под сень кладбищенской листвы,

Здесь летним утром так нежарко — аллеи сном защищены.

Такая тишь и красок буйство, тенистый сад бессмертных грез…

Неповторимое искусство печали в обрамленье роз.

Он вспомнил горестное утро, что десять лет тому назад

Всю жизнь накрыло тенью смутной — принес он сына в этот сад…

Их Василечку слишком мало на долю выпало тепла —

Два года… и его не стало, истаяла свечой душа…

Его душа… Все эти годы Матвей скорбеть не перестал —

Ведь легкомыслию в угоду, никто в семье креста не знал.

Малыш ушел, креста не зная, затих невинный смех вдали…

Но там… Что ждет его за краем? Свечей печальные огни,

Что в поминание уснувших под сводом Храма зажжены,

Не осветят надеждой души, что к Богу не обращены…

Матвей страдал за душу сына, не зная, чем теперь помочь,

Когда он там, в тиши могильной, и нежный лик укрыла ночь…

Матвей вздохнул, но — Ольга, Ольга! В тоске своей заключена,

Смеялась над крестом, и горько корила жизнь и небеса…

Матвей не смог ее утешить, чужими стали навсегда

Они, что так любили прежде — разъединила их беда.

Его жена ушла к другому и дочь растит уже семь лет.

Матвею свет души знакомой не отыскать, надежды нет:

Друзья, подруги — все чужое, как карусели жалкий скрип —

Он часто просыпался с стоном и слушал сердца горький хрип.

… Вот и могила под жасмином, что сон малютки сторожит,

Но — девушка, уснувши мирно, на белом мраморе лежит...

Матвей всмотрелся… складка горя таилась меж ее бровей,

И отголоском тяжкой боли казались островки теней…

Он перевел глаза на сына — малыш смеялся, как всегда,

Но что-то вдруг остановило Матвея… бросилось в глаза —

На шее у его малютки блестел нательный новый крест!

Матвей отпрянул, в ту минуту не смог понять благую весть…

…Арина вздрогнула от стона, глаза открыла, поднялась…

Мужчина рядом незнакомый стоит, колени преклоня —

И взгляд безумный незнакомца блуждает от ее руки

На фото, где малыш смеется… Арина вскрикнула: «Кто вы?!»

«Кто я… страдалец в мире этом… Я в горе много лет один —

На боль не нахожу ответа, любви, забвенья… Здесь мой сын!

Не бойтесь же, я вас не трону — откуда у Васенка крест,

Такой же, как у вас в ладони? Что ночью делали вы здесь?..»

Арина глянула на фото и ахнула, увидев крест —

Ее крестильный, с позолотой, что вместе с малышом исчез…

Но нет — вот крестик, на цепочке висит, намотанный на кисть…

Ее же крест, что этой ночью она сняла дитя крестить…

«Я… сына вашего крестила… сегодня ночью… Он теперь

Уйдет из сумрачного мира, воскреснет, как весной капель…

Сам Ангел Смерти у купели крылами осенил дитя —

Ему молитвы духи пели… Он выбрал матерью меня!»

Матвей увидел прядь седую среди каштановых волос…

Он в этот миг о счастье думал, и замер на губах вопрос.

С ее ладони снял он крестик, на шею девушке надел,

Подумав — только с нею вместе возможна жизнь его теперь…

В глаза его взглянув, Арина, увидела сквозь серый лед

Души страдающей глубины — надежды слабый огонек.

Они стояли и молчали, забвенью предавая жизнь,

Что полнилась для них печалью, так пальцы их переплелись…

Они бродили по аллеям, внимая скорби и любви —

И вспоминали, сожалея, о тех, что в прошлое ушли…

Потом вернулись к той могиле, что дорога была двоим,

Как вдруг увидела Арина кудрявый клен, а рядом с ним —

Чуть виноватая улыбка, волос кудрявая волна…

Заранее свою ошибку пыталась искупить она.

Цветы увяли на могиле, но холм пока еще высок —

Ей было восемнадцать в мире, что так покинула не в срок.

И нет креста на той могиле, лишь надпись «Доченька, прости…»

Анюту вспомнила Арина и слезы в гробовой тиши…

А дальше — прям у перекрестка, забыта миром и людьми

В побегах молодых березок — могила в сумрачной тени.

Опершись на руку Матвея, Арина углубилась в лес,

И вот останками чернеет почти ушедший в землю крест…

Матвей вгляделся — черный камень почти, что в землю рядом врос,

Лет двести на могиле старой стоит он, весь наперекос…

И надпись еле различима: «О, Боже, душу упокой —

Не дай бродить в ночи незримо… И нас от злой беды укрой!»

Матвей вздохнул, перекрестился, пытаясь годы рассмотреть,

И на Арину покосился — так хоронили только ведьм…

Арина вспомнила старушку, заботливый и кроткий взгляд —

Очистивши от скверны душу, она избрала этот сад

Для покаяния, молитвы… Авдотья Лапина — такой

Ее запомнила Арина, душа ее нашла покой…

Они свернули на аллею, что к центру кладбища вела,

Сгустились тополя над нею, рассыпав белым кружева…

И вот… Арина пошатнулась, Иван… Глядит в ее глаза…

Очерченные жестко скулы… Матвей, обняв, ее сказал:

«Пойдем… Мы отдали им много страданий, памяти, любви…

Но у живых своя дорога, и манят будущие дни.

Когда-нибудь и мы с тобою придем под черное крыло…

Сейчас нас счастье ждет земное — оно нам Господом дано».

7. ВОЗРОЖДЕНИЕ

Крест мраморный Матвей с Ариной спустя неделю привезли,

Поставив на могиле сына, и свечи тонкие зажгли…

Букетик белых роз для Ани Арина принесла с собой,

Душистый вереск — для Ивана, моля хранить его покой.

А на заброшенной могиле Матвей поправил старый крест,

И огненный букетик лилий окрасил ярко старый лес…

…А по весне капель запела, встречая радостный рассвет,

Лучами просинело небо, сгоняя старый сонный снег.

И в эти дни Матвей с Ариной, соединенные судьбой,

В объятиях держали сына, сокровище души родной…

Его крестили в церкви рядом, малыш серьезен был и тих,

И долгим вдохновенным взглядом смотрел на светлый Божий лик…

Когда же крестик серебристый священник малышу надел —

То смех счастливый и лучистый над куполами прозвенел…

2009 г.

СОЖЖЕННАЯ ДОРОГА НИККОЛО ПАГАНИНИ

Действующие лица

Н и к к о л о П а г а н и н и , великий Маэстро, скрипач, музыкант,

композитор

Э л и з а Б а ч о к к и (Мария-Анна-Элиза Бонапарт), принцесса

Лукки и Пьомбинская, сестра Наполеона, жена принца Феликса Ба-

чокки, впоследствии великая герцогиня Тосканы

Ф е л и к с Б а ч о к к и , принц Лукки, одного из городов герцог-

ства Тоскана Центральной Италии

П о л и н а Б о р г е з е (Мария-Полина Бонапарт), любимая се-

стра Наполеона Бонапарта, принцесса Боргези, герцогиня Гвасталь-

ская, жена принца Камилла Боргезе

А н т о н и а Б ь я н к и , певица, возлюбленная Паганини, пода-

рившая ему сына Ахилла

А х и л л П а г а н и н и (Акилле-Чиро-Алессандро Паганини),

единственный сын Никколо Паганини и Антонии Бьянки

К а р д и н а л Та д и н и , архиепископ Генуи, духовный наставник

епископа Ниццы Доменико Гальвано

Д о м е н и к о Га л ь в а н о , епископ Ниццы

К а н о н и к К а ф ф а р е л л и , исповедник прихода в Ницце

А н г е л

А в т о р ( г о л о с з а с ц е н о й )

Д р у з ь я Н и к к о л о П а г а н и н и , находятся с ним, умираю-

щим, в Ницце, потом помогают его сыну добиться разрешения на погре-

бение тела Маэстро (Джоакомо Россини, Граф Чессоле, Тито Рубаудо,

Эскудье)

Место действия

Италия (Лукка, Флоренция, Турин, Генуя), Австрия (Вена), Франция

(Ницца)

Время действия

С 1804 по 1840 г.

Действия пьесы

Д е й с т в и е п е р в о е «КРЕСТ ТАЛАНТА» — 1804 г., Италия,

Лукка, городская гостиница, дворец принца Бачокки.

Д е й с т в и е в т о р о е «ГРЕЗЫ» — 1808 г., Италия, вилла Ступи-

ниджи в окрестностях Турина (охотничий дворец князей Боргезе).

Д е й с т в и е т р е т ь е «МИШУРА» — 1812, Флоренция, дворец

Питти, резиденция правителей Тосканы.

Д е й с т в и е ч е т в е р т о е «СМЫСЛ ЖИЗНИ» — 1828 г., Ав-

стрия, Вена, городская гостиница.

Д е й с т в и е п я т о е «ОТЦЫ ЦЕРКВИ» — январь 1840, Италия,

Генуя, кафедральный собор.

Д е й с т в и е ш е с т о е «ОТВЕРГНУТОЕ ПРИЧАСТИЕ» — 27

мая 1840 г., Франция, Ницца, городская гостиница.

Действие первое. КРЕСТ ТАЛАНТА

1804 г., Лукка. Комната на втором этаже опрятного двухэтажного дома, распо-

ложенного в квартале, где проживают состоятельные люди, однако не имеющие

собственного палаццо, или те, кто приезжает в Лукку на долгий срок, однако не

навсегда.

