sci_history Владимир Егоров Загадка Куликова поля, или Битва, которой не было

Мы с детства знаем историю о том, как князь Дмитрий Донской побе­дил хана Мамая на Куликовом поле. Однако мало кто обращал внимание на то, что описание этой битвы в летописях и в древнерусской поэме «Задонщина» вызывает много вопросов, на которые у официальных историков нет от­ветов. Или ответы есть, но их скрывают?

Автор этой книги, изучив множество исторических версий и докумен­тальных свидетельств, дает ответы на эти вопросы и приходит к сенсацион­ному выводу: битва была, но не там и не тогда, как учит нас школьный учеб­ник. Подлинные события были подтасованы еще в XIV веке в угоду политиче­ской конъюнктуре.

ru
mefysto agasfer FictionBook Editor Release 2.6 27 June 2011 Сканировал - vmakhankov FB622E09-38F8-436C-9065-7B30148447D0 1.0 Загадка Куликова поля, или Битва, которой не было Эксмо: Алгоритм 2011 978-5-699-49195-7

Загадка Куликова поля, или Битва, которой не было

ОТ АВТОРА

Как-то мельче и мельче становится наша исто­рия. В обоих смыслах: измельчается и мелеет. Да и как не измельчиться, если умельчилась сама страна после того как осыпались с нее «союзные» республи­ки, словно плохо закрепленные кули с перегружен­ного воза на проселочном ухабе. И как не обмелеть, если, глядишь, в истоках ее уже не полноводный ове­янный легендами Дунай, не могучий назначенный ис­ториками «путем из варяг в греки» Славутич или хотя бы мелкая и промозглая, но привольно безбрежная Ладога, а сухие обглоданные конскими табунами мон­гольские степи. И Россия уже не Русь-матушка, «Тре­тий Рим», собирательница земель русских, а злокоз­ненная Московская Орда, поработившая пол-Евро­пы и до самого упора не пускавшая эту полу-Европу в распростертые объятия чадолюбивого НАТО. И уже Александр Невский не великий полководец, спас­ший Отчизну от полчищ позарившихся на ее несмет­ные богатства алчных папских приспешников, а тать в нощи, воровски отнявший добычу у ватаги шведских озорников; не святой воитель, отстоявший исконную веру отцов, а беспринципный интриган, торговавший родиной оптом и в розницу. Вот и Дмитрий Донской вовсе не благословленный на ратный подвиг святым радонежским старцем защитник Русской земли, а ис­торгнутый из лона православной церкви ханский сат­рап, на совести которого десятки тысяч христианских душ, погубленных ради того, чтобы не подверглась сомнению его лояльность хозяину-чингизиду.

Плюрализм, господа, плюрализм. Плюралистов развелось – плюнуть некуда. А прочтешь очередное плюралистическое творение – так ведь хочется, ох, как хочется! Однако ничего, запьешь пивком и за дру­гого плюралиста садишься. Потому как нет альтерна­тивы. Ибо всякого нормального человека время от времени вдруг возьмет да посетит неуемное желание прознать, что же все-таки у нас на самом деле в про­шлом – то, черт возьми, творилось. А где прознаешь? Не в учебниках же, не в энциклопедиях советских. Вот и приходиться, плюясь, читать их, плюралистов. А они и рады. Строчат себе – ничего у них святого. На саму Куликовскую битву, едва ли не единственное светлое пятно в нашем непроглядном татарско-империали­стическом прошлом, можно сказать, покушаются!

Вот и славненько, вот и почитаем...

Часть I СЦЕНАРИИ 

Сценарий первый

Очень может быть, нынешним младшим поко­лениям не довелось познать классику представле­ний советского периода о Куликовской битве. Мо­жет быть, склероз и сквозняки перестройки выветри­ли эту классику из дальних закоулков памяти старших поколений, когда-то запихнутую туда школьной про­граммой и пролежавшую мертвым грузом в силу не­востребованности истории, как и прочих школьных предметов, в буднях советской действительности. По­этому уместно будет хотя бы вкратце напомнить и ста­рым и малым классический сценарий советского вре­мени: «Руси защитник».

В свете марксистской исторической науки ко времени Мамаева побоища – последней четверти XIV столетия – уже полтора века стонал народ мно­гострадальной Руси под тяжким татаро-монгольским гнетом, а многочисленные удельные князья вместо того, чтобы объединиться и совместными усилиями сбросить ненавистное иго, продолжали раздирать Русь княжескими междоусобицами и грызться за яр­лыки на великие княжения. Самое великое из вели­ких княжений и самый желанный ярлык – уже не Киев, разоренный в княжеских распрях и окончатель­но добитый Батыем. Прежняя столица Киевской Руси потеряла всякое политическое и духовное значение, а ведущую роль на северо-востоке бывшей Киевской Руси давно перехватил Владимир-на-Клязьме – офи­циальная столица самого сильного в прошлом из Залесских княжеств. Но и Владимир уже далеко не пуп Русской земли. В великом княжестве Владимирском на законном основании обладателя ханского ярлыка заправлял московский князь Дмитрий Иванович и с успехом делал это из своей вотчины, Москвы, превра­тив ее де-факто в столицу великого княжения. Надо полагать, богаты, многолюдны и притягательны ста­ли новые стольные грады на Клязьме и Москве-реке, судя по тому, что даже назначенные Константинопо­лем русские митрополиты не засиживались на своей захолустной и бедной киевской кафедре, а норовили перебраться во Владимир, а там и в Москву, где кипе­ла настоящая жизнь, где сформировался новый рус­ский политический и экономический центр и обре­тался столичный бомонд.

В борьбе за великокняжение и соответствующие ему привилегии с Московским постоянно соперни­чали другие великие княжения северо-восточной Руси: Тверское, Суздальское, Рязанское и Смолен­ское. В этой шедшей с переменным успехом борьбе без правил ко времени Куликовской битвы обозначи­лось преимущество Москвы и личное первенство ее великого князя Дмитрия Ивановича. Однако эти пре­имущество и первенство не распространялось на ос­новного соперника Москвы в «собирании русских зе­мель» – великое княжество Литовское и, соответст­венно, главного противника верховного московского владыки – великого литовского князя Ольгерда Гедиминовича. В долгой истории их противоборства, вошедшего в историю как первый период московско-литовских войн или попросту Литовщины, Ольгерд трижды ходил на Москву в 1368, 1370 и 1372 годах, в то время как московские князья о походах на литов­скую столицу Вильню, современный Вильнюс, даже не помышляли. Результатом этих войн, в целом не вы­явивших явного победителя, стал договор о «вечном мире». Мир оказался не таким уж вечным, и сразу по­сле смерти Ольгерда в 1377 году, непосредственно накануне Мамаева побоища, Москва начала приби­рать к рукам так называемые Верховские княжест­ва на Брянщине – захваченные Литвой остатки быв­шего великого Черниговского княжения. В 1379 го­ду московское войско совершило поход к Стародубу Брянскому и Трубчевску, в результате чего тамошний князь Дмитрий Ольгердович пошел в услужение к своему московскому тезке и наряду с другими брян­скими князьями да боярами через год оказался дей­ствующим лицом Куликовской битвы.

У самой этой битвы имелась некоторая предысто­рия. Татары устраивали набеги на Русь практически ежегодно, поскольку даней им, как водится, не хва­тало. Те выплачивались по разным причинам нерегу­лярно и, как водится, в гораздо меньших объемах, чем хотелось бы ордынским правителям. Потому ханы и мурзы вместо того чтобы делиться своими «скромны­ми» доходами с рядовыми нукерами, посылали тех на «подножный корм» на русские земли. Нукеры непло­хо подкармливались, а заодно поддерживалась бое­вая форма их военачальников. За три предшествовав­ших Куликовской битве года летописи фиксируют три крупных ордынских вторжения.

В 1376 году татары разграбили одно из Верховских княжеств, Новосильское, по современной гео­графии где-то на северо-востоке Орловской области. Весьма вероятно, что в то время Новосиль находил­ся в вассальной зависимости от Москвы. По крайней мере, достоверно известно, что московский князь Си­меон Гордый в конце 40-х годов XIV в. купил у своего тезки, новосильского князя, некую волость Забере­гу, а в конце 60-х годов Дмитрий Иванович «поменял» неудобного ему новосильского князя Ивана Семено­вича, слишком явно ориентировавшегося на Литву, на лояльного Москве его брата Романа. Так что защищать Москве в Новосиле было чего. Потому на защитувосильцев от татар вроде бы даже вышло московское войско, но до столкновения однако дело не дошло, та­тары успели ретироваться раньше. А может быть мо­сквичи не слишком-то спешили. Факт сам по себе ин­тересный, так как Куликово поле находится в общем и целом по дороге из Москвы в Новосиль. Впрочем, принадлежало ли само легендарное поле Новосильскому, Пронскому или какому другому княжеству, ска­зать нелегко. Плоховато в те времена было с карто­графией. Границы княжеств явно не маркировались, «государственная» принадлежность определялась ис­ключительно иерархией вассалитета – штукой весь­ма капризной. В соответствии с этой иерархией вели­кое княжество Московское состояло из нескольких не всегда смежных лоскутов, одним из которых, возмож­но, был Новосиль. Другой лоскут – эксклав – Белозерское княжение, превосходящее по размеру собствен­но московскую метрополию в несколько раз, – был отделен от Московского Ярославским, Ростовским и Суздальским княжествами. При такой политической географии стоило, например, удельному князю Ка­шинскому объявить себя вассалом не тверского, а московского князя, как незримая граница между ве­ликими княжествами Тверским и Владимирским тут же сдвигалась на сотню километров к востоку. И на­оборот. А метания смоленских князей между Литвой и Москвой мгновенно перемещали виртуальную ли­товско-московскую границу туда-сюда на пару-трой­ку сотен километров.

Однако вернемся к татарским набегам. В следую­щем 1377 году ордынцы полностью разорили Ниже­городское и Рязанское княжества. Еще через год, в 1378-м, вновь вторжение в рязанские пределы. На сей раз объединенная рать Московского и Пронского княжеств под общим руководством Дмитрия Ива­новича наголову расколошматила татар на реке Воже, правом притоке Оки, то есть на исконно рязанской земле. Здесь тоже есть пара любопытных моментов в увязке с будущим Мамаевым побоищем. Во-пер­вых, москвичи и рязанцы выступили союзниками, а не врагами, как полагалось бы по сценарию «Руси за­щитник». Во-вторых, победоносное сражение имело место при впадении в Вожу ее притока Мечи, тезки другой Мечи (ныне Красивой Мечи), притока Дона, те­кущей по соседству с Куликовым полем.

Наконец после двухгодичного затишья, понадо­бившегося для латания прорех и сбора всех бывших в его распоряжении сил, вплоть до генуэзских наемни­ков, рассвирепевший Мамай лично повел на Москву всю Орду. Мало того, он еще сговорился с двумя вели­кими князьями, рязанским Олегом и литовским Ягайлом. Встреча союзников «антимосковской коалиции» должна была произойти в верховьях Дона, куда Ма­май и пришел в конце лета 1380 года. Узнав об этом, Дмитрий Иванович тут же объявил срочную всеоб­щую мобилизацию и, собрав в Коломне ко дню Успе­ния Богородицы войска всех вассально зависимых от него княжеств, без промедления с огромным войском (по разным оценкам, от ста десяти тысяч до полумил­лиона штыков, то бишь копий), двинулся навстречу Мамаю, успев получить от Сергия Радонежского бла­гословение на битву и в придачу двух иноков: Пере­света и Ослябю. Подойдя к Дону, Дмитрий Иванович, вопреки советам малодушных, решительно форсиро­вал водную преграду, и туманным утром на Рождество Богородицы его войско построилось в боевые поряд­ки на Куликовом поле при впадении в Дон его право­го притока, речки Непрядвы. Перед битвой были при­няты два важных тактических решения: уничтожить за собой переправы и оставить в ближайшей роще кон­ный засадный полк под командованием Владимира Андреевича Серпуховского и служилого волынского князя Дмитрия Боброка. Между прочим, еще два ли­товских князя, Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, бра­тья неторопливо поспешавшему на помощь Мамаю Ягайлу, командовали соответственно правым флан­гом и резервным полком московского войска.

Перед самым сражением главнокомандующий, великий князь Московский Дмитрий, почему-то по­менялся доспехами с неким Михаилом Бренком и по­шел в бой простым воином. Битва началась поедин­ком монаха Пересвета с татарином Челубеем, в ко­тором оба богатыря пали мертвыми, одновременно пронзив друг друга копьями. По ходу сражения насту­пающие татары уничтожили московский передовой полк, но не смогли ни прорвать центр, ни потеснить правый фланг русских войск. Зато им удалось опро­кинуть фланг левый, и они зашли в тыл основным рус­ским силам, но были остановлены резервным полком и, неожиданно для себя попав под стремительную атаку засадного, дружно ударились в бегство. Свежая засадная конница преследовала удирающего врага пятьдесят километров до самой Мечи. Разгром вра­га был полным, но и собственные потери огромны­ми. Восемь дней московское войско «стояло на кос­тях», хороня погибших. Сам Дмитрий Иванович храб­ро бился в первых рядах, был тяжело ранен, с трудом отыскан среди трупов, но остался жив, а вместо него погиб облаченный в княжеские доспехи и оставлен­ный при знамени Михаил Бренок.

Быстрый сбор войск, решительный марш-бро­сок к Дону и немедленное вступление в бой позволи­ли московскому войску опередить союзников Мамая. Ягайло совсем чуть-чуть не успел к Мамаеву побоищу и, узнав о победе Дмитрия, в страхе повернул назад всего в одном переходе от Куликова поля. О рязан­ском войске толком ничего не известно, однако быту­ет мнение, что оно тоже было при деле: то ли совме­стно с литовцами, то ли само по себе грабило обозы победителей на их обратном пути в Москву.

Куликовская победа положила начало освобожде­нию Руси от татаро-монгольского ига и стала важной вехой в исторически прогрессивном процессе объ­единения русских земель вокруг Москвы. Благодар­ный русский народ дал князю Московскому и вели­кому князю Владимирскому Дмитрию Ивановичу по­четное прозвище Донской, а его двоюродному брату Владимиру Андреевичу Серпуховскому – уважитель­ное Храбрый.

Эта вкратце пересказанная российско-советская классика складывалась в русской дореволюционной исторической, а затем развивалась в советской акаде­мической науке и в целом выглядит довольно строй­но. Еще бы, столько маститых историков трудилось. Тем не менее есть в ней несколько очевидных прорех и остающихся без ответа вопросов.

Во-первых, какова все-таки была численность мо­сковского войска и, другой связанный с этим вопрос, какие княжества внесли в него свой мобилизацион­ный вклад? Академическая наука эти вопросы так и не решила: слишком противоречивы и несопостави­мы по этим вопросам летописные данные. Но даже наименьшая и наиболее ходовая в учебниках числен­ность войск – сто десять тысяч – более чем сомнительна. Великое княжество Московское вместе с боль­шим, но слабозаселенным Белозерским и прочими зависимыми и союзными княжествами, даже включая те, участие которых в Куликовской битве маловероят­но, вряд ли могло наскрести, да еще в пожарном по­рядке, такие силы. И вряд ли можно обеспечить сто­тысячному войску переправу через приличную реку за один день. Однако все московское войско форси­ровало Дон за одну ночь, да еще успело к утру унич­тожить переправы и построиться в боевые порядки. Еще хуже ситуация с войском Мамая, тут вообще ни­каких данных, только домыслы и обычные страшилки о «несметной татарской рати».

Во-вторых, как понять тактику обеих сторон? Ладно, допустим, что войско Дмитрия действитель­но было очень большим, что заранее предвидевше­му нападение Дмитрию удалось быстро собрать все находившиеся под его рукой в полной боеготовности силы. И тогда тем более нереальным выглядит поход всего наличного войска к черту на кулички, то бишь Куликово поле, с полным оголением тылов. Если ве­рить летописям, Дмитрий Иванович в 1380 году уже имел немалый собственный боевой опыт и весьма ис­кушенных в стратегии и тактике военачальников. Как могли они, зная о сговоре Мамая с Олегом и Ягайлом, увести все боевые силы далеко на Дон и тем самым оставить совершенно беззащитной свою родную зем­лю перед литовцами и рязанцами? А с другой сторо­ны, столь же необъяснимым выглядит бездействие последних в столь удобный момент. Ягайло вместо того, чтобы безнаказанно разгуляться и поживиться в оставленных без присмотра московских пределах, в которые, кстати говоря, трижды успешно проходил его отец, неспешно ведет свое войско к Дону, а дру­гой Мамаев союзник, Олег Рязанский, и вовсе в кри­тический момент откровенно бьет баклуши.

В-третьих, как понять Мамая? Он договорился о совместных действиях с Олегом и Ягайлом, он поч­ти месяц болтался в верховьях Дона, ожидая подхо­да союзников и вдруг, когда как минимум Ягайло уже был на подходе, когда после месячного ожидания ждать осталось всего-то один день, вдруг сломя голо­ву в одиночку бросился в бой с громадным москов­ским войском. Не считать же, право, идиотом челове­ка, сумевшего своим умом, своей хитростью добиться верховодства в Орде, человека, под дудку которого долгие годы плясали многие монгольские ханы.

В-четвертых, как понять Ягайла? Допустим, он не хотел довольствоваться малым, безнаказанным гра­бежом московской земли,, а решил радикально раз­делаться с основным соперником в «собирании зе­мель русских» и уже потом с позиции силы по-своему решать территориальные споры с Москвой. Поэтому, соблюдая договор, со всем своим войском шел-таки к месту рандеву с Мамаем. Понятно, что большое вой­ско не может двигаться без разведки и передового охранения. Например, Дмитрий до и во время похо­да к Дону высылал несколько глубоких разведок в Ди­кое поле и о сближении с Мамаем тоже узнал заранее от ближних дозоров. Ягайло не мог не знать, что лишь переход отделяет его от места противостояния Мамая и Дмитрия. Куликовская битва из-за густого утреннего тумана началась в районе полудня, и конница Ягайла вполне успевала ночным маршем к началу сражения, а к его концу, вполне вероятно, подошли бы и пешие литовские полки. Наконец, учитывая размеры потерь московского войска, Ягайло даже с небольшими сила­ми вполне мог напасть на его остатки после заверше­ния Мамаева побоища. Усталые и к тому же разбро­санные на пять десятков километров из-за преследо­вания татар до Красивой Мечи, они вряд ли смогли оказать Ягайлу какое-либо реальное сопротивление. Вместо всего этого Ягайло черепашьим шагом ползет к Дону, позволяя Дмитрию собрать войска и обогнать его, а потом вдруг пренебрегает уникальной возмож­ностью разделаться с обессиленным врагом, неожи­данно поджимает хвост и драпает обратно в Литву, отважившись лишь украдкой пограбить какие-то мо­сковские обозы.

В-пятых, как понять самого Дмитрия? Гениальный полководец, великолепным маневром получивший возможность бить врагов поодиночке, вдруг перед решающей битвой оставляет войско без командова­ния, идет сражаться простым воином и растворяет­ся в общей массе. Бывает, конечно, что полководец в критический момент сражения сам ведет в атаку свои дрогнувшие полки и личным примером воодушевля­ет воинов, как это сделал, например, Наполеон на Аркольском мосту. Но бросать войско на произвол судь­бы перед началом битвы – такого в истории ни за великими, ни за мелкими полководцами не числит­ся. Тем более не пристало прославленным полковод­цам отсиживаться в кустах. А по версии «Сказания о Мамаевом побоище» Дмитрий Иванович, переодев­шись простым воином, в прямом смысле отсиживал­ся всю Куликовскую битву в кустиках ближней дуб­равки. Столь же трусливо он повел себя через два го­да во время нашествия на Москву нового ордынского хана Тохтамыша. Казалось бы, над Ордой за послед­ние годы одержано две крупные победы на Воже и Непрядве плюс успешный рейд на Волгу в Болгарское ханство «под дых» Золотой Орде. Авторитет Дмитрия среди князей северо-восточной Руси непререкаем; в строю главный военачальник и гроза ордынцев Боброк Волынский, командовавший походом на Волгу и «устраивавший полки» на Воже и Непрядве. Вроде бы все идет к тому, что надо закреплять успех, сбрасы­вать ненавистное иго. Но... Тохтамыш сжигает Москву без малейшего сопротивления со стороны Дмитрия, позорно удравшего аж в Кострому, полностью разо­ряет московские и рязанские земли, после чего спо­койно удаляется с трофеями восвояси.

В-шестых, как понять московский народ? За что он был так благодарен Дмитрию, за что дал ему почетное прозвище Донского? Великий князь в донской битве сражался рядовым воином, войском не командовал и, следовательно, прозвание его Донским вообще не имеет никакого смысла. С другой стороны, если исхо­дить из того, что он был организатором и вдохновите­лем дальнего похода за Дон, то именно он ответстве­нен за то, что на Куликовом поле зазря полегли десят­ки тысяч кормильцев русских семей, а единственным видимым результатом народного подвига стало но­вое разорение московской и рязанской земель Тохтамышем. В такой ситуации скорее можно было бы ожи­дать, что «благодарный» народ дал бы Дмитрию уни­чижительно издевательское прозвище Костромского в память о том, как он отсиживался, испугавшись Тохтамыша, в заволжской глухомани. Заметим, даже пра­вославная церковь долго, очень долго отказывала Дмитрию Донскому в святости, в отличие, например, от Александра Невского. Донской был канонизиро­ван только... через шестьсот (!) лет после смерти, уже в наше время, в 1988 году.

Итак, шесть вопросов. А сколько ответов?

Авантюрный поход всеми силами за Дон сце­нарий «Руси защитник» объясняет военным гением Дмитрия Донского, который сумел все предвидеть, разумно рискнуть и не дать соединиться союзным си­лам. Ну что ж, гений так гений; победителей, как гово­рится, не судят. Хотя история, дама своенравная, не брезгует судить и победителей.

Непротивлению Тохтамышу есть два толкования. По одному из них, кстати, более позднему, Дмитрий поспешил в Кострому «собирать войска». Но почему-то не собрал. За два года до этого в считанные дни по­ставил под копье против Мамая сотни тысяч бойцов, и ни в какие тмутаракани ему для этого ехать из Мо­сквы не пришлось, а тут вдруг свет сошелся на Кост­роме. Другое толкование, более старое и восходящее еще к каким-то летописям, списывает трусливое по­ведение Дмитрия на «нежелание» воевать подвласт­ных ему удельных князей. Вот так вот случилось, что всех их, которые в общем-то и заняты были только войнами, если не считать охот да пиров, вдруг друж­но одолело нежелание заниматься своим главным де­лом, единственным, которое они умели делать. Как-то не верится. Можно понять, когда артачится один ка­кой-нибудь чем-то обиженный или обделенный фео­дал. Но когда не желают подчиняться все, то тут что-то не так. Значит, неправда не только то, что «Куликов­ская победа положила начало освобождению Руси от татаро-монгольского ига», но и то, что она «стала важ­ной вехой в процессе объединения русских земель вокруг Москвы». Не положила, не стала.

По остальным вопросам сценарий «Руси защит­ник» и вовсе хранит скромное молчание. Этих вопро­сов как будто не существовало, из чего можно сделать вывод, что и ответа на них тоже не имелось. Да и дей­ствительно, какое может быть объяснение, например, отказу Дмитрия от командования войском и переоде­вание в одежду рядового воина? Никакого. Никто его и не нашел. Или какое можно найти оправдание по­зорному бегству в Кострому? Тоже, казалось бы, ника­кого. Ан, нет, оказывается, при большом желании ка­кое-то все же можно! Но оно порождает целый новый «уточненный» сценарий Мамаева побоища, к которо­му мы и переходим.

«ХАНСКИЙ САТРАП»

Есть расхожее мнение, даже убеждение, что рус­скому человеку всенепременно подавай царя. Не­сподручно ему жить без властной руки самодержца – менталитет не позволяет. Потому всякая демократия у нас обречена изначально и ни к чему путному ни­когда не приведет. Может, оно и вправду так – бла­го смехотворных, кабы не печальных, примеров того, чем кончались демократические игрища в России, предостаточно. Так уж повелось на Руси еще с само­го первого царя, с Гороха. Впрочем, про гороховые времена можно только гадать, а вот что со времен царя Косаря, он же кесарь, он же византийский импе­ратор, так это точно. На Руси могли быть свои князья и даже великие князья, славные и почитаемые, полу­чившие хвалебные прозвища и приобщенные к лику святых, но царь, прямой наследник римских кесарей, был один – в Константинополе. Однако после захва­та в 1204 году византийской столицы крестоносцами и провозглашения Латинской империи Романии пра­вославная Византия фактически перестала существо­вать, подчинившись папе. Возможно образовавшийся вакуум верховной власти, сразу светской и духовной, привел бы Русь к переосмыслению ее взаимоотноше­ний с Византией и уже тогда, в XIII веке, естественно побудил бы ее постепенно встать на путь полного су­веренитета и автокефалии. Но к тому времени Киев­ская Русь уже фактически рассыпалась, и множеству мелких феодальных суверенитетов было не до одного большого и универсального. А всего через треть века после падения Византии, когда этот факт еще только-только осмысливался на Руси, навалилось на нее та­таро-монгольское иго и как-то само собой заместило византийского кесаря в политической иерархии но­вым «царем» – ордынским ханом. И хотя русских ми­трополитов по инерции, но откровенно нехотя, еще принимали из Константинополя, ярлыки на княжения стали выпрашивать, с подобострастными поклонами и подношением богатых подарков, у ордынских пра­вителей. По мере того как роль и авторитет констан­тинопольских назначенцев на Руси быстро падали, роль и значение держателей ханских ярлыков столь же уверенно росли.

Основным более-менее регулярным источником доходов золотоордынских ханов была дань с поко­ренных земель, которую в конце XIV века собирали уже не ханские баскаки, от случая к случаю и с кого придется, а местные правители, поголовно со всего населения на вполне регулярной основе. Собственно, ярлыки на великие княжения и нужны были в первую очередь для того, чтобы получить эту доходную при­вилегию – к рукам сборщика дани всегда чего-нибудь да прилипнет. Резкое усиление Москвы при держате­лях ярлыков от Ивана Калиты до Дмитрия Донского наводит на мысль, что могло прилипать и по-крупно­му. Другим источником ханских доходов, эпизодиче­ским, зато потенциально безразмерным, были набе­ги на сопредельные земли со всеми сопутствующими «развлечениями»: тотальным грабежом, массовыми убийствами, разгульными изнасилованиями и, нако­нец, растянувшимся от горизонта до горизонта обо­зом с награбленным добром и караваном бренчавше­го кандалами полона.

Вторая половина XIV века в Золотой орде отме­тилась ханской чехардой, которую летописи именуют «великой замятней». За полтора столетия, прошедшие со смерти Чингисхана, его потомство изрядно распло­дилось и перепуталось. Многочисленные прямые и не очень потомки Потрясателя вселенной усердно со­ревновались в том, кто большему числу соперников устроит фирменную секир-башку. В мутной водице этой замятии, густо окрашенной кровью претенден­тов на ханский трон, успешно выловил свою «золотую рыбку» темник Мамай, сумевший взять бразды прав­ления Ордой в свои руки и уверенно державший их при быстро меняющихся ханах. Не пришедшиеся ему по душе, кстати сказать, сменялись особенно быстро. Хотя Мамай был зятем хана Бердибека и фактическим властителем Золотой Орды, формально занять хан­ский трон он не имел права, так как эта привилегия по завещанию Чингисхана принадлежала только его прямым отпрыскам. Зятья были не в счет. Из-за этого досадного препятствия Мамаю приходилось сажать на трон ему угодных и смещать ставших неугодными ханов из числа кровных чингизидов, благо вследст­вие плодовитости последних трудностей с выбором не испытывал. Собственно, именно Мамай ус­пешно поддерживал в Орде «великую замятию» к сво­ей выгоде долгие годы.

Политические игры, позволившие Мамаю два­дцать лет продержаться на вершине властной пира­миды Орды, он столь же успешно распространил и на северо-восточную Русь. Будучи де-факто правителем Орды, Мамай от имени марионеточных ханов разда­вал ярлыки на великие княжения и по классическому принципу «разделяй и властвуй» передавал ярлык то одному, то другому князю, не позволяя, с одной сто­роны, долго прикармливаться и слишком усиливать­ся ни одному из них, а с другой, – поддерживая ме­жду ними постоянную конкурентную вражду. Русские князья, традиционно чтившие царя и привыкшие бес­прекословно исполнять царскую волю, подчинялись решениям Мамая. Но в случае с великим князем Мо­сковским вдруг нашла коса на камень. В 1371 году, когда Мамай отдал ярлык на великое Владимирское княжение Михаилу Тверскому, Дмитрий Иванович, доселе владевший ярлыком, подчиняться новому ре­шению ордынского правителя отказался, в Орду на поклон не поехал и через посла передал Мамаю, что князя Михаила на княжение во Владимир не пустит. С чего заартачился Дмитрий? Сие неизвестно. Сцена­рий «Руси защитник» вроде бы подразумевал, что по­чувствовал свою силу князь Московский и великий князь Владимирский, посмел дать отпор Орде. При та­ком раскладе естественным продолжением новой по­литики Дмитрия Ивановича выглядят и рейд москов­ского войска в казанское ханство с перенаправлени­ем его дани из Орды в Москву, и заданная ордынцам трепка на реке Воже, и, наконец, апофеоз сопротивле­ния Орде – Куликовская битва. Вот только трусливое бегство от Тохтамыша в Кострому никак не укладыва­ется в эту «новую политику». Любопытная получается картинка: крымских и казанских ханов колошматим в хвост и в гриву, а от Тохтамыша, только заслышав о его приближении, драпаем во все лопатки. Такой вот странный, на первый взгляд, переход на личности. Но именно на личностях ордынских правителей и осно­вывается следующий сценарий – «Ханский сатрап».

Авторы этого сценария как раз обращают внима­ние на то, что Мамай при всем своем реальном могу­ществе не был и не мог быть ханом. Худороден был по ордынским меркам. Стало быть, после возникно­вения прямого конфликта между ним и Тохтамышем русские князья должны были отвернуться от Мамая. Ему приходилось подчиняться, точнее даже не ему, а его силе, но только поневоле и как временщику. А вот Тохтамыш, тот был чингизидом по крови и, ста­ло быть, настоящим ханом по ордынским законам. Та­ким образом, для чтящих ордынский закон Рюрико­вичей Мамай был узурпатором, а Тохтамыш – ис­тинным «царем». Такому поклониться не грех, а долг чести, такому сам Бог велел подчиняться радостно и служить преданно. Вот потому-то Дмитрий Донской Мамаю платить дань отказывался, самого Мамая и его мурз бил почем зря, а Тохтамышу высылал бога­тые дары и помыслить не смел поднять против него оружие. Вот потому-то, когда дело дошло до откры­того противостояния Мамая с Тохтамышем, Дмитрий естественным для него образом взял сторону «царя» и выступил против Мамая, то есть пошел не против угнетателя русского православного народа и не про­тив душившего Русь татарского ига, а только против узурпатора в помощь законному претенденту на хан­ский трон. Вот потому-то он, когда узнал, что «истин­ный царь» идет на Москву, перечить ему не посмел и удалился от греха подальше в заволжскую тмутара­кань – далекую Кострому.

Вот как выражена квинтэссенция данного сце­нария у советского историка М.Тихомирова[1]: «Такой вот уточненный сценарий нашего времени, ве­роятно поспособствовавший запоздалой канониза­ции «борца за единство Орды» Дмитрия Донского, а возможно, именно для инициации процесса канони­зации и писанный. Однако разрешает ли сценарий «Ханский сатрап» рожденные классикой сомнения, отвечает ли на шесть наших поставленных выше во­просов? Увы, нет. На самом деле абсолютно ничего не объясняет этот новомодный сценарий, только добав­ляет новые вопросы.

Если Дмитрий Донской на Куликовом поле бил­ся за «царя» против узурпатора, то почему не в роли верного царского вассала, великого князя Владимир­ского, а рядового воина? Если Дмитрий Донской по­шел на Куликово поле против Мамая за Тохтамыша, то почему Тохтамыш вместо благодарности московскому князю за более чем ощутимую помощь разорил всю его вотчину и сжег его столицу, а ярлык на великое княжение передал Ягайлу? Если Дмитрий считал Тох­тамыша своим сюзереном, то почему, узнав, что пове­литель сподобился нанести визит в его владения, не вышел навстречу с приличествующими случаю выра­жением преданной покорности и подарками, а шкод­ливо сбежал из дома в далекую Кострому? Нет, не вяжутся концы с концами в сценарии «Ханский сат­рап», не вяжутся куда больше, чем в классике. Там, по крайней мере, можно худо-бедно объяснить разоре­ние Москвы Тохтамышем простым наведением хозяи­ном порядка в новом доме после победы над Мама­ем. Царство завоевано, теперь надо лично пройтись по нему, посмотреть, что к чему, за что боролись, по­нять, чем дышат подданные. А что касается разоре­ния Москвы, так это любя: вроде того, как мать, раз­няв драчунов сыновей, дает забияке в наказание рем­ня и ставит его в угол, а пострадавшему отвешивает для острастки символический подзатыльник. Вот та­ким «подзатыльником», чтобы не забывал, кто в доме хозяин, и могло стать сожжение Москвы. По тогдаш­ним меркам пустяк. Забияке-то Мамаю пришлось не в пример хуже.

Итак, сценарий «Ханский сатрап» все основные во­просы по-прежнему оставляет без ответа. Более того, он добавляет еще один, седьмой, вопрос: почему все-таки Тохтамыш сжег Москву, то есть вместо благодар­ности за объективную неоценимую помощь в борьбе с за верховенство в Орде, решил наказать Дмит­рия Донского? Если сценарий «Руси защитник» подра­зумевает, что Дмитрий был наказан за свободолюбие, патриотизм и первые смелые попытки освободиться от власти Орды, то модный, и, пожалуй, доминирую­щий в последнее время сценарий «Ханский сатрап» полностью дезавуирует это объяснение, не предлагая ничего взамен. Образующийся вакуум, которого, как известно, природа не терпит, ищущая мысль в сосед­ней Беларуси заполнила еще одним, оригинальным и весьма отличным от двух первых, сценарием.

«ЯГАЙЛОВ ВАССАЛ»

О великом княжестве Литовском русские и совет­ские историки писали, а российские и сейчас пишут мало и неохотно. Между тем в свое время это было самое большое и сильное суверенное государство Восточной Европы, прибравшее к рукам все запад­ные и южные земли бывшей Киевской Руси. На совре­менной политической карте оно накрыло бы терри­тории Литвы, Беларуси, большей части Украины и за­падные области Российской Федерации. В отличие от князей северо-восточной Руси литовские князья не были вассалами ордынских ханов, успешно воевали с Ордой и не только отстояли свою независимость, но со временем ощутимо продвинули пределы тогдаш­ней Литвы на юг, заодно оттяпывая одно за другим за­падные удельные княжества у Москвы и Рязани. В ре­зультате Литва конца XIV века лишь чуть-чуть не дотя­гивала до двух морей: на севере Балтийского, а на юге Черного. Восточные рубежи Великого княжества Ли­товского гуляли по землям Брянского и Смоленского княжеств, которые то прочно подпадали под Литву, то переметывались к Москве, то на короткий период об­ретали видимость независимости.

Великое княжество Литовское практически вы­черкнуто из российской истории, Россия о нем знать не желает. Зато его, как одеяло, тянут на себя и пере­тягивают друг у друга Литва и Беларусь. Обе счита­ют себя единственными полноправными наследника­ми и полны решимости приватизировать его славное прошлое. А заодно и чужое – для вящей славы то ли Великой Древней Литвы, то ли Древней Великой Бе­ларуси. И конечно не мог пройти мимо Куликовской битвы один из самых активных и плодовитых «исто­риков извечной Беларуси» главный редактор «Анали­тической газеты «Секретные исследования» В.Деружинский, публикующийся в своей газете под несколь­кими псевдонимами, что, понятное дело, создает видимость обширности авторского коллектива. В ча­стности, в статье «ВКЛ и Куликовская битва», опубли­кованной под псевдонимом В. Ростов, он дает свой весьма отличный от всех привычных сценарий этих событий.