… В мягких сумерках у окна виден силуэт Ангела, замершего в глубочайшей за-

думчивости. Он смотрит на улицу, где слышны веселые крики и смех.

А в т о р : В 1804 году Никколо Паганини было всего 22 года…

Но к этому времени Италия узнала его гений — позади остались

триумфальные выступления во Флоренции, Парме, Болонье, Ми-

лане, Ливорно, Пизе. Так начало сбываться пророчество Ангела,

который явившись в вещем сне его матери, Терезе Паганини, пред-

сказал, что ее сын станет великим музыкантом, которому не будет

равных среди живущих…

Шум с улицы становится слышнее, уже можно разобрать разговор людей, спе-

шащих во дворец Бачокки на концерт.

П е р в ы й г о л о с : Вы знаете? Сегодня… Паганини… Да, на

концерте, во дворце…

В т о р о й г о л о с :Неужели?.. На одной струне? Невозможно!

Удивленные возгласы слышны вновь и вновь. Ангел отошел от окна и, посмотрев

на кожаный футляр, где лежала скрипка Маэстро, перевел взгляд на исписанные

нотные листы, что лежали в беспорядке рядом…

А н г е л ( с л о в н о п р и с л у ш и в а л с я к с о б с т в е н -

н ы м м ы с л я м ) :

Талант, талант… Как ярок свет, как тяжела страстей игра,

У музыки в плену навек живет распятая душа…

Перед рождением его я возвестил благую весть —

Благую ли? Ведь так тяжел великого таланта крест!

Но равных нет среди живых, не повторит никто потом

Мелодий, содрогнувших мир, что сыплются с небес огнем…

Но как же будет одинок он — гений, получивший дар,

Любовь и славу, как листок, сожжет души его пожар!

Лишь скрипка навсегда теперь его мучитель и мечта —

Она загладит боль потерь, утешит жадные уста…

И я до гробовой доски за ним последую везде,

Свидетелем его тоски и счастья стану на земле…

…За дверью слышатся шаги, отворяется дверь, и в комнату вбегает молодой

человек: его черные волосы, обрамляющие необычайно выразительное лицо, в

беспорядке спадают на худые неровные плечи. Глаза цвета влажного агата бле-

стят нетерпеливо. Взгляд останавливается на скрипке, открыв футляр и взяв ее

в руки, Никколо проводит нервными пальцами по изгибам и, наклонив голову,

задумчиво читает исписанные нотами листы… Потом, подойдя со скрипкой к

окну, он смотрит на освещенную вечерними огнями улицу...

Н и к к о л о ( н а с м е ш л и в о - з а д у м ч и в о ) :

Толпа, толпа, кругом толпа… Давно ли я мечтал о славе?

Теперь же редкий бриллиант сияет в дорогой оправе…

Свет преклонился предо мной, забыв степенные обычьи —

Но знаю я, что за спиной услышу смех друзей двуличных…

Я нужен им, как редкий зверь, что привлечет успех, удачу,

Любая мне открыта дверь, такая слава много значит…

Но им плевать на мою жизнь, на чувства, гордость и желанья —

Я лишь очередной каприз, явивший в мир очарованье…

Мне даже греза моих снов предначертала участь приза —

Но нет! От сладостных оков освобожусь, моя Элиза!

Да, я люблю тебя сейчас, блистательная нимфа злата,

Судьба соединила нас, осыпав славою богато.

Но день придет и навсегда отпустишь ты мои ладони…

Мы разойдемся…но пока пред нами музыка симфоний.

Шутливый твой полуприказ я выполнил, моя принцесса —

Надменный свет прекрасных глаз в душе рождает звуков бездну…

Твой вызов брошенный приму, «Наполеон» — войны соната,

Оставив лишь одну струну, пусть твоего прославит брата!

… Вновь любовно проведя пальцами по изгибам скрипки, Паганини сложил

листы, убрал скрипку обратно в футляр, и в этот момент, казалось, встретился

взглядом с Ангелом… Лицо Маэстро как будто озарилось внутренним светом,

так бывает, когда человеку открывается что-то неведомое и далекое, открывается

внезапно и мимолетно… Но — нет, Никколо отвернулся, взял футляр со скрип-

кой и вышел…

***

Великолепное палаццо Бачокки ярко освещено, роскошный зал, отведенный для

концертов, полон народу, в первых рядах сидит богато одетая публика, перелива-

ются в свете свечей драгоценности, сцена освещена, на заднем плане можно уви-

деть музыкантов, у края сцены под яркими огнями стоит Паганини…

А в т о р : Вся придворная знать собралась на концерт — и в пер-

вом ряду сидела, гордо вскинув голову, великолепная Элиза, прин-

цесса Лукки и Пьомбинская, сестра Наполеона, выданная им замуж

за принца Феликса Бачокки, вместе с которым она правила Луккой.

Ей 27 лет, она ослепительна - все ее черты выдавали принадлежность

к корсиканской крови, яркой, неистовой, непреклонной и гордой.

Элиза так же восхитительна, как и другая сестра — Полина Боргезе,

которой тоже не было равных среди современниц…

…Сейчас в зале царит тишина, нарушаемая только тихими вскриками…

П е р в ы й г о л о с : Он дьявол! Разве человеку такое под силу?

На сцене в свете свечей стоит Паганини и насмешливо смотрит на тех, кто зами-

рая от восторга, обвинял его в сделке с князем тьмы… Он только что опустил

смычок, но еще прижимал к плечу скрипку, будто желая продлить для себя это

ощущение — соединение в едином вздохе его души, тела и скрипки… Он был,

как обычно, бледен и от этого черные глаза казались бездонными, наконец, он

прервал свое созерцание и опустил скрипку, казалось, с легким вздохом…

Элиза встала и, обведя придворных презрительным взглядом, стала аплодиро-

вать Маэстро. За ней поднялись и все остальные, раздались громкие крики:

П е р в ы й г о л о с : Браво!

В т о р о й г о л о с :

Прекрасно!

Тр е т и й г о л о с :

Неподражаемо!..

Однако можно было заметить, что эти крики адресовались, в большей степени,

принцессе, как владелице редкой диковины.

А в т о р :Никколо, конечно же, не мог не заметить, как Элиза бла-

госклонно принимает подобострастную лесть придворных по

праву хозяйки, его хозяйки… Но он лишь усмехнулся, прекрасно

зная, что чувства, почести и слава не имеют над ним постоянной

силы — только пока они не мешают, а помогают его Таланту. Но

если они станут кандалами — тогда уже никто не сможет удержать

Маэстро рядом хоть на миг…

Никто из присутствующих не видел Ангела, который вслушиваясь

в возгласы людей, мрачнел все больше…

А н г е л ( п е ч а л ь н о ) :

Его талант неоспорим, и удивление людское

Навек последует за ним… Но сплетни не дадут покоя!

Играя на одной струне, он превзошел талант живущих —

Но люди! Почему в огне вам мнится дьявольская сущность?!

И непохожих на себя, достигнувших высот безбрежных,

Вы обвиняете, кляня, в богопротивности мятежной?

Я знаю все его пути, ведь я навек его хранитель —

Да, он не свят, но все грехи за дар небес ему простите!..

***

Палаццо Бачокки, после концерта, одна из комнат - роскошный будуар Элизы,

Никколо стоит у окна. Он смотрит в темноту и слушает… слышит ночь. Он

впитывает в себя все звуки, каждой клеточкой тела вбирает аромат южных са-

дов и свет низких, ярких звезд, думая, как отразить их в музыке.

А в т о р :Южная ночь с ее томными ароматами, белый мрамор

дворца, местами погруженный в зыбкую тень, а местами освещен-

ный оплавленными слезами свечами, дорогие ковры, приглушаю-

щие звуки шагов — все это сопровождало их любовь с первого

дня, когда принцесса Элиза попросила Маэстро сыграть вечером

с ней вместе сонату… С того вечера эта удивительная любовь,

подарившая миру столько прекрасных музыкальных этюдов —

сонат, каприччо — цвела и благоухала здесь, чтобы со временем,

полностью раскрывшись и отдав все силы, увянуть…

Элиза вошла в комнату и подошла к нему… Паганини почувствовал ее, даже не

слыша шагов, приглушенных ковром…

Н и к к о л о ( н е о б о р а ч и в а я с ь ) :

Элиза, послушай — во тьме живут все звуки мира,

Ты слышишь, Элиза, — дыханье нежное эфира?

А шелест и шорох — то мотыльков летящих крылья…

Послушай, Элиза, как лунный свет летит над ними…

Я слышу там песню … То звездный вихрь поет и плачет…

Но ты ночь не слышишь— тебе она лишь сумрак мрачный…

Элиза вдыхала сладко-терпкий аромат итальянских садов и глядела на

площадь, что простиралась перед дворцом в обрамлении платанов. Их се-

ребристые в лунном свете листья едва заметно трепетали в неуловимом

дыхании ветра… Мостовая площади, носящей имя ее брата, блестела,

словно водная гладь и, казалось, что сейчас раздастся всплеск. Элиза отве-

ла взгляд от переливающейся темной глади, и посмотрела на Маэстро —

его силуэт четко обрисовывался гранью текущего света свечей и тяжелой

ночной темноты.

Э л и з а ( п о р ы в и с т о п р и н и к н у в к Н и к к о л о ) :

Никколо, мой гений — я ночь люблю и сумрак неба,

Все страсти, волненья полночные несут напевы…

Так ярко лишь ночью горит в груди огонь мятежный —

И эхо все громче любви разносит шепот грешный…

Никколо, Никколо — я вижу всполохи и блики,

И страстью их словно пронизаны ночные лики…

Никколо… но звуки — всего лишь обрамленье страсти…

Ни счастья, ни муки — их чары надо мной не властны.

Лишь гений, Маэстро — непостижимых истин пропасть,

Вершина иль бездна?... Небесный свет иль ада копоть…

Никколо, любимый — прошу, прости мне эти мысли,

Твой гений и имя в тумане бьются, словно искры —

Сегодня соната одной струной пронзила душу,

Твой гений, и брата — весь старый мир навек разрушит…

Николо обернулся, его агатовые глаза были печальны.

А в т о р :Никколо любил жизнь, женщин, поклонение, но сейчас

хотел быть собой, хотел быть понятым той, которая владела им и

его сердцем… пока еще владела. Он всегда прежде протестовал,

когда Элиза относилась к нему со сверхъестественным почтением

и восхищением — протестовал, потому что они влекли за собой

сверхъестественное обладание им, а кроме того, подкрепляли на-

растающие слухи… Но он устал с ней бороться, устал протесто-

вать, устал объяснять, устал грустить о том, чего снова не нашел

здесь и сейчас его жизнь, здесь женщина, боготворящая его, рев-

ниво и гордо отдавшая ему свою любовь…

Глаза Паганини сменили выражение — их заполнила нежность и страсть, он

обнял Элизу, с любовью проведя рукой по изгибам тела — так же, как по своей

скрипке…

…На крыше великолепного палаццо Бачокки стоял Ангел, задумчиво глядя на

спящую Лукку, на простирающиеся за высокими крепостными стенами доли-

ны, едва виднеющуюся реку, на переливающуюся, будто танцующую под луной,

листву деревьев — он слушал ночь…

А н г е л ( в т е м н о т у ) :

Все звуки, что струятся ветром и что таятся в тишине,

Открыться могут человеку, но лишь рожденному в огне —

В огне мечты, в огне желанья познать предвечный мир земной,

Постигнуть поздно или рано тот свет, что брезжит за чертой…

Удел же избранных печален — их мир не виден никому,

И звездный свет горит лучами, ведя в далекую страну…

В толпе людей им одиноко, и только данный им талант

Утешит душу… Но так долго идти им в вечность наугад…

Действие второе. ГРЕЗЫ

1808 г., вилла Ступиниджи в окрестностях Турина (охотничий дворец князей

Боргезе).

У окна одной из роскошных комнат виллы стоит жена принца Боргезе — прин-

цесса Полина Боргезе, любимая сестра Наполеона Бонапарта, известная своей

красотой и многочисленными любовными связями.

Позади Полины у столика с чайным прибором стоит Никколо Паганини, его

взгляд устремлен на нее с нежностью и страстью.

А в т о р : Взгляд Полины задумчиво и томно скользит по едва

заметным в упавшей на землю темноте очертаниям деревьев, они

кажутся ей великанами, загораживающими собой дорогу неведо-

мым полчищам призрачных теней… Именно сейчас она вспомни-

ла все предания, слышанные по приезде сюда от туринцев — они

любили свою принцессу, любили, несмотря на ее легкомыслие,

она была добра, и в отличие от Элизы Баччоки, своей сестры — не

надменна и презрительна, нет. Полина была очаровательна и есте-

ственна, ее любили все и дали ей имя — Красная роза. Предания

рассказывали о невероятном переплетении и тесной связи света и

тьмы, что испокон веков одинаково владеют Турином. Его Белое

сердце бьется на Пьяца Кастелло, где стоит величественный коро-

левский дворец и собор Дуомо… Удары Черного сердца города

глухо слышатся на Пьяцца Сатуто, где люди видели, как открыва-

ются Врата ада… Сейчас Полине казалось, что над городом

она видит светлые тени и черные, которые отдаляясь и при-

ближаясь, переплетаются, перемешиваются, кружатся… Она

даже видела золотые и черные искры, взлетающие и падающие

на спящий город…

Никколо почувствовал в Полине что-то незащищенное, но в то же

время он, как и все вокруг знали что Полина — владычица мно-

гих мужских сердец, что ни разу ее любовь не осталась без ответа,

но… Никколо видел, что женщина, привыкшая к поклонению, в

то же время осталась просто женщиной — чуткой, ласковой и ра-

нимой. Он неслышно подошел и встал в нескольких шагах от По-

лины. Глядя в том же направлении, что и она, Никколо припомнил

рассказы, слышанные от старого кучера, который подвозил его

вчера на концерт — о противоборстве черной и белой магии в

черте Турина, ему показались вдали всполохи или вспышки тьмы и

светлых искр, он моргнул и взглянул снова — возможно это туман

поднимался с лощин и окутывал город…

Маэстро нежно поцеловал Полину в плечо, вдыхая аромат ее кожи.

Н и к к о л о ( е щ е п о д в л а с т ь ю н е я с н ы х о б р а з о в ) :

О чем вы думаете, фея, что вы услышали в саду?

Что за улыбка недоверья? Что в сердце вашем я найду…

О вас рассказывают сказки, слагают тысячи легенд —

И розы, что красней дамасска хранят любви полночной след…

О, Паолетта! Как волшебна любовь прекраснейшей из роз…

Но… слишком мимолетна… Верно? О, Боже! Я ль причина слез?

Полина поворачивается к нему — у нее на глазах слезы… Она увлеклась кар-

тинами, что встали перед ее мысленным взором, она представила, что также и в

ее душе постоянно борются свет и тьма, любовь и грех, а слова Никколо словно

придали красок ее сомнениям. Но она все равно бы никогда не смогла проти-

виться порывам своего сердца…

П о л и н а ( с т а р а я с ь с к р ы т ь с в о и ч у в с т в а ) :

Маэстро! Как же вы ревнивы… Мне сердце пылкое дано!

Любви приливы и отливы я выпиваю, как вино…

Меня воспламеняют взгляды, и я иду на зов огня —

И мне ли сдерживаться надо, коль красота мне суждена?!

Я детства жалкие объятья хочу забыть среди пиров —

Там я и мои сестры, братья росли среди голодных снов!

Наполеон поймал удачу и не забыл свою семью —

Теперь я не могу иначе, я жизнь роскошную люблю!

А вы, маэстро Паганини? Забыли нищенский порог,

Где в Генуе всю юность жили? Иль ностальгический восторг

Воспоминанья оживляет, отрадой сердце вам пьянит?

А бедность встречу назначает и ветром сладостным манит?

Никколо усмехается и нежно проводит гибкими пальцами по ее волосам.

Н и к к о л о :

Конечно, нет, моя принцесса! Мне так знакома нищета —

Но Генуя сама прелестна, хоть безыскусна и проста…

Но роскошь я не понимаю, хотя в корысти обвинен…

Что будет дальше — я не знаю, быть может, слава — только сон…

Чтоб музыке служить, я должен не думать больше ни о чем,

Не проводить минут тревожных в общении с ростовщиком…

Но, Паолетта. Вы сказали, что я ревнив?! Моя звезда!

К кому мне ревновать — к той пыли, где ваша промелькнет нога?

Мы все равны перед прелестной, вы — Клеопатра среди роз.

Вы — королева, не принцесса, и фея самых сладких грез!

Я знаю, что пройдет неделя, и вы забудете меня —

Но пусть на шелковой постели пылает водопад огня!

П о л и н а ( п о р ы в и с т о и и с к р е н н е ) :

Никколо! Как прекрасны ночи — пусть я непостоянна… Но

Все то, что нам судьба пророчит, мы будем помнить все равно!

До самой смерти не забудем дамасских роз уставший мед —

И в музыке, что дашь ты людям, Полины имя оживет!

А в т о р : Об их недолгой любви теперь могут рассказать толь-

ко несколько нежнейших и страстных мелодий Маэстро… Эта

встреча была непохожа на остальные его связи с женщинами — в

Полине он увидел обожженную и тоскующую душу. Она неистово

и страстно искала всю жизнь… кого же? Мужчин было слишком

много, любви — тоже… Она искала себя. Никколо так и не по-

нял — нашла ли… Но за короткое время общения с ней он понял

одно — ни власть, ни роскошь не были для нее главным, а вот лю-

бовь мужчин была для нее воздухом и светом — она должна была

приковывать, соблазнять, пленять… иначе не смогла бы жить.

Перед смертью он ясно вспомнил ее, такую непохожую на обыч-

ных женщин, пусть с трудом — но он записал свое воспоминание

несколькими отрывистыми словами: «Красные розы… Темно-

красные и кажутся дамасском…».

Действие третье. МИШУРА

1812, Флоренция, дворец Питти, резиденция правителей Тосканы. Мягкий ве-

чер, герцогский дворец Бачокки ярко освещен, скоро ожидается великолепный

концерт… Элиза стоит, отвернувшись от окна, Никколо стоит в глубине комна-

ты у стола и рассеянно перебирает нотные листы, с трудом скрывая нетерпение

и скуку.