Основа этого сценария – тезис, что Дмитрий Ива­нович был вассалом не ордынских правителей, а... великого князя Литовского Ольгерда Гедиминовича. Тут, пожалуй, стоит привести оригинальную цитату. Итак, слово Деружинскому:

Вообще-то, слово факт в общепринятом пони­мании – это «знание в форме утверждения, досто­верность которого строго установлена». Не знаю, кем строго установлен «дружно забытый» российски­ми историками факт, что Ольгерд «бескровно захва­тил Москву в состав ВКЛ» (русский язык цитаты ос­тавляю без комментария, все-таки писал иностранец из далекой Беларуси). Русские летописи такого «фак­та» не знают. Согласно им, только в первых двух по­ходах Ольгерд доходил до стен Московского кремля, но взять его не смог. И свое копье вряд ли сумел бы в них всадить, даже будь он богатырем сродни Илье Муромцу—в то время кремлевские стены были уже каменными. Конкретно в 1373 году он этих каменных стен даже не видел. Пасхальное яичко, как известно, дорого к Христову дню. Но на Пасху никакому Ольгерду, никаким татарам и вообще никому не могло при­дти в голову идти походом на Москву –   в весеннюю распутицу, на которую приходятся пасхальные празд­ники, добраться до нее было делом совершенно не­возможным. Тем более чистой воды выдумка про «ге­нерал-губернаторство и кураторство» над Москвой Дмитрия Ольгердовича. Кстати говоря, если Дмитрий Ольгердович был генерал-губернатором Москвы, то есть всего лишь представителем Ольгерда, то тогда московский князь был все же вассалом последнего, а не своего тезки. Так что начало у Деружинского явно неудачное. Но кто на самом деле знает, что происхо­дило под каменными московскими стенами в те да­лекие годы?! В крайнем случае, спишем заявление Де­ружинского на небрежность (он вообще пишет весь­ма небрежно) и эмоциональность и не будем спешить выплескивать мутную водицу его зачина под куст: вдруг там еще отыщется жизнеспособное дитятко.

Продолжение полоскания истории в корыте Де­ружинского ожидаемо выявляет двух важных дей­ствующих лиц: литовских князей Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. Столь же ожидаемо утверждение но­вого сценария, что этим князьям великой державы, самого княжества Литовского, даже в голову не могла бы прийти мысль служить какому-то». Так что на Куликовом поле они были никакими не служилыми князьями, а полноправными и полномочными представителями своей великой ли­товско-белорусской родины. За нее они сражались с Мамаем, ей и только ей беззаветно служили всю свою жизнь и за нее же впоследствии дружно сложили свои головы. А ведь, черт возьми, и, правда, сложили! Друж­но. В 1399 году войско всей Литвы, усиленное поляка­ми, союзными Литве татарами и даже крестоносца­ми, было наголову разбито на реке Ворскле преемни­ками Мамая. Его главнокомандующий великий князь Литовский Витовт успел вовремя дать деру, а множе­ство прочих удельных князей, включая обоих героев Куликовской битвы, Андрея и Дмитрия Ольгердовичей, унести ноги не успели. Это действительно факт, факт исторический, с ним не поспоришь.

По сценарию «Ягайлов вассал», в Куликовской битве против Мамая воевало не Московское или ве­ликое Владимирское, а великое Литовское княжест­во. Но воевало как раз за Москву (внимание, первая в истории битва за Москву!), которую Ольгерд «прихватизировал» в 1373 году и право на владение которой отстаивали в 1380-м на Куликовом поле его сыновья. Именно потому в битве приняли участие и даже вер­ховодили в ней литовские князья Дмитрий и Андрей Ольгердовичи. А их братишка Ягайло вел к Дону вой­ска на помощь вовсе не Мамаю, а своим родствен­ничкам, но, узнав, что те сами разгромили супостата, за невостребованностью помощи вернулся восвояси. Сомнительное поведение Дмитрия Донского на поле боя, а именно переодевание и пережидание сраже­ния в близлежащем леске, Деружинский объясняет, во-первых, нежеланием воевать за чуждые ему инте­ресы Литвы, а во-вторых, подготовкой «алиби» на слу­чай победы Мамая: дескать, воевать не хотел, сам не дрался, это все нехорошие литовцы, они заставляли. Так что в тот раз Москву для Литвы братья Ольгердо­вичи отстояли даже без личного участия московско­го князя и помощи братца Ягайла, а вот через два го­да от Тохтамыша не уберегли, и она снова вернулась в Орду под руку верного слуги Тохтамыша князя Дмит­рия, незаслуженно прозванного Донским.

Но это все были цветочки. Теперь главное – ягод­ки, так сказать.

Далее Деружинский выдвигает очень интересное предположение, правда, у него облаченное в форму категорического утверждения, что в 1382 году в Мо­скве произошло народное восстание против Дмит­рия Донского. Восстание возглавил внук Ольгерда литовский князь Остей, вероятно Москвы Дмитрия Ольгердовича. Изгнанный восставшими из города мнимый герой Ку­ликовской битвы в страхе пред народным гневом бе­жал без остановки до самой Костромы, откуда слез­но умолил Орду о помощи: как-никак ордынский хан лишился важного улуса, а жизнь его преданнейшего московского слуги оказалась в опасности. Вняв моль­бе незадачливого князя и осознавая опасность оста­вить мятеж без наказания, Тохтамыш лично отправил­ся на усмирение мятежной Москвы, вырезал всех бун­товщиков, включая главного из них, Остея, и вернул Дмитрию Донскому московский улус, а заодно и дол­жок за Мамая.

Вот такой сценарий белорусского боевика. Как боевику и положено: много шуму, все в дыму... Что­бы отсеять киношные эффекты и слегка прояснить ситуацию, прокрутим пленку еще раз в замедленном повторе.

Захват Ольгердом Москвы в 1372 или 1373 годах не факт, но и вещь не невозможная. Летописи об этом не факте молчат, а в пользу такой возможности гово­рит только признаваемое российскими историками руководство обороной Москвы от Тохтамыша какимто молодым литовским князем Остеем. Абсолютно ни­чего об этом князе не известно кроме невразумитель­ной ремарки, что он якобы был внуком Ольгерда[2]. Может быть и правда был. В те времена князья, тем паче великие и вдобавок еще одной ногой застряв­шие в язычестве, хотя формально и дважды-трижды крещенные, жен и наложниц имели во множестве, а детей от них во многих множествах. Дети Ольгерда, в частности, исчислялись десятками. Про внуков и го­ворить нечего. Вся эта орава вовсе не была обязана скопом служить своему общему деду. Просто в каче­стве примера: внуками Ольгерда были дети Влади­мира Серпуховского, женатого на дочери Ольгерда. Нет никаких оснований сомневаться в удивительной для тех времен преданности Владимира Андрееви­ча двоюродному брату, московскому князю, по край­ней мере, во времена Мамаева побоища. Судя по на­шим летописям, Владимир –  единственный князь, который сумел во время нашествия Тохтамыша орга­низовать хоть какой-то отпор ордынцам. Почему бы не поучаствовать в этом отпоре и его сыновьям? Мы не знаем, был ли Остей сыном Владимира Серпухов­ского, но ясно, что если сыновья серпуховского кня­зя могли воевать против Тохтамыша, то защищать от того Москву вполне мог бы и кто-либо из их двою­родных братьев, внуков Ольгерда, без всякой связи с княжеством Литовским. В продолжение темы, безусловно, внуками Ольгерда были дети Андрея Полоцко­го и Дмитрия Трубчевского, а по одной из версий вну­ком Ольгерда (по другой версии племянником) был и главный полководец московских войск Дмитрий Боброк-Волынский, одержавший немало побед во славу Москвы и ее великого князя Дмитрия Ивановича. Не Ольгерда. Не Литвы.

Что касается беззаветной службы братьев Анд­рея и Дмитрия Ольгердовичей своей родине Велико­му княжеству Литовскому, то здесь мы имеем дело с откровенной подменой понятий. В Средние века фео­далы И гибли не за Русь, Орду или Литву. Они, будучи вассалами другого феодала, Поэтому для обоих Ольгердовичей после смерти отца, когда стало ясно, что великокняжение им не светит, альтернатива в служении могла стоять только так: служить Ягайлу, Кейстуту или Дмитрию Московскому. Чтобы понять их выбор, надо вспомнить политическую ситуацию в Литве перед Куликовской битвой.

При жизни Ольгерд фактически делил власть в Великом княжестве Литовском с братом Кейстутом. После смерти Ольгерда в соответствии с завещани­ем почившего великим князем был объявлен его лю­бимый сын Ягайло. Это, разумеется, не понравилось Кейстуту, считавшего себя, по еще действовавшему в то время лествичному праву, законным преемником верховной власти в Литве. Кейстут осенью 1379-го, а Ягайло весной 1380 года, заключают сепаратные до­говоры с Тевтонским орденом и целиком и полностью сосредотачиваются на междоусобной войне друг с другом, которая завершились тем, что молодой Ольгердович обманом пленил и задушил дядю, а заодно едва не расправился с его сыном Витовтом. В сентяб­ре 1380 года, когда взаимная вражда была в самом разгаре, обоим было совершенно не до московского князя и Мамая. Кроме того, у нового великого литов­ского князя помимо Кейстута остались другие сопер­ники в борьбе за литовский трон и, тем самым, объ­ективно его враги. Ягайло был старшим сыном от по­следней жены Ольгерда, тверской княжны Ульяны, но его сводные братья от предыдущей жены были, ес­тественно, старше и, надо думать, не без оснований рассчитывали унаследовать великокняжение раньше Ягайла. Не получив его, они не могли не счесть себя обманутыми и обделенными. Самым старшим из де­тей Ольгерда был Андрей Полоцкий, которому к мо­менту смерти отца было уже под пятьдесят и который владел самым большим и богатым в Литве Полоцким княжеством. После оглашения завещания Ольгерда Андрей даже предпринял неудачную попытку силой захватить Вильню и отобрать великокняжение у Ягай­ла. Сложнее с Дмитрием Трубчевским. По разным ис­точникам, он был сыном Ольгерда то ли от первого, то ли от второго брака и, соответственно, то ли род­ным, то ли сводным братом Андрею и соответственно наоборот, сводным или родным Ягайлу. Андрей Ольгердович лишился самого богатого в Литве полоцкого княжества и законного, по его мнению, права на ве­ликокняжение. Дмитрий Ольгердович, которому дос­тались не самые богатые Трубчевск и Стародуб, тоже имел основания считать себя обделенным. Кроме того, весьма вероятно, что его просто-напросто пе­рекупил московский князь, пообещав вожделенный Брянск и вдобавок к нему Переяславль-Залесский в кормление.

Нетрудно представить себе отношение этих двух братьев к своему обидчику Ягайлу, братской любви к которому вряд ли впоследствии добавило убийство Ягайлом их дяди Кейстута и почти удавшееся покуше­ние на двоюродного брата Витовта. Так что на сказоч­ку о том, что Андрей и Дмитрий Ольгердовичи вста­ли насмерть на Куликовом поле за родную Литву, а их брательник Ягайло спешил к ним на помощь, мы не поведемся. Такое развитие событий, мягко говоря, маловероятно. Так же маловероятно и их служение Кейстуту: признание того великим князем Литовским при живом его сыне Витовте автоматически делало в будущем призрачными шансы всех Ольгердовичей на великокняжение. А вот служили ли братья московско­му князю, мы не знаем, но летописи утверждают, что служили. Летописям, особенно в таких вопросах, ве­рить надо с осторожностью. Но, с другой стороны, я бы на месте старших Ольгердовичей наверное, пошел бы служить именно Дмитрию Ивановичу: московский князь был для них естественным союзником и чуть ли не единственной опорой в борьбе с Ягайлом и Кейстутом. Другое дело, что союз с московским князем не оправдал их надежд. В конечном счете, Андрею и Дмитрию Ольгердовичам все же пришлось придти на поклон к Витовту, но уже после смерти Дмитрия Дон­ского, поскольку, во-первых, сюзеренитет не пере­ходит автоматически от отца к сыну, во-вторых, сын Донского, Василий Дмитриевич, оказался князем сла­бым, неспособным продолжить дело отца, в частно­сти борьбу с Витовтом, сделавшим Василия своим зя­тем, а в-третьих, Витовт к тому времени вошел в Лит­ве в такую силу, что Ольгердовичам практически уже ничего не светило. Лишившись сильного сюзерена, смирившись и отказавшись от надежд на великокня­жение, они, в конце концов, подались под руку Витовта и бесславно погибли на Ворскле. Но все это слу­чилось потом. В 1380 году, весьма вероятно, они все-таки были вассалами московского князя.

Тут, правда, есть небольшой нюанс. Если верить Деружинскому, то ни один литовский князь на од­ном поле не присел бы по нужде с каким-то «москов­ским князьком». Однако летописи с Деружинским не согласны. Как мы уже знаем, литовский князь Дмит­рий Боброк служил московскому тезке долго и верно. Ягайло, может быть, не стал бы служить Дмитрию Ива­новичу, но породниться с ним не считал зазорным. Сразу после начала смуты в Литве, вызванной смер­тью и завещанием Ольгерда, его вдова Ульяна спеш­но попыталась устроить брак своего сыночка Ягайла с дочерью Дмитрия Ивановича. Вряд ли она стала бы хлопотать о зяте из числа мелких князьков в тот кри­тический момент, когда ее сыну нужна была реаль­ная поддержка в борьбе за литовский престол. Кроме того, выглядит весьма вероятным, что, породнившись с московским князем, Ульяна хотела нейтрализовать наметившийся союз с ним Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. Женитьба Ягайла на дочери Дмитрия[3] при­няла реальные очертания после Куликовской битвы, но зависла из-за разгрома Москвы Тохтамышем. А по­том жениху подвернулась другая партия, показавшая­ся ему более выгодной, и Ягайло, видимо твердо на­строившийся разом решить все внутриполитические проблемы Литвы выгодной женитьбой, ее не упус­тил: брак с польской княжной Ядвигой в совокупно­сти с католическим крещением принесли ему корону Польши. Однако факт остается фактом. Вряд ли было бы возможным сватовство Ягайла, великого князя Ли­товского и будущего короля Польши, к дочери како­го-то незначительного князька. И еще одна «техни­ческая» ремарка о незначительности Московского княжества в конце XIV века. Археологически подтвер­ждаемая площадь московского кремля того време­ни (28 га), уже успевшего тогда обзавестись каменны­ми стенами, была больше площади так называемого Нижнего замка Вильни, каменные стены у которого появились полувеком позже.

Есть еще одна историческая реальность, никак не укладывающаяся в сценарий «Ягайлов вассал». В 1381 году, то есть сразу после своего воцарения, но до похода на Москву, Тохтамыш выдал ярлык на ве­ликое княжение Ягайлу. Собственно, Ягайло не был в подчинении у Орды и в ярлыке не нуждался. Но этот символический акт стал его важной дипломатической победой над Кейстутом и залогом как долгой неж­ной дружбы лично между Ягайлом и Тохтамышем, так и особых отношений Золотой Орды с Литвой, а затем и Речью Посполитой. Поэтому неудивительно, что из­гнанный Тимур-Кутлугом Тохтамыш впоследствии на­шел убежище не где-нибудь, а в Великом княжестве Литовском. В 1399 году он участвовал в упомянутом сражении Литвы против Тимур-Кутлуга на Ворскле на литовской стороне. Потомки Тохтамыша окончательно осели в Литве, и татарскую конницу в составе литов­ских войск, атакой которой началась Грюнвальдская битва 1410 года, вел в бой его сын Джелал ад-Дин. Судя по всему этому, если бы Тохтамышу в 1382 году действительно пришлось решать спор за Москву ме­жду Дмитрием Донским и Ягайлом, он вряд ли после­довал бы в этом деле сценарию Деружинского.

Нет, не был великий князь Владимирский васса­лом своего без пяти минут зятя Ягайла и тем более удельного князя Дмитрия Ольгердовича. Нет, не от­нимал Тохтамыш Москву у Ягайла, чтобы вернуть ее Дмитрию Донскому. Нет, отнюдь не братскими были отношения между Ягайлом и братьями, Андреем с Дмитрием. Не случайно при создании одной из позд­них расхожих версий Куликовской легенды ее авторы поместили Андрея командовать правым флангом мо­сковского войска, а Дмитрия – резервом, ведь имен­но на правый фланг и резервный полк должен был бы обрушиться Ягайло, подоспей он вовремя и ввяжись с ходу в битву.

А вот о восстании московского люда против Дмит­рия Донского и усмирении его Тохтамышем стоит по­размыслить.

Между прочим, также отталкиваясь от московско­го восстания, А. Быков и О. Кузьмина[4] выдвигают пред­положение, что в 1382 году Тохтамыш вовсе не имел целью разорять Москву. Наоборот, в союзе с Дмитри­ем Ивановичем и Кейстутом Гедиминовичем он высту­пил против Ягайла Ольгердовича, вознамерившись, в конце концов, подчинить себе всю юго-восточную часть великого княжества Литовского, то есть запад­ные княжества бывшей Киевской Руси, сохранявшие независимость от Орды. Восстание в Москве не толь­ко лишило Тохтамыша основного союзника, москов­ского князя, но и заставило, изменив планы, заняться усмирением восстания. В итоге до Ягайла дело так и не дошло, Тохтамыш был вынужден ограничиться вос­становлением порядка в Москве и разорением земли Олега Рязанского – зятя и союзника Ягайла. Тоже за­служивающая внимания версия. Вот только слабо ве­рится, чтобы Кейстут при всей остроте его противо­стояния с Ягайлом согласился бы помогать ордынцам в порабощении Литвы и, следовательно, вошел в сго­вор с Тохтамышем и Дмитрием. В остальном – впол­не возможный сценарий развития событий.

Как бы то ни было, существенно, что в обоих вари­антах рассматриваемого сценария центральное место занимает московское восстание. Но было ли оно? Ста­вя себя на место москвичей, я бы всерьез задумался о том, чтобы дать под зад своему князю. Хроника 70-х го­дов XIV века для Москвы – сплошные войны. Их непо­мерно много даже для никогда не отличавшихся осо­бым миролюбием великих княжеств. Дмитрий Ивано­вич без передыха воюет с Ордой, Волжско-Камской Булгарией, Литвой, Тверью, Рязанью/Суздалем, Смо­ленском, Брянском. Успехов больше, чем неудач, но что с этих успехов имеют простые москвичи кроме все новых и новых рекрутских наборов и дополнительных поборов на содержание войск? Зато последствия всех неудач они ощущают на собственной шкуре. Ольгерд в 1368 году так разоряет московские земли, что летопи­ вопиют: « А ведь это было писано еще до нашествия Тохтамыша, дотла выгоревшей Москвы и ее поголов­но вырезанного населения. Если к этому добавить де­сятки тысяч зря сложенных на Куликовом поле голов кормильцев московских семей, то станет совершенно очевидно, что Награждать почетными прозвищами тем бо­лее. А ненавидеть и от безысходности поднять против него мятеж – причин предостаточно.

Собственно, московское восстание – не домысел. Летопись прямо говорит о мятеже в Москве во вре­мя приближения к городу Тохтамыша. Правда, в лето­писной трактовке восстание началось после и вслед­ствие бегства князя и митрополита (Дмитрий бежал в Переяславль-Залесский и без остановки дальше в Кострому, Киприан – поближе, но зато во враждеб­ную Москве Тверь). Но тогда непонятно (и летописи об этом молчат!), против кого москвичи подняли мя­теж. Против кого бунтовать-то, если всего начальст­ва след простыл? Вот и возникают естественные со­мнения: не поменяли ли редакторы летописей места­ми причину и следствие? Не дали ли дружно князь со всей семьей и митрополитом стрекача как раз из-за вспыхнувшего в городе мятежа? Если это так, то в та­кое время власть в городе мог прибрать к рукам кто угодно, хоть литовский, хоть китайский князь, лишь бы не подручный Дмитрия Донского. И если восста­ние на самом деле имело место и было направлено против него, теоретически, Дмитрий, наверное, мог [Обратиться из «костромской эмиграции» к Тохтамышу за военной помощью против мятежников. Единст­венно, что настораживает, так это личное отсутствие Дмитрия при наводящем порядок в Москве Тохтамыше. В любом из двух сценариев, что «Ханский сатрап», что «Ягайлов вассал», в которых Тохтамыш освобож­дает Москву то ли от захвативших ее литовцев, то ли от мятежных москвичей, его преданный вассал Дмит­рий по логике вещей должен быть при царе-освобо­дителе, подобострастно и деятельно ему помогать, а не сидеть, поджав хвост в далекой Костроме. Однако в наших летописях вместо Дмитрия Донского рядом с Тохтамышем мельтешат и помогают ему взять город какие-то нижегородские князья. Так что даже единст­венная разумная ниточка в сценарии «Ягайлов вас­сал» до конца не вяжется, если, конечно, не считать Дмитрия Московского патологическим трусом. Но, чтобы комплексно оценить этот сценарий, в заключе­ние посмотрим, как он отвечает на наши вопросы.

Как ни странно, сценарий «Ягайлов вассал», в ко­тором ничто ни с чем толком не вяжется, тем не менее, на некоторые вопросы дает вполне разумные от­веты. Если с Мамаем воевало Великое княжество Ли­товское, то ему выставить стотысячное войско было более реально, чем Московскому. Полностью снима­ется проблема оголения и беззащитности московских тылов перед Литвой, поскольку они превращаются в собственные литовские тылы. Находит хоть какое-то объяснение трусливое поведение Дмитрия Донского на Куликовом поле: подневольный князь был вынуж­ден воевать за Литву, но не хотел ни руководить вой­сками, ни погибать за чужие интересы. И еще один, очень важный момент. Понятно, что в сценарии Деруминского как раз Мамай должен был спешить покон­чить с московским войском, руководимым Андреем и Дмитрием Ольгердовичами, пока не подошли ос­новные литовские силы. Но ведь, по нашим летопи­сям, как раз Мамай и начал эту битву, чуть-чуть опе­редив находившегося на подходе Ягайла! Наконец, после Куликовской битвы в благодарность за помощь в разгроме своего главного врага именно литовско­му князю Тохтамыш выдал ярлык на великое княже­ние. Таким образом, в целом сценарий «Ягайлов вас­сал» дает намного больше ответов, чем два предыду­щие. Хотя и ему не удается снять все вопросы.

Непонятным остается, почему Тохтамыш отдал ус­миренную Москву непокорному Дмитрию Донско­му, а не своему соратнику Ягайлу, дружба с которым в дальнейшем пройдет самую суровую проверку вре­менем? К тому же зачем, усмиряя московское восста­ние, татары убили литовского наместника Остея? Если Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, полные братской любви, были союзниками Ягайла, тем более непонят­но, почему Ягайло повернул назад в одном перехо­де от Куликова поля, почему не захотел повидаться с братьями, обняться, поблагодарить, разделить ра­дость победы? Ну и, разумеется, по-прежнему нет от­вета, за что московский князь получил свое почетное прозвище: пресмыкался перед Тохтамышем, воевать с Мамаем не хотел, боем не руководил, вообще в битве не участвовал, был изгнан москвичами из города. Од­нако же с почетом прозван ими Донским.

В целом роль великого княжества Литовского в событиях на Куликовом поле и два года спустя в Мо­скве по-прежнему неясна, но возможно какую-то роль Литва в этих событиях все же сыграла. Однако лично Ягайлу, целиком поглощенному жизненно важной для него борьбой с Кейстутом, в 1380 году было не до кон­фликта Мамая с Дмитрием Московским. Вряд ли он в критический для себя момент пошел бы со всем вой­ском на помощь любому из них и даже своим братьям, оставив столицу и свое великокняжение на милость Кейстуту. Но идея восстания московского люда про­тив своего князя в 1832 году, по-моему, заслуживает самого пристального внимания, которое, надеюсь, ей, в конце концов, все же уделят профессиональные ис­торики. А может быть и нет, так как теперь им в лице Дмитрия Донского придется покуситься не только на героического князя, но и православного святого.

Что ж, поглядим. А мы в коротком перерыве, пока в киноаппарате меняется пленка, заглянем в буфет и, подкрепившись, перейдем к следующему сценарию.

Сценарий четвертый

Следующий сценарий обязан своим рождением академику А. Фоменко, и в силу моды на его Новую хронологию достаточно известен. Поэтому вряд ли есть нужда пересказывать его здесь во всех подроб­ностях. Достаточно обозначить основные моменты.

Сама Новая хронология – это, возможно, отраже­ние нашего ускоряющегося темпа жизни. В бытовой суете, когда по необходимости переделать за день кучу дел счет времени порой идет на минуты, непро­сто отрешиться от привычного ритма и, оглядываясь на далекое прошлое, оперировать веками и тысяче­ Нам, привыкшим к тому, что за день, да что там за день – за час, можно успеть сделать так мно­го, невозможно даже мысленно заполнить прошед­шие тысячелетия тем скудным материалом, что име­ется в распоряжении историков. Интуитивно кажет­ся, что всего содержимого учебника древней истории едва-едва хватит на век-другой. И совершенно непо­нятно, зачем нашим предкам понадобились многие тысячелетия для столь скромных свершений. Дейст­вительно, всю историю мира нетрудно сжать в десят­ки сотни раз, не меняя в учебниках ни одного сло­ва, а всего лишь аккуратно подправив в них даты. По большому счету, этим и занялся Фоменко, а попутно воплотил в своей Новой хронологии давнюю идею вечного календаря.

Вероятно, эта идея родились из удивительной свойственной нашему мироустроению повторяемости всего и всея. Особенно наглядно и доступно она про­является в регулярном чередовании фаз луны и се­зонных изменений. В этом чередовании изощренный человеческий ум усмотрел и более сложные кален­дарные циклы. Например, в юлианском календаре со­отнесение дней недели дням месяцев в точности по­вторяется с периодом 28 лет, а в григорианском пол­ный цикл растягивается аж на четыре столетия. Так же циклично, в вековом масштабе, крутится история в Но­вой хронологии, замыкая витки бесконечной спира­ли событий в нечто наподобие ленты Мебиуса. Из-за этой цикличности в определенных проекциях проис­ходят всякого рода совмещения и наложения. Одно из частных совмещений Новой хронологии напрямую за­трагивает нашу тему и радикально решает проблему взаимоотношений между великим князем Московским Дмитрием Ивановичем и золотоордынским ханом Тох­тамышем. Точнее, она ее вообще устраняет. Дело в том, что укорочение всемирной истории у А. Фоменко по­путно сокращает общее число действующих на ее сце­не персонажей, в результате чего оказывается, в част­ности, что Дмитрий Донской и Тохтамыш – это вообще одно и то же лицо. Из такого неожиданного совмеще­ния проистекают многие удивительные вещи.

Во-первых, в Новой хронологии бедолаге Мамаю не пришлось напрягаться и выдерживать с полуго­дичным перерывом две тяжелейшие битвы: осенью

1380  года на Дону с Дмитрием-Тохтамышем и весной года на Калке с Тохтамышем-Дмитрием. Впрочем, легче ему от этого, по-видимому, не стало. Во-вторых, чтобы в 1382 году Тохтамыш-Дмитрий не сжег Москву Дмитрия-Тохтамыша, то есть свою собственную столи­цу, авторам Новой хронологии пришлось постулиро­вать, что никакой Москвы тогда еще не было, и Кули­ковская битва состоялась как раз в том чистом поле, впоследствии названном Куликовым, где Тохтамыш-Дмитрий в ознаменование победы над Мамаем зало­жил будущую столицу России. В-третьих, князь Дмитрий-Тохтамыш во время Куликовской битвы и наше­ствия на свою собственную несуществующую Москву еще не был московским князем, удирать из Москвы в Кострому не мог, да и не имел в этом нужды, буду­чи ордынским ханом с резиденцией в Костроме. А за­варушка, завершившаяся Мамаевым побоищем, была просто-напросто феодальной разборкой соседских рязанского да литовского, и ханов, костром­ского да крымского, которые в великом историческом предвидении поцапались за пустое место, на котором предстояло возникнуть будущей столице России.

Можно по-разному относиться к этому новохро­нологическому перевертышу истории, но все же по­лезно выслушать наиболее интересные аргументы А. Фоменко. В их числе если не главными по качеству, то, безусловно доминирующими по количеству служат примеры практически полной идентичности топони­мики Куликова поля и старой Москвы. Вот сухой пе­речень наиболее ярких параллелей.

Место битвы – Куликово поле на Дону и истори­ческий район Кулишки в центре Москвы. Если верить Фоменко, эти Кулишки в летописях, в частности Архангелогородском летописце, прямо названы Куличковым полем: «И принесоша икону и сретоша Киприян митрополит со множеством народу, на поле на Куличкове, иде же ныне церкви каменна сто­ит во имя Сретенья Пречистая, месяца августа, в 26 день». По упомянутой церкви Сретенья получила свое имя московская улица Сретенка, начинающая­ся неподалеку от местности, носившей историческое название Кулишки со свойственной московскому го­вору фрикативным размазыванием аффрикаты На этих самых Кулишках-Куличках, у южного выхода мет­ро «Китай-город», и сейчас стоит другая церковь – Всех Святых, – построенная не кем-нибудь, а Дмит­рием Донским и не просто так, а, по преданию, как раз в память павших в Куликовской битве.

Ставка Мамая во время битвы – Красный холм на Куликовом поле, где ныне находится музейно-мемориалыный комплекс Куликовской битвы, и Красный холм в Москве, на том же, что и Кулишки, левом бере­гу Москвы-реки, чуть ниже по течению в районе Та­ганской площади. В наши дни в столице этот топоним сохраняется в названиях Краснохолмской набереж­ной и Краснохолмского моста.

Сборный пункт войск – город Коломна и заго­родная резиденция московских князей и царей Коло­менское, ныне музей-усадьба в черте Москвы. К мо­менту Куликовской битвы Коломенское существовало уже почти полвека и в качестве княжеской резиден­ции вполне могло быть местом сбора войск. Привер­женцы Новой хронологии справедливо обращают внимание на некоторую путаницу в наших летописях, в частности, войска вроде бы собираются в Коломне, но в донской поход отправляются все же из Москвы.

Место смотра собравшемуся войску, который Дмитрий Иванович устроил перед походом на Дон, – Девичье поле в Коломне и одноименное поле в Моск­ве. Московское Девичье поле между Хамовниками и Лужниками давно и плотно застроено, но оно обозна­чено на старых картах, по нему были названы стоя­щий поныне на его бывшем дальнем конце Новодеви­чий монастырь и проходящая вдоль монастыря Ново­девичья набережная.

Последняя перед битвой стоянка Мамая – Кузь­мина Гать и московский район Кузьминки в десяти-двенадцати километрах от Красного холма и не более чем в пятнадцати, то есть на расстоянии одного пеше­го перехода, – от исторических Кулишек.

Отдельно стоит остановиться на Чурове и Михай­лове. В «Задонщине» есть такое странное замечание: ». Ни по Краси­вой Мече на Куликовом поле, ни по рязанской Мече, притоке Оки, таких населенных пунктов нет и никогда не было. Зато по городу Москве вдоль Третьего транс­портного кольца в районе Татарского (!) кладбища протекает река Чура, которую можно считать тезкой Мечи. А.Бычков[5] очень тонко подмечает, что древ­нерусское слово ЧУРА в значении «граница», «межа» точно соответствует древнецерковнославянскому (то есть, книжному, которым пользовались монахи-лето­писцы) МЕ"5А. Слова METiA [мёджя] и МЕЧА [мёчя] и писались и произносились почти одинаково, различа­ясь лишь звонкостью-глухостью аффрикаты, переда­ваемой соответственно зеркально схожими буквами «джервь» (Й) и «червь» (ч). В этом контексте А. Фомен­ко предполагает, что близ места впадения Чуры в Москву-реку, вероятно, было какое-то сельцоот которого остались на современной карте Москвы между улицей Орджоникидзе и Третьим транспорт­ным кольцом семь Правда, про Чуров и в здешних краях ничего не ведомо, но уж коли где-либо существовали городок Чуров или сель­цо Чурово, то где ему еще стоять кроме как на реке Чуре? А тут еще и приток Чуры речка Кровянка. Стран­ное и страшное название, но не для места Куликов­ской битвы. Фоменко справедливо напоминает, что в наших летописях после Куликовской битвы реки не­сколько дней кровью текли. Не от того ли Кровянка?

На самом деле список соответствий названий тульского Куликова поля и московских Куличков у ав­торов Новой хронологии гораздо длиннее приведен­ного здесь и включает достаточно спорные созвучия и явно притянутые за уши весьма условные похоже­сти. Но не будем придираться к авторам Новой хро­нологии. В конце концов, любое созвучие, даже сто­процентное, само по себе не может быть доказатель­ством. Однако у Фоменко для перенесения места Мамаева побоища с Дона на Москву-реку есть и бо­лее серьезные основания, а в споре с адептами сце­нария «Руси защитник» – более сильные козыри.

Главный аргумент всех противников Куликовской битвы в ее классической интерпретации – отсутст­вие осязаемых следов битвы на Куликовом поле у Непрядвы. Несмотря на давние усилия многих поколе­ний профессионалов и любителей, в последнее вре­мя вооруженных современной техникой, вплоть до миноискателей и навигаторов GPS, находки на пред­полагаемом месте битвы обескураживающе ничтож­ны и не превосходят «археологического фона» Муравского шляха, на котором традиция располагает место побоища и по которому веками ходили туда-сюда на рать наши предки и их противники. Особенно стран­но отсутствие на предполагаемом поле битвы мас­совых захоронений, что прямо противоречит утвер­ждениям летописей о громадном войске, тяжелейшей битве, огромных потерях и восьмидневном «стоянии на костях» после победы для похорон погибших. Вот тут-то А. Фоменко и достает из рукава свои козыри, крыть которые профессионалам пока, похоже, нечем.

То, что веками искали российские и советские ар­ на берегах Дона, авторам Новой хронологии с ходу удалось найти... в Москве в районе Крутицкой набережной! О захоронении каких-то участников Ку­ликовской битвы у церкви Рождества Пресвятой Бо­городицы на нынешней территории завода «Динамо» вроде бы было известно с XVIII века. Больше того, в 1870 году в этой церкви было установлено чугунное надгробие Пересвету и Ослябе, но даже чугун не пе­режил революционных бурь начала двадцатого века. Поскольку церковь стоит на Крутицкой набережной, в которую ниже по течению Москвы-реки переходит Краснохолмская набережная, то есть, в непосредст­венной близости от московского Красного холма и, следовательно, места Мамаева побоища по Новой хронологии, авторы последней не поленились лич­но обследовать эту церковь и, пусть случайно, но об­наружили в ней массовое захоронение XIV века. Это дало им основание предположить, что церковь по­строена как коллективная усыпальница непосредст­венно у места Мамаева побоища, произошедшего со­гласно летописям в день Рождества Богородицы, от­чего церковь и получила свое название. На самом деле, как утверждают ортодоксальные историки, она была построена гораздо раньше в монастырском ка­честве, а за год до Куликовской битвы после перено­са монастыря на новое место чуть севернее осталась простой церковью. Однако это не меняет существа дела: в старой, и в новой ипостаси церковь вполне могла быть использована для погребения погибших воинов и получить свое название по дню сражения и славной победы над Мамаем.

«Не успели мы войти на площадку перед церковью, как наше внима­ние привлек огромный дощатый ящик, уже опущенный в свежую могилу и приготовленный к погребению... присутствовавшие при этом церковный староста и рабочие охотно рассказали нам следующее. Оказы­вается, Более того, площадь захоронения возможно даже больше, но вы­яснению этого мешают заводские постройки, плот­но обступившие церковь... еще при постройке заво­да был обнаружен целый слой из костей.