А в т о р : Теперь великолепной Элизе уже 35… Минуло 8 лет с

тех пор, как они с Маэстро впервые встретились. Теперь она была

уже не просто принцесса Лукки — император был щедр к самой

тщеславной из своих сестер — теперь она великая герцогиня

Тосканы… Той самой Тосканы, чьим сердцем была Флоренция,

объединяя под одной короной 10 областей: Аренццо, Гроссето,

Фиренце, Ливорно, Лукку, Масса-Каррара, Пизу, Пистойю, Прато

и Сиену.

Покои герцогини подавляют роскошью — и хотя дворец строил-

ся не для нее (он принадлежал семье Медичи, потом — герцогам

Лотарингским, которые покинули его после прихода Наполеона),

но ей он подходил, как никому другому. За окном шелестит и бла-

гоухает роскошный сад, ставший прообразом самого Версаля…

Звук льющейся воды фонтана вторит дыханию ночи… Но Элиза

не видит и не слышит этого таинственного великолепия — она в

раздражении смотрит на Паганини, перебирающего ноты… Он

уже давно искал повод оставить Элизу, он жаждал свободы, так же,

как тогда, когда мечтал вырваться из-под опеки своего отца. Бле-

стящий Тосканский двор утомлял его, теперь же кроме праздно-

сти и интриг примешивалась нервозность и озабоченность обста-

новкой вокруг власти Наполеона, который потерпел поражение в

России. Для самого Паганини стало слишком душно и тесно — он

хотел свободы…

Э л и з а ( в о з м у щ е н н о ) :

Никколо! Ты неблагодарный! Как мог ты милость позабыть,

Тебе оказанную нами — и увольнения просить?

Все эти годы честь и слава слагались у Маэстро ног…

На многое имел ты право! Тебе наскучил мой порог?

Когда тебя я отпустила, и на полгода ты пропал —

То пал в объятия Полины… А мне еще дороже стал!

Ты возвратился, я простила! Четыре года пронеслось…

Скажи теперь мне — что за сила тебя зовет в туманы звезд?

Я знаю, что сестра забыла тебя и тешиться с другим…

Она так ветрена, игрива… А я жила тобой одним!

Теперь же ты меня бросаешь — ты охладел за восемь лет…

Ты благодарности не знаешь… Никколо! Дай же мне ответ!

Элиза в гневе ударяет кулачком по подоконнику, вспугнув ночную бабочку… Ее

глаза блестят, она очень эффектна в эту минуту. Паганини, наконец, отрывается

от нот и смотрит на нее… Хотя — нет, взгляд его уходит в темноту сада, ку-

паясь в серебре водяных струй, огибая дорожки, зарываясь в густую листву…

Черные глаза его смотрят сквозь Элизу отрешенно…

Н и к к о л о ( у с т а л о ) :

Что мне сказать теперь, Элиза… Мне тяжела любая цепь!

Меня влечет за свежим бризом — я загнан, пойман, словно вепрь!

Я знал всегда, что мы простимся, любовь останется вдали —

Мир слишком сильно изменился, иными стали я и ты…

Твои упреки непонятны — ведь именно со мной твой двор

Роскошным стал и лоск парадный, как королевский, приобрел.

Что во Флоренции, что в Лукке, я привлекал к тебе людей,

А сам лишь маялся от скуки, живя средь шелковых цепей…

Элиза, пылко мы любили, но ты смотрела на меня,

Словно в коллекцию купила образчик редкого зверья…

Элиза, княжество Тосканы теперь у ног твоих лежит,

И если Лукки было мало, с лихвой Тоскана возместит —

Все десять областей готовы, признав владычицей тебя,

Служить сестре Наполеона! Благословляя и любя…

Элиза, я тебе не нужен — сиянье твоего венца

Восторгом отзовется в душах, улыбкой самого Творца!

Элиза, ты великолепна! Божественна! Но я устал

От совершенства королевы, мне тягостен твой пьедестал!

Так отпусти меня, принцесса! Все лучшее уже прошло —

Мне тягостен порядок трезвый и твой роскошный, праздный двор…

Гнев Элизы достигает высшей точки — она выступает на середину комнаты,

принимая величественную позу…

Э л и з а ( и с п е п е л я я М а э с т р о в з гл я д о м , б р о с а -

е т е м у с и с т и н н о к о р о л е в с к о й и н т о н а ц и е й ) :

Маэстро! Княжество Тоскана должно иметь роскошный двор,

Вам уходить покуда рано — закончим этот разговор!

Вы остаетесь украшеньем, свидетельством и торжеством,

И гениальным приложеньем триумфа — во дворце моем!

Паганини горько усмехается, пожимая плечами, отчего одно из них, которое

выше, кажется, взлетает… Весь его вид как бы говорит: очень жаль… мне очень

жаль

Н и к к о л о :

Нам лучше попрощаться сразу — рассвет освободит меня

От власти отданных приказов, и от капризных искр огня…

Блистательнейшая, прощайте — жить невозможно мне давно

Среди придворной высшей знати — судьбой иное суждено!

Меня не удержать вам силой, я покидаю вас сейчас,

Запомнив, что меж нами было, и свет когда-то милых глаз…

Он вышел, не оглядываясь, Элиза хотела остановить его, но решила, что он все

равно никуда не денется, и постаралась справиться со своим гневом и разочарова-

нием. Она позвала горничную и стала готовиться к концерту.

***

Дворец Питти, вечер. …Зал уже был полон — не только придворные, но и гер-

цог с герцогиней уже были на местах, не хватало только одного человека — Маэ-

стро… И вот послышались его нервные шаги и на сцене появился… Элиза ахнула

и привстала — на Маэстро вместо черного сюртука был одет капитанский

мундир…

А в т о р : Герцогиня не могла поверить своим глазам — когда-

то именно этот чин капитана гвардии, пожалованный молодо-

му музыканту принцессой Лукки, открыл ему дорогу к ее двору,

а теперь, теперь… Этот намек, это — наглость, это…

Элиза резко встала.

Э л и з а ( в о з м у щ е н н о ) : Маэстро! Что вы позволяете

себе, немедленно переоденьтесь! Как вы смеете, где черный

сюртук — ваша форма?!

Н и к к о л о ( н а с м е ш л и в о ) : Герцогиня, но в моем кон-

тракте ничего нет на этот счет. По чину, который вы милостиво

мне пожаловали, принимая на официальную должность — я

капитан гвардии, так почему вы теперь гневаетесь?

Э л и з а ( г н е в н о ) : Вы прекрасно знаете! Немедленно…

Н и к к о л о ( с п о к о й н о ) :

Герцогиня, я буду одеваться так,

как считаю нужным.

Элиза даже оперлась на плечо мужа, который сидел, онемев от удивления.

Э л и з а : Маэстро Паганини — я требую! Иначе, вы будете взя-

ты под стражу за оскорбление достоинства герцога и … импера-

тора, моего брата!

Паганини насмешливо усмехнулся и поклонился, адресуясь к Феликсу Бачокки,

потом, отдельно — портрету Наполеона… Потом перевел взгляд на Элизу…

А в т о р : В эту минуту Элиза поняла - все, это прощание, проща-

ние навсегда!

Этой же ночью Никколо покинул Флоренцию и направился в Ми-

лан, его ждал знаменитый на весь мир «Ла Скала»…

Действие четвертое. СМЫСЛ ЖИЗНИ

1828 г., Австрия, Вена. На втором этаже гостиницы в просторной, хорошо об-

ставленной комнате, сидит, глядя в окно Антониа, только что закончившая оче-

редное выяснение отношений с Никколо, как обычно, обвинив его в жутком не-

внимании к ней и ее таланту. Она была поразительно красива — жгучие черные

глаза и густые черные волосы, плавные изгибы тела, немного полного, но все

равно пленительного… Здесь же, стоит высокая кровать, на которой спит трех-

летний Ахилл, сын Никколо и Антонии, рядом с кроватью Ахилла стоит Ангел,

рассеяно глядя мимо Антонии в окно.

А в т о р : Теперь Маэстро 46… Много было в его жизни, слиш-

ком много и вместе с тем — слишком мало... Внезапно в его жизни

появилась Антониа Бьянки. Впервые они встретились в Вене, в

1816 году. Тогда Николо услышал ее прелестный голос и был так

зачарован и им и внешностью Антонии, что пригласил ее с собой в

турне, обещая заниматься с ней музыкой и дать спеть в его концер-

те. Тогда же он написал «Венецианский карнавал», вдохновлен-

ный волшебством Венеции и новой любовью… Хотя, возможно,

на его вдохновение повлияла и встреча с Байроном, творчество

которого прошло через всю жизнь Маэстро, и даже в последние

дни жизни именно воспоминание о нем вдохновило Маэстро на

последнюю в его земной жизни игру… С Антонией же они ча-

сто ссорились и расходились, но встретившись вновь в 1824 году

в Милане, Никколо загорелся снова — он дал ей спеть в своем

концерте в «Ла Скала»… Она была капризна, взбаломошна, ис-

терична и ревнива... но — искренна, добра и она действительно

любила Никколо. А в июле 1825 года родился Ахилл… Антониа

была и осталась гражданской женой Никколо Паганини, офици-

ально их брак не был зарегистрирован никогда.

Теперь же в жизни Маэстро появился смысл, его свет и подлин-

ное счастье — Ахилл. Никколо назвал его в честь любимого героя

поэм Гомера. Свое отцовство Никколо Паганини узаконит только

в 1837 году, для составления официального завещания.

Никколо мрачно меряет шагами комнату, не глядя на Антонию. Только прохо-

дя мимо слишком высокой кровати, на которой спит Ахилл, он светлеет лицом.

И шаг становится более размеренным, но отходя от кровати и приближаясь к

окну — снова учащается и лицо становится строгим, и, наконец — решительным.

Н и к к о л о ( р е ш и т е л ь н о ) :

Пора расстаться нам, синьора — жить вместе выше моих сил,

Ни дня без ругани и ссоры… я ведь тебя давно просил —

Антониа, твой гнев и ревность с ума когда-нибудь сведут,

Давай найдем теперь же смелость и сбросим груз ненужных пут.

Давно минули страсть и пылкость, и в прошлое ушла любовь…

Мы оба сильно изменились — друг другу только портим кровь…

Ты дорога была мне раньше, теперь же мне дороже всех

Один лишь мой любимый мальчик — его счастливый детский смех.

Давай расстанемся… Мы сможем вновь собираться всей семьей —

Мне лишь Ахилл всего дороже, оставь же жить его со мной!

Антониа, удивленно слушавшая его, не может понять — почему, вдруг такое

решение пришло в голову Никколо? Ведь все как обычно, все как всегда — так

зачем же что-то менять? Она в недоумении пытается образумить Никколо.

А н т о н и а ( в н е д о у м е н и и ) :

Никколо, милый, как ты можешь? Как я оставлю, малыша?

Ахилл и мне всего дороже — тоскует по нему душа.

Никколо… Разве ты не любишь? Я все еще тебя люблю…

И первой встречи поцелуи я в памяти своей храню…

Я помню… Город всех влюбленных — Венеция! Дурман ночей,

Танцуют на воде гондолы в летящих искорках лучей…

Как мог ты позабыть, Маэстро — Венецианский карнавал!

Мелодий лучше и прелестней ты никогда не создавал!

Ты счастлив был и наша встреча перевернула жизнь твою —

А я была тогда беспечна, не знала как тебя люблю…

Но годы шли… Мы расставались, сходились, ссорились с тобой —

Теперь двенадцать лет промчались, я жизни не хочу другой…

Антониа пытается поймать взгляд Никколо, который продолжает кружить по

комнате, Ангел, вздохнув устало, отводит взгляд от окна и смотрит на Паганини.

Тот, наконец, заканчивает свой маршрут и подходит к Антонии.

Н и к к о л о ( п р и м и р и т е л ь н о ) :

Антониа… Любовь былая приходит иногда ко мне…

В воспоминаниях о рае, что был в прекрасном нежном сне…

Венеция… Мосты, палаццо… Луна в серебряных волнах…

Там невозможно не влюбляться! Любви дурман в ее садах…

А ты… Как ты была красива — глаза, улыбка, тонкий стан…

А голос! Ангельское диво! И страстна, словно океан…

Теперь же… Только тень осталась Венецианских вечеров —

Я разлюбил тебя, я каюсь,… но не зажечь былых костров…

Ангел снова вздыхает… Антониа все не может поверить, что перемены неиз-

бежны, что Никколо устал от нее…

А н т о н и а ( с ч у в с т в о м ) :

Никколо… Разве ты не помнишь — «Ла Скала» весь сиял огнем!

Рукоплескания и полночь… на сцене были мы вдвоем!

Минуло лишь четыре года — Маэстро… Разве я стара?!

Не всю красу взяла природа, и слава вовсе не прошла…

Еще рукоплескают люди, с восторгом, завистью глядя —

Мой голос их желанья будит средь мрака ночи, света дня…

Я завораживаю души, сердца их мне принадлежат!

Лишь ты меня не любишь слушать — ты презираешь мой талант!

Ты лишь собой привык гордиться, и славу забирать себе —

Тебя встречают, словно принца, не вспоминая обо мне…

А знаешь ты, какие слухи преследуют тебя давно?

Тебе пророчат ада муки! Тебе же все еще смешно…

Ангел, со скучающей улыбкой слушавший ее жалобы, при последней фразе по-

мрачнел и посмотрел на Никколо — тот лишь насмешливо усмехался.

Н и к к о л о ( у с т а л о ) :

Антониа, ты позабыла, что годы заберут свое —

Талант твой, красота и сила уйдут чредой в небытие…

А ты уже на середине — тебе минуло тридцать лет…

А я… ну что ж… мой друг Тадини ведет десятилетья след.

Легатов папских подготовил. Сезон охоты им открыт —

Я не отдам своей им воли! Ханжа! Лукавый иезуит!

Корыстолюбие, притворство — не вера, верховодят им!

Злобы и зависти короста покрыла сердце! Черный дым

Застлал глаза… И кардиналу так просто, на весь мир кляня,

Найти врага — и он по праву назначил жертвою меня!

Ангел прикрыл глаза и по его щеке сбежали две прозрачные слезы, словно ис-

корки… Антониа испуганно подскочила к Никколо.

А н т о н и а ( в о з б у ж д е н н о ) :

Но люди тоже так считают! Сомнения в душе храня,

Тебя восторженно встречают — но призрак адского огня

Им виден за твоей спиною! Их будоражит скрипки страсть,

Что властвует над их душою! И это — дьявольская власть…

Им непонятны эти чувства! Издревле музыка была

Лишь легким образом искусства — твоя огнем их обожгла!

Обрушилась лавиной дикой и увела за край земли…

Потоки лавы многоликой как люди выдержать могли?

А вызов, что ты бросил свету? Тадини ты помехой стал —

Он призовет тебя к ответу и твой разрушит пьедестал!

Никколо! Ты же горд безмерно! Склонись пред церковью теперь —

И путь твой, освященный верой, прекрасней станет и светлей…

Ангел качает головой и с сожалением смотрит на Антонию…

Н и к к о л о ( г н е в н о ) :

Так вот что?! Ты им тоже веришь! Ты смотришь на меня всю жизнь

Как на диковинного зверя! Ну?! Где же дьявол — оглянись?!

А н т о н и а ( у м о л я ю щ е - в о с х и щ е н н о ) :

Маэстро мой! Пусть то не дьявол! Но человеческой рукой

Нельзя добиться высшей славы, забыв навеки свой покой —

Без скрипки ты дышать не можешь, ты любишь лишь ее одну!

Она тебе — Господь и сторож, твой проводник в теней страну…

Лишь там таятся эти звуки, что могут тысячи людей

Обречь на сладостные муки, обрушив ураган страстей!

Никколо! Между нами было так много! Разве ты забыл?!

Но я за все тебя простила — а ты… Ты разве, не простил?

Мне все равно — Бог или дьявол руководит тобой в пути…

Ты гений! Ты весь мир заставил за музыкой твоей пойти!

Н и к к о л о ( и с к р е н н е , с ч у в с т в о м ) :

Антониа! Я верю в Бога, я не нарушил время бег,

Людские души я не трогал! И я — обычный человек!

Я слышу этот мир иначе — все звуки, словно водопад,

Спадают, становясь все ярче, не видя пред собой преград…

И Скрипка позовет так нежно… Она ведь часть моей души!

Ее призыв, как ветер вешний, рассвет, отрада среди лжи —

Тот мир, где обитает тело, погряз в притворстве серых дней,

Мне мишура давно приелась, и зло, предательство людей!

Но музыка! Она правдива, она не искажает свет —

В ней истины предвечной сила! Величие грядущих лет…

В любви я не увидел счастья — все проходяще… только сон…

И чары не имеют власти над тем, кто утром пробужден.

Но Скрипка — жизнь моя и гений! Моя любовь и благодать —

Таких чарующих мгновений мне женщина не может дать!

Антониа, сначала было успокоившаяся, впадает в безудержный гнев, схватив

скрипку, не убранную в футляр Маэстро, она в бешенстве разбивает ее об

пол… Жалобно вскрикивают, обрываясь, струны, скрипка с диким треском

рассыпается на деревянные осколки… Ангел снова качает головой и подходит

ближе к кроватке Ахилла…

А н т о н и а ( в д и к о м г н е в е к р и ч и т ) :

Я ненавижу, ненавижу! Пусть сгинет, пусть сгорит в огне!

Она тебе была всех ближе — ты ей отдал, что должен мне!

От жуткого грохота и слившихся в один визг крика матери и предсмертного во-

пля струн проснулся Ахилл. Не понимая, что происходит, он, падает с высокой

кровати… Отец в ужасе спешит к нему, мать, в одно мгновение поняв, что она

наделала, также пытается поймать малыша… Родители не успевают — Ахилл

падает на пол с большой для себя высоты — лишь Ангел успевает смягчить для

него этот удар, подставив свое крыло…

Никколо тут же посылает за лекарем, который обнаруживает лишь сильнейший

вывих плеча. Когда все успокоилось и лекарь ушел, Никколо сказал всхлипы-

вающей Антонии:

Н и к к о л о ( р е ш и т е л ь н о , с н а ж и м о м ) :

Ну все! Закончилось терпенье! Пусть в скрипке не умрет душа —

Но ты в слепом и злобном гневе чуть не сгубила малыша!

Он мой теперь! Оставь нас, слышишь?! Я не могу так дальше жить!

О, Боже, мой малыш не дышит... Нет, показалось! Крепко спит…

Антониа, теперь довольно! Ты можешь все мое забрать —

Но он останется со мною, ты будешь сына навещать.

Займись теперь своей карьерой, покуда годы не прошли,

И ты еще побудешь первой… на сцене, в опере, в любви…

Мы будем видеться так часто, как только пожелаешь ты —

Пусть каждый снова будет счастлив, и наши сбудутся мечты…

Антониа, наконец, соглашается на его условия. Он назначает ей ежемесячное

содержание и обещает положить на ее имя деньги в банк. Также обещая не пре-

пятствовать ее встречам с сыном. Антониа уходит.