Скелеты неплохо сохранились, что позволило ав­торам открытия выявить две интересные особенности захоронения. Во-первых, массовость погребения под­черкивалась полным беспорядком в расположении скелетов. Тела не укладывали, а сбрасывали в ямы как попало. Во-вторых, отдадим должное наблюдательно­сти Фоменко и Носовского, сохранившиеся у скеле­тов зубы выглядели вполне здоровыми, что в Средне­вековье могло быть только у очень молодых людей. Это хороший аргумент в пользу того, что в ямах хо­ронили не почивших естественной смертью стари­ков, не всех без разбору жертв какой-то эпидемии, а только молодых, чему может быть лишь одно рацио­ объяснение – речь идет о братской могиле в бою воинов. Кроме того, рядом с костями в земле были найдены каменные надгробные плиты без надписей, но одного и того же образца и разме­ра и с одним и тем же рисунком, чрезвычайно напо­минавшим воинский щит. Плит было несколько, но су­щественно меньше, чем скелетов. И ни одного гроба. Следовательно, речь действительно идет об одновре­менном воинском захоронении в нескольких брат­ских могилах, причем захоронении настолько массо­вом, что хоронили без гробов в навал, а могилы отме­чали стереотипными плитами.

По утверждению А. Фоменко и Г. Носовского, ра­нее вызванные на место обнаружения костей архео­логи определили время захоронения XIV веком, то есть примерно временем Куликовской битвы. Однако самим захоронением почему-то не заинтересовались. Равно как никого не интересуют находящиеся там же предполагаемые могилы Пересвета и Осляби. Но это не наша проблема, хотя за державу привычно обид­но. Наша же задача – поискать в сценарии «Костром­ской хан» ответы на поставленные ранее вопросы.

Этот сценарий также полностью снимает вопрос об оголенных московских тылах. В нем золотоордынский хан Тохтамыш-Дмитрий не уводил свои войска на далекий Дон, а встретил неприятеля в своей род­ной орде, на берегу Москвы-реки. И тут уже не столь важно, противостоял ли ему только Мамай или с ним были Олег Рязанский, Ягайло Литовский и кто угодно еще, включая китайского императора. Это детали. Но­вохронологический сценарий и находки у церкви Ро­ждества Пресвятой Богородицы даже могли бы дать хотя бы приблизительную оценку размера войска Дмитрия-Тохтамыша, которое в качестве ордынского действительно могло быть очень большим, но толь­ко при сразу нескольких условиях. Во-первых, архео­логи должны заинтересоваться костями в земле заво­да «Динамо» у церкви Рождества Пресвятой Богоро­дицы и получить к ним доступ. Во-вторых, эта находка действительно должна оказаться массовым захороне­нием рубежа 70-х и 80-х годов XIV века. Как мы пом­ним, Дмитрий Иванович воевал непрерывно, и брат­ские могилы москвичи копали тоже, надо думать, не покладая рук всю вторую половину XIV столетия. Втретьих, скелеты должны достаточно хорошо сохра­ниться, чтобы можно было оценить их общее число.

К сожалению, Новая хронология не проясняет, почему хан Тохтамыш-Дмитрий полез в сечу рядовым нукером. Поступок совершенно не свойствен князьям и тем более невероятен для золотоордынского хана. По-прежнему непонятно, почему Дмитрий-Тохтамыш в русском народе напрочь потерял второе имя, вме­сто которого получил намертво приклеившееся к нему прозвище Донского. Наконец, голова совсем идет кругом от осознания того, что в 1382 году золотоордынский хан в лице Тохтамыша-Дмитрия собствен­ной персоной руководил штурмом несуществующей Москвы и одновременно в лице Дмитрия-Тохтамыша отсиживался в своей стольной Костроме, отрядив для связи с самим собой нижегородских беков.

Чтобы как-то остановить головокружение, глубо­ко вздохнем и нырнем в очередной сценарий.

«ТАЮЩИЙ АЙСБЕРГ»

В высокотемпературной лихорадке ограничен­ной гласности и безграничного плюрализма вся клас­сическая история России словно тает и постепенно растворяется всеобщей критикой всего и всея подоб­но тающим льдам Арктики и Антарктики в нашу эпо­ху глобального потепления. Казавшийся несокруши­мым айсберг классического сценария Куликовской битвы «Руси защитник» буквально разваливается на куски. От него уже откололись глыбы других сценари­ев, о которых речь шла выше, но центральный моно­лит до сих пор пытается сопротивляться глобальному историческому потеплению, цементируемый государ­ственной идеологией, полуофициально признающей день Куликовской битвы всенародным праздником, государственными наградами, среди которых на­бор памятных медалей «Куликовская битва» и орден РПЦ «За служение отечеству» (святых великого князя Дмитрия Донского и преподобного Сергия игумена Радонежского), и, наконец авторитетом православной церкви, хоть и с огромным опозданием, но приняв­шей Дмитрия Донского в сонм благоверных святых. Некогда девственно белоснежные склоны ледяно­го гиганта активно разъедают ручейки талой воды, вследствие чего они теряют былой глянец и, по мере того как льдина айсберга кружится в головоломных водоворотах истории, поворачиваясь к нам то одним, то другим боком, нашему взору предстают самые раз­ные, порой не слишком приглядные картины, набро­санные разводами проступающей на талом льду ве­ковой грязи.

Первый ручеек с тающего айсберга, вроде бы робкий, но предвещавший страшное половодье меж­национального конфликта прожурчал в Татарстане. Российские татары тоже хотят иметь свое славное прошлое и, в частности, ищут его в истории Золотой Орды, стремясь выставить ее исторической и духов­ной предшественницей нынешнего Татарстана. Разве можно отказать им в этом праве? Как ни верти, Казан­ское ханство входило в Орду и стало одним из ее пре­емников. Между тем тонкая материя отношений татар и русских, двух основных национальных и конфессио­нальных составляющих российского народа, отчетли­во затрещала по всем швам при первой же попытке узаконить дату Куликовской битвы в качестве обще­российского праздника. Татары обиделись. Естест­венно, у них не было ни малейшего желания праздно­вать поражение и унижение своих предков или, если хотите, тех, кого они хотят считать своими предками. У российского руководства на сей раз хватило поли­тической мудрости идею всенародного куликовского праздника спустить на тормозах, но дискуссия в об­ществе активно продолжается. В этой дискуссии та­тарская ученая мысль родила для необходимости пе­ресмотреть роль и значение Куликовской битвы в ис­тории России рациональное обоснование, которое кратко, но четко выразил ректор Российского ислам­ского университета Р. Мухаметшин: «». Таким образом, факт битвы не отри­цается, ее географическое место вообще не диску­тируется, но радикально пересматривается истори­ческое место и роль в истории России. Куликовской битве отказывается в чем-либо национально-освобо­дительном и вообще национальном – так, рядовая драчка феодальной междоусобицы. Между прочим, в целом созвучно сценарию «Костромской хан», если не заостряться на географических координатах этого внутриордынского междусобойчика.

Говоря о крупных сражениях Средневековья, нельзя не признать, что российская и советская ис­ториография не может похвастаться объективностью и непредвзятостью оценок их значения. Достаточно вспомнить Окуневское и Кондурчинское сражения. Наверняка большинство читателей о таких слыхом не слыхивали.

Наши летописи настолько обходят молчанием бит­ву на реке Окуневке близ Мозыря, что даже доподлин­но не известен год, когда она состоялась. Западнорус­ские летописи относят ее то ли к 1259-му, то ли к 1270му или 1271-му, то ли к 1275-му или 1276 году. Также точно не ясно, кто возглавлял татар: темник Балаклай или хан Курдан. Ни то, ни другое имя не встречают­ся в других источниках, если не считать Хронику Быховца, в которой титул казанского хана балтавар про­писан как балаклай. Так что достоверными имеющие­ся данные об Окуневском сражении назвать вряд ли можно. Тем не менее, согласно западнорусским лето­писям, на Литву пришло объединенное татарское вой­ско Заволжской, Ногайской, Казанской и Крымской орд. Возможно, здесь мы имеем дело со свойствен­ным нашим летописям преувеличением численности татарских войск, но, если дыма не бывает без огня, то сила на Литву навалилась немалая. К тому же, влади­мирский летописец, вскользь упоминая какой-то ор­дынский поход примерно того же времени на Литву, вроде бы включает в татарское войско неких «русских князей», из чего можно предположить, что в похо­де принимали участие, добровольно или по принуж­дению, войска Владимиро-Суздальского княжества. Этой силе Литва противопоставила свое объединен­ное войско, в котором под общим командованием Новогрудского князя Тройняты Скиримонтовича собра­лись князья Карачевский и Черниговский, Туровский и Стародубский, Киевский и Друцкий, Луцкий и Во­лынский. Вряд ли Окуневскую битву можно назвать, как это делает Е. Макаровский[6], битвой народов – на­родов как таковых в ней принимало участие раз-два и обчелся, зато перечислено несколько орд и, самое главное, много русских княжеств с обеих сторон ордынско-литовского пограничья. Так что, судя по имею­щимся данным, это была крупная битва, возможно не уступавшая по масштабу той же Куликовской по сце­нарию «Руси защитник», но, в отличие от нее, дейст­вительно освободившая от татарского ига значитель­ную часть тогдашнего Великого княжества Литовского и прежней Киевской Руси, территориально соответст­вующую нынешней юго-восточной Беларуси.

Сражение 18 июня 1391 года на реке Кондурче в нынешней Самарской области между Мавераннахром и Золотой Ордой или, в персонифицированном виде, между Тамерланом и Тохтамышем, вне сомнений было одним из величайших сражений своего време­ни. Эта трехдневная битва, в которой, по некоторым оценкам, с обеих сторон принимало участие до четы­рехсот тысяч человек, вроде бы не должно было ос­таться незамеченным в северо-восточной Руси, кото­рая фактически входила в Золотую Орду, тоже, весьма вероятно, принимала участие в битве на стороне Тох­тамыша и, соответственно, была в числе потерпевших там сокрушительное поражение. Однако ни наши ле­тописи, ни российская историография внимания это­му событию не уделили. Может быть, именно вследст­вие поражения, а может быть, из-за того, что на самом деле никак эти сражение и поражение не отразились на Руси. Просто в очередной раз сгинули на чужбине непонятно за что русские ратники, а в Золотой Орде сменился вполне рядовые события. В боль­шей степени сражение на Кондурче затронуло, как ни странно, Великое княжество Литовское, куда Тох­тамыш бежал после череды поражений, последовав­ших за кондурчинским, и тем самым втянул его в вой­ну с Ордой Едигея и Тимур-Кутлуга. Эта война, как мы знаем, закончилась для Литвы форменной катастро­фой на Ворскле.

Предание гласности этих двух и других так же за­молчанных нашей историографией сражений неиз­бежно принизило бы Куликовскую битву. Однако не­когда огромный куликовский айсберг продолжает ус­пешно таять и вдали от вод Окуневки и Кондурчи.

Представление учеными Татарстана Мамаева по­боища как локальной феодальной разборки по-сво­ему развили два профессиональных российских ар­хеолога: начальник Верхне-Донской археологиче­ской экспедиции Государственного исторического музея М. Гоняный и руководитель Военно-историче­ского отряда этой экспедиции, непосредственно про­водивший изыскания на Куликовом поле, О.Двуреченский. По их сценарию, оба участвовавших в Кули­ковской битве войска были конными и относительно небольшими. В московском войске – никакого на­родного ополчения, только воины-профессионалы: княжьи служилые люди и какие-то «городовые пол­ки». Авторы обосновывают свой сценарий скоростью движения московского войска от Коломны до Кули­кова поля. По их мнению, за 24 дня марша (с 15 ав­густа по 8 сентября) пешком или на повозке сложно преодолеть такое расстояние. Наверное, у археоло­гов какая-то своя арифметика, которая с общечело­веческой явно не в ладах. На самом деле московское войско прошло, согласно одним источникам, прибли­зительно полтысячи километров (от Москвы до Кули­кова поля) за 24 дня, а по другим – порядка 200 ки­лометров (от устья Лопасни до Дона) за 11 дней, что в обоих случаях дает средний дневной переход около двадцати километров. Реально пешком в день мож­но проходить в полтора-два раза больше. Как видим, темп марша – отнюдь не галоп, он вполне пешеход­ный и еще оставляет пехоте достаточно времени на привалы и отдых. Так что войско Дмитрия Донского не было обязано следовать сомнительной арифмети­ке Гоняного с Двуреченским и вполне могло включать пеших ополченцев. Точно так же пехота, в том числе и генуэзская, вполне могла входить в состав Мамаева войска, ведь его сугубо конный характер доказывает­ся по той же археологической арифметике и, самое поразительное, на основании... все той же скорости движения войска! Дальше больше. Если на коней оба войска были дружно посажены хоть с каким-то, пусть липовым, основанием, то их числен­ность – от пяти до десяти тысяч как с той, так и с другой стороны – М. Гоняный и О. Двуреченский на­зывают откровенно с потолка, но зато вполне в рус­ле концепции о типичной феодальной разборке ме­стного значения с типовым для того времени числом ее участников. На том же потолке их, не стесняемое классическим сценарием воображение, рисует карти­ну боя: « Эдакая картинка рыцарского турни­ра, словно вышедшая из-под пера В. Скотта. Не хва­тает только трибун со зрителями и прекрасной леди Ровены, чей поцелуй стал бы наградой победителю и лучшим бальзамом на раны. К этому остается только добавить предположение, что такой сценарий родил­ся у археологов Куликова поля как прямое следствие бесплодности их многолетних личных усилий по по­иску на нем ощутимых следов великого побоища.

Вот так громада куликовского айсберга со стоты­сячными ратями истаяла у М. Гоняного и О. Двуреченского до небольшой льдины-ристалища, дрейфующей в сильно потеплевших водах альтернативной исто­рии с решившими потешиться конными дружинами и экипажем Военно-исторического отряда Верхне-Донской археологической экспедиции в качестве зрите­лей. Этот небольшой оставшийся на льдине экипаж под гордо реющим российским триколором из по­следних сил защищает останки некогда великой свя­тыни: При всем уважении к археологии и со­страдании к дрейфующим на тающих льдинах архео­логам, откровенного вранья мы им не простим – еще как зависят!

Неужели Гоняный с Двуреченским будут всерь­ез утверждать, что какие-то акыны, авторы «Сказа­ний о Тимуре» и непонятно каким образом забред­шие на Дон сербы были очевидцами побоища? А ес­ли не были, то какова цена всех этих «следов далеких от России памятников культуры»? Да грош им цена в базарный день. Весьма показательный пример «прав­дивости перекрестной ссылки» дает хроника Дитмара Любекского, не акына, заметим себе, не бродячего серба, а «профессионального историка» своего вре­мени-монаха-хрониста, практически современника Куликовской битвы. В своей хронике он пишет:

На Синюхе (Синей Воде) в 1362 году великий князь Литовский Ольгерд разбил объединенное войско за­падных ордынских улусов. То есть сражение име­ло место между литовцами и ордынцами. Спрашива­ется, как могли русские победить в битве, в которой не участвовали? Как могли быть литовцы позваны на помощь татарам, если именно они и воевали против этих самых татар? Численность войск каждой из сто­рон в той битве, по современным оценкам, не превы­шала двадцати пяти тысяч человек. Откуда взялись четыре сотни тысяч убитых? Очевидно, что Дитмар «слышал звон, не зная где он» и в своей хронике сме­шал и свалил в кучу битву на реке Синюхе и Куликов­скую, причем, по крайней мере, в отношении послед­ней, вне всякого сомнения, пользовался московскими летописными данными, откуда и сотни тысяч побитого народу, и призванные на помощь татарам литовцы, и ограбление ими русских обозов. Ничего удивительно­го в этом нет. Судя по количеству дошедших до наших дней письменных материалов о Куликовской битве, они в древности были весьма многочисленны и попу­лярны. Их копировали отечественные летописцы, пе­реписывали иностранные хронисты, пересказывали сказители и перепевали акыны. Многие из них были творческими личностями и вносили свой авторский вклад самого разного свойства в устные и письмен­ные предания. Но никого из них на Куликовом поле, конечно же, не было, а единственным источником их вдохновения были все те же наши летописи.

Двуреченский, безусловно, вправе оставить скользкую и действительно любимую «псевдоистори­ками» тему реальности Куликовской битвы без своих комментариев. Особенно если возразить «псевдоис­торикам» попросту нечего. Самым лучшим подтвер­ждением реальности Мамаева побоища именно на Куликовом поле были бы археологические находки, однозначно подтверждающие факт сражения, в пер­вую очередь братские могилы. Но именно этим ар­хеологи, включая копающихся как раз на этом самом поле Гоняного с Двуреченским, похвастаться не мо­гут. Титанические усилия профессионалов и энтузиа­стов-любителей дали пока что более чем скромный улов. Гора упорно раз за разом рождает мышей. Вот и в 2009 году археологическая экспедиция Государст­венного музея-заповедника «Куликово поле» на четы­рех гектарах исследованной мемориальной террито­рии нашла только 18 предметов снаряжения и воору­жения, отнесенные к XIV—XVII векам. Сколько из них приходится на время Куликовской битвы и какая их часть могла бы быть как-то с ней связана, скромно не уточняется.

Отдадим должное сценарию «Тающий айсберг» – он снимает почти все нелицеприятные вопросы, на ко­торые был бессилен ответить классический сценарий. Пусть численность московского войска взята с потол­ка, но она вполне реальна для Московского княжест­ва того времени. Уход небольшой конной дружины к черту на кулички, то бишь Куликово поле, не оголял тылы и радикально не снижал боеспособность остав­шихся защитников городов. В маневренном конном бою управление большими массами войск весьма за­труднительно, поэтому Мамаю не нужны были ника­кие союзники, он их и не ждал. В такой «турнирной» схватке стратегия и тактика не играют особой роли, и Дмитрий Иванович вполне мог принять в ней лич­ное участие, не теряя общего оперативного руково­дства боем. Потеряв судьбоносность, эта локальная битва перестала оказывать влияние на историю, а, пе­рестав влиять на дальнейшие события, в свою оче­редь, потеряла связь с разорением Москвы Тохтамышем. Два разделенные двумя годами локальных собы­тия оказываются просто никак не связанными между собой. По-прежнему непонятна только одна мелочь: чем Дмитрий Иванович заслужил почетное прозва­ние Донского?

Очевидное достоинство сценария «Тающий айс­берг» не столько исторического, сколько политиче­ского свойства. Он устраняет предмет взрывоопасного спора между двумя основными народами и конфессия­ми России. Единственный же недостаток – это, по су­ществу, упразднение Куликовской битвы как великого подвига русского народа и основания для присвоения московскому князю почетного прозвища.

Пустячок?

В последнее время тающая льдина былого айс­берга сценария «Руси защитник» неожиданно напе­рекор естественному течению времени начала дрейф в прошлое. Для начала российский историк А. Жура­вель[7] передвинул Куликовскую битву с традиционно ей приписанного 1380-го на 1379 год и привел для та­кой передвижки сразу пять аргументов.

Во-первых, несвойственная ордынским правите­лям двухгодичная задержка с реакцией на вожский разгром 1378 года. По сложившейся в Орде практи­ке Мамай должен был бы наказать Москву немедлен­но в том же, в крайнем случае, следующем, то есть 1379 году. Вместо этого он осенью 1378 года огра­ничился разорением рязанских земель, а отмщение главному врагу, Дмитрию Московскому, почему-то от­ложил еще на два года. Во-вторых, хронометраж обме­на посольствами между восшедшим на престол Тохта­мышем и Дмитрием Ивановичем. Анализ Журавелем наших летописей дает не двух, а трехлетний интер­вал между Мамаевым побоищем и разорением Мо­сквы Тохтамышем 1382 года. Обратный отсчет вновь приводит к 1379 году. В-третьих, гибель Мамая, по ор­дынским источникам, где-то весной-летом 1380 года. По золотоордынской хронологии, Тохтамыш разбил Мамая весной 1380 года, тот после поражения бе­жал в Феодосию и был там убит. Следовательно, если Дмитрий Донской бился с Мамаем в начале осени, а именно на день Рождества Богородицы, как утвер­ждают наши летописи, то он успевал это сделать не позже 1379 года. В-четвертых, освящение церкви Ус­пения Богородицы на реке Дубенке Сергием Радо­нежским 1 декабря 1379 года. Согласно летописям, эту церковь Дмитрий Донской заложил во исполне­ние обета после победы в Куликовской битве. Таким образом, либо, по общепринятой хронологии, Сергий освятил ее за год до закладки, либо, по единственно разумному объяснению, Мамаево побоище и заклад­ка церкви состоялись в 1379 году. Наконец, в-пятых, датировки в «Сказании о Мамаевом побоище» этого самого побоища. В разных списках «Сказания» встре­чаются годы и 1380-й, и 1379-й. Еще больший разброс наблюдается в днях недели. В разных источниках бит­ва происходит в среду, пятницу, субботу и воскресе­нье. Такая же неразбериха и с другими промежуточ­ными датами: сбором и смотром войск в Коломне, вы­ходом в поход, переправой через Оку.

В связи с этими нестыковками А. Журавель при­водит примеры других неверных датировок в на­ших летописях и объясняет их тем, что они были про­ставлены задним числом по прошествии многих лет и получены пересчетом с помощью специально со­ставлявшихся для этого таблиц. [8] Однако даже табли­цы не избавляли летописцев от ошибок. В отношении же конкретно Куликовской битвы Журавель идет еще дальше и предполагает, что «Сказание о Мамаевом побоиице» специально вводит нас в заблуждение в уго­ду православной церкви и ее тогдашнего предстояте­ля митрополита Киприана. Дело в том, что некоторые редакции относительно поздно написанного «Сказа­ния» представляют Киприана вдохновителем похода и духовным наставником Дмитрия Донского. Но на са­мом деле по причинам, к которым нам еще придется вернуться, Киприана в Москве в 1379 году вообще не было, появился он там не ранее весны 1380 года. По­этому авторы «Сказания», чтобы ввести митрополита Киприана в число действующих лиц, вынужденно пе­ренесли Куликовскую битву, реально состоявшуюся осенью 1379 года, на следующий год и задним числом скорректировали дни недели, не учтя небольшой ню­анс – високосность 1380 года, – из-за чего и возник­ли многочисленные ошибки с днями недели.

Что ж, может быть, А. Журавель и прав. Но, по большому счету, так ли уж важно, состоялась ли Ку­ликовская битва осенью 1380 года или годом рань­ше? В большинстве случаев для истории и нас, гля­дящих на исторические события с расстояния в не­сколько веков, не столь принципиален сдвиг того или иного события на год-другой вперед или назад. Одна­ко последствия оказались совсем другими и далеко не безобидными, когда наша тающая льдина, набрав ход, продрейфовала навстречу течению времени еще один годик и ненароком заплыла в год 1378-й.

А. Петров, ученый секретарь Отделения истори­ко-филологических наук РАН, как-то мимоходом за­метил[9]: с...На это скромное замечание, которому, вероятно, сам автор не придавал особого значения, неожидан­но последовало развернутое «возражение» писателя Н. Бурланкова[10], суть которого сводилась к тому, что никакой ошибки летописец не допускал, потому что никакой Куликовской битвы вообще не было, а было именно и только побоище на Воже 1378 года, собы­тия которого оказались позже перенесены на выду­манную Куликовскую битву. Разумеется, такое «возра­жение» секретарь отделения РАН не мог оставить без внимания[11], назвав его «историографическим абсур­дом». Но при всей резкости высказываний и автори­тете их автора, никаких содержательных возражений Бурланкову А. Петров так и не привел. И этот факт за­ставляет нас более внимательно присмотреться и к сценарию Н. Бурланкова, и к самой Вожской битве.

Битва на Воже 11 августа 1378 года стала едва ли не первой реальной крупной победой набиравшей силы Москвы в полевом сражении с ордынцами. Зна­чение этой победы трудно переоценить. Во-первых, она показала, что татар можно бить в открытом бою. Во-вторых, она обозначила лидера сопротивления Орде среди северо-восточных русских княжеств и их князей. Наконец, в-третьих, она значительно укрепи­ла не только личный авторитет Дмитрия Московского в княжеской среде, но и его позиции в отношениях с клерикальными кругами тогдашней Руси. Последнее, вероятно, требует пояснений.

После смерти митрополита Алексия в феврале 1378 года Дмитрий Иванович пожелал поставить но­вым предстоятелем Русской православной церкви верного ему человека, своего духовника архимандри­та Михаила, и не признал назначенного из Константи­нополя митрополитом болгарина Киприана, причем до такой степени, что летом 1378 года не пустил его во Владимир и Москву. Киприан, однако, опрометчи­во решил настоять на своих законных правах и, по­надеявшись на митрополичий иммунитет, отправил­ся-таки в логово врага, но на подъезде к Москве был пойман и совсем не деликатно выдворен обратно в Киев. Злые языки поговаривали, что при этом сущест­венно пострадали и сам митрополит, и находившаяся при нем митрополичья казна. Возмущенный Киприан по всей форме предал Дмитрия Московского анафеме и отлучил от церкви. Отлучением противостояние не закончилось, и неприглядная война за митрополичью кафедру продолжалась как на Руси, так и в Константи­нополе, прихватив заодно и Литву, фактическим ми­трополитом которой стал Киприан. В эту борьбу ока­зался косвенно вовлеченным Сергий Радонежский. Игумен Троицкого монастыря сначала продвигал на освободившееся со смертью Алексия место митропо­лита свою креатуру – суздальского епископа Диони­сия – и категорически отказался поддержать проте­же Дмитрия Ивановича. Позже в конфликте Дмитрия с Киприаном он, верный церковной иерархии и под­чиняясь решению Константинополя, встал на сторо­ну последнего, что привело к окончательному раз­рыву отношений Сергия с московским князем. Таким образом, Дмитрий Иванович вышел на Вожскую битву, будучи проклятым русским митрополитом и нахо­дясь в ссоре с Троицким игуменом. Разумеется, при таком положении дел вряд ли могла идти речь о ка­ком-то духовном напутствии и благословении на бит­ву отлученного от церкви князя, тем более лично Киприаном или Сергием Радонежским. Своей сокруши­тельной победой на Воже Дмитрий, помимо прочего, как будто доказал Киприану и Сергию свою правоту «Божьим судом». И это подействовало! Киприан снял анафему с Дмитрия, был допущен в Москву и вел себя тише воды, ниже травы вплоть до нашествия Тохта­мыша, а Сергий Радонежский, как ни в чем не бывало, освящал заложенные великим князем церкви и кре­стил его детей.

Н. Бурланков обращает внимание, что битва на Воже достаточно полно отражена в наших летописях, написанных по горячим следам, вполне соответствен­но своему значению и последствиям. Однако, удиви­тельное дело, спустя несколько лет летописцы о ней как будто напрочь забывают. Вплоть до того, что сре­ди многочисленных произведений, посвященных Ма­маеву побоищу, его предтеча и своего рода «репети­ция» – побоище на Вожже – упоминается единствен­но в Краткой летописной повести, да и то мельком! По мнению Бурланкова, это происходит потому, что обе битвы сливаются воедино и постепенно выдуман­ная Куликовская битва замещает в отечественной ис­тории реальную Вожскую, разрастаясь в масштабе и значении по мере мифологизации.

Весьма действенным аргументом в пользу того, что никакой Куликовской битвы не было и что она – некий дубликат битвы на Воже, выступает все та же хронология событий по арабским хроникам, соглас­но которой Тохтамыш побеждает Мамая и захватыва­ет его улус весной 1380 года, после чего следы Мамая теряются где-то в Феодосии, и он физически не мо­жет воевать с Дмитрием Донским осенью того же го­да. Как мы помним, по этой причине А. Журавель уже сдвинул Куликовскую битву на год назад, и Бурланкову осталось лишь слегка подтолкнуть тающую льдину в том же направлении.

Другой весомый аргумент – пресловутое отсут­ствие ощутимых следов побоища на Куликовом поле, несмотря на давние и старательные археологические и любительские изыскания. Пытаясь спасти Куликов­скую битву, пусть и в неком деградированном виде локальной феодальной стычки, археологи, в частно­сти уже знакомые нам М. Гоняный с О. Двуреченским, объясняют отсутствие существенных находок на Кули­ковом поле дороговизной в те времена вооружения, особенно железного, которое победители не броса­ли на поле боя, а тщательно собирали и уносили с собой. Пусть так, но трупы-то не уносили! Не говоря уже о том, что это физически невозможно и никогда не практиковалось, традиция прямо говорит о много­дневном стоянии «на костях» для похорон павших. Но на Куликовом поле нет не только железа, но и костей. В то же время массовое захоронение примерно того же времени, как мы помним, есть в Москве у церкви Рождества Пресвятой Богородицы. Даже если А. Фо­менко неправ и это останки участников не Куликов­ской битвы, а каких-то других сражений, может быть защитников Москвы от Ольгерда или Тохтамыша, все равно наличествующая братская могила XIV века – реальное свидетельство какого-то большого сраже­ния того времени. Жаль только, мы не знаем какого. Зато мы знаем, свидетельством какой битвы должны были бы быть массовые захоронения на Куликовом поле. Беда только, что их там нет как нет.

Конечно, можно надеяться, что археологам про­сто не везло, и братские могилы когда-нибудь будут найдены чуть ли не под Красным холмом рядом с ме­мориалом Куликовской битвы. Что ж, тогда придется вернуться к этой теме, а пока археологам не улыбну­лось их копательское счастье, сценарий Бурланкова вполне имеет право на рассмотрение наравне с дру­гими. Тем более, что в его пользу говорят отнюдь не только ордынские хроники и отсутствие братской мо­гилы на берегах Непрядвы. Н. Бурланков приводит не такой уж короткий перечень других аргументов в обоснование своей версии.

За всю долгую историю противостояния Москвы с Ордой, и до и после Куликовской битвы, московские владыки, если отваживались защищать свой город, встречали ордынцев только и исключительно на Оке. Даже окончательное, действительно положившее ко­нец татаро-монгольскому игу «стояние на Угре» це­лым веком позже Куликовской битвы не выпадает из этого правила. Единственное уникальное исключе­ние – авантюрный поход Дмитрия Донского на Дон, в котором, как мы уже видели, все участники, следуя сценарию «Руси защитник», ведут себя страннейшим образом, порождая те самые вопросы, дать ответы на которые классический сценарий оказался неспосо­бен. К ним Бурланков добавляет еще одно справедли­вое наблюдение. В 1380 году не только Дмитрий Ива­нович идет в Дикое поле со всеми силами, бросив на произвол судьбы свою беззащитную перед Олегом и Ягайлом вотчину, но и Мамай тоже надолго уводит все свое войско далеко на север, более чем опромет­чиво оставив в своем лишенном защиты тылу Тохта­мыша, уже захватившего Сарай и готовящегося к на­падению на крымскую резиденцию Мамая.

Далее, ни в одном документе нет описания пути московского войска к Дону, хотя путь неблизкий, а сам поход, как уже отмечалось выше, уникален в истории противостояния с Ордой. Единственный упоминае­мый в «Сказании о Мамаевом побоище» промежуточ­ный пункт – какой-то никому не ведомый Березуй, на котором происходит встреча Дмитрия Ивановича с братьями Ольгердовичами.

Зато в противовес Дмитрию есть кое-какие наме­ки на путь к Куликову полю Мамая, и путь этот весь­ма странен. Вместо того, чтобы просто придти к сво­ему союзнику Олегу Рязанскому и, дождавшись дру­гого союзника, Ягайла Литовского, совместно ударить на Москву, Мамай долго шатается вдоль Воронежа на донском левобережье, потом уходит на верхний Дон, зачем-то переправляется через него и, плюнув на со­юзников, в одиночку вступает в бой с московским войском на правом донском берегу.

С реками в источниках о Куликовской битве есть головоломная обойденная молчанием в классиче­ском сценарии путаница. С одной стороны, Мамай до­говаривается о встрече с союзниками на Оке в конце августа, с другой – ждет Ягайла на Дону в сентябре, но в итоге не встречается ни с Олегом, ни с Ягайлом ни на Оке, ни на Дону. Непрерывно путаются Москва-река, Ока и Дон в плачах жен и вдов московских вое­вод в «Задонщине». Наконец, река, на берегах кото­рой произошла сеча, в какой-то летописи, причем из самых подробных, называется не Непрядвой, а вро­де бы Направдой. Похоже, что в самых ранних дошед­ших до нас летописных материалах она и вовсе зовет­ся Непрой, то есть Днепром. Ко всему этому добавля­ется поразительное совпадение: в непосредственной близости к полям обеих битв, Куликовской и Вожской, протекают реки с одинаковым названием Меча. Не лучше ситуация и с городами. На Дону нет помянутых в «Задонщине» городов Чурова и Михайлова, между которыми, согласно «Задонщине», появился Мамай, зато города Щуров и Михайлов имелись на Рязанщине, причем первый из них стоял непосредственно на Оке напротив Коломны, а место Вожской битвы нахо­дится как раз посередке между ними.

Перечни погибших в. широко известной Кули­ковской битве сильно разнятся в разных источниках. Весьма вероятно, что они формировались намного позже по мере внесения в них имен родоначальников, действительных или чаще мифических, фамилий «но­вых московских», вылезших «из грязи в князи» и спеш­но стряпавших свои якобы древние родословия. По­скольку про битву на Воже летописи быстро забыли, в летописное сообщение о ней фиктивные имена якобы погибших никто не добавлял. В результате в нем оста­лось только два имени, причем один из двух, помяну­тых как павшие на Воже – Дмитрий Монастырев, – умудрился повторно погибнуть на Куликовом поле.

В известных источниках о Куликовской битве со временем трансформируется роль рязанцев и их ве­ликого князя Олега. В более ранней «Задонщине» Олег Рязанский предупреждает Дмитрия Московско­го о нашествии Мамая, а в число потерь на поле боя включены семьдесят рязанских бояр. То есть рязанцы явно на стороне Москвы и вносят самый весомый вклад в победу. В более поздней Летописной повести и, особенно в «Сказании о Мамаевом побоище» Олег Рязанский становится союзником Мамая и, тем самым, врагом московского князя, но в большинстве списков «Сказания» тем не менее сохраняется эпизод с Олеговым предупреждением Дмитрию о нашествии Мамая. Такая трансформация роли Олега и рязанцев вкупе с их необъяснимым поведением во время событий на Куликовом поле вполне объясняется, если принять, что речь изначально шла о битве на Воже, в которой Олег Рязанский соблюдал доброжелательный нейтра­литет, а прончане, то есть «не олеговы» рязанцы, и во­все были союзниками Дмитрия. Лишь впоследствии, когда, с одной стороны, выдумывалась Куликовская битва, а с другой, в который раз обострилась борьба между Москвой и Рязанью вплоть до военных столк­новений, Олег Рязанский у летописцев «переметнул­ся» на сторону Мамая. Но все же как-то не до конца.

«Мамай (или тот же Бегич) разоряет Нижний Новгород. Воевода Бегич с сильным войском... идет берегом Оки на Москву... Олег оповещает Дмитрия об угрозе и просит помо­щи. Дмитрий... встречается с Сергием, и тот благо­словляет его на войну с татарами».

Небольшая ремарка. Непонятно упорное стрем­ление Бурланкова сохранить благословение Сергия «Дмит­рий собрал войско на Коломне и двинулся навстречу татарам по левому берегу Оки. Недалеко от впаде­ния Вожи в Оку... Дмитрия настигает вестник Оле­га, и князь созывает совет. Одни советуют остать­ся на этом берегу, ибо, если переправиться, то Ока отрежет войско от родной земли, и, вздумай тата­ры обойти их, они не успеют на помощь своим горо­дам. От Сергия прибывают посланники, нагнав князя на этом берегу Оки (может быть, Пересеет и Осля­бя. Впрочем, рассказ о послах мог быть и позднейшей вставкой). Дмитрий решает положиться на волю Бо­жью и переправиться, поскольку в этом случае они смогут навязать татарам сражение, а, останься они на левом берегу, татары могли обойти их или вовсе уйти и вернуться через некоторое время. Кроме того, правый берег Оки крутой, и, если татары его займут, они будут в лучшем положении. Войско переправля­ется. Бегич, возможно, направлявшийся к этому же месту на броды, получает донесение о переправе рус­ских. Перед ним выбор. Он может идти к Коломне или Лопасне, но тогда он рискует подвергнуться тыло­вому удару. Он решает принять бой. Русские строят полки на берегу Вожи, возле впадения в нее реки Мечи, примыкая к Воже левым крылом (или в небольшом от­далении), ниже по течению Вожи ставится засадный (иногда его называют сторожевым) полк – на слу­чай, если татары подойдут не с той стороны, от­куда их ждут. Татары появляются на правом берегу Мечи, более высоком. Русские находятся в отдалении, чтобы татарские стрелы не долетали. Наконец, та­тары переправляются, и начинается бой; после дол­гой битвы вступают свежие силы русских, и татары бегут, опрокинутые в речку Мечу. («Духу южну потянувшу сзади нам» – на Куликовском поле на Дону юж­ный ветер в спину Засадному полку потянуть никак не мог. Но если развернуть карту на 90 градусов, как и должно быть в битве на Воже, то все становится на свои места.) Войско славит Богородицу и всех святых; собирает погибших и торжественно возвращается в Москву; их встречают, как древних героев».