Никколо с безграничной любовью смотрит на спящего сына.

Н и к к о л о ( н е ж н о , б у д т о у в и д е в с в е т ) :

Ты мой — ты кровь моя и плоть… Как в отражении зеркальном,

Я вижу все, что дал Господь когда-то мне рассветом ранним…

Я вижу, как в твоих глазах, как и в моих, таятся искры,

Витают мысли в небесах, пока безоблачных и чистых.

И взгляд открытый и прямой ты демонстрируешь умело…

Но снова врешь ты, мальчик мой… я знаю — я всегда так делал.

Как я люблю тебя, малыш! Ты, зная это, колобродишь —

И целый день, пока не спишь, меня проказами изводишь.

Ты подрастаешь… Все ясней в тебе видны мои привычки —

И порох облаком огней взметнется ввысь от малой спички…

Смогу ли я сберечь тебя, чтоб пламя не спалило душу,

Смогу ли?... Жизнь свою губя, я никого тогда не слушал…

Я так люблю тебя, мой сын! Уже сейчас подумать больно,

Что ты войдешь в чадящий дым, в котором жил я так привольно.

Ты мой — ты кровь моя и плоть… Как в отражении зеркальном,

Я вижу все, что дал Господь когда-то мне рассветом ранним…

Действие пятое. ОТЦЫ ЦЕРКВИ

Январь 1839, Генуя. Из окон кафедрального собора Сан-Лоренцо открывается

завораживающий вид на изрезанное побережье Генуи — виден кусок глубокой

синевы, и сразу не ясно, где разделяется вода и небо… Епископ Гальвано заво-

роженно смотрит на открывшуюся ему картину, невольно сравнивая с побере-

жьем Ниццы…

А в т о р : Архиепископу Генуи, кардиналу Тадини, примерно 57

лет, он ровесник Никколо Паганини. Выросший вместе с Никко-

ло, он всю жизнь завидовал его таланту. Ради того, чтобы добиться

успеха и миновать неотвратимую нищету, он принял сан и стал

уверенно продвигаться по кардинальской лестнице. Принадле-

жит к ордену иезуитов. Доменико Гальвано, епископ Ниццы, при-

ехал в Геную по приказу своего духовника — кардинала Тадини…

В умиротворенные размышления епископа Гальвано резким криком чайки вры-

вается голос кардинала Тадини…

Та д и н и ( з л о б н о - р а д о с т н о ) :

Осталось ждать уже недолго, мои собратья донесли,

Что ждет последняя дорога, и он уйдет за край земли…

Великий Мастер! Паганини! Скрипичный гений, виртуоз!

Ты, прежде, чем сойдешь в могилу, узнаешь вкус соленых слез!

Гальвано, сын мой, постарайтесь, чтоб слухи расползлись быстрей —

Пускай растет обида братьев и возмущение людей!

Пусть знают все о богохульстве и одержимости его,

И что на лбу багровым пульсом сияет дьявола клеймо!

Пусть разнесет молва, чтоб миру о преступленьях рассказать —

Наш гений растерял все силы, он едет в Ниццу умирать!

Епископ Гальвано отрывается от своих наблюдений и подобострастно смотрит

на кардинала.

Га л ь в а н о ( у в е р е н н о ) :

Архиепископ, все готово — о Паганини знают все,

Уйдет он без прощенья слова, уйдет, не преданный земле!

И если в Ницце оборвется богопротивный путь его —

Благословенье не коснется, проклятье ляжет на чело!

Никто из верных сынов церкви не примет исповедь глупца,

Что ради славы предал веру, отринувши любовь Творца!

Он не найдет приют в тех землях, и погребения процесс

Не совершится, где значенье имеет Христианский крест!

Та д и н и :

Отлично, сын мой, приступайте… Господь поможет вам в пути —

Немедля больше, выезжайте, чтобы живым его найти…

Епископ Гальвано целует перстень кардинала, тот благосклонно кивает ему на

прощание, Гальвано уходит. Кардинал Тадини подходит к окну…

А в т о р : Кардинал Тадини всматривается в безбрежную синь,

расстилающуюся вдали, от блеска играющего на воде солнечного

сияния на глазах выступают слезы, Тадини переводит взгляд на го-

род, словно пытаясь отыскать маленькую улочку, потерявшуюся

среди плотно наседающих друга на друга домов — переулок Чер-

ной кошки, где осенним вечером 1782 года родился тот, чей талант

отравил всю жизнь кардиналу…

Та д и н и ( я р о с т н о ) :

Нет… Я не верю! Господи! Не верю! Как мог ты дар такой ему отдать?!

На лбу его сияет метка зверя! Вокруг толпится дьявольская рать…

Пусть зависть пеленой глаза застила, пусть сердце мне прожег

тлетворный яд —

Я ненавижу музыку и имя того, кто нес с рожденья Твой талант!

О Боже! Звуки, что летят как искры и опадают ворохом листвы,

Кружатся в поднебесье ветром быстрым, низвергнутся на землю

с высоты…

Он слышит… слышит! Мир, что я не вижу, что Ты мне

не откроешь никогда —

Ему тот мир стал и родней и ближе земного… Словно вешняя вода

Разбудит к жизни ледяное сердце и уведет в неведомую высь —

А мне… в удушье злобном не согреться… И в темный лабиринт

уводит мысль…

Одна лишь мысль! Не я Тобой был избран! И дар услышать жизнь

ты дал не мне!

А мне остался только жалкий призрак мечты, что растворилась

в тишине…

Как я любил мелодии и звуки и я играл… Но вдохновенья дар

Ты дал ему! И скрипку в его руки вложил. Как свет, как истины пожар!

Ты так решил… Но я решу иначе, пусть за чертой, но я реванш возьму —

Покуда мое слово что-то значит, Маэстро сгинет в проклятую тьму!...

Кардинала трясло, судорога проходила по его телу, словно от удара молнии…

А в т о р : Тадини снова явственно увидел себя и.. того, другого,

кого он так неистово теперь ненавидел и проклинал — им было

по 14 лет, но Паганини уже восхищалась вся Генуя, у него уже тогда

сыскался покровитель, а у Тадини не было ничего: ни восхищения,

ни покровителя, ни надежд. Он любил музыку, не мог жить без нее,

но он не мог извлечь из скрипки звуки, от которых замирала душа,

и уж тем более, не мог сам написать такую музыку… Не мог, как

ни старался. Именно тогда он избрал единственно возможный для

него путь к вершинам — пусть не светским, но вершинам. Он про-

шел всю церковную лестницу с показным смирением и неистовым

честолюбием — он шел на вершину, чтобы когда-нибудь иметь воз-

можность поквитаться с тем, кого считал недостойным Божьей

милости. Кардинал походил по комнате и снова подошел к окну,

но чистая синева не развеяла его мрачных мыслей, наоборот, он

принял решение идти до самого конца.

Та д и н и ( с н е н а в и с т ь ю ) :

Ну что ж, Никколо… Ты узнаешь, что зря тягаешься со мной —

Теперь все то, что испытаешь, ты будешь помнить за чертой…

Ты смог уйти от гнета будней, достиг богатства и хвалы…

А я ступил на путь мой трудный, чтобы избегнуть злой нужды…

Почти что вместе мы взрослели, но нечего мне было ждать —

Тебе же открывали двери везде, где мог ты пожелать…

Я отказался от земного, чтоб выжить и достичь высот…

Ты жил развратно, непристойно, не зная никаких забот…

Да, ты не знал, как это страшно — любить, желать! Но не иметь!

От страсти гибнуть ежечасно и в адском пламени гореть!

Тебя же — нищего когда-то, судьба ласкала, не скупясь —

И возвышала музыканта Фортуна, радостно смеясь!

Какие женщины любили! Аристократки, знати цвет —

Их имена уже забыли… Но для тебя забвенья нет!

Твой гений превзошел живущих, и будет в памяти людей

Твой образ жить в годах грядущих! Но сгину я во мрак теней!

Я ненавижу! Проклинаю! Ведь я жил музыкой одной,

Но воля Господа иная — им избран был совсем другой!

Тебе был гений предназначен, а мне — монашеский обет —

Я жить хотел совсем иначе… Теперь ты дашь за все ответ!

Твои посмертные гастроли устрою я! Хотя бы так

Пусть на века меня запомнят — мой импресарио талант!

Действие шестое. ОТВЕРГНУТОЕ ПРИЧАСТИЕ

Хорошо обставленная комната на втором этаже уютного дома, увитого плю-

щом и виноградом. У стены на кровати лежит Николо Паганини, он умирает,

силы оставили его, но время от времени сознание возвращается и тогда он си-

лится сжать рукой свою скрипку.

У его постели сидит Ахилл, он уже совсем взрослый — 15 лет. Он с болью, не

отрываясь смотрит в лицо отца, ловя каждое его дыхание и движение, он сидит

так уже много дней, сменяя друзей Маэстро, которые также в последние его

часы пожелали быть рядом.