К аргументам Н. Бурланкова позволю себе доба­вить еще одно соображение, тоже наводящее на раз­мышление. Удивительно, что судьбоносная для Руси битва случилась точно на день Рождества Богороди­цы (8 сентября по старому стилю) – один из глав­ных православных праздников. Такое совпадение по­дозрительно само по себе. Но сомнения многократно усиливаются вторым столь же удивительным совпаде­нием. Получив известие о приближении Мамая, Дмит­рий Иванович назначает сбор войск на Успение Бого­родицы (15 августа по старому стилю). Таким образом, вся кампания проходит точно между двумя двунаде­сятыми православными праздниками, связанными с рождением и кончиной Божьей Матери – издревле заступницы Руси и избавительницы от всяческих на­шествий. Традиция обращения к заступничеству Бо­городицы при приближении врага ведет свое начало еще из Византии, где для защиты стен Константинопо­ля их обходили с Влахернской иконой Божьей Мате­ри. В Москве эта традиция нашла яркое выражение как раз в конце XIV века, когда сын Донского Василий Дмитриевич перенес в Москву Владимирскую икону Божьей Матери для защиты города от Тамерлана. За­метим, что как раз в это время начали формировать­ся известные нам письменные источники о Куликов­ской битве.

Отдельная проблема, даже целый пласт проблем, с широко известным благословением на битву Сер­гия Радонежского и участием в подготовке к ней ми­трополита Киприана. Роль Сергия тоже меняется по мере формирования окончательной версии «Сказа­ния о Мамаевом побоище». Вообще не упомянутый в «Задонщине», в Летописной повести он посылает гра­моту со своим благословением вдогонку московскому войску, а в «Сказании» уже лично благословляет Дмит­рия на ратный подвиг и даже отдает ему двух своих монахов. Здесь тоже наглядно проступает процесс формирования мифа, как и в случае с митрополитом Киприаном. С учетом того, что пребывание Киприана осенью 1380 года в Москве весьма спорно, а на Сер­гия московский князь имел большой зуб, скорее всего оба церковных иерарха были приобщены московски­ми летописцами к делу задним числом, с одной сторо­ны в обоснование благоверности Дмитрия Донского, а с другой – во славу Православной церкви.

В общем, как-то получается, что от некогда ог­ромного и блистающего священной белизной, а ныне окончательно растаявшего монолита айсберга «Руси защитник» остается одно мокрое место. Зато это мок­рое место радикально снимает все вопросы, оказав­шиеся не по зубам сценарию «Руси защитник». Не был, не ходил, не участвовал. На нет и суда нет. Даже не решаемая другими сценариями проблема прозва­ния Дмитрия Донским тут решается в новой плоско­сти восприятия. Современники Дмитрия Ивановича даже не подозревали, что великий князь Московский и Владимирский был еще и Донским. Но после того как монах Кирилло-Белозерского монастыря Евфросин, известный своим «творческим» переписыванием летописей, поименовал Куликовскую битву «Задонщиной», последующим летописцам-соавторам Кули­ковского мифа прозвать Донским ее главное дейст­вующее лицо, что называется, сам Бог велел. Но доду­мались до этого, судя по всему, только в XVI веке.

АВАНСЦЕНА

Большинство из нас, простых смертных, по про­стоте душевной полагают, что в далеком нашем про­шлом все было и происходило именно так или хотя бы в основном так, как изложено в учебниках исто­рии. На самом деле это, мягко говоря, не совсем так, а зачастую и вовсе не так.

Что было, то было. Но история-это не то, что было и как было, а о том, что и как было. Или иногда вообще о том, что вроде бы было, а на деле вовсе и не было или было вовсе не так. Эти представления и выдумки фор­мируются учебниками в школе и художественной ли­тературой после школы или вместо школы. Лишь не­многие, профессионально занявшиеся историей, до­бираются до специальной литературы. Но даже из них не все утруждают себя копанием в первоисточ­никах. Их можно понять. Читать, например, наши ле­тописи -занятие донельзя занудное и, как правило, малоинформативное. А чтобы ознакомиться со ста­ринными подлинниками из Халифата или Поднебес­ной, вообще надо сначала выучить древние арабский и китайский языки. Зато те немногие упорные и пре­данные, кто сумел заставить себя выучить, посидеть и проштудировать, стали некими монополистами в пра­ве на их интерпретацию и, тем самым, создание сво­ей оригинальной истории, чтобы потом вольно или невольно навязать ее читателям в своих ученых тру­дах. Таких упорных действительно немного. Извест­ных российских «первоисториков» можно пересчи­тать по пальцам одной руки: В.Татищев, Н. Карамзин, Н. Костомаров, С. Соловьев, В. Ключевский. В крайнем случае, можно задействовать вторую руку, тогда паль­цев точно хватит. Именно труды этой пятерки-десятки читают профессионалы, ленящиеся копаться в перво­источниках, но пишущие популярные учебники исто­рии и исторические статьи энциклопедий. Что же, та­ким образом, мы имеем на самом деле?

Пусть некий монах-летописец внес в свою лето­пись текст, описывающий какое-то событие. Безвы­лазно живя в своей келье, он не был его очевидцем. Запись, как правило, делалась понаслышке, пройдя через третьи-пятые руки, обычно спустя многие ме­сяцы, а то и годы после события. В результате в лето­писи появился некоторый оригинальный текст от­разивший Таким образом, уже текстэто где-то когда-то произошедшего события с учетом, как не­полного знания, так и его монашеского статуса, а не­редко и личных симпатий и антипатий. Веками мно­жество монахов-переписчиков копировали текствнося (или непонимание!) перепи­сываемого, давая ему свою интерпретацию, свойст­венную их времени и нравам, и просто делая ошибки, в результате чего через века до нас дошли уже другие тексты в копиях {К,}...^}. Далее один из текстов попался на глаза какому-ни­будь неленивому ученому-историку, имевшему терпе­ние поломать голову и умение расшифровывать на­писанные архаичным корявым языком и плохо сохра­нившиеся письмена. Этот неленивый ученый что-то понял, что-то непонятое додумал сам, все вместе пе­реосмыслил по-своему, после чего вписал в свою «Ис­торию» уже некий текст своим языком и со описываемого. Если текстов и их ис­следователей было более одного, то соответственно появилось несколько авторских изложений, несколь­ко разных интерпретаций Затем наступила очередь составителя учебника. Он прочел и сравнил эти несколько разнящиеся интерпретации {И^.ЛИ^ и либо выбирал одну наиболее ему лично понравив­шуюся, либо, что тоже бывает, так как в этом вроде бы и заключается его «научная работа», скомпилировал из них свою свой текст А теперь спрашивается: что общего у текста с начальным текстом Понятно, что во многих слу­чаях ничего или очень мало, не говоря уже об адек­ватности текста собственно описанному в нем со­бытию древности.

Предположение касательно изначальных ошибок летописцев, конечно, умозрительно, но, думаю, мало кто усомнится в том, что во времена, когда не толь­ко мобильных телефонов, но и обычной почты еще не было, оперативно получать полную и достоверную информацию было невозможно, особенно монастыр­ским затворникам. Достаточно очевидно и то, что вся информация воспринималась и усваивалась монаха­ми через фильтры православия, действующих мона­стырских уставов и книжных традиций. Поэтому сто­ит ли удивляться, что есть немало косвенных, зато вполне объективных археологических опроверже­ний многих «событий» наших летописей. Чего стоит хотя бы всем известное летописное «призвание варя­гов» в 862 году в Новгород, который возник, как пока­зали долгие и тщательные археологические раскопки, только спустя целое столетие после вошедшего во все энциклопедии и учебники «призвания»! Есть и вполне очевидные примеры создания исторических легенд «первоисториками». С одним из них я знакомил чита­теля в авторском расследовании «Читая «Повесть вре­менных лет»». Речь о так называемом «пути из варяг в греки», выдуманном кем-то из российских первоисториков. В это, может быть, сейчас уже трудно поверить, но нет в наших летописях такого пути! На самом деле в «Повести временных лет» говорится о неком безымян­ном водном пути вокруг всей Европы, одним из эта­пов которого, никак не связанным с Днепром и Вол­ховом, был загадочный морской этап «из варяг в гре­ки», контекстно явно привязанный к Черному морю. Кстати, археологически торговый путь по Днепру на­чинает действовать только в середине X века, тоже на целый век позже первых летописных дат, связанных с Днепром, Киевом и самим «путем из варяг в греки».

В плане иллюстрации сказанного выше заинте­ресованному читателю наверно было бы небезынте­ресно понаблюдать, как последовательно, шаг за ша­гом, могла сформироваться одна из самых известных fantasy отечественной истории – миф о Куликовской битве. Нет, нет, я не утверждаю, что этот миф именно так и формировался, но постараюсь показать впол­не реальную возможность, как он мог бы возникнуть буквально на пустом месте, и предоставлю читателю самому решать, насколько предлагаемый мной сце­нарий рождения такого мифа возможен и вероятен. А попутно – оценить степень достоверности наших нынешних представлений об этой битве, основан­ных на летописях и их интерпретации официальной историей, и, экстраполируя, достоверность всей рос­сийской истории, какой ее изучают в школе. Для это­го нам придется отвлечься от всех документов уров­ней {И} (историки-основоположники) и {У} (составите­ли учебников) и заглянуть прямо в источники уровня {К}, то есть непосредственно в дошедшие до нас лето­писные материалы.

О Куликовской битве нам известно из четырех ос­новных источников, объединяемых общим названием Куликовского цикла: «Задонщины», Летописной по­вести о Куликовской битве в кратком и пространном изложениях, а также «Сказания о Мамаевом побои­ще». Не входят в Куликовский цикл, но содержатель­но примыкают к нему «Слово о житии и преставлении Дмитрия Ивановича, царя русского» и житие Сергия Радонежского. Отечественная историческая наука не выработала единого взгляда на время возникнове­ния произведений Куликовского цикла, но наиболее распространено представление, что по крайней мере написаны они были в вышеперечисленном порядке. Именно в этом порядке мы их и пролистаем, а заодно прихватим и «Слово о житии и преставлении» Дмит­рия Донского, названного в житии ни много ни мало русским царем.

Хотя самый ранний источник, повествующий о Куликовской битве, принято называть «Задонщиной», так он называется только в одном-единственном из ранних дошедших до нас списков, найденном в Кирилло-Белозерском монастыре. Другие ранние тек­сты носят название «Слово о великом князе Дмит­рии Ивановиче и о брате его князе Владимире Анд­реевиче, как победили супостата своего царя Мамая», и это не случайно. Исследователи «Задонщины» еди­нодушны во мнении, что она является подражанием «Слову о полку Игореве», потому неудивительно, что произведение изначально тоже было подражательно названо «Словом о...». Чтобы не путать два «Слова», оригинал и подражание, сохраним за «Задонщиной» это прочно вошедшее в обиход название, а для «Сло­ва о полку Игореве» будем использовать тоже устояв­шуюся аббревиатуру СПИ.

Говоря об оригинале и подражании, следует ого­вориться: существует мнение, что наоборот СПИ было написано в подражание «Задонщине», то есть оно – поздняя подделка, а не произведение XII века. Но это скорее проблема СПИ, чем «Задонщины», и мы на нее отвлекаться не будем. Первичность и аутентич­ность СПИ современными исследователями достаточ­но обоснованы, и, следуя общепринятому мнению, мы тоже будем исходить из того, что СПИ – оригинальное произведение, а «Задонщина» -подражание ему.

Хотя время создания «Задонщины» точно не ус­тановлено, фигурирующие у историков предположи­тельные даты укладываются в довольно узкий диапа­зон. Самая поздняя дата – начало XV века, а самая ранняя – непосредственно после битвы, вплоть до того, что «Задонщина» была написана чуть ли не на поле боя во время «стояния на костях» как победная хвалебная песнь.

В некоторых списках «Задонщины» ее автором назван Софоний Рязанец, но против такой атрибуции имеются и серьезные возражения, так как в других списках автор поминает Софония отнюдь не как са­мого себя. Мы не будем встревать в научный спор, в любом случае об этом Софонии толком ничего не из­вестно. По одним предположениям он был брянским боярином, по другим – рязанским иноком. В конце концов, многие историки молчаливо приняли некий компромисс считать Софония бежавшим с Брянщины боярином, постригшимся в монахи где-то на Рязанщине. В частности, А. Журавель полагает, [12] что Со­фоний мог бежать из Брянска в Рязань через Новосиль в смутные для Брянского княжества времена поочередного его завоевания то Литвой, то Москвой в период с 1359 по 1370 год. На мой взгляд, брянский боярин Софоний вполне мог быть автором исходно­го текста, собственно «Слова», которое представляет собой, вслед за СПИ, типичный пример «дружинного эпоса». Сочиненный боярином текст изначально мог исполняться на пирах устно как былина, а потом его при случае записал с соответствующей ссылкой на ав­тора какой-то безымянный грамотный монах. Или сам Софоний, ставший монахом. Какая нам разница? На самом деле некоторая разница есть. Для нас неважно имя автора, но имеют значение его социальный ста­тус и место написания им «Задонщины».

Что ж, после такого вступления самое время при­ступить к чтению, чтобы составить собственное пред­ставление об источниках отечественной истории. По­скольку, как уже говорилось выше, чтение древних произведений – дело скучнейшее, мы оживим его, читая выборочно и слегка вразбивку. Кроме того, во­обще пропустим без ущерба для дела сомнительно­го качества лирику и бессодержательные подража­ния СПИ.

Итак, берем книгу в руки и... вопреки опасениям сразу погружаемся в занятный водевиль. «Задонщина» без всяких запевов, заделов и предисловий берет с места в карьер и начинается сообщением велико­го князя московского Дмитрия Ивановича, на тот мо­мент еще не Донского, своим воеводам о нашествии Мамая: «

Странно уже то, что об этом событии великий князь информировал своих воевод-собутыльников на пиру у некого Микулы Васильевича. Как будто не о беде великой, а о радостном событии поведал князь между тостами. Вот уж воистину на Руси нет повода не выпить! Однако, что у трезвого на уме, у того... язык его – враг его. Лишку сболтнул спьяну великий князь, по существу признал замалчиваемый советски­ми и российскими историками факт, что подвластная ему Залесская земля – Москва и великое княжество Владимирское – это, как бы помягче выразиться, не совсем Русь. Настоящая Русь, Русская земля, по сло­вам самого с трудом вяжущего лыко Дмитрия, она там, у быстрого Дона, где стоит Мамай. И автор «Задон­щины», вторя великому князю и развивая его мысль, уточняет, что она еще дальше – у славного Днепра, над которым возвышаются горы Киевские: «

Как видим, автор «Задонщины» не терял время на княжеском пиру, мед-пиво пил, и по усам его текло, и мимо рта не проливалось. Сразу желая показать чита­телю, что с ним не заскучаешь, в первом же тосте не­сет захмелевший автор занятную околесину. По какой немыслимо странной ассоциации, едва заслышав о Мамае, стоящем у Дона, зовет он не куда-нибудь, а на киевские горки, да еще при этом в северную сторо­ну?! Однако никто из присутствующих на пиру удив­ления не высказывает: что ж, против Мамая – так против Мамая, в Киев – так в Киев, на полночь – так на полночь. Нам-то, мол, что – люди служивые, при­вычные. Тут главное – точнехонько сориентировать­ся, а то все вокруг как-то кружится, кружится... Где там ковш Большой Медведицы? О, кстати, о ковшах. Как там у классика? «Ковши круговые, запенясь, ши­пят»... Правильно, чего им зря шипеть? Еще ковшик другой на посошок и – на север, на север, на север!.. Плевать, что Киев в противоположной стороне, да и, вообще-то, как и ныне, за границей, в «незалежном» Великом княжестве Литовском. Да хоть бы за девятью морями. Нам после одного-другого пенного ковшика и море по колено.

Так и ушел бы князь с собутыльниками воевать с Мамаем к белым медведям, да, к счастью, прочие князья русские, не званные к хмельному застолью и сохранившие головы более трезвыми, проявили большую осведомленность и в географии, и в теку­щем международном положении:Итак, по словам более трезвых и лучше ориентирую­щихся в географии князей, у реки Мечи стояли трое: Мамай и два населенных пункта, Чуров и Михайлов. Что за Меча, что за пункты? От захмелевшего автора объяснений не дождешься. Другое дело А. Фоменко, его объяснение мы уже знаем. Но оно не единствен­но возможное.

К делу отношение могут иметь две реки с та­ким названием: Меча, приток Вожи, близ которой Дмитрий Иванович громил татарского темника Бегича в 1378 году, и Меча (ныне Красивая Меча), при­ток Дона, где, как считается, произошла Куликовская битва 1380 года. Казалось бы, что за вопрос, конеч­но речь о второй, притоке Дона, текущем близ Кули­кова поля. Да вот, смущают Чуров и Михайлов. Суще­ствовали ли в конце XIV века какие-то поселения на Красивой Мече? Неизвестно. Край далекий, неведо­мый, непонятно кому принадлежащий, постоянно жи­вущий под угрозой разорения то ордынцами, то лит­винами, то московитами. Вряд ли там в конце XIV века вообще было какое-либо постоянное население. Вот как оценивал заселенность тех краев советский исто­рик М.Тихомиров[13]: [т.е. как раз во время Куликовской битвы. – ». Может быть, суждение о полупустыне не­сколько преувеличено, но крупных постоянных насе­ленных пунктов, которые могли бы служить ориенти­рами, в Подонье, по-видимому, действительно к кон­цу XIV века не осталось.

Правда, вроде бы где-то в тех местах в XIII веке су­ществовало то ли поселение, то ли какое-то времен­ное пограничное рязанское укрепление, основанное князем Михаилом Всеволодовичем и якобы получив­шее по основателю название Чуры Михайловы. Но в последней четверти XIV века Подонье уже не было рязанским, и в нем от всех прочих чур ничего не осталось. Однако смутная память о единст­венном географическом ориентире в тех краях, воз­можно, могла породить сразу два фантома: Чуров и Михайлов. В любом случае, вряд ли можно сомне­ваться, что во времена Мамаева побоища на Краси­вой Мече ни Чурова, ни Михайлова и никаких других населенных пунктов не было. А вот на другой Мече, притоке Вожи на севере Рязанского княжества, город­ки наверняка стояли. Но не Чуров и не Михайлов.

Города Чурова нет на карте нашей родины. Но существовал такой городок Щуров на правом бере­гу Оки у впадения в нее Москвы-реки, ныне это заокский район Коломны. А в сотне километров к югу на берегах притока Оки речки Прони стоит город Михай­лов, райцентр Рязанской области. И, что поразитель­но, место Вожской битвы у впадения рязанской Мечи в Вожу действительно находится примерно посеред­ке между двумя этими городами, к тому же всего-то в нескольких километрах от северо-западной окраины Рязани! Жаль только, что, согласно нашим энциклопе­диям, Михайлов возник только в середине, а Щуров и вовсе лишь в конце XVI века. Следовательно, в «За­донщине» речь идет не о них. А о чем? Да Бог (и, разу­меется, А. Фоменко) его знает, если, конечно, «Задонщина» писана в XIV, а не в XVI веке! Однако, считается, что в XIV, причем почти сразу после Мамаева побои­ща, которое было...

Кстати, а что там по этому поводу в самой «Задон­щине»? А в «Задонщине» вот что: Сра­жение на Калке имело место в 1223 году. Следова­тельно, если верить «Задонщине», Мамаево побоище произошло в 1383-м, в крайнем случае с учетом осо­бенностей древнерусского счета лет[14] – в 1382 году. Однако традиция приурочивает Куликовскую битву к 1380 году, а другие даты, возникшие в альтернативных сценариях, как мы уже видели, еще более ранние. По­лучается, автор «Задонщины» после хорошего застолья не очень-то ориентируется не только в пространстве, но и во времени. Впрочем, чего с него взять – поэт. А великому князю Дмитрию Ивановичу, не поэту, что­бы одолеть не какого-нибудь там Бегича, а конкрет­но Мамая, никак нельзя было плюнуть на все и по­пировать еще пару-тройку лет – тогда пришлось бы ему воевать уже с другим супостатом, так как, соглас­но нашей летописной традиции, не прожив и года по­сле поражения в Куликовской битве Мамай отправил­ся к своим татарским праотцам. А в 1382 году другим супостатом оказался бы Тохтамыш, воевать с которым Дмитрию, как мы знаем, было почему-то не с руки.

Но вернемся к идущим своим чередом событи­ям на княжеском пиру. После того как трезвым князь­ям удалось растолковать Дмитрию, что собирать по­ход следует не на север, а на юг и не на Днепр, а на Дон, великий князь, в свою очередь, начал вразум­лять видимо еще менее «врубающегося» двоюродно­го братца:

Ничего не ответил брату Дмитрию брат Владимир. Видимо, был «не в кондиции». Он вообще в «Задонщи­не» мало говорит и абсолютно ничего не делает, хотя поминается и в изначальном названии, и регулярно по тексту вслед за двоюродным братом. Вместо того чтобы, опорожнив «на посошок» ковшик-другой, спе­шить в зеленую дубраву со своим засадным полком, которому предстоит решать исход Куликовской бит­вы, он терпеливо и молча выслушивает длинные мо­нологи великого князя Московского и пару раз в от­вет поет ему невразумительные краткие дифирамбы. Если проводить параллель со СПИ, роль Владими­ра Серпуховского Храброго очень близка роли Буйтур Всеволода Курского, хотя, как мы еще увидим, эту роль в «Задонщине» на всякий случай, как в хорошем театре, дублирует младший Ольгердович.

В отличие от двоюродного брата Дмитрий Ивано­вич показал себя деятельным князем и тут же, за сто­лом, развернул агитацию среди соратников и вербов­ку их для похода на Дон. Но с какой целью? Какие ар­гументы он выдвинул для похода? Какими высокими идеалами руководствовался? Защищать родную мос­ковскую землю? Спасать свой народ от злых ворогов? Ни хрена подобного! Цель донского похода он фор­мулирует отнюдь не возвышенно: прославиться, уди­вить мир, войти в историю. Впечатление чуть сгла­живает заимствованный из СПИ стереотипный реф­рен «за Русскую землю», дополненный в «Задонщине» еще и христианской верой, в результате чего получи­лось, что христианской вере требуются кровавые че­ловеческие жертвы, целая река крови! В том, что сло­ва о Русской земле – не более чем поэтическое за­имствование из СПИ, сомневаться не приходится. Мы уже видели, что даже сам Дмитрий Иванович свою Залесскую землю Русью не считал. Так что, если без эки­воков, то в принципе мотивы похода Дмитрия ничем не отличаются от мотивов Игоря Новгород-Северского: все то же желание испить шеломом Дону велико­го, добыть воинам честь, а себе славу. Правда, к этому добавляется еще не свойственная северскому князю кровожадность. Дмитрий жаждет целые реки крови, одного Дона ему мало: Существенный момент: Непрядва и Куликово поле названы уже в «Задонщине». Сра­зу вместе. Далее по тексту Непрядва встречается еще восемь раз, и все восемь в устойчивом обороте «на поле Куликовом, на речке Непрядве». Эта былинно избыточная устойчивость уже сама по себе наводит на мысль о поздней обработке текста. И действитель­но, судя по дошедшим до нас спискам «Задонщины», в изначальном тексте вместо Непрядвы была просто Непра, то есть Днепр, и место Куликовской битвы ло­кализовалось где-то в междуречье Дона и Днепра, за­метим себе, опять-таки дословно вторя СПИ. Ох, уж эти мне поэты! Вот и ломай теперь голову, настоящие ли слова Дмитрия Ивановича цитирует «Задонщина» и на самом ли деле она называет точное место бит­вы с Мамаем именно на реке Непрядве или все это не более чем вольные поэтические перепевки СПИ с по­следующими интерполяциями переписчиков?

«Молвит Андрей Ольгердович своему брату: «Брат Дмитрий, два брата мы с тобой, сыновья Ольгердовы, а внуки мы Гедиминовы, а правнуки мы Сколомендовы. Соберем, брат, лю­бимых панов удалой Литвы, храбрых удальцов, и сами сядем на своих борзых коней и поглядим на быстрый Дон, напьемся из него шлемом воды, испытаем мечи свои литовские о шлемы татарские, а сулицы немец­кие о кольчуги басурманские!»».

«Задонщина» – единственный документ, упоми­нающий имя пращура Гедиминовичей некого Сколоменда. Именно оттуда этот Сколоменд перекочевал в энциклопедии. Но в самом древнем Кирилло-Белозерском списке «Задонщины» вместо Сколоменда про­писан «прадед» которого в более позд­них списках переписчики превратили в Сколоменда. А сам Сколдимер вполне мог оказаться просто поэти­ческой выдумкой автора «Задонщины», который пра­дедом русских князей считает некого Владимира Ки­евского – то ли Крестителя, то ли Мономаха: Но, поскольку династия Гедиминовичей не столь древняя, то для нее приходится выдумывать «парал­лельного» Владимиру предка. Для поэта плевое дело! Не от того ли первоначальное имя «прадеда» Сколдимера подозрительно созвучно имени Владимира: Володимер-Сколодимер?

Ну да ладно, бог с ними, сколдимерами-сколомендами. Нам интереснее их «правнуки». Так вот, эти самые «правнуки», они же дети великого князя ли­товского Ольгерда, готовы присоединиться к похо­ду Дмитрия с той же самой единственной целью по­размять кости да испить шеломом Дону. Но в отличие от Дмитрия Ивановича Андрей Ольгердович даже не пытается прикрыться красивыми словами о Русской земле и христианской вере. Полностью солидарен со старшим братом и Дмитрий Ольгердович:

Тут не обойтись без небольшого пояснения. Фи­гурирующие в русских текстах «Задонщины» литов­цы Ольгердовичей на самом деле литвины Великого княжества Литовского, которых желательно не путать с современными литовцами, жителям ныне суверен­ной республики Литва. Термин означал жи­теля великого княжества Литовского независимо от его этнической принадлежности и в этом смысле пол­ностью эквивалентен, например, терминуЛитвинами были представители многих народов и нескольких конфессий, но абсолютное большинство среди них составляли православные, говорившие на западных диалектах древнерусского языка.

После такой оговорки можно снова перечитать призыв Дмитрия Ольгердовича. Вероятно, тот за буй­ным весельем малость подзабыл, что и года не про­шло, как из-за конфликта со сводным братом Ягайлом и под прямым военным давлением Москвы подался он из своей трубчевско-стародубской вотчины в Мос­ковию, что нет уже у него никаких храбрых литов­цев, а на Куликово поле он мог выйти только с пере­яславскими полками, поскольку получил на москов­ской службе в «кормление» Переяславль-Залесский. Никаких литовцев не было и у Андрея Ольгердовича, который по причине все того же раздора с Ягайлом был изгнан последним из своего вотчинного Полоц­ка. Формально Андрей вроде бы оставался псковским князем, но на самом деле Псков, достаточно незави­симый и от Литвы, и от Москвы, а потому приглашав­ший на княжение то Рюриковичей, то Гедиминовичей, а то и вовсе ливонских рыцарей, именно Андрея Оль­гердовича не слишком-то жаловал ни в качестве ли­товского, ни в качестве московского назначенца. Так что доподлинно неизвестно, мог ли быть Андрей на Воже и Непрядве с псковским войском или каким-то другим. Но уж точно не с литовцами и даже не с лит­винами. Попутно насчет семидесяти тысяч: через три­дцать лет на судьбоносную для него Грюнвальдскую битву все Великое княжество Литовское, включая хо­ругви Пскова и Брянска, смогло выставить лишь око­ло половины этого количества «храбрых литовцев».

Пока пары братьев подговаривают да подзадори­вают друг друга, бессовестно привирая численность своих сил, Мамай не дремлет: Практически дословная цитата из «Слова о полку Игореве», но именно вследствие этой дословно­сти получилось, что Мамай, уже стоявший у быстрого Дона на Русской земле, вновь пошел на нее же. Вот так и получается: Дмитрий направляется из Москвы в Рус­скую землю прямиком на север, а Мамай из Русской земли упорно не хочет идти к Москве, а все крутится по этой самой Русской земле кругами, кругами...

Хотя «Задонщина» напичкана темами, сюжетами и перепевами из СПИ, больше таких вот точных цитат в ней на самом деле практически нет. Впечатление та­кое, что автор «Задонщины» знал СПИ чуть ли не наи­зусть и цитировал его по памяти, либо не имея при себе оригинал, либо просто ленясь копаться в нем. А может быть, щадил ветхий двухсотлетний перга­мен? Возможно, конечно, что он добросовестно и до­словно переписывал цитаты из какого-то списка СПИ, который текстуально отличался от найденного Муси­ным-Пушкиным, но все же хочется верить, что класси­ку зубрили не только в советских школах и, главное, с лучшим результатом.

Тогда гуси загоготали и ле­беди крыльями заплескали... то поганый Мамай при­шел на Русскую землю и воинов своих привел... воро­ны неумолчно грают, а галки по-своему говорят, орлы клекочут, волки грозно воют, а лисицы брешут, кос­ти чуя... А уж соколы, и кречеты, и белозерские яст­ребы рвутся с золотых колодок из каменного города Москвы, обрывают шелковые путы, взвиваясь под си­ние небеса, звоня золочеными колокольчиками на бы­стром Дону, хотят ударить на несчетные стада гу­синые и лебединые, – то богатыри и удальцы русские хотят ударить на великие силы поганого царя Ма­мая]

Однако молитва молитвой, а дело делом. На Бога, как говорится, надейся, а сам не плошай. Дмитрий не плошает – к боевому походу, оказывается, все дав­но уже готово: Мало того, что пути на Куликово поле известны московским воеводам, так уже и переправы наведены. Выходит, давно готовился Дмитрий. Что-то становится непонятным, кто на кого войной идет: Мамай на Дмитрия и Залесскую землю, но кругами по донским степям, или Дмитрий на Ма­мая прямиком, но через Арктику?

Самое же удивительное, что при таких диспозици­ях и маневрах каким-то необъяснимым (и не объяснен­ным в «Задонщине») образом противоборствующие рати все-таки встретились и вступили в бой: «Задонщина» полностью опускает сбор мо­сковского войска и его долгий путь на Куликово поле. Зато в ней зафиксированы не только место и год, но и точный день битвы: угораздило Дмитрия сразиться с Мамаем в один из двунадесятых православных празд­ников – Рождество Богородицы!

И здесь, «на поле грозной сечи», в большой пра­вославный праздник наступает черед развлекать пуб­лику третьей паре братьев, Пересвету и Ослябе. Но, поскольку они на самом деле вообще никакие не бра­тья и даже не родственники, а просто земляки, брян­ские бояре, то автор «Задонщины» походя превраща­ет их в братьев во Христе, чернецов, из-за чего его последователям-летописцам и историкам пришлось изрядно покрутиться, совмещая в их лицах бояр с мо­нахами, следуя по проторенной автором «Задонщи­ны» дорожке. Надо отдать летописцам должное, они не только выкрутились, но и приплели к этой парочке самого Сергия Радонежского.

Но это их проблемы, а мы поглядим, чем же за­нят новоявленный чернец Пересвет, которого тради­ция обязывает начать битву смертельным поединком с Челубеем? «». Оп-ля! Ока­зывается, в «Задонщине» никакой Пересвет не едино­борец, начавший битву поединком с богатырем-татарином и павший в ней первой благородной жертвой. Сеча, судя по множеству павших, уже давно идет, а он жив -здоров и даже в бой не вступал -все поскакивает да посверкивает, к тому же, поскакивая, умудряется других поучать, разумеется, лишь чуть перефразиро­ванной цитатой из СПИ: Понят­но, лучший способ не попасть в плен – держаться от врага подальше да агитировать идти в бой других. Нет, не зря автор превратил Пересвета в монаха – из него получился неплохой проповедник. А из другого ново­явленного чернеца Осляби вышел заправский прори­цатель: Если Ослябя был то­чен в прогнозе, то Пересвет, хоть и с задержкой, все-таки честно выполнил свой воинский долг. Только по­гиб он не от пронзившего грудь копья Челубея, а от чьего-то меча, срубившему проповеднику буйну голо­вушку. Подробностей мы, увы, не узнаем.

Поразительно, но «Задонщина» ничего (!), абсо­лютно ничего (!!) не рассказывает о ходе сражения, она просто лаконично констатирует факт победы:

«Нет, го­сударь, у нас сорока бояр московских, двенадцати кня­зей белозерских, тридцати новгородских посадников, двадцати бояр коломенских, сорока бояр серпухов­ских, тридцати панов литовских, двадцати бояр пе­реяславских, двадцати пяти бояр костромских, три­дцати пяти бояр владимирских, пятидесяти бояр суздальских, сорока бояр муромских, семидесяти бояр разянских, тридцати четырех бояр ростовских, два­дцати трех бояр дмитровских, шестидесяти бояр можайских, тридцати бояр звенигородских, пятна­дцати бояр угличских».

Вот так из одной крайности в другую. Теперь «уточненные» абсолютные цифры потерь командного состава раздуты до неприличия. Остается надеяться, что хотя бы их относительные величины как-то отра­жают размеры и значения отдельных городов и кня­жений великого Владимирского и соседних княжеств того периода. С этой точки зрения самым могучим компонентом объединенного московского войска оказываются... рязанцы. Между прочим, здесь «Задонщина» ничем себе не противоречит, в ней совер­шенно нет темы предательства Олега Рязанского, нет его и среди действующих лиц. Зато доблестные ря­занские бояре валом привалили к московскому кня­зю и дружно полегли на поле боя под татарскими саб­лями. Впрочем, так и должно было бы быть, если бы битва состоялась, следуя тексту «Задонщины», около Рязани, в устье Мечи притока Вожи, между городами Щуровом и Михайловом. Вторым по значимости вкла­да в победу городом неожиданно и необъяснимо ока­зывается Можайск. Ноздря в ноздрю, но почему-то за чертой призеров финишируют вотчины Дмитрия Ива­новича и Владимира Андреевича Москва и Серпухов. Лишь в семерку вошли формальная столица велико­го княжения Владимир и предыдущая столица Ростов. Любопытно, что, уже второй раз, перечисление начи­нается с белозерских князей, коих полегло ни много, ни мало целая дюжина! Это притом что остальные го­рода представлены боярами и посадниками, не счи­тая непонятно откуда взявшихся «литовских панов». Может быть, у этого феномена есть очень простое объяснение: один из самых ранних списков «Задон­щины» обнаружен в белозерском Кирилловом мона­стыре. Видимо в отличие от волхвов, которым «кня­жеские дары не нужны», язык православных монахов был не так уж «правдив и свободен» от воли местных феодалов.

После приведения размеров потерь в соответст­вие с декларируемым масштабом сражения автор «За­донщины» вновь обращается к СПИ за эмоциональ­ной оценкой итогов битвы и понесенных утрат: «Ив ». Внимание, по мнению автора, выраженному, как водится, словами из СПИ, место сражения нахо­дилось не за тридевять земель в диком половецком поле, а неподалеку на соседней Рязанской земле (ме­жду Щуровом и Михайловом?). Тем более удивитель­на следующая сентенция великого князя: Ничего себе! Мо­сковский князь откровенно призывает своих бояр и воевод захватывать рязанские земли! А те как буд­то только того и ждали.Словно золотоискатели, столбящие участки и устраи­вающие гонки на собачьих упряжках в северных рас­сказах Дж. Лондона. До Мамая ли тут!

Итак, оставшиеся в живых и, похоже, даже не при­нимавшие участия в битве бояре, воеводы и дети бо­ярские сломя голову умчались столбить участки на Рязанщине. Непонятно, включились ли в гонку дети ге­ройски павших в сражении бояр и воевод, но их жены точно оказались ни при чем, и им осталось лишь оп­лакивать свою вдовью долю: Даже оплакивая свою долю, вое­водские вдовы не забывают тщательно подражать Яро­славне из СПИ. Потому ничего удивительного, что Дон в «Задонщине» – быстрая река, прорывшая каменные горы. Очевидно, что это не настоящий тихий Дон, а все тот же песенный Дунай из плача Ярославны, то есть опять же бездумный перепев темы из СПИ. В итоге Мо­сква-река оказывается в плаче московских и коломен­ских вдов притоком то ли Дона, то ли Дуная.

Пока идет дележ участков на Рязанщине, можно подвести первые итоги. Что же говорит нам «Задонщина» – самое раннее и потому, надо полагать, са­мое достоверное письменное свидетельство великой битвы? Попробуем вкратце резюмировать ее содер­жание, опустив лирику и несущественные «неистори­ческие» детали.

То, что Мамай намеревался идти в Залесскую зем­лю, мы узнаем из голословного утверждения Дмит­рия Ивановича. На деле Мамай «гуляет по Дону», как «казак молодой», и непохоже, чтобы он куда-то спе­шил. Выглядит это так, будто великий князь, пользу­ясь оказией – появлением Мамая вблизи рязанского пограничья – под хмельком подначивает своих за­сидевшихся за пирами воевод вспомнить, за что жа­лование получают, размять плечи богатырские, до­быть князю славы, а себе участки под дачи – не зря же дороги мостили да переправы наводили. Князья и воеводы вынужденно включаются в игру, начина­ют подзадоривать друг друга и в конце концов, пока хмель не выветрился, отправляются на Куликово поле в устье Непрядвы. Там недолго думая, не теряя вре­мя на поединки и всякую стратегию да тактику, быст­ренько побеждают Мамая и начинают делить промеж собой рязанские наделы. Тем временем воеводские вдовы выходят на московские и коломенские забра­ла и оплакивают свою долю, как учила Ярославна, но почему-то их не поддерживают вдовы в Рязани и Мо­жайске, хотя именно рязанских и можайских бояр с воеводами полегло на Куликовом поле более всего.

Собственно и все, больше ничего о Куликовской битве из «Задонщины» мы не узнали. Нет там ни соста­ва и численности обеих противоборствовавших сто­рон, ни пути московского войска на Куликово поле, ни сговора Мамая с Олегом Рязанским и Ягайлом Ли­товским, ни благословения Сергия Радонежского, ни переодевания Дмитрия, ни его прозвания Донским, ни поединка Пересвета с Челубеем, ни победной ата­ки засадного полка, ни «стояния на костях», вообще ни словечка о ходе самой битвы! Подробные данные о бо­ярских потерях настолько фантастичны, что, конечно, никто их всерьез не воспринимает. Тогда зачем, спра­шивается, вообще было писать это пустое и неинфор­мативное, ничего в себе не содержащее кроме неуме­лых подражаний СПИ произведение? Очень важный вопрос, которым почему-то не задавались отечествен­ные историки. Может быть потому, что ответ крайне прост, но ужасен в своей неудобоваримости.

Всякому, кто не поленится прочитать «Задонщину» и возьмет на себя труд непредвзято оценить про­читанное, станет совершенно очевидно, что это худо­жественное произведение, написанное, по всеобще­му признанию, в подражание СПИ. Никаким боком не летопись. Обязательно ли в художественном (хотя и не чересчур высокохудожественном) произведении должна присутствовать фактологическая основа? Нет, не обязательно. Фантазия – естественное свойство человека, выделившее его из животного мира. Мож­но сказать, что человек начал фантазировать с мо­мента своего появления на Земле. А записывать свои фантазии и мечты – как только научился писать. На­верняка дошедшие до нас зафиксированными на бу­маге утопия «Государство» Платона и «Божественная комедия» Данте были далеко не первыми фантазиями человечества. Справедливо заметил А. Бушков[16]: С этим трудно не согласиться. К жанру fantasy по исторической тематике можно отнести и «Иллиаду» Гомера, и, что я не устаю повторять, «Повесть вре­менных лет» Нестора.

Летописная повесть о Куликовской битве дошла до нас в двух основных изложениях: кратком и про­странном. Долгое время краткий вариант считал­ся сокращением пространного, но в результате ис­следований М. Салминой, в конце концов, утверди­лось первородство именно Краткой повести. Теперь она датируется началом XV века, в то время как Про­странная повесть – его серединой. Если исходить из этих датировок, то при написании Краткой повес­ти еще могли быть в числе живых участники или хотя бы очевидцы самой битвы. Пространная повесть пи­салась уже тогда, когда, с учетом продолжительности жизни в Средние века, «ветеранов Куликовской бит­вы» бесполезно было искать даже днем с огнем. Тем не менее, мы уделим внимание обеим Повестям в по­рядке их создания. Но сначала позволим себе неболь­шое лингвистическое отступление.

Чешский язык, один из первых письменных сла­вянских языков, нормально жил и развивался наря­ду с другими собратьями до начала XVII века. Затем в силу исторических причин он стал на своей роди­не, чешской и моравской земле, уступать сначала ла­тыни, а потом и вовсе оказался на грани исчезнове­ния вследствие засилья немецкого языка, особенно при Габсбургах в период вхождения Чехии в Австро-Венгрию. Только в XIX веке усилиями энтузиастов на­чалось его возрождение на основе сохранившихся в деревнях диалектов разговорной речи. Но разговор­ная речь – это разговорная речь, а для литературно­го языка пришлось искусственно восстанавливать це­лые пласты лексики, что было сделано, в основном, заимствованием из классического старочешского. Вследствие этого современный чешский язык – один из самых «архаичных», сохранивший, пусть и искусст­венно, значительную долю древних слов. В эту долю входит слово povest.

Чешская pov§st (звучит как имеет не­сколько значений, в том числе и типичные для рус­ского языка «повесть», «повествование», имея в виду последовательное изложение каких-то имевших ме­сто событий и действий. Но есть у чешской повести и другие, как раз заимствованные из старочешского языка, значения, и они несколько неожиданны: «ска­зание», «легенда» и даже «слух», «сплетня». Вне всяко­го сомнения, в древности родственные языки были гораздо ближе друг к другу, чем современные. В Ки­евской Руси без переводов понимали моравские и болгарские книги. Поэтому не будет большим риском предположить, что и в древнерусском языке слово имело в сравнении с современным языком иные оттенки значения, более соответствующие чеш­скому. В частности, я неоднократно об этом писал и продолжаю настаивать, что «Повесть временных лет» ни в коем случае не повесть в нашем сегодняшнем понимании повести как повествования о каких-то реальных событиях и уж тем более не летопись. Это именно собрание сказаний, легенд и даже слухов, то есть действительно повесть, но в значении, которое это слово имело во времена Нестора – собирателя этих сказаний, легенд и слухов. Трудно сказать, когда из русского ушли эти не свойственные современному языку и даже режущие слух значения словаНо весьма вероятно, что они еще были в ходу во вре­мена написания Летописной повести о Куликовской битве, раз таковые все еще сохранялись двумя века­ми позже в чешском языке. И это совершенно необхо­димо иметь в виду при чтении Летописных повестей, чем мы, наконец, и займемся.

Сначала о Краткой повести и, соответственно, вкратце, так как она действительно недлинна: вся умещается на двух страницах. На них повторяются не­которые основные моменты из «Задонщины». Дмит­рий Иванович тоже получает, хотя и не на пиру, весть о намерениях Мамаяпосле чего, собрав», без лишних разго­воров почему-то сразу Там, в Заочье, Дмитрий получает еще одну весть, что Мамай стоит у Дона, после чего становится непонятным, ка­кого рожна он, еще не зная, где находится и что дела­ет Мамай, сразу рванул за Оку. Тем не менее, новое известие вновь подвигает Дмитрия на форсирование водной преграды, и он столь же решительно уходит за Дон. Здесь на правом берегу Дона в устье Непрядвы на большом поле, которое, однако, в Краткой по­вести нигде не называется Куликовым, но тоже точно в день Рождества Богородицы происходит длившаяся целый день, в кото­рой пало» с обеих сторон.

Новых данных помимо уже известных из «Задон­щины» в Краткой повести не так уж много, но они все же есть. Есть единственная во всем Куликовском цик­ле прямая ссылка на Вожскую битву: Мамай разгне­вался на великого князя Дмитрия Ивановича и восхо­тел за то, что тот на Воже побил много его». Может быть, князей да друзей ордынский правитель и простил бы (какие у ханов друзья? А князья, те и вовсе сплошь конкуренты), но за любовниц кто-то должен был отве­тить! Для наказания обидчика Мамай собрал а именно», причем конкретно в качестве половцев и татар в войске Мамая названы фряги, черкасы и ясы. Пря­мо-таки татарско-половецкий интернационал, в кото­ром ни одного татарина и ни одного половца! Кроме того, в стане врагов Дмитрия Ивановича вдруг поя­вился Ягайло с», но пока без Олега Рязанского.

Если в «Задонщине» река Меча упомянута лишь вскользь, как место сосредоточения войск Мамая пе­ред битвой, то в Краткой повести она уже стала тем рубежом, до которого гнали разбитых ордынцев, но пока еще без указания расстояния до этой Мечи от поля боя.

Поскольку Краткую повесть вероятно писал не зна­ток СПИ, романтик и лирик, а вполне ординарный при­земленный монах, в ней московский князь идет на бой не для того, чтобы размять плечи молодецкие и похле­бать шлемом донской водицы, а», но более всего Еще один весьма и весьма суще­ственный момент Повести: победа достается Дмитрию отнюдь не его полководческим талантом, не самоот­верженностью и героизмом русских воинов, а исклю­чительно Это стоит запомнить.

Вместо фантастических потерь сотен безымянных русских бояр и воевод из разных княжеств в Краткой повести появился вполне конкретный список полег­ших в битве московских воевод, в котором всего семь имен, правда, с добавкой «и В числе этих семи бояр-воевод оказался некий Александр Пе­ресвет, ничего общего не имеющий ни с Троицким мо­настырем и Сергием Радонежским, ни вообще с мона­шеством.

Возвратившись с богатой добычей в Москву, Дмитрий Иванович получил третью весть, что Олег Рязанский, оказывается, все-таки не остался в сторо­не и втихаря посылал помощь Мамаю да еще какие-то мосты разметал. Каким-то непонятным образом Дмитрий и его воеводы в спешке не заметили отсут­ствия мостов во время марш-бросков за Оку и за Дон, не приметили и рязанцев среди врагов на поле боя, поэтому до третьего известия и не подозревали о ко­варстве Олега. Зато теперь, легко поверив то ли вест­никам, то ли клеветникам на слово, Дмитрий решил было наказать соседа. Но тут какие-то срочно при­бывшие к Дмитрию рязанские бояре били челом и отговорили его от похода на Рязань, поскольку, дес­кать, Олег, испугавшись праведного гнева московско­го князя, куда-то удрал «». Дмитрий не стал разби­раться, что за» прибыли к нему (хотя такое расследование напрашивалось, коли Олеговы бояре и думцы якобы удрали невесть куда вместе со своим князем), он просто воспользовался ситуацией и посадил на великое княжество Рязанское своего на­местника. Может быть для того и была грамотно ор­ганизована третья весть? Московское наместничест­во в Рязани во времена Дмитрия Донского ничем до­кументально не подтверждено, первые московские наместники появились на рязанской земле только во второй половине XV века. Так что, похоже, здесь автор Повести либо перенес в прошлое современ­ное ему положение дел, либо просто слегка приврал. В истории борьбы Москвы с Рязанью к моменту Ма­маева побоища была пара эпизодов, которые могли в той или иной мере если не оправдать, то хотя бы объ­яснить такое вранье. В 1301 году первый московский князь Даниил, младший сын Александра Невского, за­хватил Коломну, принадлежавшую в то время Рязани, и действительно посадил там своего наместника. Но это в Коломне, не в самой Рязани. А в начале 70-х го­дов при прямом вмешательстве Москвы великим кня­зем Рязанским ненадолго сумел стать пронский князь Владимир Дмитриевич. Хотя удельное Пронское кня­жество искони считалось принадлежащим Рязани, его князья, долго тягавшиеся за великокняжество с рязанскими, в тот период явно тяготели к поддержи­вавшей их Москве. Тот же Владимир Пронский, кото­рый, не исключено, был сыном Дмитрия Боброка-Волынского, принимал под руководством предполагае­мого отца участие в отражении нападения Ольгерда на Москву в 1372 году, а его преемник, Даниил Прон­ский, – в битве на Воже 1378 года под началом Дмит­рия Ивановича, причем, конечно же, совершенно не­зависимо от великого князя Олега Рязанского.

Кончается Краткая повесть убийством Мамая, во­царением Тохтамыша и сопутствующими такому со­бытию» от русских князей.

Таким образом, Летописная повесть в кратком из­ложении в основном пересказывает сюжет «Задон­щины» лишь с добавлением некоторых незначитель­ных деталей: ссылки на Вожскую битву, сомнительно­го состава войска Мамая, короткого списка погибших в бою воевод, выдуманного московского посадниче­ства в Рязани и введения в число противодействую­щих Дмитрию Ивановичу лиц Олега Рязанского. Все эти «детали» имеют нулевую историческую ценность, не говорят ничего существенного о самом сражении и подготовке к нему, вообще главным образом от­ражают реалии не столько времен Куликовской бит­вы, сколько времени написания Повести, то есть де­сятилетия спустя. Кстати, сама Куликовской битва в Повести ни разу не названа, оставшись безымянной, что заставляет с осторожностью отнестись к этому на­званию и в «Задонщине». Из-за такой скудости и нена­дежности информации надежды остаются только на пространный вариант.

Пространная повесть о Куликовской битве начи­нается с того, что неизвестно откуда, неизвестно куда и неизвестно зачем «». Такая не­определенность с местом действия, никак не свой­ственная летописанию и куда большая, чем в крат­ком изложении, в совокупности с «князем Мамаем» и «прочими князьями ордынскими» невольно сразу на­стораживает и порождает сомнения в достоверности Пространной повести. Сомнения усугубляются уже следующей фразой, в которой «». Упомянут и Олег Рязанский:». Даже если бы Ягайло действительно намеревался помочь Мамаю, не могло у него быть никаких «польских сил». Кревская уния Литвы и Польши, благодаря которой Ягайло теоретически мог бы получить в свое распоряжение какую-то помощь из Польши, была заключена только через пять лет после Куликовской битвы, а «все поступили в распоряжение Ягайла вместе с польской короной еще год спустя. Знакомая карти­на: «летописец» вновь переносит в описываемое про­шлое современную ему международную обстановку. Таким образом, Пространная повесть где-то просто повторяет, как в случае с Олегом, а где-то и развивает, как в случае с Ягайлом, сюжет Краткой повести, аран­жируя его выдуманными подробностями сообразно реалиям XV века. Но при этом прослеживается впол­не определенная направленность аранжировки, при которой вообще никакие реалии не имеют значения.

Хотя Пространная повесть повторяет утвержде­ние Краткой, что Мамай(с заменой любовниц на любимцев), сам Мамай тут же опровергает это утверждение, и совершенно ина­че формулирует цель своего похода: « Как видим, ни сло­ва о мести, конкретно Москве и московском князе. За­быты и любовницы, и любимцы. Все поглотила припи­сываемая Мамаю автором Пространной повести цель вторжения – беспощадная, огнем и мечом, борьба с христианством, с православной церковью. Но эта цель входит в явное противоречие с выбранными Ма­маем средствами: помощниками в задуманном Мама­ем истреблении христианства и православия высту­пают два великих княжества, Рязанское и Литовское, населенные в основном христианами, такими же пра­вославными, как и жители великого Владимирского княжества! Это вопиющее противоречие автор Про­странной повести пытается сгладить, объявив Ягайла », а ОлегаОба объявления не комментируются автором, поэто­му придется нам сделать это за него. Что касается «» Ягайла, то он был крещен, причем два­жды: по православному обряду с именем Яков и по католическому с именем Владислав. И уж тем более абсолютно необоснован навет на примерного хри­стианина, князя-инока Олега Ивановича. Если уж на то пошло, во время Куликовской битвы «сообщником дьявола», отлученным «от Сына Божьего» лично дей­ствующим митрополитом Всея Руси, был как раз мо­сковский князь, а не рязанский. Нет, что ни говори, все-таки мы вновь читаем «повесть по-чешски». Толь­ко этим можно объяснить, почему в фантастическом Зазеркалье Пространной повести Ягай­ло и» Олег соглашаются губить церкви, лить кровь христианскую, для чего сговори­лись « [1 сентяб­ря по Юлианскому календарю. – В.Е]» и совместно с Мамаем пойти [еще раз напомню: на тот момент преданного анафеме митрополитом всея Руси! –

И чем дальше в леса Повести, тем больше нало­манных дров и несуразиц. Автор рубит с плеча, не об­ращая внимания на разлетающиеся во все стороны щепки: « Зачем предупреждать врага? В чем лживость вести – предостережения Олега? Оста­ется только пожимать плечами. Далее, Дмитрий Ива­нович, получив предупреждение Олега, идет в со­борную церковь Богородицы и молится там « Хороша картинка – плачущий князь! Вместо того, чтобы срочно скликать воевод и начи­нать мобилизацию войска, великий князь отправля­ется молиться и лить слезы. Наконец, после много­словной молитвы, обращенной к Господу и Богороди­це, он призывает Владимира Серпуховского, князей и воевод идти против Обратим внимание: не за родину, даже не за вотчины зовет соратников на бой Дмитрий, а за веру, за церкви. Таким образом на фоне череды несуразиц все ярче проявляется основ­ная идея Пространной повести: на цитадель истин­ного православия – Московское княжество – друж­но ополчились все противники веры христианской, по совместительству все соседи, но у православной веры, святых церквей и всех христиан есть надежный защитник, ибо все враги бессильны против и «». Целиком и полностью полагаясь на этот скипетр, Дмитрий Иванович вместо того чтобы коман­довать сбором войск, вновь раз за разом обращается в молитвах к Богу, свободно оперируя при этом словами Ветхого завета: «

В Пространной повести великий князь вообще не собирает свои войска, не мостит переправы, не раз­рабатывает план кампании. Он целиком и полностью вручает свою судьбу и судьбы подданных Богу и все время отдает молитвам и слезному плачу. Так в непре­станных молитвах и обильных слезах наступает Рож­дество Богородицы, день битвы. Поскольку все отдано в руки Бога, Всевышний назначает время сражения, сначала на­слав тьму, а потом повелев ей отступить. Только после этого русские князья наконец изволят собрать свои полки, но лишь для того, чтобы те полюбовались на переодевание великих воевод в какие-то». Однако переодевание оказывается напрас­ным, воевать все еще нельзя ввиду небольшого пре­пятствия: отсутствует противник, до которого необхо­димо добираться Бог знает куда. Поэтому Богу ниче­го не остается кроме как быстренько двинуть в поход и лично повести московское войско: «И... Итак, в Пространной летопис­ной повести московское войско только в день битвы собирается и идет в безымянное чистое поле в земле Мамая и тут же, ве­домое Богом, сходу форсирует Дон у устья Непряд­вы, где его ожидают объединенные силы неприятеля: Пространность изложения наконец-то по­зволила на одном безымянном поле в устье Непряд­вы противопоставить войску Дмитрия Ивановича во главе с переодетыми воеводами сразу всю антимос­ковскую коалицию: и ордынцев, и литовцев, и рязанцев. Складывается впечатление, что на сей раз лентяй Ягайло все-таки успел к началу боя, да и Олег не огра­ничился разметыванием мостов. Разумеется, Дмитрия это обстоятельство нисколько не пугает, он свое дело знает туго: Заметим, Пространная повесть не называет чис­ло сражающихся, но упоминает о воинов, покрывшем полеМножество врагов столь бесчисленно и впечатляю­ще, что Дмитрий Иванович уже не помышляет о по­беде и в своих беспрестанных молитвах молит Бога только о личном спасении.

Теперь вроде бы самое время описать ход сраже­ния, дать хоть какой-то фактический материал о собы­тиях на безымянном поле боя – как-никак редакция-то Повести уже не краткая, а пространная. Что же она нам пространно сообщает?

В трактовке Пространной по­вести Дмитрий Иванович лично ведет свое войско на татар (околачивавшиеся ранее на поле литовцы и рязанцы куда-то пропали и в битве не участвуют) и даже первым нападает на «царя Теляка». По-видимому, на­падение оказалось не слишком удачным, раз Дмит­рий возвращается к Большому полку» и вновь берется за дело, которое у него получается лучше: с мольбою воззревает на небо и скорбно поет псалмы. Такой вот московский Давид, не сумевший с наскока одолеть татарского Голиафа.

Любопытно, что в Пространной повести неко­торые москвичи, не имевшие боевого опыта, в раз­гар битвы обращаются в бегство. Уникальный слу­чай фиксации акта малодушия и дезертирства в соб­ственном победоносном войске. Но, оказывается, и этот странный на первый взгляд эпизод подчинен все той же цели. Место дезертиров занимает небес­ное воинство: « Неслабая поддержка, к тому же с некими огненными стрелами, от которых та­тары [В отличие от «Задонщины» здесь ци­татами из СПИ неожиданно заговорил Мамай! – В.Е.] как и в крат­ком изложении, до самой реки Мечи, где их «и доби­ли – песня (в смысле Повесть) в том порука». Таким образом, в соответствии с общей концепцией Про­странной повести выходит, что победу над Мамаем обеспечили не полководческий талант великого кня­зя, не опытность его воевод, не героизм простых мо­сковских воинов, которые драпанули в критический момент с поля боя, а огненные стрелы небесной рати. Все в ту же дуду, что и в Кратком варианте, только го­раздо громче и настойчивее.

По сравнению с Краткой повестью число поимен­но названных павших московских командиров в Про­странной заметно возрастает. В частности, в их чис­ло вновь попал уже однажды убитый в сражении на Воже Дмитрий Монастырев, а про Александра Пере­света уточняется, что он был « но по-прежнему ни словечка не сказано про его монашество, ни про поединок с Челубеем.

«великого князя все доспехи были помяты, проби­ты, но на теле его не было ран, а сражался он с та­тарами лицом к лицу, находясь впереди всех в первой схватке «И мно­го ударов нанесли ему по голове, и по плечам его, и по утробе его, но Бог защитил его в день брани щитом истины и оружием благоволения осенил главу его, дес­ницею Своей защитил его и рукою крепкою и мышцею высокою спас его Бог, давший крепость ему Итак, оказавшись среди многих врагов, он остался невреди­мым. «Не на лук мой уповаю, и оружие мое не спасет меня», – как сказал пророк Давид. – «Вышнего сделал прибежищем твоим, и не придет к тебе зло, и раны не будет на теле твоем, ибо заповедует своим анге­лам хранить тебя на всем пути твоем и не устра­шишься стрелы, летящей во дне»». «Князь же Дмитрий с братом своим Владими­ром, и с князьями русскими, и с воеводами, и с прочи­ми боярами, и со всеми оставшимися воинами, став в ту ночь на обедищах поганых, на костях татарских, утер пот свой и, отдохнув от трудов своих, великое благодарение вознес Богу, даровавшему такую победу над погаными, избавляющему раба Своего от оружия лютого».

В завершение Повести автор, отвлекшись от Дмит­рия с его бесконечными молитвами и благодарения­ми, вспоминает про Ягайла Литовского и Олега Рязан­ского. Вот тут-то и выясняется, куда делись литовцы. От них москвичей Вроде бы уже были на поле боя, но потом почему-то с него удрали, чтобы вернуться, но возвратиться по какой-то при­чине все-таки не успели. И тут не обошлось без Все­вышнего. Вот только про « Олега Бог как-то забыл, и тот оказался предоставлен самому себе.« Далее слово в слово по­вторяется текст Краткой повести о челобитье рязан­ских бояр и московских наместниках в Рязани.

Также по Краткой повести освещена в простран­ном изложении печальная судьба Мамая. Он вновь собирает рать для мести Дмитрию Московскому, но вынужден с этим войском идти против некого царя с востока из Синей Орды Тохтамыша. Тохтамыш побеж­дает, Мамай бежит в Кафу, где и находит свой конец. Русские князья шлют подарки Тохтамышу.

Нет ни малейшего сомнения, что Пространную повесть писал не летописец, живо интересовавший­ся современной ему жизнью и писавший Повесть из желания донести потомкам по возможности точную и подробную информацию о важных происходящих на родине и в мире событиях. Автор Пространной по­вести – монах, абсолютно оторванный о мира и ре­альности, ничего не знающий о действительной Кули­ковской битве, где бы и какой бы она ни была, а по­тому руководствующийся единственно имеющимся в его распоряжении «документами»: Краткой пове­стью о Куликовской битве и, вероятно, какими-то ма­териалами житийного плана, речь о которых еще впе­реди. Цель писания – ни в коей мере не стремление передать потомкам правду о народном подвиге или доблести великого князя. Повесть писалась исклю­чительно с целью прославления Бога, утверждения православной веры и возвеличивания русской церк­ви. Для автора любой сюжет, неважно реальный или выдуманный, – лишь средство продемонстрировать божественную силу и дать читателю назидание упо­вать исключительно на Бога, действовать мольбой и молитвой и даже побеждать на поле брани только и исключительно силой небесного воинства. Недаром Повесть напичкана цитатами из всегда находивше­гося под рукой автора Ветхого Завета и, несмотря на пространность, с «фактической» стороны целиком и полностью повторяет свою краткую предшественни­цу, не дополняя ее никакой конкретикой, но сущест­венно разбавляя авторскими фантазиями вполне оп­ределенной направленности. Дополнительный текст пространного изложения Летописной повести пред­ставляет собой главным образом стереотипные опи­сания плачей и молений вперемешку с назойливой дидактикой.

Итак, ни в одной из Летописных повестей мы на самом деле не находим ничего по-настоящему лето­писного, ничего существенного и конкретного о Ку­ликовской битве: ни численности войск, ни описания далекого похода (в пространном изложении вообще скорее перелета буквально за несколько часов) на Дон, ни благословения Сергия Радонежского, ни пе­реодевания Дмитрия, ни поединка Пересвета с Челубеем, ни хода и подробностей битвы, ни «стояния на костях». Более того, по сравнению с «Задонщиной» ис­чезли города Щуров и Михайлов, Куликово поле, бра­тья Ольгердовичи и многое другое.

Единственный вывод, который можно сделать, прочитав обе Повести, очевиден и печален: ни крат­кий, ни пространный варианты Повести не являются описаниями некого действительного сражения и не сообщают нам никаких реальных данных о нем. Если Краткую повесть еще можно посчитать неким «лето­писным» осмыслением «Задонщины», попыткой вос­создать свойственное летописям описание великого судьбоносного сражения по художественному про­изведению, то Пространная повесть далека даже от этого. Пространность изложения оборачивается в ней лишь множественностью молитв и обилием про­литых великим князем слез. Единственная цель Про­странной повести – показать величие и могущест­во христианской православной веры на материале Краткой повести, соответствующим образом отобран­ном и полностью целенаправленно переработанном в духе Ветхого завета. Победа над врагом, над невер­ными достигается не полководческим талантом, не ге­роизмом воинов, а единственно слепой верой в Бога и преданием себя Его милости в беспрерывных мо­литвах и слезных мольбах о спасении. Для победы над Мамаем не требуются талантливые полководцы и мудрые воеводы, не нужны умелые бойцы и воинская доблесть – судьбу битвы все равно решает Господь Бог Своим небесным воинством и огненными стрела­ми, поражающими неверных.

Так в результате из одного фантома создался дру­гой фантом с попутным порождением неких «лето­писных подробностей».

«Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя Русского» обычно не вклю­чают в число произведений Куликовского цикла, но оно совершенно необходимо для понимания вошед­ших в этот цикл «исторических» документов, в первую очередь Летописной повести.

Хотя ряд авторитетных исследователей прошлого, включая А. Шахматова, полагали, что «Слово о житии» появилось непосредственно после кончины Дмитрия Ивановича, а его автор присутствовал при погребе­нии князя, более вероятным с учетом исследований В. Адриановой-Перетц и М. Салминой представляется все же появление этого произведения где-то в первой половине XV века. А слова «царя русского» в заглавии и обращения в тексте подвластных Дмитрию князей к нему как царю вообще дают возможность отнести произведение скорее к XVI веку. То есть в лучшем слу­чае начальный вариант «Слова и житии» – пример­ный ровесник Краткой летописной повести. Может быть, он появился еще раньше, так как описание Ку­ликовской битвы в нем даже более скудное, чем в ле­тописи. Мамаеву побоищу посвящен всего один аб­зац:

: «...цер­ковная власть для канонизации или хотя бы местного прославления как святого светского лица, требова­ла от него не только общественно-государственных подвигов, но и выдающихся христианских добродете­лей. По этим именно причинам поздние редакции кня­жеских житий XI—XIII вв. стремятся подогнать сво­их героев под общий тип «святого» – христианского подвижника, пользуясь для этого привычными шабло­нами агиографического стиля за неимением реально­го биографического материала... Биография Дмит­рия Донского, сложенная после его смерти, пошла по тому же пути стилизации героя Мамаева побоища в духе житийно-панегирической литературы конца XIV—XV вв. Всеми атрибутами святого оказался на­деленным в этой биографии князь, не только не кано­низованный, но и не причислявшийся никогда к мест­но почитаемым церковью деятелям...

Начальная «историческая» часть «Слова о житии» включает описания битв на Воже и на Куликовом поле, дифирамбы мужеству и прочим талантам Дмитрия Донского, подробный перечень христианских добро­детелей почившего, а также плач вдовы князя. На пер­вый взгляд, из этой части можно извлечь нечто стоя­щее, в частности некоторые дополнительные сведе­ния о Куликовской битве и самом Дмитрии Донском, которых нет в других документах. Увы, это не так.

На деле «Слово о житии» оказывается не ориги­нальным произведением, а компиляцией ряда других текстов. Так, вся его «героическая» часть не только не содержит никакого фактического материала, но и ока­зывается простым подражанием житийной «Повес­ти об Александре Невском». Касательно биографии и деяний Дмитрия, в «Слове о житии» не столько рас­сказывается о них, сколько передается их подвижни­ческая суть и дается им обобщенная характеристика и оценка в свойственном житиям духе. Самое сущест­венное для нас – описания битв, Вожской и Куликов­ской, – схематично кратки, взяты из соответствую­щих Летописных повестей и приукрашены типовыми штампами из паримий[18]. В частности, в качестве яко­бы описания Куликовской битвы в «Слово о житии» вставлено описание сражения XI века между Яросла­вом Мудрым и Святополком из паримийного чтения о святых Борисе и Глебе. Вставка настолько неаккурат­на, что в ней даже сохранилось имя Святополка Ока­янного: Треклятый [выде­ление мое.- Разумеется, и здесь победа досталась Дмитрию исключительно благодаря Божь­ей помощи, заступничеству святых Петра, Бориса и Глеба и участию в битве ангелов некого «тресолнечного полка». В отношении этого описания Адрианова-Перетц замечает:

Даже плач вдовы Дмитрия княгини Евдокии в «Слове о житии», на первый взгляд кажущийся фольк­лорными причитаниями, на самом деле местами пред­ставляет собой почти дословное повторение плача Богородицы у Симеона Логофета \ Недаром в «исто­рической» части «Слова о житии» заметно ощущается библейский язык. В тексте фигурируют Авраам и Мои­сей, Саул и Давид, Амалик и Иов; можно встретить ци­таты из притч Соломона и посланий апостола Павла.

В характеристике воинских подвигов Дмитрия Донского автор «Слова о житии» не пользуется каки­ми-либо документальными свидетельствами, он про­сто копирует соответствующие описания «мужества» из «Повести об Александре Невском», а в восхвале­нии христианских добродетелей великого князя сле­дует за традиционной житийной схемой, заменяющей реальную биографию святого необходимым для ка­нонизации набором «фактов» о детстве, целомудрии в браке, подвигах благочестия, страданиях за веру, чу­десах при кончине.

Таким образом, «Слово о житии» – не просто компиляционное произведение, но компиляция отрыв­ков и цитат из богослужебных книг, абсолютно ниче­го общего не имеющих с реальной жизнью и действи­тельными событиями биографии Дмитрия Донского. И все же «Слово о житии» полезно было затронуть для понимания событий 1380 года. Во-первых, в общем и целом благодаря «Слову о житии» мы узнаем истин­ное происхождение и истинную цену всех «истори­ческих фактов», которыми нас угощает Пространная летописная повесть и особенно «Сказание о Мамае­вом побоище». Во-вторых, в «Слове о житии» говорит­ся о сражении с Мамаем на Дону, но не упоминают­ся ни Куликово поле, ни река Непрядва. Поскольку то же самое мы видим в Кратком варианте Летописной повести, можно предположить, что и поле, и река по­лучили свои имена позже, ко времени создания Про­странной редакции Повести и даже еще позже, так как в последней поле еще не называется Куликовым. В-третьих, интересны некоторые частности. Напри­мер, стоит обратить внимание, что в «Слове о житии» описания сражений на Воже и Непрядве практиче­ски не различаются, будучи безликими и лишенными конкретики. При этом Мамай замышляет свой набег на Москву битвой на Воже. То есть для автора «Слова о житии» Вожская и Куликовская битвы в исто­рическом аспекте неразличимы.

А. Журавель[19] в своем исследовании «Слова о жи­тии» делает два вывода. Во-первых, по его мнению, Во-вторых, он ут­верждает, что Здесь не место ни подтверждать, ни оспаривать эти парадоксальные выводы. В них можно усомнить­ся, так как некая битва Дмитрия с Мамаем на Дону в «Слове о житии» точно фигурирует, но все же труд­но пройти мимо заключения профессионального ис­торика. Ничего себе биография, в которой ни одной верной даты и лишь мельком сказано о важнейшем с нашей точки зрения событии в жизни московско­го князя, по которому он получил свое бессмертное прозвище и благодаря которому стал известен потом­кам! Да, конечно, мы понимаем, что «Слово о житии» не биография в современном понимании этого слова, а типичная агиография. Но и в этом случае ошибки в датах и принижение великого подвига благоверного князя по защите православной веры и церкви на Руси от «» совершенно необъ­яснимы.

То есть, конечно, объяснимы, но только готовы ли мы принять единственно возможное в этом случае объяснение?

«Сказание о Мамаевом побоище» – наиболее позднее, написанное более века спустя после описы­ваемых событий, обширное и подробное произведе­ние Куликовского цикла. Именно из него традиция, выраженная в сценарии «Руси защитник», взяла боль­шинство подробностей Куликовской битвы. Порази­тельно, но, получается, источником основных данных о великом сражении стало произведение, жанр кото­рого в самом его названии определен какчто абсолютно не соответствует придаваемому ему источниковедческому значению. Но еще удивитель­нее то, что вопреки устоявшемуся названию, в самом тексте «Сказания» произведение называется отнюдь не сказанием, а... опять же! Вот его пер­вые строки: (выделение мое. – о...». Итак, произведение, которое в современной литературе повсеместно называется «Сказанием», на самом деле его автор называл повестью. Так что пе­ред нами еще один пример того, как словопоменяло свое значение в современном русском язы­ке по сравнению с древнерусским. Отечественные ис­торики, по существу молчаливо признавая за ним это утерянное в современном языке древнее значение, традиционно «переводят» название произведения словом, с одной стороны, будучи не в силах отрицать явную его сказочность, а с другой, все-таки упорно пытаясь вложить в его содержание некий яко­бы реальный подтекст. Их иезуитская хитрость в том, что согласно «Литературной энциклопедии», – «в настоящее время термин, не прикреплен­ный к определенному литературному жанру. Даже специалисты употребляют часто безразлично сло­ва – Вот так вот: назвали сказанием, и понимай как хочешь, а с исто­риков взятки гладки.