Здесь же, в комнате, находится Ангел, который то стоит у окна, наблюдая за тол-

пой, которая постепенно заполняет улицу перед домом, то отходит к постели

умирающего…

А в т о р : 27 мая 1840 г. Франция, Ницца. Никколо Паганини

умирает, он давно потерял голос, пальцы онемели. Он уже не мо-

жет играть, это мучает его больше всего, потому что он страдает

без той, что дарила ему самые прекрасные минуты и самые тяжкие

страдания, без той, что всегда была не только частью его тела, но и

частью его души — без своей Скрипки… Ахилл положил ее рядом

с кроватью, но Никколо может только смотреть, иногда сын кладет

Скрипку отцу на грудь, и тогда он не отрывает от нее взгляда…

Ангел стоит тут же и печально смотрит на улицу, где потихоньку

собирается толпа и выкрикивает угрозы в адрес Маэстро. Архие-

пископ Генуи кардинал Тадини, с юности следивший за Никколо

и всю жизнь распространявший про него страшные и позорные

слухи, с нетерпение ждал его последней минуты, чтобы перед

смертью заставить его пережить страшнейшие душевные муки…

С 1814 года орден иезуитов, к которому принадлежал Тадини,

первым предпринял попытку придать проклятью его музыку, офи-

циально тогда удалось только добиться признать богопротивны-

ми подражания голосу птиц и животных с помощью музыкальных

инструментов… Никогда Маэстро не делился деньгами с Церко-

вью, он смеялся над святыми отцами, над глупыми придирками,

над ханжеством… Смеялся всю жизнь. Но теперь, теперь…

Епископ Ниццы, Доменико Гальвано, заранее постарался распро-

странить слух о непримиримой вражде Паганини с Церковью, не

далее, как вчера, на мессе он повторил в адрес Маэстро все много-

летние обвинения, предупредив, что, если тот не покается, то бу-

дет лишен погребения…

Ангел полными слез глазами смотрел, как собирается толпа, потом он увидел,

как она расступилась — к дому подошел исповедник прихода, каноник Каффа-

релли… Ангел подошел к постели умирающего и крыльями на минуту накрыл

его, надеясь вдохнуть в него силы, шаги исповедника были уже у самой двери,

Ангел, еще раз коснувшись лба Никколо, отошел обратно к окну… В комнату

входит каноник Каффарелли, Ахилл кланяется ему и освобождает место у по-

стели отца. Исповедник холодно отвечает на поклон кивком головы, не бла-

гословляя Ахилла, и встав в изножье кровати, надменно и сурово смотрит на

Паганини.

К а н о н и к К а ф ф а р е л л и ( о б в и н я ю щ е ) :

Сын мой… Покайся в злодеяньях, там, за холодною чертой,

Тебе не будет оправданья — и ты не обретешь покой!

Мне ведомы грехи, что страстно взлелеял ты в душе своей…

Твои чаяния напрасны — тебя ждет ад в стране теней!

Покайся! За твоей спиною враг человеческий стоит!

Мир возмущен твоей игрою — в ней дьявольский огонь горит!

Покайся! Всем давно известно — тебе дал скрипку сатана!

У Господа не будет места — душа уйдет непрощена…

Покайся! Отрекись! И вспомни, что за грехи твои теперь

Душа останется бездомной, закроются врата пред ней…

Паганини хотел что-то сказать, но дикий кашель не дал ему говорить, он умо-

ляюще протянул к Каффарелли руку, но тот не принял мольбы, не принял по-

следней просьбы умирающего… С праведным гневом в голосе он продолжал…

К а н о н и к К а ф ф а р е л л и ( з л о р а д н о ) :

Смотри же! Твой хозяин темный печатью заковал уста!

Уйдешь навеки, непрощенный — тебя ждет ад и темнота!

Ты веру поменял на славу, забыл бессмертие души,

Теперь тебе осталось мало — князь тьмы твою судьбу вершит!

Как ты над Церковью смеялся! В законной дани отказал…

Ты в мире гением считался — и что же, видишь свой финал?!

Ты умираешь непрощенный, и Церковь проклянет тебя —

Останешься непогребенным, не примет грешника земля!

Ангел в ужасе и горе смотрит на того, кто должен был с милосердием и проще-

нием нести в мир веру Господнюю… У Паганини начинается судорога, горлом

идет кровь… Но теперь его черные глаза умоляюще смотрят только на сына…

Ахилл в слезах берет руку отца, глядя в его глаза, шепчет слова утешения, потом

поворачивается к канонику…

А х и л л ( с н е г о д о в а н и е м ) :

Святой отец, что за молитвы?! Зачем же вы пришли к отцу?

Пред смертью все пути открыты, и молится душа Творцу…

В грехах тяжелых обвинили — но мой отец не виноват!

Вы о прощении забыли, возьмите все слова назад!

Он умирает невиновным — он верил в Господа всегда!

И дьявольским огнем греховным он не прельщался никогда!

Где милосердие, что в душах святых отцов должно сиять?!

Вам голос правды должно слушать, грехи людей должно прощать…

Ахилл подходит к исповеднику… Каффарелли же с злобной усмешкой продол-

жает обвинительную речь.

К а н о н и к К а ф ф а р е л л и :

Не будет для него прощенья! Он будет в пламени гореть!

Тебе ль читать нравоученья?! Тебе ль в мои глаза смотреть?!

Ты — сын отступника! И дьявол над колыбелею твоей

Водил смычкой греховной славы, и в ад тебе открыта дверь…

Покайся! И покинь теперь же того, кто дьявольской тропой

Уйдет во чрево мглы безбрежной, ведомый дьявола рукой!

Слезы Ангела падают словно искры солнца… Ахилл в ужасе отступает от кано-

ника обратно к отцу, который в отчаянии пытается привстать с постели. Сын

пытается его успокоить, потом поворачивается к Каффарелли.

А х и л л ( с г о р е ч ь ю и н е г о д о в а н и е м ) :

Так значит, Церкови ученье в предательстве?! В проклятье, лжи?!

С момента моего рожденья ради меня отец мой жил!

Он для меня копил богатство, что вам покоя не дает,

Он не виновен в святотатстве! Пускай же его судит Бог…

К а н о н и к К а ф ф а р е л л и ( с р а д о с т н о й з л о б о й ) :

Виновен! Он — отродье ада! И душу продал он давно —

Так пусть берет свою награду! Ему проклятье суждено!

Ахилл, рыдая, закрывает лицо руками, поворачивается к отцу, чтобы ободрить

его. Никколо вдруг приподнимается, кашель оставляет его, найдя руку сына,

опирается на нее, взгляд его светлеет. Он смотрит на каноника ясными черны-

ми глазами.

П а г а н и н и ( т в е р д ы м , я с н ы м г о л о с о м ) :

Я не был дьяволом с рожденья, я им не стану и теперь —

Но вы, туманов порожденья, мне не наденете цепей!

Вам не понять талант, мне данный, страшит пожар души и

страсть,

Я на земле живу незваным — но мне дана над вами власть!

Когда замрут в души молчанье те языки, что жгут, кляня,

Над вашим миром сна и яви взовьется музыка моя!

Блеснет, как искры самоцветов, сорвется эхом древних гор —

И лишь она моим ответом вам станет… Мнимый мой позор

Забудут — и проклятьем неба не назовут тогда талант,

Что получил от Бога бедный, но избранный Им музыкант!

Каноник не выдерживает его взгляда, потрясенный его просветлением и словами,

отступает и уходит... Ангел смотрит, как он, выйдя из дома, говорит толпе об отказе

Паганини принять причастие. В толпе раздаются крики, возмущение все нарас-

тает…

Никколо падает на подушки и сознание на время оставляет его. Придя в себя, он

больше не может говорить, лишь смотреть на своего сына… Ангел подходит к

нему, видя, что последняя минута жизни истекает, склоняется над ним, целуя в лоб,

взмах белых крыльев приносит умирающему отраду — он что-то шепчет Ахиллу,

приникнувшему к его груди…

А х и л л ( р ы д а я ) :

Отец, отец! Скажи хоть слово! Твой взгляд больным огнем горит —

Я знаю, ты хотел бы снова сыграть… вновь сердце говорит…

Отец, дай я согрею руки — как пальцы холодны твои…

Отец, ты снова слышишь звуки, что льются из чужой дали?

О, мой отец! Душа и чувства с рождения принесены

Тобой на жертвенник искусства — среди людей гореть должны…

А ты, отец мой, бедный гений — как мог ты раненой душой

Так мир любить… среди гонений и лести ты ведь был чужой!

Все те, кто улыбаясь сладко, превозносили до небес —

Те за спиной твоей украдкой шептали, что с тобою бес…

Что это бес вселился в скрипку… что водит бес твоей рукой…

Что видят дьявола улыбку — так он сражен твоей игрой…

Не плачь, отец, я обещаюсь, что до скончанья моих лет

С клеветниками поквитаюсь — я докажу, что только свет

Руководил тобой с рожденья, и ты прошел свой путь земной

Ведомый волей Провиденья средь злобы, зависти людской!

Отец! Люблю тебя, послушай, как сердце бьется от тоски —

С рожденья наши с тобой души едины… Лед твоей руки

Сейчас сжигает в пепел сердце… Отец… Отец! Не умирай!

О, Боже, дай ему согреться… О, Боже… Мой отец… прощай….

На лестнице слышны торопливые шаги, дверь распахивается, в комнату вбегает

Антониа и кидается к сыну…

Ахилл (упав на колени перед матерью и рыдая):

О, мама, наконец-то! Мама… Он отошел за край черты…

Господь забрал его так рано… Но где была так долго ты?