Что ж, видимо с надеждами прочесть о Куликов­ской битве хоть что-нибудь «летописное», отражаю­щее некую реальность, придется расстаться. Делать нечего, будем читать повесть, именуемую сказанием, то есть, согласно «переводу», легенду, предание, сагу, а по значению исходного словамифы, слу­хи и сплетни.

Но прежде чем окунуться в эту повесть-сказание (легенду, предание, сагу, миф, слух и сплетню), не могу не вернуться к еще одной повести, «Повести времен­ных лет». Если откровенная фантастичность содержа­ния «Повести о Мамаевом побоище» все же заставила историков, чтобы не краснеть, втихую подменить в ее названии слово словом, то в точь в – точь такой же фантастике, таком же собрании пре­даний и легенд – «Повести временных лет» – поче­му-то слово было заменено не наа на вследствие чего «Повесть временных лет» часто называют «Начальной летописью»! Видать, у отечественных историков повесть  – что дышло...

Однако к делу.

Хочу вам, братья, поведать о брани недавней войны, как случилась бит­ва на Дону великого князя Дмитрия Ивановича и всех православных христиан с поганым Мамаем и с без­божными агарянами. И возвысил Бог род христиан­ский, а поганых унизил и посрамил их дикость, как и в старые времена помог Гедеону над мадиамами и преславному Моисею над фараоном. Надлежит нам пове­дать о величии и милости Божьей, как исполнил Гос­подь пожелание верных ему, как помог великому кня­зю Дмитрию Ивановичу и брату его князю Владимиру Андреевичу над безбожными половцами и агарянами».

Идеологический подтекст «Сказания» может быть не столь довлеющ, как в Пространной повести, но достаточно силен, чтобы местами полностью подчи­нять себе повествование. Он заставляет автора «не за­метить» фактическое исключение из числа «всех пра­вославных христиан» противопоставленных им Дмит­рию православных рязанцев и литвинов. Более того, у него Олег Рязанский, по всем известным летопис­ным данным примерный христианин, ушедший к кон­цу жизни в монастырь, добровольно изъявляет жела­ние помочь Мамаю в поношении христианской веры и осквернении православных церквей да еще склоня­ет к тому же великого князя Литовского[20]. То есть, ря­занский князь оказывается не просто союзником Ма­мая, а инициатором «антихристианской» коалиции.

Вообще отношения между действующими лицами «Сказания» весьма запутаны. Стоит обратить внима­ние на сентенцию, вложенную автором «Сказания» в уста врагов Дмитрия Ивановича: « Видимо бегство Дмитрия Ивановича от Тохтамыша в Кострому оста­лось в народной памяти и отразилось в приведен­ной цитате. Но интересна цитата и другим. Она явно выставляет Олега и Ольгерда завистливыми врагами Дмитрия. Но... далее по тексту «Сказания» рязанский и литовский князья неожиданно оказываются вовсе не врагами, а близкими друзьями московского кня­зя:

Неувязки и противоречия множатся в «Сказании» с катастрофической быстротой и ничуть не смуща­ют его автора, озабоченного совсем иным. Последо­вателен и настойчив он только в проведении основ­ной идеологической линии, той же самой, что и в обе­их Летописных повестях. Эта линия проявляется даже в бытовых мелочах. В «Сказании» Дмитрий Иванович, прослышав про нашествие Мамая, не поднял весело заздравную чару, как в «Задонщине», а Пируш­ки, веселое точение ляс и взаимное подзадоривание в подпитии «Задонщины» безоговорочно сменяются молитвами и покаянными слезами Пространной ле­тописной повести.

В контексте общей направленности «Сказания» в числе действующих лиц впервые в произведениях Куликовского цикла появляется митрополит Киприан. Вопреки действительному положению дел в 1380 году, автор «Сказания» помещает его в Москву, чтобы Дмит­рий Иванович мог лично посетить владыку. Но не за благословлением на трудную святую битву, как сле­довало бы ожидать, идет великий князь к митрополи­ту, он идет... с покаянием. Покаявшись в грехах сво­их, просит князь у митрополита совета и получает его вполне в духе общей направленности произведения: Смиренный Дмитрий в поисках отнюдь не войск и вооружения для отраже­ния нашествия, а личного спасения и благодати слу­шается митрополита и посылает Мамаю посольство с золотом». Но от посольства вместо утешительных известий приходит сообщение, что с Мамаем объединились Олег и Ольгерд. Что де­лает Дмитрий? Конечно, вновь бросается к митропо­литу и на сей раз получает обещание Божьей помо­щи, после чего, наконец, начинаются приготовления к битве, хотя и по-прежнему вперемежку с «

Приготовления к битве, надо признать, профес­сиональны. Во-первых, Дмитрий Иванович посылает дальнюю разведку для добычи «языка» и выяснения планов Мамая. Во-вторых, назначает сбор всех войск в Коломне на Успение Богородицы. В плане же «уте­шений в Боге» Дмитрий Иванович с Владимиром Ан­дреевичем совершают вояж в Троицкий монастырь к его игумену Сергию Радонежскому. Это выглядит странным не только потому, что, как мы сегодня зна­ем, в 1380 году Дмитрий был в ссоре с Сергием, но и просто как демонстративное нарушение суборди­нации. Нуждался ли великий князь в благословении всего лишь игумена, если он уже поимел таковое от самого митрополита? Впрочем, опять же как мы зна­ем сегодня, на самом деле в то время митрополита в Москве не было, он в Киеве копил злобу на велико­го князя Московского, уже преданного им анафеме. Тем не менее, в «Сказании» к Сергию князья едут, по­лучают от него еще одно благословение и двух вои­нов-монахов, Пересвета и Ослябю. Похоже, послед­ние понадобились автору «Сказания», чтобы еще раз подчеркнуть верховенство воли Божьей над земной ратной суетностью. Сергий, напутствуя командиро­ванных на рать монахов, вручил им». Все та же тема: победить может только Христово небесное воинство, а защитить – только символы православной веры. Для полноты картины заметим, что Дмитрий, исполняя совершен­но непонятную и никак не объясняемую просьбу Сер­гия, держит факт посещения Троицкого монастыря в глубокой тайне ото всех.

«Когда же наступил четверг 27 августа, день памяти святого отца Пимена Отшельника, в тот день ре­шил князь великий выйти навстречу безбожным та­тарам. И, взяв с собою брата своего князя Владимира Андреевича, стал в церкви святой Богородицы пред образом Господним, сложив руки на груди, потоки слез проливая, молясь... И затем приступил к чудотвор­ному образу Госпожи Богородицы, который Лука-евангелист написал, и сказал: «О чудотворная Госпожа Бо­городица, всего создания человеческого заступница... Не отдай же, Госпожа, городов наших в разорение по­ганым половцам, да не осквернят святых твоих церк­вей и веры христианской. Умоли, Госпожа Богородица, сына своего Христа, Бога нашего, чтобы смирил Он сердца врагам нашим, да не будет рука их над нами. И ты, Госпожа наша Пресвятая Богородица, пошли нам Свою помощь и нетленною Своею ризою покрой нас, чтобы не страшились мы ран, на Тебя ведь наде­емся, ибо Твои мы рабы...» И потом пришел к гробу блаженного чудотворца Петра-митрополита и, сер­дечно к нему припадая, сказал: «О чудотворный свя­титель Петр... И теперь настало время тебе за нас молиться общему Владыке всех, Царю и милостиво­му Спасителю... И тебе ныне подобает о нас, греш­ных молиться, чтобы не нашла на нас рука смерти, и рука грешника не погубила нас». И, окончив молитву поклонился преосвященному митрополиту Киприану, архиепископ же благословил его, отпустил в поход против поганых татар; и, перекрестив ему чело, осе­нил его Христовым знамением, и послал богосвященный собор с крестами, и со святыми иконами, и со свя­щенной водой во Фроловские ворота, и в Никольские, и в Константино-Еленинские, чтобы каждый воин вы­шел благословенным и святою водою окропленным».

И это еще не все. Молитв самому Всевышнему, Богородице и чудотворцу Петру-митрополиту мало. Мало и благословений митрополита Киприана и игу­мена Сергия. Дмитрию все неймется:

«купцов – сурожан десять человек как свидетелей»«свидетелей» «Архиепископ же коломенский Геронтий со всем своим клиром встретил великого князя в воро­тах городских живоносными крестами и со святыми иконами, и осенил его живоносным крестом».

Дмитрий устраивает смотр войск на поле у Де­вичьего монастыря и назначает полкам воевод. В этих назначениях, не играющих никакой роли, так как пе­ред битвой все будет без объяснения причин пол­ностью переиграно, знаменателен только один факт. Третьим по рангу военачальником московского вой­ска после самого Дмитрия Московского и Владимира Серпуховского оказывается Глеб Брянский. Так начи­нают выходить на передний план Куликовской битвы брянцы-«бренки», как называл их А. Журавель.

«Князь же великий, распределив полки, повелел им через Окуреку переправляться и приказал каждому полку и вое­водам: «Если же кто пойдет по Рязанской земле, – не коснитесь ни единого волоса!»».

«И, взяв благосло­вение от архиепископа коломенского, князь великий перешел, реку Оку со всеми силами». «А сам государь князь великий, в пути буду­чи, призывал родственников своих на помощь – свя­тых страстотерпцев Бориса и Глеба».

«Сказание» впервые дает хоть какие-то, хоть и фантастические, сведения о действиях Олега Рязан­ского и Ольгерда Литовского во время похода Дмит­рия к Дону.

«...начал остерегаться... и с места на ме­сто переходить с единомышленниками своими, так говоря: «Вот если бы нам можно было послать весть об этой напасти к многоразумному Ольгерду Литов­скому, узнать, что он об этом думает, да нельзя: пе­рекрыли нам путь. Думал я по старинке, что не следу­ет русским князьям на восточного царя подниматься, а теперь как все это понять? И откуда князю помощь такая пришла, что смог против нас трех подняться».Отвечали ему бояре его: «Нам, княже, сообщили из Москвы за пятнадцать дней до сего, – но мы побоялись тебе передать, том, что в вотчине его, близ Москвы, живет монах, Серги­ем зовут, весьма прозорлив он. Тот сверх меры и воо­ружил его, и из своих монахов дал ему помощников»».

В свою очередь Ольгерд «... Вот такая многослойная чушь. Автор, книжник-затворник, ниче­го не знает о настоящей битве и фабрикует подроб­ности, заимствуя готовые штампы из известных ему произведений. Так из «Повести временных лет» по­падает классика о регулярном сборе Вещим Олегом, Владимиром Крестителем и Ярославом Мудрым «сло­вен, чуди, всей руси и многих варягов» для походов на Киев, причем «словене» и «вся русь» логично дос­таются Дмитрию Московскому, а остаток – «варяги» и «жмудь» (вместо чуди) – Ольгерду.

Тем временем в заварушке решают принять уча­стие Андрей и Дмитрий Ольгердовичи. Разумеет­ся, исключительно по Божьему промыслу:

После соединения с Ольгердовичами на таинст­венном Березуе Дмитрию двое разведчиков достав­ляют «языка», который сообщает, что: «Уже Итак, Мамай стоит на какой-то Кузьминой Гати и не спешит, поджидая со­юзников, но через три дня должен оказаться на Дону. В контексте данного известия историками рассматри­вались три Кузьмины Гати: на Цне под Тамбовом, на Воронеже у Липецка и на Красивой Мече. Если речь идет о любой из двух первых, то от них до Куликова поля большому войску хода не меньше недели; и то, если идти маршем, а не стоять, кого-то поджидая. Если же речь об урочище Кузьмина Гать на Красивой Мече, то, наоборот, о каких трех днях речь? Мамай-то уже на Дону, уже перешел с его левого берега на правый, и ему до Куликова поля всего один переход! Нет, не хотят вязаться с реальной географией даже те скуд­ные «подробности», что появляются в «Сказании».

«увидев свои полки достойно устроенными, сошел с коня своего и пал на колени свои прямо перед большо­го полка черным знаменем, на котором вышит образ Владыки Господа нашего Иисуса Христа, и из глубины души стал взывать громогласно: «О Владыка-Вседержитель! Взгляни проницательным оком на этих лю­дей, что Твоею десницею созданы и Твоею кровью ис­куплены от служения дьяволу... И ныне, Господи Ии­сусе, молюсь и поклоняюсь образу Твоему святому, и Пречистой Твоей Матери, и всем святым, угодившим Тебе, и крепкому и необоримому заступнику нашему и молебнику за нас, тебе, русский святитель, новый чу­дотворец Петр! На милость Твою надеясь, дерзаем взывать и славить святое и прекрасное имя Твое, и Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков! Аминь!»».

Мимоходом отметим, что, если на Куликовом поле и присутствовали братья Ольгердовичи, то Дмитрий Боброк пришел туда не с ними. Женатый на сестре Дмитрия Ивановича, он уже много лет успел послу­жить и нижегородскому князю, и шурину в Москве. Так что, как видим, и откровенным враньем «Сказа­ние» не брезгует.

Хотя Боброк-Волынский представлен главным ор­ганизатором войска на Куликовом поле, основную его заслугу автор «Сказания» видит совсем не в правиль­ной расстановке полков, а в Трудно, конечно, представить такие наставления главнокомандующе­му перед боем из уст заслуженного воеводы, но такие мелочи, как мы уже не раз замечали, автора «Сказа­ния» не смущают. Цель оправдывает средства.

Тут же в «Сказание» вставлен весьма любопытный эпизод, начинающийся словами: Так и быть, ос­тавим в стороне такую мягко говоря странность, как наличие в московском войске разбойников, которым доверяют нести боевое охранение, и ограничимся рекой Чуровой. К таинственному городу Чурову «За­донщины» добавляется столь же таинственная одно­именная река. А может быть, не такая уж и таинствен­ная. Современная география знает речку Чурову, но не в районе Куликова поля и вообще не в бассейне Дона, а как правый приток Шексны, той самой Шексны, в истоке которой стоит Белозерск, а неподалеку

Кирилло-Белозерский монастырь, монах которого Евфросин во второй половине XV века «творчески» пра­вил и «Задонщину», и, весьма вероятно, Летописную повесть. Так вместе с дюжиной вымышленных бело­зерских князей на Куликово поле затесался былин­ный белозерский разбойник с татарским прозвищем.

отослал князь вели­кий брата своего, князя Владимира Андреевича, вверх по Дону в дубраву, чтобы там затаился полк его, дав ему лучших знатоков из своей свиты, удалых витя­зей, твердых воинов «еще с ним отправил зна­менитого своего воеводу Дмитрия Волынского и дру­гих многих».Когда же князь великий пересел на лучшего коня, поехал по полкам и говорил в великой печали сердца своего, то слезы потоками текли из очей его: «Отцы и братья мои, Господа ради сражай­тесь и святых ради церквей и веры ради христиан­ской, ибо эта смерть нам ныне не смерть, но жизнь вечная; и ни о чем, братья, земном не помышляйте, не отступим ведь, и тогда венцами победными увенча­ет нас Христос-Бог и Спаситель душ наших»».

Укрепив полки, снова вернулся под свое зна­мя черное, и сошел с коня, и на другого коня сел, и сбро­сил с себя одежду царскую, и в другую оделся. Прежнего же коня своего отдал Михаилу Андреевичу Бренку и ту одежду на него воздел, ибо любил его сверх меры, и зна­мя свое черное повелел оруженосцу своему над Бренком держать. Под тем знаменем и убит был вместо великого князя».

Во время переодевания (небыстрая, надо пола­гать, это была процедура) Дмитрий получает грамо­ту от Сергия Радонежского с довольно странным тек­стом: Бла­гословение, ладно, пусть уже и четвертое по счету, не помешает. Но мир, мир-то при чем? Почему-то нико­му не приходило в голову, что такая «грамота» должна по сути дела восприниматься как последняя попытка Сергия, продолжающего линию Киприана на мир с Мамаем, предотвратить побоище. Если, конечно, сама «грамота» радонежского старца имела место в дейст­вительности. Однако в «Сказании» грамота Сергия на­оборот подхлестывает Дмитрия, и он, как водится, обильно прослезившись, первым рвется в бой, но не предводительствуя своим войском. Войско ведут дру­гие воеводы, вероятно в соответствии с устроени­ем Дмитрия Боброка: Интересно, что передовым полком командуют на пару какие-то неизвестные истории князья, братья Дмитрий и Вла­димир Всеволодовичи. У этих выдуманных личностей обращает на себя внимание совпадение имен с име­нами основной Куликовской пары «братьев», князей Московского и Серпуховского, а также очевидная па­раллель с князем Владимиром (в крещении Дмитри­ем) Всеволодовичем, считающимся исторически пер­вым (в районе 1213 года) московским князем.

В «Сказании» бой начался, как и положено, поедин­ком Пересвета с безымянным печенегом « а затем сошлись основные силы:». Стоит отметить, что бой происходилТак как от Куликова поля до Красивой Мечи на самом деле полсотни километров, то, ясное дело, география «Сказания» вновь не хочет согласоваться с реальной географией донского правобережья.

«Когда же настал седьмой час дня, по Божьему попущению и за наши гре­хи начали поганые одолевать. Вот уже из знатных му­жей многие перебиты, богатыри же русские, и воеводы, и удалые люди, будто деревья дубравные, клонятся к земле под конские копыта: многие сыны русские сокру­шены. И самого великого князя ранили сильно, и с коня его сбросили, он с трудом выбрался с поля, ибо не мог уже биться, и укрылся в чаще и Божьею силою сохранен был».

«увидев свою погибель, стал призывать богов своих: Перуна и Салавата, и Раклия и Хорса и великого своего пособника Магомета «...повернули по­ганые, и показали спины, и побежали. Сыны же русские, силою святого духа и помощью святых мучеников Бо­риса и Глеба, разгоняя посекли их, точно лес выруба­ли – будто трава под косой ложится за русскими сы­нами под конские копыта». «И многие погнались за ними и не догнали; потому что кони их утомились, Мамая свежи кони его, и ушел он от погони

По окончании битвы все, оставшиеся в живых ста­ли дружно искать великого князя.». В общем, если без экивоков, прятал­ся Дмитрий Иванович, лежа за поваленным березо­вым стволом. Когда его нашли, поначалу то ли от стра­ха, то ли с устатку (ну да, вроде бы раненый был) еле языком ворочал: Но, как только узнал великий князь, что наша взяла, тут же, откуда силы взялись, быстрень­ко встал на ноги и начал бодро говорить соответст­вующую моменту речь, а там и, как ни в чем ни быва­ло, вскочил на коня и продолжил ораторствовать уже верхом.

за Доном на поле боя восемь дней, пока не отделили христиан от не­честивых. Тела христиан в землю погребли, нечести­вых тела брошены были зверям и птицам на растер­зание».Нет у нас, государь, сорока бояр москов­ских, да двенадцати князей белозерских, да трина­дцати бояр-посадников новгородских, да пятидесяти бояр Новгорода Нижнего, да сорока бояр серпуховских, да двадцати бояр переяславских, да двадцати пяти бояр костромских, да тридцати пяти бояр влади­мирских, да пятидесяти бояр суздальских, да сорока бояр муромских, да тридцати трех бояр ростовских, да двадцати бояр дмитровских, да семидесяти бояр можайских, да шестидесяти бояр звенигородских, да пятнадцати бояр угличских, да двадцати бояр галичских, а младшим дружинникам и счета нет; но толь­ко знаем: погибло у нас дружины всей двести пятьде­сят тысяч и три тысячи, а осталось у нас дружины пятьдесят тысяч»,

Судьба Мамая и поведение рязанского и литов­ского князей в «Сказании» кратко пересказаны по Ле­тописным повестям.

Подводя промежуточный итог, надо сказать, что «Сказание» можно было бы поделить на две части, возможно, написанные разными авторами. В первой части, в основном переписанной вероятно каким-то далеким от жизни затворником-монахом с некого ва­рианта Летописной повести, нет абсолютно ничего кроме горьких слез и непрерывных молений велико­го князя. Вторая же часть, оперирующая военной тер­минологией, напичканная многими подробностями и конкретными именами князей, воевод и бояр, и, со­ответственно, вероятно писанная более светским ав­тором, послужила фактической основой для создания мифа о Куликовской битве по сценарию «Руси защит­ник». Но именно мифа, несмотря на кажущееся оби­лие фактических данных, ибо данные эти противоре­чат либо «Задонщине», либо Летописным повестям, либо реальной географии Куликова поля, либо, нако­нец, просто здравому смыслу и потому нив коей мере не являются действительными историческими факта­ми. Если верить «Сказанию» как летописи и полагать, что оно описывает нам реальную Куликовскую битву, то нам придется признать, что:

—       великим князем Литовским в 1380 году был Ольгерд, а не Ягайло;

—     Мамай шел на Москву из заволжских степей, а не из Крыма;

—    Дмитрию Донскому удалось собрать коалицию всех православных народов;

—      в Белозерском княжестве в 1380 году была це­лая дюжина разных князей;

—     Ольгерд Литовский был еще жив в 1380 году;

—     он с Олегом Рязанским были близкими друзья­ми Дмитрия Московского;

—     тем не менее организатором антимосковской коалиции был Олег Рязанский;

—      митрополит Киприан в 1380 году каким-то чу­десным образом оказался в Москве;

—       в войске Ольгерда были варяги, а в войске Дмитрия словене;

—       Боброк Волынский не был старым заслужен­ным московским воеводой и зятем Дмитрия Донско­го, а пришел на Куликово поле из Литвы вместе с Ан­дреем и Дмитрием Ольгердовичами;

—      от Куликова поля до реки Мечи не пятьдесят километров, а Меча непосредственно ограничивает тесное Куликово поле, по которому к тому же проте­кает несуществующая и никогда не существовавшая там река Чурова;

—      во время сражения Дмитрий Донской подста­вил вместо себя двойника, а сам спрятался от греха подальше в лесной чаще;

—      засадный полк прятался не в дубраве на севе­ро-восток от Куликова поля, а где-то в тылу у татар и ударил им в тыл с юга;

—     Мамай верил в Перуна, Хорса и... даже Геракла;

—     численность войска Дмитрия Донского превы­шала триста тысяч ратников.

Любому здравомыслящему человеку очевидно, что гроша ломаного не стоят все «исторические фак­ты», которыми пичкает нас «Сказание». Соответствен­но та же цена построенному на них сценарию «Руси-защитник».

Даже если Куликовская битва на самом деле име­ла место, с учетом наших сегодняшних знаний о ней нет сомнения, что она сильно, очень сильно мифоло­гизирована. Обобщая результаты исследований мно­гих энтузиастов, профессионалов и любителей, мож­но смело утверждать, что целый ряд важных деталей Мамаева побоища и ассоциированных с ним событий, вошедших во все учебники и энциклопедии по сце­нарию «Руси защитник» и появившихся в последнее время по другим сценариям, преувеличены и приук­рашены без меры, а многие «факты» – просто-напро­сто придуманы. Более того, по совокупности всех из­вестных сценариев даже можно допустить, что выду­мана и сама Куликовская битва.

Оценку вероятности Куликовской битвы как ис­торического факта начать стоит с того, что объектив­но, с учетом тогдашней «международной обстанов­ки», всем участникам «антимосковской коалиции» за­тевать большую военную кампанию против Москвы было сильно не с руки.

Мамаю реально противостоял сильный и опас­ный противник, законный претендент на ордынский трон – Тохтамыш. К 1380 году он уже подчинил себе всю восточную половину Орды, именуемую в наших летописях Синей Ордой, и вовсю готовился к походу на западные подконтрольные Мамаю улусы. Насколь­ко серьезна была опасность показало уже ближайшее полугодие: весной 1381 года (если не годом раньше, то есть еще до Куликовской битвы!) Тохтамыш разбил Мамая и объединил под своей властью всю Золотую Орду. Организуя поход на Москву, Мамай по существу начинал войну на два фронта и, тем самым, сам совал голову в петлю. Но Мамай не был ни самоубийцей, ни авантюристом, тому порукой вся долгая история его фактического правления в Орде. Одно дело – рядо­вой грабительский набег для пополнения казны и ма­териальных ресурсов в преддверии войны с Тохтамышем, вроде того, что он совершил на рязанские зем­ли осенью 1378 года, и совсем другое дело – большая война с уводом главных сил далеко в северные края прямо накануне генерального сражения с основным врагом в собственных пенатах. Столь опрометчивый поступок совсем не в духе опытного политика Мамая. Не мог он так поступить, и, скорее всего, не поступал.

70-е годы XIV века прошли в борьбе переяславль-рязанских и пронских князей за великое княжение Рязанское. Пронским князьям в начале десятилетия даже удавалось на недолгий срок получить ярлык на великокняжение, но и будучи формальными вассала­ми Олега Рязанского, они тем не менее стремились проводить самостоятельную политику наперекор своему сюзерену. На рубеже 60-х и 70-х годов пронцы совершенно самостоятельно и независимо от Рязани участвовали в отражении нашествий на Москву Оль­герда, а в битве 1378 года на Воже громили татарско­го мурзу Бегича совместно с Дмитрием Московским. В этом сражении, которое происходило, заметим себе, всего в нескольких километрах от Рязани (в то время Переяславля-Рязанского), Олег Рязанский уча­стия не принимал, тем не менее, в том же году ни за что, ни про что «получил по шапке» от татар. Мог ли он в этих условиях брататься с Мамаем и выступать против Дмитрия Московского, все время ощущая за­тылком дыхание его сильного союзника и своего опасного соперника Даниила Пронского? Маловеро­ятно. Исторически более достоверным представляет­ся подчеркнутый нейтралитет Олега в столкновениях Орды и Москвы. Именно его мы видели за пару лет до Куликовской битвы в сражении на Воже, его же мы видим спустя два года после нее во время нашествия Тохтамыша. Разумеется, летописное замечание о пре­дательстве Олега Рязанского и указании им Тохтамышу бродов – очередной чистой воды вранье и навет на рязанского князя; татары и сами прекрасно знали все нужные им дороги и броды на Рязанщине, в част­ности на Оке. А вот разорение рязанской земли Тох­тамышем при возвращении из-под Москвы, призна­ваемое летописями, прямо говорит против союзниче­ских в то время отношений Олега с Ордой.

Если можно с достаточными основаниями со­мневаться в участии рязанцев в союзе с Мамаем, то не лучше ситуация и с Литвой. В XV—XVI веках, ко­гда создавались произведения Куликовского цикла и формировался миф о Мамаевом побоище, Золотая Орда, великое княжество Литовское и великое княже­ство Владимирское (к тому времени уже, читай, Мо­сковское) образовывали некий геополитический тре­угольник, в котором все враждовали со всеми и в то же время теоретически каждый мог объединиться с каждым против третьего. Именно эту современную им реальность и отражают авторы Летописных повес­тей и «Сказания». Но в конце 70-х годов XIV века по­литическая ситуация была иной. Треугольник еще не образовался. Великое княжество Владимирское, вас­сал Золотой Орды, только готовилось отвоевать свой угол, а более-менее на равных противостояли друг другу только Орда и Литва. Линия противостояния проходила по всей бывшей Киевской Руси: практиче­ски вся нынешняя Беларусь и Украина были под Лит­вой, почти вся нынешняя европейская территория России – под Ордой.

В призывах Дмитрия, встать за землю Русскую, за веру христианскую, которыми пестрят Летописные повести и «Сказание», есть пикантный момент. В кон­це XIV века большая часть Русской земли, имея в виду территорию бывшей Киевской Руси и ареал преиму­щественного исповедания православной веры в Вос­точной Европе, находится в великом княжестве Ли­товском, и, следовательно, с не меньшим основани­ем должен был идти на то же самое Куликово поле за ту же самую землю Русскую и веру христианскую против Мамая его предполагаемый союзник великий князь Литовский Ягайло. В этой связи нельзя не за­тронуть еще один миф, якобы Литва вообще и Ягай­ло в частности были орудиями католической церкви и Запада в борьбе против Москвы. На самом деле в то время Литва воевала на три фронта: и против Золотой Орды, и против Московского княжества, и против Тев­тонского ордена, главным образом как раз против по­следнего. Орден действительно был авангардом като­лической экспансии, но, в первую очередь, экспансии на Литву. Собственно Литва в узком смысле в то время была языческой, но если говорить о великом княже­стве Литовском, то львиная доля его населения была православной. Сам Ягайло был крещеным, в разное время и по православному, и по католическому обря­ду, вследствие чего имел три имени: языческое Ягай­ло, православное Яков и католическое Владислав. Его такое положение вещей, судя по всему, нисколько не смущало, поскольку Ягайло, насколько мы его зна­ем, мало интересовался вопросами веры, зато, буду­чи до мозга костей политиком, порой не брезгующим откровенным политиканством, худо-бедно защищал подвластную ему русскую землю, равно как и литвинскую, и жемайтскую, и польскую, -достаточно при­помнить Грюнвальдскую битву 1410 года. Правда, к сожалению, представление большинства россиян об этом сражении весьма туманно, и в этом тумане как-то не вырисовывается фигура главнокомандующе­го «нашими», то есть противостоящими Тевтонскому ордену силами. А командовал ими тот самый Ягайло, к тому времени польский король Владислав II. Одна­ко во время Куликовской битвы году Ягайло не был польским королем, да и великим князем Литовским был лишь номинально.

После ухода из жизни Ольгерда в 1377 году Ягай­ло формально, по завещанию усопшего, стал вели­ким князем Литовским, но фактическим верховным властителем Литвы оставался младший брат Ольгер­да Кейстут, еще при жизни Ольгерда деливший с ним власть и сохранявший большой авторитет среди ли­товской знати. Первые четыре года после смерти отца все усилия Ягайла были направлены на борьбу с дя­дей. Именно к этому периоду относятся лихорадочные поиски союзников: сватовство Ягайла к дочери Дмит­рия Донского и тайный сговор с Тевтонским орденом против Кейстута, которому, правда, более искушен­ный в политике дядя успешно противопоставил свой собственный тайный договор с магистром ордена. На­кал борьбы между дядей и племянником в 1380 году характеризуют события следующего года: в 1381 году Кейстут сверг Ягайло с литовского трона, а еще годом позже свергнутый племянник возвратил себе верхов­ную власть, попросту вероломно удушив дядюшку. В смертельном взаимном противостоянии, когда ма­лейшая ошибка сулила не только поражение и поте­рю трона, но и гибель, ни Ягайло, ни Кейстут не могли себе позволить какие бы то ни было внешнеполитиче­ские авантюры и большие войны с соседями. Дейст­вительно, пятилетка после смерти Ольгерда – самый спокойный период для соседей Литвы. Если не считать Куликовской битвы. Но именно поэтому ее считать бы и не следовало. Ни Ягайло, ни Кейстут на Куликово поле скорее всего не пошли бы. Не до того было.

Таким образом, в 1380 году весьма маловероятен сам по себе поход Мамая с большим войском на се­верные границы в то время, когда реальная смертель­ная угроза надвигалась на границы восточные. Столь же невероятным выглядит выступление в союзе с та­тарами Литвы и Рязани. Геополитическая обстановка рубежа 70-х и 80-х годов в Восточной Европе никак не способствовала созданию такого антимосковского союза и, главное, каким-либо активным военным ме­роприятиям против Москвы. Всем трем предполагае­мым участникам такого союза было не до нее и всего великого княжества Владимирского. Своих забот был полон рот. И, конечно, совершенно не выдерживает критики приписываемая «Сказанием» Олегу Рязан­скому роль организатора сговора с Мамаем и Ягай­лом (в некоторых версиях «Сказания» и вовсе с уже почившим к тому времени Ольгердом, что лишь под­черкивает его надуманность и тенденциозность).

Имеющиеся источники по Куликовской битве, включая рассмотренные нами выше, позволяют про­следить генезис мифа о роли в ней Олега Рязанского. Самое раннее произведение, «Задонщина», о нем во­обще не заикается, а рязанские бояре в ней – самый многочисленный и самый пострадавший в битве кон­тингент войска Дмитрия Донского. То есть рязанцы, хотя и без своего великого князя, в «Задонщине» без­условно на московской стороне. Заметим, что это от­ражение реального положения дел для сражения на Воже. Но уже в Летописных повестях вся Рязань не­ожиданно переметывается на татарскую сторону, а в «Сказании» Олег Рязанский и вовсе оказывается не просто союзником Мамая, а организатором всей анти­московской коалиции и, видимо в объяснение такой метаморфозы, еще и вероотступником. Судя по тому, что известно об Олеге Ивановиче из других источни­ков, здесь мы имеем дело с откровенной клеветой.

Отношения между Рязанью и ее младшим соседом Москвой всегда были соседскими, то есть напряжен­ными, а временами откровенно враждебными. Это не нечто необычное, не исключение. Вся история Сред­них веков – история войн, в подавляющем большин­стве войн между соседями. Действительно, попробуй повоюй с перуанскими инками. Далековато будет, не­сподручно. С соседями – другое дело, тут, что назы­вается, сам Бог велел. Относительно молодое, но бы­стро крепнувшее московское княжество росло не в пустыне, а отвоевывая в жестокой борьбе террито­рии и города у всех своих соседей. Одним из первых его «приобретений» стала Коломна, силой захвачен­ная у Рязани и так и оставшаяся постоянным яблоком раздора между княжествами. В ответ Олег Рязанский захватил земли по нижнему течению Лопасни, и воз­вращать их себе Дмитрию Московскому пришлось с помощью ордынцев. Не добавляли дружественности в отношениях между соседями и постоянные интри­ги Москвы против Рязани при посредстве пронских князей. В периоды обострения конкурентной борь­бы между Москвой и Рязанью, московские летопис­цы, не слишком стесняясь, превращали Олега Рязан­ского, действительно опасного соседа и серьезного претендента на ведущую роль в подвластной Орде части Руси, в носителя всех мыслимых пороков и зла, едва ли не в исчадие ада, вплоть до того, что бессове­стно приписали ему союз с Мамаем и отступничест­во от веры.

И все же при всем том, что отношения между Мо­сквой и Рязанью, а равно и лично между Дмитри­ем и Олегом Ивановичами, были отнюдь не братски­ми, трудно поверить, чтобы Олег стал организатором союза с Мамаем против Дмитрия. Конечно, между Москвой и Рязанью объективно существовали проти­воречия и даже враждебность. Действительно, у Ря­зани были серьезные претензии к Москве из-за Ко­ломны, Лопасни и «пронского фактора». Но разве это соизмеримо с тем, какой колоссальный урон постоян­но несла Рязань от ордынцев? Рязанское княжество территориально было ближайшим к Мамаевой Орде княжеством северо-восточной Руси, там было боль­ше всего татарских баскаков и, соответственно, са­мые зверские поборы; рязанские земли чаще других, накануне Куликовской битвы – буквально ежегодно, подвергались разорению татарским набегами. Нет, враждебность к Москве не шла у рязанцев ни в ка­кое сравнение с ненавистью к Орде. И страхом перед ней. Из-за этого страха и бессилия Олег Рязанский мог, да что там, был вынужден по возможности убла­жать татар и сохранять лояльность Мамаю или хотя бы ее видимость. В конфликтах между Ордой и Моск­вой естественным для него был бы осторожный ней­тралитет. Именно его мы наблюдаем в Вожской битве. Сражение происходило едва ли не на окраинах Ряза­ни, в нем участвовали пронские дружины, но не вой­ска великого князя Рязанского. Олег ничем не помог Бегичу, но и не воспрепятствовал прончанам принять участие в битве на московской стороне. В «благодар­ность» за такой нейтралитет Мамай в том же году со­вершил карательный рейд не на вотчину своего глав­ного обидчика Москву, а на рязанские земли. Вряд ли это добавило Олегу любви к Мамаю и тем более орга­низаторской инициативы для союза с ним.

Целиком выдумано вероотступничество Олега Рязанского. А. Быков и О. Кузьмина[21] убедительно по­казывают, что Олег в течение всей своей жизни являл собой пример государственной мудрости, мог слу­жить образцом рыцарства и доблести, всегда был хра­нителем веры и традиций. Что же касается конкретно отношения к вере и церкви, то, в отличие от Дмитрия Московского, отлученного от церкви и очень долго не принимаемого ею в лоно святых, Олег Рязанский не­задолго перед смертью принял схиму и ушел в мона­стырь, а сразу после кончины фактически почитался благодарными рязанцами не только как во всех смыс­лах великий рязанский князь, но и как местный пра­вославный святой.

Конечно, хотя все высказанные соображения де­лают саму вероятность Куликовской битвы в 1380 году ничтожно малой, все же не сводят ее к абсолютному нулю. Неисповедимы пути Господни, порой непред­сказуема суетность властей предержащих, наконец, в те времена могли действовать какие-то неизвест­ные нам геополитические факторы, которые оказа­лись способны заставить Мамая, Ягайла и Олега во­преки всем обстоятельствам и объективным препят­ствиям все же очертя голову ринуться на Куликово поле. Поэтому нам придется последовать туда вслед за Мамаевой ратью, согласно традиции, интернацио­нальной и бесчисленной.

Никакой она не была интернациональной. Состав войска Мамая, пришедшего на Куликово поле, – не более чем распространенный в летописях того вре­мени штамп, за которым не стоит ровным счетом ни­чего. Достаточно сравнить текст Летописной повес­ти с другими современными ей летописями. Напри­мер, в пространной редакции Повести утверждается, что: «... со А вот текст из чуть более ранней лето­писи 1346 года о море в Золотой Орде[22]:». В обоих текстах повторяются и мес­тами дословно совпадают «тамо живущие» бесерме­ны, армены/ормены, фряги/фрязы и черкасы/черкас­сы. Эти совпадения наглядно показывают, что автор Летописной повести, ничего не зная о действитель­ном составе и численности войска Мамая, ничтоже сумняшеся, привычно вставил в свое творение типо­вой перечень, своего рода литературный штамп, все­го лишь исключив из него жидов, которых действи­тельно непросто представить себе в числе наемни­ков, но добавил, от себя или из другого типового, но расширенного списка, половцев и буртасов. И эта до­бавка тоже симптоматична: и те и другие для конца XIV века – очевидный анахронизм. Половцы и буртасы, как самостоятельные этносы, к тому времени уже были поглощены татаро-монголами и раствори­лись в общетюркском населении Золотой Орды. И уж совсем невероятно присутствие в войске Мамая ар­мян, ни из самой далекой Армении, ни даже из более близкой и довольно многочисленной колонии армян в Волжской Булгарии, которая в то время уже контро­лировалась Тохтамышем. Как тут не вспомнить варя­гов у Ольгерда и словен у Дмитрия, перекочевавших в «Сказание» из глухой древности «Повести времен­ных лет»! Именно из-за явных нелепостей и анахро­низмов полностью список этнических составляющих войска Мамая из Летописной повести историками приводится очень редко. Различные интерпретаторы Куликовской битвы выбирают из него те компоненты, которые более удобны для их концепции. Особенно­го внимания в войске Мамая удостоились фряги, под которыми обычно понимают крымских генуэзцев, не­кую наемную генуэзскую пехоту.

К рубежу 70-х и 80-х годов XIV века действительно города южного побережья Крыма контролировалось Генуей, в то время как весь равнинный Крым входил в Мамаеву Орду. Отношения между этой Ордой и Ге­нуей были далеко не безоблачными и уж никак не со­юзническими. Ордынские татары регулярно покуша­лись на сулившие хорошую добычу богатые примор­ские города, генуэзцы, построив во всех основных приморских городах мощные крепости, частично со­хранившиеся вплоть до наших дней, более-менее ус­пешно противостояли этим покушениям. Кроме того, конкретно на год Мамаева побоища приходится пик противостояния Генуи и Венеции: морские битвы при Анцио в 1378 году, у Полы и Кьоджи в 1379 году, у по­бережья Апулии в 1380 году. В том же году, году Кули­ковской битвы, обе республики окончательно измо­тали и обескровили друг друга в череде сухопутных сражений, и лишь на следующий год между ними был заключен, наконец, Туринский мир. Вновь видим ту же картину: не до Мамая и бесконечно далекой Руси было Генуе в 1380 году, когда стоял вопрос в прямом смысле о выживании самой Генуэзской республики! Теоретически, конечно, можно предположить, что Мамай нанял генуэзцев для похода против Дмитрия Московского, но на самом деле ни отношения между Генуей и Ордой, ни международное положение Генуи в 1380 году не дают для такого предположения ни ма­лейшего основания. Максимум речь могла бы идти о наемниках из Каффы (нынешней Феодосии) и других генуэзских крымских факторий как отдельных част­ных лицах, то есть ничтожной кучке авантюристов, не способной кардинально повлиять ни на численность Мамаева войска, ни на результат Куликовской битвы по сценарию «Руси защитник».

В рамках этого сценария-официоза в советское время существовал, да и сейчас продолжает весьма активно муссироваться еще один миф, миф о неком крестовом походе против Руси в XIII—XIV веках, со­гласно которому не столько Мамай нанимал генуэз­цев для своего похода против Москвы, сколько Като­лическая церковь и лично Папа организовали целый ряд крестовых походов против православной Руси, в том числе в 1380 году натравливали на нее Мамая при посредничестве Генуи. В русле этого мифа, о чем уже говорилось выше, наряду с Мамаем якобы ис­пользовалась Литва. Ничем, абсолютно ничем этот миф не подтвержден. В специальном посвященном данной теме исследовании Е.Назарова[23] делает вы­вод:. Подтверждая отсутствие документальных свидетельств планирования Кре­стового похода против Руси, он справедливо указы­вает, что такой поход был вообще невозможен:

В отношении «крестового дранг нах остен» пока­зательно замечание Лялина о Невской битве, которая обычно рассматривается апологетами антирусских Крестовых походов как одно из главных сражений, предопределившее провал всей папской кампании и обеспечившее Александру Невскому признание как борцу за веру и канонизацию как православного свя­того. Об этом якобы «главном сражении» дружно мол­чат все западные источники, чего не могло бы быть, если бы вторжение было частью всеобщего сплани­рованного Ватиканом Крестового похода против Руси или хотя бы Новгорода и Пскова. Никак не соответст­вуют размаху ватиканских крестовых походов и мас­штабы Невской битвы: как известно, по сведениям Псковской летописи, в великом сражении с новгород­ской стороны погибло... всего 20 человек! Более того, свете последних данных не вытягивает на роль апофе­оза великого противостояния православия и католи­цизма даже само Ледовое побоище – тоже безмер­но преувеличенная и мифологизированная стычка между возвращавшейся с разбойного рейда на земли Тевтонского ордена дружиной Александра и ее пре­следователями, желавшими вернуть награбленное. Кстати говоря, стычка эта, судя по всему, имела место вовсе не на льду, а на берегу Чудского озера.

Весьма характерно, что ни один источник Кули­ковского цикла не уделяет внимания неблизкому пути огромного московского войска за Дон. Не счи­тая мельком помянутого «Сказанием» таинственного Березуя, в произведениях Куликовского цикла у все­го этого дальнего похода обозначены только две реперные точки: Коломна да устье Лопасни.

Березуй, где якобы встретились основные силы Дмитрия Донского и дружины братьев Ольгердови­чей, так и не был однозначно идентифицирован. Из­вестный истории князь Василий Иванович Березуйский, успешно защитивший в 1370 году Волоколамск от Ольгерда, связан не с Березуем, а с городом Березуйском, который во времена Куликовской битвы был центром небольшого удельного княжества на северо-востоке смоленской земли, то есть как раз на москов­ско-литовском пограничье, но при всем при том, увы, все же слишком далеко не только от Куликова поля, но и всех мыслимых путей к нему из Москвы. Есть еще один микротопоним, так называемый Березуйский ов­раг, который мог бы иметь отношение к делу, но както не привлек внимание исследователей. Овраг нахо­дится в городской черте нынешней Калуги, которая к моменту Куликовской битвы была небольшим город­ком, отнятым, как и Березуйск, в конце 60-х годов XIV века Москвой у Литвы и, соответственно, тоже лежав­шем на московско-литовском пограничье, но гораздо ближе к Куликову полю и на пути к нему.

Помимо естественного, но не оправдавшего ожи­даний географического толкования Березую нашлось остроумное языковое: дескать, тут мы имеем дело с простой опиской, и вместо «на березуе» следует чи­тать «на березе», то есть на берегу, имея в виду бе­рег Дона. Может быть, «береговое» объяснение со­шло бы в качестве чисто лингвистического, но оно не выдерживает критики в историческом плане. Сегодня мы точно знаем, что Дмитрий Ольгердович не мог са­мостоятельно придти на донские берега. Ко време­ни Куликовской битвы он уже год как покинул свой Трубчевско-Стародубский удел и служил московско­му князю, имея в ленном владении Переяславль-Залесский. Если он ходил на Куликово поле, то во гла­ве переяславльского войска и, следовательно, вместе с основными московскими силами. Андрей Ольгер­дович в 1380 году номинально оставался псковским князем, правда, доподлинно не известно, признал ли его своенравный Псков, в то время более тяготев­ший к Литве, чем Москве. Но даже если Андрей Ольгердович фактически владел Псковом, его самостоя­тельный поход оттуда на Дон через всю враждебную Литву был со всей очевидностью невозможен. Чисто гипотетически его дружина могла соединиться с ка­кими-то готовящимися к походу смоленскими войска­ми как раз у Березуйска, но встреча Дмитрия Донско­го с обоими Ольгердовичами на мифическом Березуе у реальных донских берегов, как ни верти, – нечто из области фантастики. Ее быть не могло.

Коломна и устье Лопасни – места сбора вой­ска Дмитрия Ивановича и его переправы через Оку по сценарию «Руси защитник» – такие же типичные штампы летописных описаний давней борьбы Моск­вы и Рязани, как и буртасы с фрягами Мамаева вой­ска в летописной этнографии Золотой Орды. Имен­но город Коломна и земли у впадения Лопасни в Оку были основными спорными территориями и постоян­ным предметом кровавой распри между Рязанским и Московским княжествами. Обе территории не раз пе­реходили из рук в руки, пока окончательно не закре­пились за Москвой. Очевидно, что после включения летописцами Олега Рязанского в гипотетический ан­тимосковский блок вслед за ним в Летописные повес­ти и «Сказание» сами собой потянулись Коломна с Лопасней, тесно связанные с его именем и реальными событиями противостояния Москвы и Рязани. К Кули­ковской битве они имеют отношения не больше, чем сам Олег Рязанский.

У великого похода Дмитрия Донского есть еще одна, никем не упоминаемая, каверзная проблемка. Каким бы путем московское войско ни шло на Дон, где бы и как бы ни переправлялось через Оку, прохо­дило бы или не проходило через Коломну, Лопасню и Березуй, оно было обязано переправиться через Дон. Ночью. За одну сентябрьскую ночь наведя перепра­вы, а потом уничтожив их за собой. И к рассвету уже построиться в боевые порядки на другом берегу. Как это могло сделать в XIV веке трехсоттысячное (или пусть даже стотысячное) войско – вот задачка, ко­торую не мешало бы решить нашим историкам и во­енным теоретикам. Задачка, по моему дилетантскому разумению, и на взгляд любого нормального челове­ка, решений не имеющая.

Не лучше обстоит дело и с хождением на Кулико­во поле Мамая. По разным источникам Куликовского цикла, промежуточными пунктами этого «хождения по мукам» были берега Воронежа, Приочье «между Чуровом и Михайловом» и, наконец, Куликово поле, на которое он пришел с юга по правобережью Дона. Если трассу этого маршрута нанести на карту, то мы получим написанную справа налево размашистую букву правый верхний угол которой перечеркнет всю Рязанщину, а левый верхний упрется в Кулико­во поле. Никто вразумительно не смог объяснить этот замысловатый маршрут, хотя на самом деле объяс­нение ему может оказаться очень простым. Скорее всего, мы вновь имеем дело с традицией и штампа­ми. Если летописцы не имели ни малейшего понятия о реальном пути на Куликово поле московского вой­ска, то тем более ничего они не могли знать о стран­ствиях Мамая. Но, как и в остальных похожих случа­ях, это их нисколько не смутило. Вход снова пошли наработанные стереотипы и типовые маршруты дви­жения татарских войск на Рязань по рекам Воронежу, Верде и Паре. Отсюда и настойчиво повторяющее­ся в «Задонщине» и Летописных повестях указание на Оку как место встречи союзников, хотя никакой встречи так и не произошло, а Мамай в гордом оди­ночестве каким-то непонятным образом оказался на правобережье Дона. Эту неувязку гениально и впол­не в духе создаваемого произведения решил еще ав­тор «Задонщины», у которого Мамай вместе со своей бессчетной ратью по щучьему велению, по авторско­му хотению, в одно мгновение перенесся с Мечи, при­тока Оки «между Чуровом и Михайловом», на другую Мечу, приток Дона неподалеку от Куликова поля. Тот же прием повторил и даже усовершенствовал автор «Сказания». У него Мамай столь же легко и практиче­ски мгновенно, переместился из Кузьминой гати на Воронеже в Кузьмину Гать на Красивой Мече, вслед­ствие чего он, и вовсе миновав Рязанщину, так и не повстречался с главным организатором совместного предприятия Олегом Рязанским.

Итак, пусть какими-то загадочными способами, используя фантастические «нуль-переходы», но оба противника добрались, наконец, до Куликова поля, которое «Задонщина» и «Сказание» называют полем грозной сечи. Только Летописные повести скромно оставляют место сражения безымянным. Может быть, не зря.

Почему-то никого не удивляет, что некое поле, ни­чем не выделявшееся и к тому же находившееся «за границей», в дальних степных пределах, возымело собственное имя. Это совсем не характерно для сред­невековой географии. Что-то не приходит на ум боль­ше ни одного другого примера полевого имени собст­венного, если не считать локальные конкретно очер­ченные городские топонимы вроде Девичьего поля в Москве или Коломне. Разумеется не в счет такое гло­бальное понятие как Дикое или Половецкое поле – скорее в значении всего кочевнического мира, про­тивопоставленного оседлой Руси, чем географически конкретного указателя. Как-то не принято было у на­ших предков персонально именовать поля в качестве неких беспредельных географических пространств. Леса изредка именовали, но и леса отнюдь не вся­кие. Собственными именами в древности наделялись главным образом покрытые лесами водоразделы. Ис­тория знает, например, Герцинский лес, который объ­единял цепь водораздельных хребтов от Судет до Кар­пат. «Повесть временных лет» называет Оковский лес: ». Здесь тоже речь о большой лесистой возвышенности, водоразделе бассейнов сразу не только трех больших рек—Волги, Днепра и Западной Двины, – но заодно и трех морей: Каспий­ского, Черного и Балтийского. Таких лесов было раз, два – и обчелся. А вот что до персонально поимено­ванных полей, то едва ли не единственное уникаль­ное исключение – Куликово поле. С чего бы? И поче­му именно Куликово?

В поисках ответа сначала ознакомимся с этимоло­гическим экскурсом историка А. Петрова[25]: [но Куликово поле в класси­ческом сценарии «Руси защитник» вовсе не было чис­тым и безлесым! – [тоже никак не про Куликово поле в сценарии «Руси защитник»! – Впервые? Но ведь именно «Задонщина» считается самым ранним произ­ведением Куликовского цикла! Правда, все входящие в него произведения многократно переписывались и переделывались, и теперь уже никто не знает, в ка­кой момент появилось в «Задонщине» Куликово поле вместе с речкой Непрядвой. Зато известно, что в не­которых, предположительно более ранних, редакци­ях «Задонщины» река зовется и Непрой (Днепром), и Неправдой. Это невольно наводит на мысль, что ав­тор «Задонщины» имел в виду не реальный приток Дона Непрядву, а некую эпическую абстракцию, «не­взаправдашнюю» реку сродни Стиксу и Эридану гре­ческой мифологии. Или, что безусловно, было ему ближе, Каяле СПИ.

Упомянувши Каялу, хочется на ней немного оста­новиться и вновь залезть в этимологические дебри со словарем М. Фасмера, в котором Каяла – « Обычно народная этимология – всего лишь повод улыбнуть­ся. Но в данном случае ситуация иная. Сколько ко­пий сломано в спорах об этой Каяле, но до сих пор так и не удалось выяснить, что же это за река! Так мо­жет быть самое простое объяснение, что не было ее в природе, этой Каялы? Даже в трактовке Фасмера. От­куда взяться рекам, а тем более в бассейне «тихого Дона»?! Да, каменистая Кая­ла вполне уместна на южном Урале в Оренбургской губернии, но никак не на нижнем Дону. Не логичнее ли предположить, что автора СПИ (еще раз напоми­наю, литературного произведения!) вообще не долж­но было интересовать, на какой реке произошла ро­ковая битва, да и текла ли там вообще какая-то река. Она совершенно не существенна по сюжету и разви­тию действия. Скорее всего, появление реки в мес­те роковой битвы войска Игоря – не более чем дань традиции, все тот же литературный штамп: большин­ство известных боевых столкновений получили соб­ственные имена по названиям рек, близ которых про­исходили. Таковы битвы на Стугне (1093), Калке (1223), Неве (1240), Синюхе (1362), Пьяне (1377), Воже (1378),

Кондурче (1391), Ворскле (1399) – ряд можно про­должать бесконечно. Не логично ли предположить, что, следуя традиции и идее произведения, автор СПИ выдумал реку с «говорящим» названием: с одной стороны, соответствующим месту действия и обста­новке своим тюркским обликом, а с другой, – симво­лическим производным от древнерусского слова Тут мы вновь вынуждены обратиться к Фасмеру: « Итак, глагол у наших предков означал «по­рицать, упрекать», а в возвратной формето же, что и в современном языке, то есть «порицать, упрекать себя». Таким образом, название реки Каялы, хотя и выдумано автором СПИ, но само по себе не случайно; оно – символ и апофеоз проходящего красной нитью через все произведениегероя автором, и место прозрения и само­го Игоря.

В этом плане автор «Задонщины», во всем подра­жая СПИ, следует тем же путем. Так возникают река Неправда «меж Непрой и Доном» и Куликово поле – поле где-то на речке Неправде. Эпичность обоих названий, Куликова поля и реки Не­правды, еще была очевидна автору Летописной по­вести, почти современнику «Задонщины», и, может быть, поэтому он не назвал в своей Повести поле Ку­ликовым, а реку Неправду заменил реальным извест­ным ему притоком Дона Непрядвой. Более отдален­ные во времени от «Задонщины» и Летописных по­вестей авторы «Сказания» эклектически соединили Непрядву Летописной повести с Куликовым полем «Задонщины», и с их легкой руки это сочетание, как и прочие «подробности» Куликовской битвы прочно вошло в «Сказание» и летописную традицию, в част­ности заставив переписчиков задним числом подпра­вить тексты «Задонщины».

Следующий выдуманный эпизод и исторический анахронизм «Сказания» – печенег-поединщик. В кон­це XIV века северное Причерноморье уже более трех веков не знает никаких печенегов. Негде было взять такового Мамаю. Наглядно надуманность печенега подчеркивается неопределенностью его имени. Хотя в самом «Сказании» татарский поединщик безымя­нен, в разных более поздних вариациях он получает имя то Челубея, то Темир-мурзы, то Таврула. Впрочем, и национальность и имя в данном случае не главное. Важнее то, что ордынцы в крупных сражениях вообще не практиковали никаких поединков. Этому противо­речила сама татаро-монгольская тактика, исключав­шая статическое противостояние войск друг против друга на поле боя. Ордынцы с ходу, по возможности неожиданно, атаковали противника и в случае неуда­чи столь же стремительно обращались вспять, прово­цируя его на погоню и заманивая в заранее расстав­ленные западни. Так они побеждали на Калке, так они побеждали на Ворскле, именно так они встретили на мифической Каяле героя СПИ. Не зря первые произ­ведения Куликовского цикла, «Задонщина» и Летопис­ные повести, ничего не говорят о поединке. Он был выдуман значительно позже и успел попасть только в «Сказание».

: «Ряд «загадочных» эпизодов Куликовской битвы становится более понятным, если обратиться к их литературным, а не историческим источникам. Так, в тексте «Сказания о Мамаевом побоище» находим влияние не только популярных священных текстов, «Жития Александра Невского», русской «Повести» о походе Ивана III на Новгород в 1471 году, но и – осо­бенно – отечественной редакции «Сербской Алек­сандрии», средневекового романа о подвигах Алексан­дра Македонского. Любопытно, что две популярней­шие воинские повести – «Сказание» и «Александрия», нередко встречаются вместе в одних сборниках Например, до сих пор существует убеждение: исход Мамаева побоища предрешила вы­лазка Засадного полка во главе с Владимиром Анд­реевичем, князем Серпуховским. Авторам ранних ис­точников ничего не известно об этом эпизоде. А вот «Александрии» – известно: «Александр же, сие слы­шав, Селевка воеводу с тысящью тысящ воинства посла в некое место съкрытися повеле»... А вот еще одно «разоблачение». Сравните эпизод перевоплоще­ния-переодевания Александра и одного из его ближай­ших «воевод» Антиоха:«... а Антиоха мниха воеводой вместо себя поставил, на царьском престоле поса­дил, а сам как один из подчиненных Антиоху предстоял» – и фрагмент из «Сказания». В по­следнем идет речь об обмене доспехами перед Кули­ковской битвой между Дмитрием и неким Михаилом Бренком, который в княжеских одеждах и «царской приволоке» остался под великокняжеским стягом, где и обрел смерть. В данном случае говорить о большой текстуальной близости «Александрии» и «Сказания» не приходится, но сюжетное влияние – налицо. И для самых недоверчивых – последнее доказательство. Если вы читали «Сказание о Мамаевом побоище», то, вероятно, заметили, каких странных богов призыва­ет темник на помощь во время бегства. «Безбожный же царь Мамай, видев свою погыбель, нача призывати богы своа Перуна и Раклиа и Гурса и великого сво­его пособника Махмета». Перун и Туре (Хоре) – сла­вянские языческие божества. Махмет, естественно, соотносится с мусульманским пророком Мухамме­дом... А вот кто такой Раклий? Перечисление столь разнородных богов – очень редкое явление в русской литературе и находит аналогию опять – таки толь­ко в тексте «Александрии» – в рассказе о посещении Александром Македонским царства мертвых с пе­речислением представителей греческого языческо­го пантеона – Геракла, Аполлона, Гермеса... Геракл в русской версии именуется Раклием. Смысл перечис­ления этого разношерстного пантеона в указании на «идолопоклонство» и «басурманство» врага, о кото­ром говорится, что он «эллин, идолопоклонник и иконоборецъ, злой христьанскый укоритель». Способ же воплощения этой идеи автор «Сказания» подглядел в любимой им «Александрии»».

Итак, из «Сербской Александрии», еще раз под­черкиваю, средневекового романа, в «Сказание», ко­торое у нас воспринимается как летопись и служит основой сценария «Руси защитник», пересажены и ус­пешно прижились засадный полк, с заменой Алексан­дра Македонского на Дмитрия Московского и Селевка на Владимира Серпуховского, а также переодевание и обмен одеждой перед боем, где роль Александра опять выполняет великий князь, а Антиоха – несча­стный Михаил Бренок. Вот только пантеону призы­ваемых «эллином и иконоборцем» (то есть православ­ным греком, приверженцем иконоборчества?! – В.Е.) Мамаем во время бегства богов, в котором наряду с Перуном и Хорсом оказался даже Геракл, почему-то места в сценарии не нашлось. А напрасно. Достовер­ность этого эпизода в «Сказании» ничуть не ниже дос­товерности сцен засады и переодевания.

Дотошные исследователи раскопали источники и других откровений «Сказания», в частности конкрет­ных имен князей, бояр, воевод, рядовых дружинников и даже купцов, на первый взгляд вообще непонятно зачем взятых с собой Дмитрием в поход на Дон. Все это позднейшие вставки в текст «Сказания», позво­лившие удревнить родословные возникавших в XVI – XVII веках новых звучных фамилий, причем не толь­ко княжеских да боярских, но и купеческих, вглубь аж до XIV века.

Из-за многочисленных вставок текст «Сказания» оказался весьма вариативен. До нас дошло восемь (!) редакций «Сказания», а их варианты вообще трудно поддаются исчислению. Нетрудно догадаться, что эти многочисленные варианты во многом противоречат друг другу. В частности, относительно роли в кули­ковской эпопее митрополита Киприана.

Согласно одной из редакций «Сказания», так и именуемой Киприановской, митрополит, хотя и с ого­ворками, но все же собственноручно благословил Дмитрия Московского на ратный подвиг и проделал это, судя по тексту Киприановской редакции, в Моск­ве. На самом деле, насколько мы знаем, в 1380 году Киприана в Москве не было, так как Дмитрий Ива­нович неугодного ему митрополита в Москву не пус­кал. После неудачной попытки прорваться во Влади­мир и Москву, изрядно помятый и ограбленный мос­ковской стражей Киприан предал Дмитрия анафеме и благоразумно отсиживался в Киеве. О каком тут бла­гословении могла идти речь? Впрочем, никто всерь­ез и не воспринимал ни киприановское благослове­ние, ни саму Киприановскую редакцию, написанную в конце первой трети XVI века митрополитом Дании­лом, то есть редакцию очень позднюю и со всей оче­видностью тенденциозную. А вот благословение Сер­гия Радонежского общеизвестно и почитается не под­лежащим сомнению фактом. Однако, вероятнее всего, его тоже не было.

История с Сергиевым благословением имеет свой генезис. Первое упоминание Сергия Радонежского в связи с Куликовской битвой возникает в наших лето­писях только через сто лет после самой битвы. Сна­чала в Пространной летописной повести появляется благословляющее послание, полученное Дмитрием уже на Дону накануне сражения:». Позже, в «Сказании», до­бавляется красочный эпизод личного благословения Дмитрия на бой Сергием Радонежским в стенах Тро­ицкого монастыря. А. Меленберг[27] убедительно пока­зывает, что не было никакого личного благослове­ния, да и благословляющая грамота Сергия вдогонку ушедшему войску тоже маловероятна. На основании документов того времени Меленберг делает вывод, что « То есть, в раздрае между Киприаном и Дмит­рием Сергий Радонежский, неважно, подчиняясь ли церковной иерархии или по зову сердца, но держал сторону митрополита. В ответ, как повествует лето­пись под 1379 годом: То есть в то время размолв­ка у великого князя и троицкого игумена была серь­езной, а недовольство друг другом взаимным. Кро­ме того, не надо забывать, что на тот период Дмитрий был отлучен от церкви. Так что и от Сергия князь даже по формальным признакам не мог получить благосло­вения. Ни устного, ни тем паче письменного.

Такое положение дел уже признано даже нашей исторической наукой. Вот что, например, пишет А. Пет­ров

Итак, вырисовывается довольно четкая картина того, чего на самом деле не было:

—     вопреки расхожим «теориям», не было никако­го Крестового похода против Руси и, тем более, про­тив Москвы ни с привлечением Литвы и Мамая, ни без них;

—     почти наверняка не было никакого сговора Ма­мая ни с Ягайлом Литовским, ни с Олегом Рязанским;

—        с уверенностью можно утверждать, что не было благословений ни митрополита Киприана, ни игумена Сергия Радонежского;

—       не было красочного поединка Пересвета ни с печенегом, ни с Челубеем, ни с Темир-мурзой, ни с Таврулом;

—       не было нашествия несметной многонацио­нальной рати Мамая ни с генуэзцами, ни с армянами, ни с прочими печенегами.

Скорее всего, не было самого далекого похода Дмитрия Донского на Куликово поле с огромным вой­ском, всеми наличными силами Москвы, и, соответ­ственно, безответственным оголением тылов. Меж­ду прочим, это громадное войско, которому вроде бы было запрещено грабить по дороге рязанское насе­ление, надо было кормить и фуражировать в течение всего похода на Дон и обратно.

Что же теперь остается от самой Куликовской бит­вы? Имело ли место в действительности это судьбо­носное сражение, участие в котором было не нуж­но и даже чрезвычайно опасно всем ее предполагае­мым участникам и которое ничего не дало ни одному из них? Состоялось ли оно на Куликовом поле в устье Непрядвы, где археологи и энтузиасты-любители ищут-ищут и никак не находят никаких следов вели­кого побоища? Участвовал ли в нем Дмитрий Москов­ский, если даже в его собственном житии казалось бы важнейшее событие биографии – Куликовская бит­ва – помянута вскользь и смешана с Вожской? Мож­но ли верить летописным деталям этого якобы исто­рического события, если одни из них привнесены как расхожие литературные штампы, другие явно заимст­вованы из художественной литературы того времени, а третьи откровенно выдуманы много – много позже?

Ответ, вроде бы, напрашивается однозначный: по­скольку ничего осязаемо исторического от славного по­боища не остается, естественнее всего предположить, что

Но это естественное предположение сразу же по­рождает новые недоуменные вопросы. Неужели всевсе от начала и до конца выдумано? Как такое вооб­ще могло случиться? Почему этой выдумке поверили и посчитали ее действительным историческим собы­тием? Наконец, что же было на самом деле?

Увы, последнее мы вряд ли когда-либо узнаем. Но представить себе вероятное развитие событий мы в состоянии. Конечно, то, что читатель найдет ниже, бу­дет всего лишь одной из многих возможностей, од­ним из ряда допустимых сценариев, но теперь уже не очередным сценарием Мамаева побоища как таково­го, их и так наплодилось более чем достаточно, а сце­нарием создания мифа о нем, который представляет­ся наиболее разумным с учетом всего того, что мы те­перь знаем о Куликовской битве. А равно и того, чего мы о ней не знаем, но должны были бы знать, будь она тем, чем почитается в отечественной истории.

: «Чем глубже мы отсту­паем в прошлое, тем вариативнее становится ис­тория. Проще говоря, если некоторые события сем­надцатого столетия имеют однозначное толкова­ние, то иные исторические факты, относимые к веку тринадцатому, могут (да что там, просто обяза­ны!) иметь несколько вариантов истолкования... Отступая в прошлое, мы наконец достигаем точ­ки, где многовариантность, как бы поточнее выра­зиться, перестает работать. За этой точкой ни о какой исторической достоверности, ни о какой вари­антности говорить уже не приходится. Одни толь­ко сказки

Как мы уже знаем, Мамаево побоище полагает неким фантомом, историческим дубликатом Вожской битвы писатель Н. Бурланков. С весьма весомыми ар­гументами. Но в своих смелых выводах Бурланков не так уж и одинок, чему подтверждением нижеследую­щий краткий обзор мнений на этот счет целого ряда профессиональных историков и литературоведов, ко­торые тоже признавали или готовы были признать, хотя и в различной степени, мифичность самого Ма­маева побоища.

Хотя А. Соловьев не решился открыто признать Куликовскую битву художественным вымыслом, его анализ истории создания «Задонщины» прямо на­водит на такую мысль: «Софоний не пользовался ни­какими летописными даннымиВ.Е.]. Ему было достаточно слухов, устных рассказов о великой победе, в самой общей форме, с довольно не­точным перечислением имен нескольких убитых бояр и оплакивавших их жен. Под непосредственным впе­чатлением победы, что обещало Русской земле пол­ную независимость и открывало надежды на возвра­щение родного Брянска, Чернигова, Киева, Софоний и написал свое хвалебное «Слово», пользуясь готовым несравненным образцом – бережно вывезенной им из Брянска рукописью «Слова о полку Игореве». Надо заметить, что в картине боя нет никаких подроб­ностей. Автор знает только, что в начале боя рус­ским пришлось тяжело, но затем они все же победи­ли; что погибли многие воеводы, а также брянские бояре, Пересвет и Яков Ослебятин. Соответственно он изображает бой в самых общих чертах, используя, как умеет, образы и целые вставки из СПИ. В частно­сти, разделяет плач Ярославны между московскими и коломенскими боярынями, перепутав имена их и их мужей. Он не упоминает ни рязанского, ни тверского князя, чтобы не нарушать картину единодушия рус­ских князей. Он не называет даже опасного Ягайла, мо­жет быть, потому, что рассчитывает на его подчи­нение «государю всея Руси», как уже подчинились его братья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи

Следующую цитату из И. Палия[31] даю с небольши­ми комментариями по ходу цитирования: [Ку­ликовской битве. –

: «Изначально оформ­ленная автором в письменной форме, вероятно «За­донщина» какое-то время оставалась «Словом», то есть литературным произведением местного ран­га, пока не пришла пора восхваления новопрестав­ленного великого князя Дмитрия Ивановича. И тут, конечно же, московские биографы и агиографы бла­говерного князя не могли пройти мимо такого бла­годатного сюжета. Их усилиями литературное про­изведение быстро превратилось в агиографию и ле­топись. Правда, труд агиографов надолго остался втуне – православная церковь все же не спешила ка­нонизировать отлученного от нее князя, зато тру­ды московских летописцев намертво въелись во все основные русские летописи. Фантастика преврати­лась в нарративистику».

: «Автор «Задонщины» имел в виду не бессознательное использование художест­венных сокровищ величайшего произведения древней русской литературы – «Слова о полку Игореве», не простое подражание его стилю (как это обычно счи­тается), а вполне сознательное сопоставление собы­тий прошлого и настоящего, событий, изображенных в «Слове о полку Игореве», с событиями современной ему действительности».

Эта сверхзадача творца «Задонщины» было тонко ухвачена О. Сулейменовым.[34] Указывая на стремление ее автора не только сравниться с автором СПИ, но и переплюнуть его, если не в художественных достоин­ствах, то хотя бы в чисто внешних атрибутах, Сулейменов как бы воспроизводит рассуждения Софония при написании «Задонщины»:

— СПИ повествовало о битве русских со степня­ками на а его повесть, то есть «За­донщина», будет о битве

— СПИ рассказывало русских от степняков, а его повесть будет над ними;

— героем СПИ стал малоизвестный Игорь, а героем его повести будет сам Дмитрий.

Однако даже не признававший авторитетов О. Сулейменов, всегда отличавшийся острым чутьем на всякую даже незначительную фальшь, любую еле за­метную текстовую нестыковку, не смог отрешиться от устоявшейся «очевидности» самого факта сражения. По существу уже назвав причину, подвигнувшую ав­тора «Задонщины» взяться за перо, он тут же деза­вуирует ее в своем гипотетическом сценарии созда­ния «Задонщины» Софонием: «Нет, нет и нет! Если бы Софония вдохновлял «жар ку­ликовского события», то он бы описал в первую оче­редь это событие, оно должно было бы стать цен­тральным в произведении. На самом деле ничего это­го мы не видим. В «Задонщине» совершенно нет этого «куликовского события». Есть безусловное подража­ние СПИ во всем, есть масса почти дословных цитат из СПИ и перепевов основных тем, но про саму бит­ву Нет, не мог напи­сать «Задонщину» автор, вдохновленный собы­тием, жар которого еще не остыл в его сознании. Всетаки самоцелью, самоценной и самодостаточной, для Софония было не увековечение некого реального со­бытия, его в произведении и нет, а создание художе­ственного произведения по образцу и подобию СПИ, но осовремененного действующими персонажами, причем произведения не только не хуже, но в чем-то и лучше, в его понимании, оригинала.

процесс завершения формирования мифа о Мамаевом побои­ще и роли в нем московского князя: «В судьбоносном 1480 году, при стоянии на Угре, когда великий князь го­товился окончательно покончить с игом, ростовский архиепископ Вассиан описывал ему в послании, как «дос­тойный хваламь князь Дмитреи, прадедъ твой... в лице ставь против окаянного и неразумного волку Мамаю». И вот примерно в туже пору в фундамент Куликовской мифологии закладывается основной камень – «Сказа­ние о Мамаевом побоище»».

: «Ле­тописи пишутся под диктовку победителей. Совре­менники, прочитав явную ложь в официальных доку­ментах, посмеются над убогостью и нелогичностью текста. А историки, через 500 лет прочитав этот же текст, примут его за чистую монету. И герой пре­вратится в предателя».

Таким образом, сегодня мы имеем довольно пол­ную картину основных этапов формирования вели­кого куликовского мифа. В подражание СПИ Софонием создается художественное произведение о некой гипотетической великой победе над Степью, над Ор­дой. После смерти Дмитрия Московского его агиограф, следуя агиографической традиции фиксировать все, что имеет отношение к предмету агиографии, и превращать в факты его биографии не только реаль­ные события, но и, главное, чудеса и слухи о чудесах, вписывает в свое «Слово о житии» наряду с Вожской, также и Куликовскую битву, причем в его сознании, а как следствие и в «Слове о житии», они еще толком не разделены. Поскольку агиография в те времена не от­делялась от летописания, а была его составной и важ­нейшей частью, хотя бы вследствие того, что писались одними и теми же монахами, этот новый «факт биогра­фии» Дмитрия Ивановича естественным образом пе­рекочевал в Летописные повести. Сначала, в краткой редакции Повести, почти не отличаясь от оригинала в «Слове о житии», со временем этот «факт» усилиями московских летописцев обрастает все большими под­робностями и, наконец, через столетие в «Сказании» уже предстает развернутым мифом.