Он так страдал! Как будто пламя плескалось по его крови…

Он умолял меня… глазами… кричал от боли и любви…

Не мог играть… Но снова звуки теснились, бились в пустоте…

О, мама! Помертвели руки, что пели гимны красоте…

Но он причастие не принял! Священник оскорбил отца!

От слов причастника гневливых сбежала тень с его лица —

Он приподнялся с хриплым стоном… От дикой боли побледнел…

Восстав против людских законов, обряд последний он презрел!

Но он не отрекался! Мама! Он верил, знал! И сотню месс

Просил служить по нем… но слава, и слухи, что блуждают здесь…

Он проклят! Папские легаты восторжествуют, наконец —

Людская злость теперь расплата за дар, что в мир принес отец!

О, мама! Это так ужасно… при жизни гнали без конца…

Преследовали ложью праздной, а он… Он верил лишь в Творца!

Он перед смертью на мгновенье открыл глаза и прошептал:

«Сынок, я верю Провиденью, я крылья Ангела видал…

Я ухожу… но там, за гранью, теперь я буду не один…

Он оградит меня крылами… Но ты! Найди терпенье, сын…

Ты много испытаешь, прежде найдешь приют мне на земле…

Но только не теряй надежды, и — помни, помни обо мне…»,

…О, мама! Там народ лютует — вновь прогоняют его прочь…

Моя душа сильней тоскует, но, мама — скоро уже ночь…

Ты слышишь крики и проклятья? Они все громче и сильней…

В руках отца лежит распятье… Он верил! Мама, ты поверь…

Но похороны запретили… куда же нам его везти?

Как странно — люди позабыли прощенья и добра пути…

Но, мама! Разве ты не слышишь? Звук скрипки!? Так отец играл!

Послушай, мама! Только тише… отец мою тоску узнал….

Ахилл больше не рыдает, он блаженно улыбается, прикрыв глаза… Антониа са-

диться в кресло у кровати, и, положив голову сына к себе на колени, укачивает

его, словно маленького… Рядом с кроватью становиться виден силуэт — душа

Паганини.

А н т о н и а ( у г о в а р и в а я А х и л л а ) :

Мой мальчик! Успокойся… помнишь, он с малых лет своей игрой

Тебя баюкал… Даже в полночь играл тебе, мой дорогой…

Не плачь же… Ты был его счастьем, в одном тебе он видел свет —

Он над собою был не властен, тебя же он хранил от бед…

Он горд был очень, это правда, но так уж, видно, суждено…

И он имел на это право — он в ссоре с Церковью давно…

Давно проклятьем заклеймили они талант его, теперь

Пред смертью таинства лишили — нарочно оскорбив, поверь…

Не плачь, Ахилл… отец ведь рядом, пусть ты не видишь, но он здесь —

И любящим, как прежде взглядом, тебе несет благую весть!

Душа его покойна ныне, Творец не оттолкнул его!

Мы тело предадим могиле, в Италии, здесь — все равно…

И если для его покоя придется Церкви заплатить —

Заплатим… В этом старом споре придется им его простить…

Не протестуй! Он невиновен — я знаю, знаю, мальчик мой!

Но со священниками в ссоре ему не обрести покой…

А люди… им на радость горе… Ты ж успокойся — много сил

Тебе понадобиться вскоре… Так сделай, как отец просил…

Антониа оставляет сына, смотрит долгим взглядом в лицо Никколо, смахнув

слезу, подходит к окну.

А н т о н и а ( т о л п е )

Оставьте нас! Пред тайной смерти смирите гневные уста —

Он невиновен! Мне поверьте, все ложь и злая клевета!

Никколо дар был дан от Бога, и только Божья благодать

Была на нем… Его дорогу не все сумели распознать —

Неистовых мелодий искры и одержимые мечты

Пронзали сердце, словно выстрел… Но были помыслы чисты!

Он виртуозно, вдохновенно в мелодиях явил навек

Все, что есть истинно, иль бренно… И как порочен человек!

Он не придумал новых казней, страстей и слабостей людских —

Лишь ярче описал соблазны, что властвуют среди живых…

Но разве музыка, что гений оставил, в вечность уходя,

Не уничтожит подозрений? Ведь это — Господа дитя!

Вы только вспомните, как нежно взлетая ввысь, лилась она,

И падала огнем мятежным… и вновь бежала, как волна…

Бежала вдаль навстречу ветру… навстречу звездным берегам,

Навстречу солнечному свету и горным розовым снегам…

И словно шторм в глубинах моря, в соленых вспененных слезах,

Она неслась, смеясь и воя, и умирала на глазах…

Вы вспомните… Все эти звуки, что людям Мастер подарил,

Он пережил, и сердца муки осветят скорбный этот мир!

Он верил в Бога! Но причастье не смог принять в последний час —

То не проклятье, а несчастье! Неужто жалости нет в вас?!

Все разногласия и склоки, что были со святым отцом,

Несли лишь гордости уроки — но он смирялся пред Творцом!

Церковникам мой муж не верил, не признавал легатов власть —

Он знал, что над людьми давлеет греховных дел и мыслей страсть…

Но перед Господом единым он преклонял свою главу —

Благодаря за дар и сына, в молитвах возносил хвалу!

Он верил! Уповал в надежде, что Бог поймет тоску души,

И избранного Им, как прежде, Он благодати не лишит…

Прошу вас, расходитесь, люди! Оставьте нас скорбеть о нем —

Пусть сердце ваше зло забудет, а мы… лишь Божьей воли ждем…

Народ, загудев, спорит о том, кто прав… Потом, почувствовав присутствие

смерти, нехотя расходится.

Ангел смотрит вслед толпе, потом поворачивается к душе Никколо, стоящей

рядом…

А н г е л ( с о с в е тл о й п е ч а л ь ю ) :

Пойдем… теперь ты неподвластен людям — их злоба

не проникнет за полог,

Где исчезает боль, где память будет лишь отблеском земных

далеких снов….

Я был с тобой… Я плакал, сожалея о гибнущих в холодной

тьме сердцах —

Что подменяют волю Провиденья разящей ложью с ядом на устах…

Я видел! Жалкие, пустые души, что раздавить хотели, растоптать

Талант, что нитью в будущее служит, талант, что будет

в вечности сиять!

Пойдем… ты был всего лишь человеком, но часть души

оставил на земле —

И водопадом звуков век от века она прольется в память о тебе!

Не думай о печальном — ты вернулся туда, где музыка

твоя жила…

Теперь от сна земного ты проснулся, и скрипка тебя к дому привела…

Смотри! Узнай! Ведь с этих же просторов ты звуки уводил

в подлунный мир —

И отзвуками поднебесья хора ты людям светлый

полог приоткрыл…

Пойдем… Пусть бренные твои останки претерпят поругание людей —

Но свет души, свет искренний и яркий не сгинет среди

призрачных теней!

Я проводник и брат тебе отныне — предстанем вместе мы

перед Творцом,

Но не судьей Он станет в этом мире — а милосердным,

любящим Отцом!...

А в т о р : Завещание Маэстро не тронуло злобные души иезуи-

тов и церковников, проникновенные слова не дошли до их сердец:

«Запрещаю какие бы то ни было пышные похороны. Не желаю, чтобы артисты

исполняли реквием по мне. Пусть будет исполнено сто месс. Дарю мою скрипку

Генуе, чтобы она вечно хранилась там. Отдаю мою душу великой милости моего

Творца».

Епископ Ниццы Доменико Гальвано, пользуясь распространив-

шейся вестью о том, что Паганини не принял последнее причастие,

запретил хоронить на кладбище еретика и вероотступника. Вла-

сти Ниццы приказали забальзамировать его тело и выставить на

всеобщее обозрение. Друзья Никколо хотели перевезти его тело

в родную Геную, которой он завещал свою бесценную Скрипку…

Но губернатор Генуи Филиппе Паолуччи запросил разрешения кар-

динала Генуи Тадини, который с большим удовольствием запретил

когда-либо ввозить на территорию христианского герцогства по-

собника дьявола. Даже вмешательство короля, Карла Альберта, не

смогло помочь родным и близким Никколо.

Один из друзей Маэстро, граф Чессоле, предложил захоронить его

останки в своем владении, в Пьерла, на мысе Сент-Оспис. Когда это

было исполнено, Ахилл отправился в Рим к папе Григорию XVI, с

прошением о разрешение достойного захоронения тела отца. Из

владений графа Чессоле в скором времени пришлось увезти гроб с

останками — людям чудились звуки скрипки и странный свет, ис-

ходящий из земли — гроб закопали возле лазарета в Виллафранка, в

пустынной местности, но и оттуда через некоторое время его при-

шлось увозить из-за тех же слухов о загробной музыке.

Тем временем Ахиллу удалось благодаря прямому указанию коро-

ля получить в Риме разрешение на самые скромные похороны, в

незаметном месте, неизвестном людям. В 1844 году на «Марии

Магдалене» гроб был доставлен через Ниццу в Геную, откуда тихо

и незаметно был перевезен на виллу Паганини в Польчевере, где

простоял незарытым около года, пока Ахилл добивался разреше-

ния церкви на служение мессы в память отца и достойное захоро-

нение… Огромные денежные пожертвования, в конце концов,

сделали свое дело.

Наконец, такое разрешение было дано епископом Пармы, и гроб

был перевезен и зарыт в саду пармской виллы Паганини «Гайоне»,

где пробыл еще двадцать лет… И только в 1876 году было дано раз-

решение христианского погребения на пармском кладбище…

2009 г.