В целом картина достаточно ясная. Лишь предыс­тория формирования куликовского мифа все еще ос­тается белым пятном, хотя на этом пятне все же смутно прорисовываются первые пока, может быть, еще неяс­ные контуры. Попытаемся сделать их прорисовку.

Итак, жил-был во второй половине XIV века не­кий брянский боярин, поэт в душе и такой большой любитель книжной премудрости, что собирал не жа­лея сил и средств, по тем временам немалых, собст­венную библиотеку. Дело для рядового боярина со­вершенно невиданное, но ведь во все времена во всех сословиях встречались нетипичные представи­тели, одни отмеченные сатанинским клеймом, дру­гие – божественной печатью. Почему бы не найтись на всю Русь-матушку хотя бы одному-другому бояри­ну-книголюбу? Вот и нашелся в XIV веке на Брянщине один такой книгочей, который собрал какую-никакую домашнюю библиотечку. Почему именно на Брянщи­не? Да кто его знает, но, заметим себе, брянская зем­ля в XIV веке была отнюдь не захолустной окраиной и забытой провинцией, а прямой наследницей разо­ренной Батыем Черниговщины и, тем самым, одной из главных преемниц культурного наследия Киевской Руси. А ведь, как мы помним, именно с черниговской земли ушел в бесславный поход на Дон главный ге­рой СПИ, и именно на черниговской земле СПИ и его герои должны были быть особо почитаемы.

Может быть в том числе и поэтому, когда однажды появилась в библиотечке нашего брянского боярина древняя книга под названием «Слово о полку Игореве», до такой степени пришлась она ему по сердцу, что выучил он эту книжку почти наизусть и возмечтал сам написать нечто подобное. И душа звала, и руки чеса­лись, да вот беда – все не до того было: то дела, то попойки, то баталии; то с ордынцами, то с литвинами, то с московитами. Может быть даже во время долгих застолий пытался он напеть под перебор гуслей сво­им сотрапезникам какие-то отрывки, рождающиеся в хмельной голове, но утром, когда дрожащая рука тя­нулась не столько к перу, сколько к ковшу с рассолом, уже и вспомнить-то их было непросто, а там и вовсе выветривались они вместе с остатками хмеля. Так и не было бы боярину счастья, да несчастье помогло, – пришлось после очередного то ли ордынского, то ли литовского, то ли московского разорения бежать в чем мать родила на Рязанщину и ввиду отсутствия на чужбине средств к боярскому существованию перей­ти к существованию монашескому. Вот тут-то и осуще­ствилась наконец давняя мечта нашего книголюба: в своей тихой монашеской келье при трезвом понево­ле житье и благочестивом ничегонеделанье написалтаки бывший боярин свое собственное вожделенное «Слово» по образцу и подобию утерянного при бегст­ве с родины, но почти дословно сохраненного в па­мяти любимого СПИ. Ну, что касается подобия, то это, конечно, в меру способностей. Непросто, надо пола­гать, было дилетанту XIV века тягаться с профессиона­лом века XII. Хорошо удавались начинающему автору только цитаты из СПИ, которое он, благодаря трезво­му уму и ясной еще памяти, помнил едва ли не наи­зусть. С остальным было сложнее.

Придумывать свой оригинальный сюжет начи­нающий писатель не стал, взял уже готовый из СПИ. Следуя в своем творчестве за высокочтимым предше­ственником, новоявленный монах тоже написал про дальний поход на Дон русских князей, возжелавших отведать донской водицы и, конечно же, всенепре­менно из шлема, чтобы там в Диком поле добыть вой­ску почести, а князю славы и попутно отомстить нехо­рошим кочевникам за разорение и поругание родной земли. Оставалось только чуть подкорректировать эту канву с учетом реалий своего времени и найти за­мены действующим лицам среди современников.

Поскольку по задумке «Задонщина» должна была превзойти СПИ рангом главного героя, выбор на роль основного действующего лица был невелик. Реаль­ным героем нового донского похода против кочев­ников, по задумке обязательно великим князем, мог быть либо Ольгерд Литовский, либо Дмитрий Москов­ский: первый в исторически памятном прошлом на­нес сокрушительное поражение татарам на Синюхе, второй – совсем недавно на Воже. Остальные князья от ордынцев все больше драпали, если вообще реша­лись выйти на бой с ними в открытое поле. Не велик был выбор, но и не прост. Ко времени создания на­чальных вариантов «Задонщины» родная для ее ав­тора Брянщина уже четверть века входила в великое княжество Литовское, и осваивающий перо бывший брянский боярин вполне мог лично участвовать под командованием Ольгерда в славной битве 1362 года на Синюхе. Однако где-то в районе 1383 года, когда, если верить его собственным словам, этот экс-боя­рин, а в то время уже рязанский инок Софоний запи­сывал в своей келье «Задонщину», Ольгерда Литов­ского давно не было в живых. Из числа действующих князей оставался только Дмитрий Московский – на тот момент сильнейший из великих князей Залесской земли, всего пяток лет назад наголову разбивший та­тар на Воже, то есть не где-нибудь, а совсем рядыш­ком на Рязанщине. О такой битве, хотя возможно не во всех подробностях, обитавший на Рязанщине мо­нах не мог не знать. Как бы то ни было, в конечном счете автор «Задонщины» выбрал в качестве главного героя своего произведения Дмитрия Ивановича Мос­ковского. Помимо прочего такой выбор облегчал по­иск замены другому герою СПИ, Буй-тур Всеволоду, на чью роль сам собой напрашивался Владимир Сер­пуховской. Правда, в отличие от Всеволода Владимир приходился главному герою не родным, а двоюрод­ным братом, но нашему ли автору, поэту в душе, об­ращать внимание на такие мелочи? В «Задонщине» Владимир Серпуховской сразу превратился в брата Дмитрия Ивановича даже невзирая на разные отчест­ва: [выделено мной. – И далее по тексту «Задонщины» Дмитрий обращается к Владимиру исключительно по-братски: [выделено мной. – Тем же отвечает Дмитрию благодарный Владимир. А как же иначе, все как в СПИ.

Стоит обратить внимание на то, что в «Задонщи­не» пара «братьев», Дмитрий Московский и Владимир Серпуховской, дублируется другой парой, на сей раз настоящих (или сводных) братьев, Андреем и Дмитри­ем Ольгердовичами. Не исключено, что вторая пара – некий «реликт» более ранних версий «Задонщины», в которых в качестве главного героя мог выступать Ольгерд Литовский. Кстати, эти ранние версии творе­ния вполне могли родиться в голове будущего авто­ра «Задонщины», тогда еще боярина, и спеты на кня­жеских пирах при жизни Ольгерда задолго до Кули­ковской и Вожской битв. Но не пропадать же добру, и всплывшие в памяти инока Софония старые «нара­ботки» брянского боярина тоже нашли свое место в письменно зафиксированном тексте.

С противником Дмитрия Ивановича ситуация была потруднее: все-таки реальный прототип по ре­альной Вожской битве – какой-то мурза Бегич – это мелковато, ведь герою СПИ противостояли половец­кие ханы. Великому же князю, по задумке, должен был противостоять не просто хан, а великий хан. Пробле­му автор «Задонщины» решил, не мудрствуя лукаво, небольшим творческим преувеличением, в результа­те которого противник Дмитрия Ивановича на Воже тоже вырос до ранга самого главного хана. Оставалось только дать ему имя. А среди быстро сменяющихся в тогдашней «ордынской замятие» верховных правите­лей, чьи имена едва успевали царапнуть скрижали ис­тории, но вряд ли долетали до рязанских монашеских келий, единственным великим ханом, хорошо знако­мым автору «Задонщины» и достойным стать супоста­том главному герою, был Мамай. Или, конечно, Тох­тамыш, если «Задонщина» писалась после 1382 года. Но, во-первых, хотя завершил свой труд в письмен­ной форме Софоний около 1383 года, работа над ним, включая формирование сюжета и определение основ­ных действующих лиц, началась вероятно много рань­ше. Во-вторых, вряд ли у Софония, да и у кого угодно, хватило бы наглости превратить Дмитрия Ивановича, трусливо отсиживавшегося в Костроме, когда ордын­цы жгли Москву, в победителя Тохтамыша.

Проблемным был и выбор места битвы. Казалось бы, чем плоха Вожа: течет на рязанских просторах, приток река Меча у нее есть, да не за полсотни кило­метров, как на Куликовом поле, а тут же, рядом с Ря­занью, к тому же как раз между городами Щуровом с Михайловом? Да вот беда – герою «Задонщины», де­ваться некуда, вслед за прототипом СПИ всенепре­менно надо было снарядиться в дальний поход похле­бать шлемом донской водицы. А Дон для брянцев-рязанцев конца XIV века – река совершенно неведомая. В те времена мало-мальски им были известны только самые верховья Дона, в недалеком прошлом, до Батыева разорения, окраинные северские земли, после оного отошедшие Брянскому княжеству, но времена­ми частично прихватываемые Рязанью, а во времена написания «Задонщины» бесхозные, однако примы­кавшие к самому западному из удельных рязанских Пронскому и самому южному из удельных брянских Новосильскому княжествам. Вот и пришлось послать великого князя Московского топать к единственной известной автору «Задонщины» переправе через Дон у устья Непрядвы, которой, вполне возможно, этот са­мый автор лично воспользовался во время своего по­спешного бегства с Брянщины на Рязанщину.

Конечно, мы не знаем, имели ли место только что описанные гипотетические события на самом деле. Важно другое. Так или иначе где-то, судя по всему, в районе 1383 года могла появиться первая письмен­ная запись «Слова о великом князе Дмитрии Ивано­виче и о брате его, князе Владимире Андреевиче, как победили супостата своего царя Мамая». Может быть, называлась она тогда по-другому, может быть, текст ее существенно отличался от того, что мы сегодня называем «Задонщиной». Скорее всего, еще до пер­вой письменной фиксации будущая «Задонщина» гдето как-то циркулировала в различных устных интер­претациях. Но широкую известность она приобрела именно как письменное произведение, которое мно­гократно копировалась и переписывалось, из-за чего возникли многочисленные его «редакции», причем некоторые переписчики-редакторы, как было приня­то в те времена, не стеснялись корректировать его со­держание. В частности, в стенах Кирилло-Белозерского монастыря «Задонщина» щедро пополнилась бе­лозерскими князьями, которые стали играть чуть ли не ведущую роль в Мамаевом побоище. А московская редакция, отличить которую несложно по всенепременному сопровождению всех упоминаний Дмитрия Ивановича полным титулом великого князя, получила типично былинный зачин с великокняжеским пиром.

Вот так на пустом месте был заложен былинно-фольклорный фундамент будущего мифа. Затем от­страивать его на этом фундаменте принялись агиографы и летописцы. Причем не надо забывать, что жития в те времена считались историческими документами наравне с летописями, а авторы агиографий и житий, начиная еще с преподобного Нестора, соответствен­но числились летописцами.

Творению рязанского монаха Софония, в про­шлом брянского боярина, повезло. Будучи положено на пергамен, оно довольно быстро приобрело попу­лярность, стало, если можно так выразиться, бестсел­лером своего времени. «Задонщина» активно перепи­сывалась и распространялась вероятно по всей Руси, о чем можно судить по количеству дошедших до на­шего времени списков и «редакций». Особенно, надо полагать, популярной и востребованной она стала в столичных кругах, где грамотные читатели, с пиететом относившиеся к письменному слову, с немалым удив­лением узнали, что их великий князь не только в пух и прах расколошматил татарского мурзу Бегича по со­седству на Рязанщине, но и самому Мамаю, оказыва­ется, умудрился вломить по первое число, да к тому же у черта на куличках в Задонье. Тут было чего пообсуждать и помусолить! Обсуждали, мусолили, привы­кали. И привыкли. После этого мимо такого «широко известного факта» не смогли пройти ни автор жития Дмитрия Ивановича «царя русского», ни московский летописец, написавший Краткую летописную повесть. В итоге и в «Слове о житии», и в Краткой повести поя­вилась Донская (пока еще не Куликовская!) битва, обо­значился пока еще бестелесный скелет некого псевдо­события, на который в течение полутора веков нарас­тали телеса. Наросли, да еще какие пышные!

В основном живой вес тело Куликовского фанто­ма набирало за счет инкорпорирования переписчи­ками в летописи и «Сказание» пространных цитат из всегда имевшегося у них под рукой Священного писа­ния и расхожих типовых сюжетов из художественной литературы того времени. Трудились переписчики, плодились слезливые моления, крестные знамения и небесные заступники. В богоугодном рвении или в угоду своему церковному начальству копировавшие летописи монахи ввели целые новые темы, такие как благословения митрополита Киприана и игумена Сер­гия. Все кончилось тем, что в Пространной летопис­ной повести у Дмитрия Донского за обильным литьем слез и непрерывным вознесением молитв Богороди­це уже не осталось времени на собственно сражение с Мамаем, вообще отошедшее на второй план.

Не вызывает сомнения, что главный вклад в на­чинку мифа мелкими, кажущимися реальными «фак­тами», внесли московские летописцы. Именно с их легкой руки в Пространной летописной повести и особенно «Сказании» появились детали, тесно свя­занные с Москвой, в первую очередь московские микротопонимы. Верно подмеченная А.Фоменко и Г. Носовским удивительная схожесть московской то­понимики и топонимики в произведениях Куликов­ского цикла вызвана, скорее всего, не тем, что Кули­ковская битва происходила под стенами Москвы. Там она столь же невероятна, как и на Дону. Это москов­ские летописцы, выдумывая все новые подробности Мамаева побоища, вольно или невольно вставляли в редактируемые ими тексты вместо полагавшихся по смыслу, но неизвестных им апеллятивов Подонья хо­рошо знакомые московские названия. Так география Куликовской битвы обогатилась Куликовым (Куличковым) и Девичьим полями, Красным холмом и Кузьми­ной гатью. Параллельно река Меча переименовалась с сохранением ее исходного смысла Межи, межевой реки, в московскую Чуру, вместе с которой были до­бавлены в «Задонщину» стоявшие на ней села Чурово и Михайлово. Кстати, оба названия, позднее исчез­нувшие в Москве, могли сохраниться в некоторых ре­дакциях «Задонщины» благодаря тому, что где-то в районе Красивой Мечи в XIII веке вроде бы имелось местечко Михайловы Чуры, а в XVI веке на Рязанщине появились города Щуров и Михайлов, причем ря­занская Меча по удивительному совпадению действи­тельно оказалась посередке между этими городами.

Определенный дух достоверности мифу прида­ли внедрившиеся во все произведения Куликовско­го цикла конкретные фамилии, хотя и во всех раз­ные, якобы реальных действующих лиц описываемых событий. Эти фамилии появлялись там постепенно в течение долгого времени, вероятно, вплоть до XVI – XVII веков. Они вставлялись в летописи и «Сказание» летописцами, надо думать, отнюдь не безвозмездно, чтобы удревнить до XIV века родословия новых кня­жеских, боярских и даже купеческих фамилий.

Вот так, постепенно, буквально на пустом месте, сформировался и разбух до величайшего события ис­тории Великий куликовский миф.

Вероятно, вышеизложенный сценарий творения этого мифа не единственно возможный. И он, навер­ное, не может объяснить все и вся. Впрочем, ни один сценарий не способен ответить на все вопросы изза принципа неопределенности далекого прошло­го А; Бушкова. Да и надо ли отвечать на все вопросы? Ведь многие из них на самом деле могут оказаться не­релевантными. Например, непонятен и необъясним перманентно, напористо проступающий в Летопис­ных повестях и «Сказании» оговор, другого слова не подберешь, великого князя Рязанского. Действитель­но, история взаимоотношений Дмитрия и Олега Ива­новичей была долгой и далекой от идиллии. Но к пер­вой половине XV века, когда «Задонщина» уже была написана и эпицентр формирования Куликовского мифа переместился на Летописные повести, острота противостояния между двумя соседними княжества­ми пошла на убыль, а в начале второй половины того же века оно и вовсе закончилось с окончательным подчинением Рязани Москве, закрепленным брака­ми детей Олега Рязанского и Дмитрия Московского, а также внучки Олега и сына Владимира Серпуховского. Трудно понять, за что же авторы Летописной повести задним числом так ополчились на Олега Ивановича? Может быть, как допускают А. Быков и О. Кузьмина, дело в союзе, заключенном внуком Олега Рязанского с Витовтом в 1430 году и разбудившем старую, полу­вековой давности, вражду. Может быть, ответ тривиа­лен, и все дело здесь просто в личных счетах одного из летописцев с Рязанью и ее князьями?

Столь же нерелевантной для Великого куликов­ского мифа может оказаться гипертрофированная роль в Куликовской битве брянцев, то есть выходцев из великого княжества Брянского. Не будем забывать, что автором «Задонщины» мог быть бывший брянский боярин. Недаром в самой «Задонщине» мы встречаем двух очень близких Софонию Рязанцу персонажей – Пересвета и Ослябю, – таких же, как и сам автор, принявших постриг бывших брянских бояр. Еще один связанный с Брянщиной персонаж Куликовского цик­ла – это князь Дмитрий Ольгердович, в свое время получивший от брата Ягайла в удел брянские города Трубчевск и Стародуб. Но Дмитрий Ольгердович со­всем не брянец по происхождению, да и ко времени Куликовской битвы он уже ничего общего не имел со своим бывшим трубчевско-стародубским уделом. Ни Софоний, ни летописцы никак не акцентируют какую-либо причастность Дмитрия Ольгердовича к Брянску, они скорее связывают его со старшим братом Андре­ем или вообще Литвой.

Но, с другой стороны, еще один персонаж, веро­ятно брянского происхождения, появляется независи­мо от Софония в гораздо более позднем «Сказании». Это Михаил Бренок, переодетый великим князем и погибший под княжеским знаменем, чье прозвище А. Журавель [37] трактует как «брянец». Возможно, как и в случае с московской топонимикой, брянские пер­сонажи суть следствие особой популярности Вели­кого куликовского мифа не только в Москве, но и на Брянщине. Ничего удивительного, учитывая происхо­ждение автора «Задонщины» и ее связь со СПИ. Кро­ме того, возможно тут отразилась объективно особая роль Брянщины, особенно так называемых Верховских княжеств, во взаимном противостоянии Орды, Литвы и Москвы. Вот что пишет об этом А.Соловь­ев [38]: «б Роман Михайлович Брянский – потомок Михаила Черниговского, покинувший Брянск из-за притязаний смоленского князя и перешедший на службу Москве... В 1378 г. старший сын Ольгерда, Андрей, покинув свой удел в Полоцке, сел во Пскове и перешел тоже на служ­бу Москве. В 1379 г. он вместе с другим литовским кня­зем Дмитрием Боброком-Волынским (женившимся на сестре Дмитрия Донского) взял Трубчевск и Стародуб у Литвы, и сидевший в Трубчевске брат его, Дмитрий Ольгердович, вышел из города с семьей и боярами, по­ехал в Москву и получил в кормление Переяславль».

Во второй половине XIV века Верховские княжест­ва, находившиеся как раз на стыке между Ордой, Лит­вой, Москвой и Рязанью, соответственно оказались в эпицентре притязаний великих мира сего и ста­ли объектом постоянных военных вторжений, погро­мов и разорений со всех сторон. В середине XIV века практически вся Брянщина, захваченная Ольгердом, вошла в великое княжество Литовское, и сын Оль­герда Дмитрий стал Брянским князем. После смерти Ольгерда за время противостояния Ягайла с Кейстутом, парализовавшим великое княжество Литовское, на брянском столе сумели восстановиться и даже приобрести видимость суверенитета местные кня­зья, а Дмитрий Ольгердович был вынужден довольст­воваться Трубчевском и Стародубом. В это же время, пользуясь внутренними проблемами Литвы, Дмитрий Московский и Олег Рязанский начинают «верховскую реконкисту», в результате которой Новосиль и Оболенск отходят к Москве, а Козельск к Рязани. Кстати, если Новосиль в 1380 году признавал суверенитет Москвы, то современное Куликово поле могло быть формально самой южной, выдвинутой в «Половецкое поле» точкой, находившихся под условным контро­лем Дмитрия Ивановича земель.

Вообще вся эта «верховская реконкиста» выгля­дела как семейное дело клана Ольгердовичей. В хо­де этой «реконкисты» в 1379 году московское войско совершает блиц-рейд под Трубчевск и Стародуб, в ре­зультате которого тамошний князь Дмитрий Ольгердович сдал города без боя и отошел на Москву. Этот рейд был организован сыном и зятем Ольгерда: чуть ранее перешедшим на московскую службу Андре­ем Полоцким и вассалом Дмитрия Московского Вла­димиром Серпуховским. Но также зятем Ольгерда (и соответственно свояком Владимира Серпуховского) был Олег Рязанский, женатый вторым браком на ка­кой-то Ольгердовне. Таким образом, на Верховских землях Брянщины дела политические завязались ту­гим узлом с внутрисемейными делами клана Ольгер­да, и от этого узла веревочки тянулись в Литву, Моск­ву и Рязань.

Бороться со стереотипами сложно. Трудно заста­вить себя поверить, что никакого Мамаева побоища вообще не было, что огромное количество разнооб­разной литературы от учебников до художественных произведений написано на самом деле ни о чем, что ни о чем нарисовано множество монументальных по­лотен панорамы битвы и предшествовавшего битве поединка. Мысль невольно ищет хоть какую-нибудь зацепку в прошлом. Едва ли не единственной тако­го рода документальной зацепкой в наших летопи­сях может служить договор между Рязанью и Моск­вой 1381 года (такие договоры между князьями в те времена именовались докончальными грамотами). В этом договоре, текст которого был написан рязан­ской стороной, есть такое замечание: «». Эту любопытную фразу можно трактовать поразному. Можно считать ее документальным подтвер­ждением факта Куликовской битвы и ограбления мос­ковского войска рязанцами, но, по моему разумению, смысл у нее иной. На современном языке она зву­чала бы примерно так: «А что до того, что якобы ве­ликий князь Дмитрий и его двоюродный брат князь Владимир бились на Дону с татарами, а рязанцы ло­вили и грабили их людей, то мы ничего такого не зна­ем и готовы передать это дело общему (третейскому) суду». В принципе, так же, только не подвергая сомне­нию сам факт Куликовской битвы, трактуют эту фра­зу и А. Быков с О. Кузьминой, из книги которых[39] взята приведенная цитата. Они же отмечают, что требова­ние вернуть пленных регулярно повторяется с мо­сковской стороны в других договорах вплоть до се­редины XV века, что уж и вовсе лишено было всякого смысла, и регулярно рязанская сторона в ответ толь­ко пожимает плечами, не понимая, о чем идет речь.

Тем не менее, если мы имеем действительный текст документа, писанного всего год спустя после Ку­ликовской битвы, а не многократно переписанную и не раз исправленную и переправленную копию, что само по себе весьма и весьма вероятно, то следует признать, что либо Великий куликовский миф в ка­ком-то виде существовал уже в 1381 году, либо все-таки где-то что-то было на самом деле.

Этим где-то чем-то мог бы быть некий поход мо­сковских войск в 1380 году, во время все той же ком­пании «верховской реконкисты», например, на Одоев. Действительно, если москвичи с блестящим результа­том сходили за год до этого к Трубчевску и Стародубу, то что мешало им повторить столь успешный поход примерно той же или даже чуть меньшей дальности, но поюжнее, к Одоеву? Политическая ситуация в сле­дующем году не изменилась. Мамай и Тохтамыш по-прежнему были заняты подготовкой к решительно­му столкновению, вступившей уже в последнюю фазу, им было не до Москвы и каких-то там Верховских кня­жеств. В Литве продолжалась такая же смертельная схватка Кейстута с Ягайлом, парализовавшая актив­ность обоих. Рязань, обескровленная подряд несколь­кими ордынскими разорениями и погрязшая во внут­ренних разборках, тоже на время перестала быть для Москвы предметом головной боли. К тому же дорога на Одоев была удачно прикрыта от Рязани союзным Москве Пронском. Нельзя не признать, что при таком положении дел, если Дмитрий Иванович имел наме­рения и смелость всерьез «пощипать» Орду и Литву, то рубеж 70-х и 80-х годов был объективно наиболее удобным и подходящим периодом для этого. Сраже­ние на Воже и трубчевско-стародубский поход сви­детельствуют о том, что Дмитрий и московское ру­ководство это понимали и не сидели сложа руки: по­очередно весомые удары были нанесены и Золотой Орде, и великому княжеству Литовскому. Подчинение Верховских княжеств стало бы одновременным уда­ром не только по Орде и Литве, но и по Рязани. В ги­потетическом рейде на Верховские земли, вероят­но, главной целью Дмитрия Ивановича должно было бы стать Новосильское княжество, в котором, как мы помним, Москва имела свою волость, то есть прямой шкурный интерес. В начале 70-х годов новосильские князья признавали московский суверенитет и прини­мали участие в военных походах Дмитрия Московско­го против Твери и Литвы. Но после татарского разо­рения Новосиля в 1375 году княжество захирело, его столица была перенесена в Одоев, московская власть явно пошатнулась. Объективно к 1380 году для Дмит­рия Ивановича наступило благодатное время утвер­диться в Новосильско-Одоевском княжестве и в Вер­ховских землях в целом. После «прогулки» 1379 года по Брянщине до Трубчевска и Стародуба, в следую­щем году на очереди вполне мог стоять Одоев. И мо­жет быть не случайно именно Одоев всплывает в «Сказании» как тот рубеж, до которого, якобы, дошел и от которого повернул вспять Ягайло. Там, под Одоевом, могли вновь явственно качнуться в московскую сторону весы противостояния набирающей силы Мо­сквы и погрязшей во внутренних склоках Литвы.

Разумеется, говоря о гипотетическом походе к Одоеву и Новосилю, как и в случае со Стародубом и Трубчевском, под ходившим в дальние пределы мо­сковским войском следует понимать не огромную трехсоттысячную рать, якобы вышедшую на Кулико­во поле. Для такого рода рейдов вполне достаточ­но было, как любили писать наши летописцы, «малой дружины», а пользуясь современной терминологи­ей, ограниченного воинского контингента. Такой «ог­раниченный контингент», в отличие от многосоттысячного войска, и собраться быстро может, и дойти до цели, опять же пользуясь летописным выражени­ем, «в борзе», и фуражироваться в походе без особых проблем.

Кто знает, может быть, такой блиц-поход в Верховские княжества и состоялся в 1380 году? В конце концов, служилым литовским князьям Дмитрию Волынцу да Андрею Ольгердовичу чем-то надо было за­няться. В 1378 году они славно потрудились на Воже, в 1379 году столь же успешно под Трубчевском и Стародубом, а что им было делать на следующий год? Плюс ко всему среди воинственных князей на мос­ковской службе добавился еще один Ольгердович не при деле. Да и зять обоих Ольгердовичей, Владимир Серпуховской, тоже был не промах мечом помахать. К тому же не следует забывать, что серпуховским кня­зем он, скорее всего, был лишь номинально. На деле, в 70-х годах его наследственный серпуховской удел вместе с Лопасней был захвачен Рязанью. Город Лопасня, современный Чехов, находится, как известно, между Москвой и Серпуховом, так что вотчина Вла­димира оказалась отрезанной от Москвы. Недаром в «Сказании» Дмитрий Иванович шлет весть о наше­ствии Мамая своему двоюродному брату вовсе не в Серпухов, как следовало бы ожидать, а в Боровск. Так что у номинального серпуховского князя, вынужден­ного перенести свою резиденцию в Боровск, были личные счеты с Рязанью и свояком, великим князем Рязанским. Кстати говоря, именно Владимир Андрее­вич вполне мог получить благословение Сергия Радо­нежского на какое-нибудь такого рода ратное дельце, благо он-то, в отличие от двоюродного брата, не был предан анафеме, да и Радонеж в то время, такая вот удача, находился как раз во владениях Владимира.

Так что поход 1380 года на Новосиль и Одоев, был не невозможен и даже, я бы сказал, вполне вероятен. Но имел ли он место он в действи­тельности? Летописи молчат. Но в этом – молчать о том, что было, и расписывать то, чего не было – для наших летописей нет ничего необычного. А если та­кой поход состоялся, то московское войско из прин­ципа действительно могло направиться туда через Коломну и Лопасню, в то время спорную с Рязанью территорию, ведь, судя по Вожской битве, московские войска в то время достаточно свободно разгуливали по рязанским землям, что могло быть следствием не­давнего страшного разгрома рязанцев москвичами при Скорнищеве и постоянных разорений Рязанщины ордынцами. В этом случае путь московского вой­ска пролегал мимо Тулы, которая в то время была, и это подтверждают все те же договоры между Моск­вой и Рязанью, доменом Тайдулы, вдовы ордынско­го хана Узбека, находившимся под прямым управле­нием татарских баскаков. И может быть, чем черт ни шутит, какая-то заварушка с местными татарами под Новосилем или по дороге к нему при обходе Тулы как раз произошла на донских берегах и попала в летопи­си, но в настолько гипертрофированном виде, что со временем превратилась в Куликовскую битву?

Как бы то ни было, того самого славного Мамаева побоища, как оно описано в учебниках и энциклопедиях, наверняка не было. Либо не было вообще ниче­го, либо, в крайнем случае, был какой-то малозначи­тельный эпизод вроде гипотетического новосильскоодоевского похода, который после контаминации с действительно крупным событием того же време­ни – Вожской битвой – был безмерно преувеличен и мифологизирован. Всегда следует помнить, что его основа впервые появилась в художественном произ­ведении, посвященном, что еще раз полезно подчерк­нуть, вовсе не Мамаеву побоищу как таковому, а вы­думанному его автором дальнему походу за Дон, в ос­новных чертах подобному описанному в СПИ, но еще более масштабному и, главное, победоносному. Впо­следствии отмеченное между делом в этом произве­дении «событие» победы над татарами попало в напи­санные московскими монахами агиографии уже как значительный «факт биографии» Дмитрия Иванови­ча. После чего, на основании совокупности письмен­ных фиксаций этого «факта», появились и «летопис­ные» фантазии, которые постепенно через столетия стали не подлежащим сомнению «историческим фак­том», который продолжал обрастать в веках все новы­ми и новыми то выглядевшими реально, а то и вовсе фантастическими подробностями, пока не обрел со­временные формы.

Ныне этот «факт» официально узаконен не толь­ко учебниками и энциклопедиями, но и монументаль­ным сооружением у устья Непрядвы на холме, задним числом по летописным указаниям названном Крас­ным, который возвышается посередь русского поля, тем же задним числом названного Куликовым. Неяв­но он также узаконивается государственными и него­сударственными наградами. В их числе еще дорево­люционная памятная медаль 500-летия Куликовской битвы, почти забытый ныне советский орден Дмитрия Донского, современный российский орден «За служе­ние отечеству» (святых великого князя Дмитрия Дон­ского и преподобного Сергия игумена Радонежского) трех степеней и даже орден РПЦ Святого благоверно­го князя Дмитрия Донского также трех степеней. Вот и спрашивается: что теперь делать с кавалерами этих наград, если никакого Мамаева побоища вовсе не было? А ведь среди награжденных далеко не послед­ние люди. Не говоря уже про государственные знаки отличия, орденом РПЦ Святого благоверного князя Дмитрия Донского в числе прочих награждены:

— Патриарх Всея Руси Алексий II;

— первый президент России Б.Н. Ельцин;

— бессменный президент Беларуси А.Г.Лука­шенко;

— бывший мэр Москвы Ю.М.Лужков;

— губернатор Московской области, Герой Совет­ского Союза Б.В. Громов.

А что делать с монументальными полотнами, изо­бражающими панораму Куликовской битвы? Любой неленивый желающий легко может отыскать в Интер­нете множество таковых: помимо картин непосредст­венно с названием «Куликовская битва» А. Присекина, П. Рыженко и других более или менее известных художников, здесь же тесно примыкающие к ним по тематике «Утро на Куликовом поле» А. Бубнова, «Удар засадного полка в Куликовской битве» П.Попова и «Конец Куликовской битвы» В.Тараторина. Художест­венный образ Дмитрия Донского запечатлен на по­лотнах И. Глазунова, В. Материна, Ю. Понтюхина, В. Рогачева, и этими именами перечень тоже наверняка не исчерпывается. Поединку Пересвета с Челубеем по­святили свои картины В. Васнецов, М. Авилов, К. Ва­сильев, и этот ряд тоже может быть продолжен. И что самое характерное, если внимательно приглядеть­ся ко всем этим полотнам, то поражает, что за очень редким исключением художники вовсе не пытались воплотить в красках некое историческое событие, то есть хотя бы то, что написано в наших летописях. Ни­чего подобного, они воссоздавали традиционные об­разы великой народной битвы за свободу и незави­симость Родины, талантливого и храброго полковод­ца Дмитрия Донского и отважного воина – поединщика Пересвета. Ни на оном полотне не найти великого князя Дмитрия Ивановича, испуганно прижавшегося в дубравке к поваленной березке. Нет, он сам лично, а вовсе никакой не Михаил Бренок и даже не Дмитрий Волынец, с мечом в руке под княжеским знаменем ведет в бой свое войско. И это вовсе не относитель­но молодой, но рано растолстевший человек, каким был на самом деле московский князь во время Ма­маева побоища, но зрелый муж, воплощающий идеал мужской красоты, мужественности и мудрости, каким обязан быть великий князь, великий воин и великий правитель Русской земли. Точно так же почти на всех полотнах Пересвет предстает пред нами могучим храбрым воином в полном боевом доспехе и со щи­том на вздыбленном коне, плевавшем на наказ своего игумена Сергия идти в бой под защитой единственно Святого креста. То есть никак не историческая прав­да двигала кистями великих художников, в соответст­вии с традицией они создавали картины-символы во славу события-символа, коим давным-давно стала Ку­ликовская битва.

Поэтому не стоит ожидать, что какие бы то ни было сильные аргументы и любые сколь угодно убе­дительные доказательства смогут полностью выма­рать из отечественной истории это псевдособытие в его нынешнем символическом статусе. Слишком глу­боко оно вросло своими корнями во все стороны жизни российского общества и будет стоять незыб­лемо, как монументальная колонна, водруженная в его честь на Красном холме Куликова поля. Но отрад­но хотя бы то, что все же, несмотря на монументаль­ность официоза и древность устоев сценария «Руси защитник» сегодня это многострадальное тысячу раз копаное-перекопаное поле превратилось в обшир­ный виртуальный полигон, на котором схлестывают­ся самые смелые ничем не ограниченные фантазии, и одновременно, если перевести греческое noAuyuw на русский, многоугольником с огромным числом углов, причем и тупых, в которых плодится паутина самых различных мнений и оценок, и весьма острых, порой больно, хотя, надо признать, и не смертельно, цара­пающих официальную отечественную историю.

Примечания

1

Куликовская битва 1380.

2

[2] Если, конечно, это не Александр Андреевич Остей, москов­ский наместник в Коломне, убитый в 1385 году Олегом Рязанским. Судя по отчеству, он мог быть сыном Андрея Полоцкого. Естест­венно, в этом случае он не был убитТохтамышем,да и вряд ли воз­главлял восстание против московского князя.

3

[3] А. Кузьмин считал, что Софье, выданной два года спустя за сына Олега Рязанского, но, возможно, что Марии, которая впо­следствии действительно стала женой сына Ульяны от Ольгерда, Лугвеня, родного брата Ягайла.

4

, О. Олег Рязанский.

5

[5] А Ледовое побоище и другие «мифы» русской ис­тории.

6

Битва Куликовская, битва Окуневская... К легенде о 250-летнем татаро-монгольском иге.

7

 

 20

[21] А. Быков, Кузьмина.

 

[32]    А. Быков, Кузьмина.

 38